Для начала о том, почему Бульварное кольцо так и не закольцевалось.

Тут первым делом приходит на ум словосочетание «от ворот поворот». Ведь не только когда-то «Аннушка», но и ныне следующий по бульварному маршруту транспорт то останавливается, то разворачивается у каких-нибудь ворот – Сретенских, Пречистенских, Покровских…

Давно уже в Москве трудно найти простачка, который, услышав или прочитав данные названия, и в самом деле станет искать глазами некие ворота. На удочку попадаются разве что впервые посетившие столицу провинциалы. Да и то лишь те, кто предварительно поленился заглянуть в Интернет.

Между тем ворота действительно были. Как и насыпной земляной вал, который с конца XVI века сменили мощные каменные стены высотой до десяти и шириной до шести метров. Вместе с двадцати семью могучими башнями (проездные ворота были только в десяти) над возведением стен трудилось семь тысяч каменщиков.

Строители были свои, местные – тогда как-то без гастарбайтеров обходились. Да и во главе работ стоял Федор Савельев по прозвищу Конь. Правда, поговаривали, что у него имелись итальянские корни. Но если и так, то, судя по имени-фамилии, предки его основательно натурализовались.

Вот стараниями этого отменного мастера с его стройкомандой из отборных горододельцев Москва и обзавелась третьим десятикилометровым оборонительным поясом, который, сомкнувшись на юге с Китайгородской и Кремлевской стенами, на протяжении двух веков с запада, севера и востока надежно прикрывал Белый город от набегов непрошеных гостей.

Современному москвичу эту обороняемую, размером примерно пятьсот тридцать три гектара площадь представить нетрудно. По границам она вполне совпадает с нынешним Центральным округом. И хоть черта эта глазу не видна, преодолимость ее ныне перекрыта такой стоимостью за квадратный метр жилой площади, что никаких железных кованых ворот, никаких высоченных каменных заборов не требуется. Достаточно конкурса, который ни один супостат не пройдет. Если, конечно, он не ну очень дорогой ВИП-инвестор.

Все остальные могут отдыхать…

Собственно, именно для этих «всех остальных» и были созданы бульвары. Причем как раз тогда, когда нужда в крепостной фортификации отпала. А у высшего руководства страны в очередной раз проснулся острый интерес к градостроительным делам.

Самыми увлеченными данным занятием имперскими заказчиками были Петр I и Екатерина II. Правда, довольно распространенное среди историков мнение гласит, что и он, и она все свое сердце отдавали Петербургу, а Москву не очень-то жаловали. Некоторые даже до сих пор утверждают, что наиболее радикальному преобразованию Первопрестольной более способствовал опустошительный пожар 1812 года. В советское время эта точка зрения тоже не опровергалась. Но официально меркла перед генеральным планом 1936 года, воспетым в сталинские и даже постсталинские времена в качестве «первого в истории».

На самом же деле как раз императрица Екатерина чрезвычайно поспособствовала тому, чтобы в Первопрестольной были возведены здания Университета на Моховой, громадный Воспитательный дом, Екатерининский и Павловский дворцы, а также аналогичного названия больницы.

Первый генеральный план Москвы – также по инициативе этой матушки-императрицы – разработали в 1770-х годах. Собственно, это согласно ему крепостные стены Белого города и снесли. А на их месте разбили бульвары, которые, между прочим, как раз при Сталине чуть было не «обезлесили».

Кстати, сама практика подобного обустройства пришла к нам из-за рубежа. Как и само слово «бульвар», которое перекочевало на Русь из французского языка. А туда оно в свою очередь внедрилось из немецкого, где дословно означало «крепостная стена».

Организационно старт проекту был дан в 1774 году основанием Каменного приказа. По первоначальному замыслу этому учреждению предписывалось внести в развитие Москвы плановое начало. В том же предписании содержалось и конкретное указание: стены разобрать, место разровнять и «к украшению города обсадить деревьями, а излишнюю землю и щебень употребить в пользу обывателей».

Бойчее всего разобрались со стенами. Благо никто уже давно за крепостными бастионами не прятался, стража с башен исчезла, да и ворота на ночь не запирались. Поэтому – по крайней мере, официально – камень и кирпич от былого защитного пояса Москвы пошли на постройку Воспитательного дома на Москворецкой набережной и резиденции генерал-губернатора на Тверской. Со знаменитым подмосковным белым камнем, из которого было сложено основание стен, каждый желающий может сегодня познакомиться в оригинале, побывав в подземном переходе из метро «Китай-город». При прокладке перехода в сторону Варварки и Китайгородского проезда строители обнаружили фундамент одной из крепостных башен. Вот его-то и оставили у всех на виду, дабы каждый мог полюбоваться творением древних мастеров.

Еще одна историческая кладка обнаружилась сравнительно недавно, зимой 2009 года. Но речь об этой сенсационной находке пойдет впереди, когда очередь дойдет до Покровского бульвара. А пока чуть задержимся у выставленного для обозрения старинного башенного фундамента в Китай-городе. Тем более что эта задержка поможет нам разобраться с тем, что почти двести пятьдесят лет назад называлось Белым городом.

Ну, со вторым словом все однозначно: город – это от «ограды», от «огороженного места». А вот первое связано с несколькими версиями.

Те историки, которые прежде всего зрят в финансовый корень, считают, что данная приставка к «городу» – от некоей элитарной природы огражденных от всего прочего «белых земель», кстати освобожденных, кроме всего прочего, от земских податей.

Другие придерживаются иного, но тоже прикладного объяснения. Они обращают внимание на тот факт, что не только основание, но и кладка густо выбеленных известкой стен была «белокаменной». Словом, того самого колера, что издревле празднично доминировал в «элитном» московском градостроительстве. Ибо так уж издревле на Руси повелось, что у «белых» людей даже застенок белый.

Пока стараниями Каменного приказа демонтировали стены и ровняли рельеф, не очень-то уповающие на верховную милость обыватели и «муниципалы» тоже не зевали. Да так, что когда дело дошло, собственно, до обустройства бульваров, большая часть отведенной под обсадку полосы оказалась застроена как казенными, так и партикулярными, то есть частными строениями. По этой причине сложилась в чем-то схожая с нынешними градостроительными реалиями ситуация. Сносить казенную недвижимость у московских властей рука не поднималась. А владельцы же частных зданий, разумеется, всеми правдами и неправдами сопротивлялись реализации проекта. В результате столь дружного саботажа дело так забуксовало, что все созданное в период с 1782 по 1784 год уложилось лишь в кое-как обустроенный отрезок от Никитских до Петровских ворот. Именно здесь самострой был впервые повержен, вал срыт, ров засыпан. Полного триумфа, однако, все равно не случилось. Это ведь только в какой-нибудь Франции стену снесли и сразу в бульварной зоне зеленеть начало. А в России – любое, даже хорошо апробированное другими народами, ноу-хау часто пасует перед неистребимыми в веках «авось да небось». Ну натыкали кое-как на выправленной и выровненной дистанции два ряда березок. А они помучились, помучились да и зачахли…

Неприхотливые москвичи по такому бульвару все равно гуляли. Но переиначив его в «гульвар».

А как же? «Коль люди на нем гуляют, стало быть, «гульвар» и есть!»

В настоящие бульвары эта притоптанная ногами пыльная полоса стала превращаться лишь в конце XVIII века, при Павле I. Тогда на них более или менее обозначились аллеи, деревья и кустарники. А заодно закрепилось и название. Причем почти на языке оригинала.

Далее все с таким трудом достигнутое разом смел ужасающий пожар войны 1812 года. После чего потребовалось восемь лет упорных трудов, чтобы в конце концов полностью протянуть не без приключений дожившую до наших дней бульварную цепь.

Однако поначалу пышной зеленью она все равно не закудрявилась. А в жаркую, сухую пору деревья вообще стояли серыми от пыли: поливать бульвары почему-то никому тогда в голову не приходило.

Диссонанс стал просто вопиющим, когда на месте полностью выгоревших в период наполеоновской оккупации кварталов появилось множество дворянских особняков в стиле ампир с почти обязательным портиком посередине. В обрамлении таких красавцев (некоторые из них ухитрились дожить до наших дней) содержать бульвары в упадке стало просто неприличным. Переживший в 1862 году это жгучее чувство стыда московский генерал-губернатор распорядился провести внезапную и обстоятельную ревизию. По ее результатам бульвары обнесли новыми барьерами, восстановили древесные насаждения и кое-где даже разбили цветники. Тогда же для соблюдения порядка были утверждены особые смотрители. Не говоря уже о дежурных городовых, которым было строго предписано следить за тем, чтобы на бульварах находилась только праздная публика. Ездить на велосипеде, возить грузовые тележки, даже просто проходить по аллее с чемоданами, мешками и прочей габаритной кладью было категорически запрещено. За нарушение можно было запросто загреметь в участок, где ослушников ждало составление протокола и выписка штрафа.

Взаимодействие именно этих объективных факторов, а не мифическое рвение смотрителей и городовых резко поменяло в 1870-х годах облик бульваров и примыкающей к ним застройки. С разорением дворянства большинство домов перешло в руки купечества. Ампирным особнякам да просторным усадьбам, романтично утопающим своими благородно симметричными формами в просторных садах, сначала пришлось несколько потесниться. А уж когда резко подорожала каждая сажень городской земли, и вовсе уступить лучшие места многоэтажным доходным зданиям. С начала XX века плотная тень от этих весьма благоустроенных, но довольно громоздких – как их сразу же сгоряча обозвали – домов-сундуков густо легла на трепетно тянувшуюся к солнцу бульварную зелень.

Отчего ценность этих островков живой природы в самом центре города только возросла.

И уж совсем стала драгоценной, когда бок о бок с ними в конце 1890-х годов сначала зазвенела своими колокольчиками конно-железная дорога. А затем и затрезвонили электровагоны уже нами упомянутого легендарного трамвайного маршрута «А».

С той поры почти три четверти века каждый пассажир родной сердцу любого старожила «Аннушки» – вольно или невольно, полностью или фрагментарно – чуть ли не ежедневно участвовал в проезде вдоль Больших московских бульваров. И, обозревая окрестности из трамвайного окна, год за годом обнаруживал различные перемены.

Увы, отнюдь не все из них были благостными. А некоторые прямо-таки поражали своим экзотическим характером. Особенно этим грешили во времена крутого перелома эпох. Летом 1918 года, к примеру, привычно следовавшие по своим делам граждане новой республики вдруг увидали из окон муниципального транспорта картину, которая многих повергла в ступор: еще вчера естественного природного цвета деревья на некоторых центральных бульварах вдруг разом приобрели какой-то красно-малиновый и ядовито-зеленый окрас. Как оказалось, это группа молодых левых художников и поэтов – сторонников революционного футуристического искусства взяла да и раскрасила за ночь все стволы и кроны.

Трамвай «Аннушка»

Куда целомудреннее выглядели физкультурники. Облачившись в спортивные трусы парусом и майки, они нет-нет да и осуществляли массовый пробег по кольцу «А». Первое такого рода состязание, в котором приняли участие легендарные братья Знаменские, состоялось в 1922 году. Бежать первопроходцам было не просто. Большая часть мостовых вдоль Бульварного кольца была в ту пору уложена булыжником. Состязаться на таком покрытии было травмоопасно. Да и трассу тогда никто даже не думал оцеплять. Так что местами бегуны буквально продирались сквозь толпу зевак и безразлично спешащих по своим делам граждан.

Затея тем не менее привилась. Позднее, правда уже на Садовом кольце, такие соревнования стали традиционными.

А вот футуристов и прочий не ведающий стыда интеллигентский авангард новая рабоче-крестьянская власть довольно быстро укоротила.

Но зато, похоже, надолго заболела своей собственной болезнью, выраженной в народе поговоркой: «Ломать – не строить: душа не болит!» Неистребимая тяга новоявленных начальников к глобальному переустройству мира распространилась даже на вполне аполитичных представителей флоры. В середине 1920-х годов, например, в Советской России возникло такое поветрие: аккуратные, ухоженные группы деревьев во дворах и на улице стало принято считать отголоском мещанства. Над сквериками и бульварами Златоглавой нависла совершенно реальная угроза тотального выкорчевывания. При этом каким-либо серьезным обоснованием своих деяний большевистские «реформаторы», как правило, не утруждались. Для них все списывала идеология. Поэтому в данной истории достаточно было только голословно объявить, что почти все растущие на Бульварном кольце деревья больные, трухлявые. И чем скорее их срубят, тем лучше.

Пока городские «благоустроители» добирались со своими пилами и топорами до старинных московских аллей, концепция еще более ужесточилась. Наряду с безгласной флорой и фауной в Стране Советов взялись за живых людей. Ведь не зря же вдохновленный в конце 1930-х годов товарищем Сталиным Большой Террор по времени точно совпал с утверждением в Моссовете некоего плана столичного «благоустройства». Согласно ему на месте всей подковы Бульварного кольца должно было начаться строительство автомагистрали, получившей название «кольцо А». Однако пока раскачивались, пока согласовывали планы и проекты, грянула война. И в результате – в полном соответствии с известной закономерностью отечественной истории – одну большую беду отвела другая, еще более грандиозная. Вот она-то и заставила поставить крест на этой дурацкой «градоразорительной» затее.

Как ни пела предвоенная сталинская пропаганда о «победоносной войне на территории врага», более двух лет пришлось отбивать нападение фашистов на своей собственной. Причем начинать буквально от столичных пригородов. В октябре 1941 года, когда с подмосковных высот противник в бинокль уже деловито разглядывал окраинные районы столицы, для возведения внутригородского оборонительного рубежа в дело бросили последние «стратегические запасы». Среди прочего на возведение баррикад пустили металлическую ограду Больших московских бульваров – как раз ту самую, которую установили на них еще после опустошительного пожара в пору наполеоновской оккупации Москвы.

Разрушения периода Великой Отечественной войны оказались тоже немалыми. Даже после того, как на подступах к нашей столице враг был отброшен на восемьдесят – сто километров, отдельные прорвавшиеся к городу вражеские самолеты продолжали сеять смерть и оставлять руины. На линии Бульварного кольца фашистская авиация сожгла рынок на Арбатской площади; разрушила фугасными бомбами большой мощности несколько жилых домов; повредила некоторые памятники; оставила огромные воронки на Страстном и Сретенском бульварах.

Однако стоило той долгой и страшной войне победоносно закончиться, как именно бульвары начали первыми оживать и преображаться. Совсем иная картина стала открываться за окнами трамвая «Аннушка».

Городская статистика послевоенного 1946 года иллюстрировала эти изменения сухим языком цифр, отрапортовав, что «на бульварах центрального полукольца высажено 4000 деревьев и свыше 130 кустарников».

К празднику 800-летия столицы (1947) отправленную в свое время «на войну» старую, местами сетчатую ограду заменили новым узорчатым чугунным барьером. При этом для каждого бульвара – со своим особым, не похожим на других орнаментом.

В 1950—1960-х годах входы оформили монументальными светильниками и вазонами. А примитивные садовые скамейки заменили удобными деревянными диванами единого ГОСТа. Эти трехпролетные, с дощатым покрытием и четырьмя чугунными поперечинами лавки верой и правдой прослужили несколько десятков лет. А первая же попытка в начале 2000-х заменить их изделиями нового образца (без чугуна и спинок) привела к неожиданному результату. Как подметили коммунальщики, на том же Неглинном бульваре посещаемость этого зеленого уголка горожанами сразу же резко снизилась…

Когда-то, еще на рубеже XIX–XX веков, круговой бульварный маршрут на тихоходной «Аннушке» занимал чуть более часа. Сегодня, когда по бывшему исключительно трамвайному пути отрезками скользят, но чаще ползут или даже стоически дремлют в транспортных пробках троллейбусы и весь остальной транспортный поток, повторить такой пробег, уложившись в означенное время, могут разве что те, кого возят с мигалкой. Всем остальным лучше даже не пытаться. Да и надо ли спешить, если любой из отрезков достоин особой пешей прогулки.

Что мы и беремся далее доказать, двигаясь по бульварной полудуге с запада на восток. И при этом заглядывая (а то и ненадолго отдаляясь) с осевой аллеи в окрестные кварталы, расположенные за внутренним (ближе к центру) и внешним проездами всех одиннадцати бульваров.

Действительно, откуда? Ведь в любом путеводителе дано лишь десять названий. Да и карта, если, повторюсь, вести отсчет по часовой стрелке от крайней западной точки бульварной дуги – площади Пречистенских ворот до крайней восточной – площади ворот Яузских, говорит о том же самом.

Все так! Да только не будем забывать, что триста лет назад крепостная стена – былая первооснова центрального зеленого пояса Москвы – отнюдь не начиналась и не заканчивалась у «пречистенского порога», откуда ныне берет свой разбег Гоголевский бульвар. Она длилась до берега Москвы-реки. А уж оттуда, за одной из красивейших башен Белого города – Семиверхой (ее воссоздал на своей картине А. Васнецов), – резко поворачивала влево. И по-над берегом убегала аж до кремлевской Водовзводной башни.

Образовавшийся после сноса стены проезд бульваром формально не стал. Но зато в 1960-х годах был обновлен, расширен и засажен зеленью. Словом, приобрел такой вид, что вполне может считаться частью и даже, в нашем случае, началом Больших московских бульваров.

Вот отсюда-то я и приглашаю вас в довольно длительное, десятикилометровое путешествие.

Не знаю, как других, а меня эти вещие строки из весьма популярной в 1960-х годах песенки Булата Окуджавы посещают довольно часто. Причем, по обычаю, не в самых простых жизненных обстоятельствах. И если речь о нашем родном городе, то в определенных московских точках. Соймоновский проезд – как раз одно из таких мест.

Почему – надеюсь, скоро станет понятно.

А пока лишь замечу, что сам по себе этот проезд хоть и невелик (вся-то протяженность – шагов полтораста, не более), но по части достопримечательностей даст сто очков вперед иному проспекту. Итак, стартуем!

Вообще-то своим нынешним названием проезд обязан господам Соймоновым – дворянам, владевшим здешними землями в XVIII веке.

Однако ж все-таки был период, когда он назывался Лесным. Скорее всего, из-за того, что тогда в его пределах располагался рынок, на котором торговали лесом. Сегодня о запахе пиломатериалов здесь ничего не напоминает. А правит бал напряженный трафик. И неизбежная его спутница – сизая дымка из выхлопных газов. Вот этот запах чаще всего и доминирует.

Но не будем отчаиваться! Кое-что в связи с прежней экологической благодатью в Соймоновском все-таки имеется.

Например, пусть не очень плотная, но все еще как-то сохранившаяся шеренга деревьев по нечетной, застроенной домами стороне проезда. Или небольшой островок зелени, который в свое время возник на месте бывшего пустыря перед церковью Ильи Пророка Обыденного между выездами с Курсового и 3-го Обыденского переулков.

Роль же самого главного местного оазиса конечно же играет ныне обширный сквер на противоположной стороне Соймоновского – там, где начиная от Пречистенской набережной и вплоть до Волхонки раскинулась территория всего лишь одного историко-архитектурного объекта. Но зато какого – храма Христа Спасителя, главного кафедрального собора Русской православной церкви!

Впрочем, окружающий его сквер достоин еще одного, особого упоминания. Причем по причине больше знакомой москвичам старшего поколения. Потому что кто-кто, а они-то помнят, что во времена их молодости большинство мест на скамейках занимали влюбленные парочки. Конечно, с общепризнанными по данной части лидерами Бульварного кольца, например Пречистенским (ныне Гоголевским) или Никитским, сквер у храма тягаться не мог. Но влюбленных это место почему-то тоже как-то особенно привораживало. Причем у некоторых взаимное понимание (или как раз полное непонимание) при этом достигало апогея, после чего следовало решение вступить в брак.

Именно так, как уже было замечено, произошло у моих родителей. Правда, случилось это, напомню, все же не на Соймоновском, а на соседнем Гоголевском бульваре. Но так ли уж важна точная привязка по местности, когда существеннее реальный результат?

Иначе вряд ли я вам сейчас что-либо комментировал бы…

Сегодня самое древнее строение в районе проезда – вышеупомянутая каменная церковь Ильи Пророка. Построили ее в 1702 году. А до этого на том же самом месте находилась одноименная, но небольшая и деревянная. Дружно навалившись, местные плотники собрали ее из готовых срубов всего за сутки. Отчего к названию сразу же прилепилась приставка «Обыденная», то есть поставленная за один день. Новую, белокаменную, на собранные прихожанами деньги возводили куда дольше. И вплоть до 1867 года все что-то подстраивали да расширяли: то колокольню, то трапезную. Ход событий никогда церквушку покоем не баловал. В 1748 году она сильно пострадала от пожара. А в первый же год Великой Отечественной войны вообще уцелела лишь чудом. Сброшенная во время очередного налета фашистской авиации тяжелая бомба вполне могла стереть Илью Обыденного с лица земли. Однако просвистела мимо. И разнесла находившееся совсем неподалеку строение номер 3 по Соймоновскому проезду. Причем, как оказалось, сделало это столь «капитально», что дом под таким номером в проезде до сих пор не числится вовсе.

А вот Илья Обыденный, давший, кстати сказать, название сразу трем близлежащим переулкам, как стоял полтораста лет назад, так и стоит.

И еще, Бог даст, стоять будет!

Куда драматичнее оказалась судьба его величавого младшего брата – главного собора страны храма Христа Спасителя. Ибо то, что сегодня все мы лицезреем, увы, не оригинал, а – как это с некоторых пор стало принято называть – регенерация.

Впрочем, даже это сооружение умеренной архитектурной новизны заслуживает внимания. Ну, для начала хотя бы потому, что дает повод вспомнить о непростой судьбе оригинала.

Церковь Ильи Пророка в Обыденском переулке

Собор возводили более четырех с половиной десятилетий. И при этом все действительно сделали так, чтобы он стал не только храмом – символом веры, но и своего рода мемориалом – хранителем памяти о героях войны 1812 года. Для чего, например, имена всех сложивших тогда свою голову за Отечество, всех раненых золотыми буквами выбили на мраморных досках. А сами доски установили в круговой галерее вокруг храмового пространства.

Архитектура храма, воплощавшая в себе так называемый русско-византийский стиль, отличалась особой красотой – одновременно и строгой, и величавой. За что особо низкий поклон следовало отдать его создателю – зодчему Константину Тону. Тот, видно, не только постиг разумом, но более всего сердцем угадал, что главный храм страны должен быть таким, каким многим тогда в идеале виделась Россия. То есть великим, но не помпезным. Мощным, но не тяжеловесным.

Недаром те, кто видел результат собственными глазами, в один голос отмечали удивительную соразмерность собора: он не подминал под себя своей державностью, а вызывал ощущение высоты, гордости, приобщения к вечному и прекрасному.

Эти ощущения возникали у идущих в храм еще на подходе, когда он представал во всей красе своих строгих внешних форм. И еще более усиливались внутри, когда вошедшие обнаруживали себя перед рядами мерцающих золотыми окладами икон, среди изумительной красоты мраморных скульптур и настенных фресок.

Храм Христа Спасителя в 1903 г.

Храм освятили в 1883 году. И с той поры его вознесшийся на сто четыре метра главный купол, на отделку которого пошло двадцать шесть пудов отборного червонного золота, без малого добрых полвека не просто царил над старинным городом, но обнаруживал себя еще на дальних к нему подступах. Прибывающие в город свидетельствовали, что гигантский, ярко сияющий на солнце древнерусский шлем храма пылающей звездой поднимался над лесом еще тогда, когда до Первопрестольной оставалось верст шестьдесят.

Незабываемая панорама на малоэтажную тогда Москву открывалась и со смотровой площадки собора. Поэтому сразу же облюбовавшие данную точку фотографы сделали отсюда немало ставших историческими снимков. На них, кстати, хорошо видно, что кое-что из окружающей в те времена храм архитектурной среды неплохо сохранилось до наших дней. Кроме уже упомянутой церкви Ильи Обыденного это изначально принадлежавший храму Христа Спасителя дом номер 7 по Соймоновскому проезду. А также расположенное через Волхонку на углу Гоголевского бульвара строение номер 2.

Правда, в ту пору, когда фронтально глядящий на это невысокое здание собор еще только проектировался, на данном участке располагался лишь небольшой особнячок генеральши Ермоловой. В 1831 году владелица уступила его учреждениям Московского учебного округа, которые расстроились вплоть до Знаменского переулка, где основные площади сначала занимала легендарная 1-я мужская гимназия, а в 1872 году открылись курсы В.И. Герье – первое в Москве высшее учебное заведение для женщин. С 1996 года в здании разместился Институт русского языка.

Все остальное – если иметь в виду застройку по нечетной стороне Соймоновского – возникло уже «под сенью величественной тени» храма Христа Спасителя. Про маловразумительное строение номер 9, которое до сих пор замыкает квартал на углу Остоженки, сказать что-либо интересное затрудняюсь. А вот об упомянутом доме номер 7 и особенно следующем за ним, сильно ныне переделанном строении номер 5 обязательно упомяну.

Отдельного рассказа заслуживает экзотический дом Перцова на углу с Пречистенской набережной. Причем не просто потому, что в плане он значится под номером 1, а в силу особой общекультурной значимости самого строения, его создателей, жильцов. И конечно, неразделимой связи с историей храма Христа Спасителя. Этот затейливый – с характерной остроконечной кровлей, теремками-балконами и обилием изразцов – дом появился на углу Пречистенской набережной и Соймоновского проезда на излете первого десятилетия прошлого века. И сразу же попал в разряд чуть ли не самых главных достопримечательностей Первопрестольной. Авторитетнейший в ту пору путеводитель «По Москве» издания М. и С. Сабашниковых поместил по этому поводу отдельную, посвященную архитектуре дома статью, которая завершалась словами: «Полная блестящая импровизация в духе сказочно-былинного стиля».

Владельцем и в большой степени создателем этого чуда был известный русский инженер-путеец П.Н. Перцов (1857–1937).

Из-за сложных торгов с землевладельцем купчую Петр Николаевич оформил на свою жену Зинаиду Алексеевну, урожденную Повалишину. А к реализации проекта привлек архитектора Н. Жукова – одного из лучших тогдашних специалистов по созданию общего домового плана с привязкой к данному участку земли и художника Сергея Васильевича Малютина.

Дом Перцова

В своих никогда не опубликованных и бережно хранимых внуком Дмитрием пятисотстраничных воспоминаниях сам Петр Николаевич отзывался о проекте так: «С.В. взял в нем за основу существующую постройку (ранее на пустыре располагалось некое строение, напоминавшее трехэтажный ящик с небольшими окнами. – Авт.)… нанес на него четвертый этаж с большими окнами комнат-студий для художников… пристроил к нему по (Пречистенской. – Авт.) набережной четырехэтажный особняк (для проживания владельца и его семьи. – Авт.) и по (Курсовому. – Авт.) переулку – особый отлетный корпус со стильно разработанным главным подъездом, богато покрытым майоликовой живописью. Все здание завершалось высокими, отдельно разработанными крышами, а стены и фронтоны дома были богато украшены пестрой майоликой».

Ныне эти дивные фасадные панно со стилизованными изображениями змей, медведя, быка, рыбы и солнца – один из ярких примеров того, что темпы, эстетика и качество на этой сложнейшей в архитектурном отношении стройке (дом был возведен всего за одиннадцать месяцев) шли рука об руку. По совету Малютина домовладелец Перцов доверил изготовление майолики молодым художникам Строгановского училища. Эти талантливые, но совсем не деловые ребята сидели в ту пору без заказов. Их маленькая артель под уютным названием «Мурава» дышала на ладан. Но Перцов рискнул. И выиграл. Заказ был исполнен в срок. С точным воспроизведением рисунка и раскраски. Да еще так добротно, что, по свидетельству реставраторов, за весь более чем столетний период существования этих полотен ни одного случая повреждения глазури не наблюдалось.

Терем, между прочим, находится под охраной государства. Так, во всяком случае, гласит надпись на типовой фасадной доске. Фактически же если не все, то уж строгий режим на входе точно государство давным-давно передало арендаторам.

Майолика на фасаде дома Перцова

Для получения хотя бы некоторого представления об утраченном лучше всего еще раз процитировать первого хозяина – Петра Николаевича Перцова. Вот как, по его словам, обустраивалась семейная часть дома, то есть та самая, под острой крышей, что и поныне выходит на Пречистенскую набережную: «Салон с панелями и хорами из красного дерева, спальню с нишей и восточную курительную комнату отделывал мебельщик Коршанов, а столовую русского стиля, как и вестибюль и лестницу, – кустари, выписанные С. В. (Малютиным. – Авт.) из Нижегородской губернии. С. В. лично руководил резьбой стен, арок, наличников, столовой мебели и всеми работами по отделке комнат. Стены столовой резались из дуба, а арки, наличники и карнизы – из березы. Посудный лифт для спуска кушаний из кухни в буфет при столовой был обделан в виде изразцовой майоликовой печи. Столовая вышла строго стильной. Половина салона от входа с площадки лестницы отведена под кабинет. Красивы вышли хоры с библиотечными на них шкафами и широким под ними камином».

Согласно этому же первоисточнику, до 1917 года квартира хозяина дома являла собой настоящую сокровищницу совершенно уникальных произведений искусства, представлявших собой неотъемлемую часть интерьера. В нише большого окна, например, находился цветной витраж «Въезд победителя», изготовленный мастерами Строгановского училища по рисунку самого М. Врубеля. Пространство над письменным столом занимала вмонтированная в стену работа художника Ф. Малявина «Мужик». Через березовую резную арку, отделяющую столовую от комнаты под красноречивым, объясняющим ее назначение названием «Думка», прекрасно смотрелась картина Н. Рериха «Заморские гости».

И это только лишь несколько взятых, что называется, навскидку примеров!

В каком состоянии эта красота теперь, при существующем пропускном в дом режиме, – похоже, большая государственная тайна. Из независимых источников удалось выудить лишь кое-какое косвенное свидетельство о состоянии сохранности вещей в особняковой части дома. Он, разумеется, после 1917 года был национализирован. Самого Перцова оттуда выселили. А в 1922 году еще и арестовали, поскольку, будучи членом церковного совета храма Христа Спасителя, Петр Николаевич открыто расценил факт большевистского изъятия из собора религиозных реликвий как акт откровенного вандализма и грабежа.

Новым обитателем бывших хозяйских покоев стал не абы кто, а сам Лев Троцкий. В них этот тогда второй после Ленина «вождь революции» – так сказать, «по-домашнему» – принимал зарубежных дипломатов. А те, пораженные, в своих депешах на родину отмечали, с каким «вкусом» у этого «рабоче-крестьянского комиссара» была обставлена гостиная. И даже тонко подмечали, что костюмы на нем хоть и не очень ладно сидели, но зато отличались прекрасным пошивом. Еще бы! Позже по этим опубликованным описаниям успевшая вовремя оказаться за границей дочь Перцова опознала вещи из гардероба отца.

Как и весь остальной поразивший иностранных гостей «трофейный антураж».

Мне один-единственный раз посчастливилось побывать в бывшем доме Перцова в самом начале 1960-х. Да и то лишь в той бывшей доходной части дома, где в советское время располагались квартиры и мастерские художников.

Интерьер дома Перцова

Столовая в доме Перцова

Между прочим, в те времена в этом небольшом, но гостеприимном «сердце» места хватало не только художникам, но и многочисленным визитерам. И в частности, группе богемной молодежи, в которой верховодил некий числящийся студентом юрфака Московского госуниверситета Борис Пронин. Вся эта компания регулярно сбивалась на прижившихся здесь чайных посиделках. Роль гостеприимных хозяек на этих чаепитиях разыгрывала стайка милых девушек, среди которых особым очарованием отличалась Верочка Левченко. Буквально через несколько лет так и не доучившийся на юрфаке Пронин перебрался в Петербург. И там, основав знаменитые литературно-артистические кабаре «Бродячая собака» и «Приют комедиантов», обрел звание неформального «короля русской богемы». А красавица Верочка в одночасье превратилась в Веру Холодную – популярнейшую звезду тогда еще немого отечественного кино.

Вера Холодная

Первый в России театр-кабаре тоже родился здесь, в бывшем доме Перцова. Но только не в мансардах, а в подвальном помещении, часть которого Петр Николаевич сдал артистам легендарного Московского Художественного театра (МХТ). В начале нового 1908 года они организовали здесь что-то вроде своего закрытого клуба. Собирались, естественно, после спектаклей, отдыхали, непринужденно общались. Изюминкой встреч сразу же стали их веселые, чаще всего импровизационные номера, представлявшие собой пародийные сценки из жизни театрального закулисья.

Элемент пародии содержался даже в названии клуба – «Летучая мышь». Оно явно перекликалось со знаменитой, связанной с одноименной чеховской пьесой чайкой, что «парила» на занавесе их основной сцены в Камергерском переулке.

Ревностно оберегая неприкосновенность внутрицеховой жизни, хозяева, кроме специальных гостей – друзей театра, никого из посторонних в свой специально оборудованный подвал не пускали. Так что Москва в основном питалась слухами. Или добывала сведения из немногих – как правило, повторяющих друг друга – публикаций, вследствие чего из одного в другое кочевали примерно одни и те же сюжеты. Например, о том, как великий театральный реформатор К. Станиславский показывал какие-то основанные на остроумном розыгрыше фокусы; весьма в жизни сдержанная в проявлении своих чувств О. Книппер-Чехова лихо изображала разудалую шансонетку; а великие оперные звезды Ф. Шаляпин и Л. Собинов, забыв на время о своем дивном вокале, увлеченно изображали французскую борьбу.

Словом, проделывали то, что один из удачно проникших на мхатовский «ночник» репортеров назвал «шутками богов».

К сожалению, просуществовав немногим более месяца, весь этот весело обживавший перцовское подполье балаган прервала не на шутку разыгравшаяся стихия. Весной 1908 года воды широко разлившейся Москвы-реки залили подвал. И перепуганной «Летучей мыши» пришлось искать другое пристанище. К тому времени, когда к 1915 году нужное нашлось в специально для того приспособленном подземелье дома Нернзее (Б. Гнездниковский переулок, д. 10), «Летучая мышь» заметно возмужала. Под руководством талантливейшего Никиты Балиева она превратилась в полноценный, самостоятельный театр доселе невиданного в России легкого, сатирически-пародийного жанра, из которого развился почти весь нынешний музыкально-разговорный жанр на эстраде.

Пока балиевская «Летучая мышь» еще скиталась по Москве в поисках постоянного пристанища, их прежний подвал обрел совершенно иной вид. По распоряжению хозяина помещение отремонтировали, превратив в прекрасный танцевальный зал. Однако дух творческого новаторства, который, похоже, вселился в «модерновый терем», когда он находился еще на стадии проекта, никуда не делся. А впрок снарядив «Летучую мышь» новыми театральными идеями, переместился из подземелья под крышу. Там, в студийных мастерских московского «Монпарнаса», только и спорили, что о наступлении Серебряного века в искусстве. И жарче всего – о рождающемся буквально на глазах новом течении в отечественной живописи, очень скоро нареченном «русский авангард». Самым упоминаемым при этом стали тогда работы целой группы художников, самодеятельно объединившихся в сообществе «Бубновый валет».

«Валеты» оказались довольно бойкими, дерзкими в поисках новых форм ребятами. Их выставленные в 1910 году на всеобщее обозрение модернистские, порой полные откровенной эскапады картины шокировали публику. И прямо-таки взбеленили приверженцев академической живописи. Правда, матерые, то есть уже с именем «валетовцы», вроде Петра Кончаловского или Ильи Машкова от этой скандальной славы только выиграли. А вот еще совсем молодым Роберту Фальку, Александру Куприну и Василию Рождественскому досталось по полной. Буквально накануне окончания их – в ту пору еще студентов Московского училища живописи, ваяния и зодчества – отчислили за «изобразительное хулиганство»…

А может, по ее еще не познанным законам, но спустя четверть века все трое, став соседями по мастерским, воссоединились не где-нибудь, а именно под крышей бывшего дома Перцова. Однако сначала тому предшествовали радикально перевернувшие страну события. Причины их уходили корнями в социально-экономические глубины общества. А кое-какие отчетливые следы зарождения бури можно было отследить даже по соседству за Волхонкой. Речь идет об уже ранее упомянутой 1 – й московской гимназии. Первоначально она вполне умещалась в строении номер 16. Но затем, постепенно разрастаясь, заняла почти квартал. Этот сугубо пространственный рост гимназии шел бок о бок с неизменно высоким уровнем подготовки ее питомцев.

В середине XIX века из стен этой кузницы отечественной интеллектуальной элиты вышли основатель отечественной драматургии А. Островский, историк С. Соловьев, академик И. Артабалевский. Начало нового XX века подарило будущих классиков советской литературы Илью Эренбурга и поэта Владимира Луговского (отец последнего в 1910-х годах служил в этой гимназии преподавателем литературы и инспектором старших классов).

Видных политиков среди выпускников 1-й московской гимназии тоже хватало. В свое время ее успешно закончили теоретик русского анархизма князь П. Кропоткин, ставший широко известным в дни Февральской революции 1917 года лидер партии конституционных демократов П. Милюков, а также будущий «любимец партии большевиков» и самый молодой член ее ЦК Н. Бухарин.

Характерной чертой и даже знамением времени оказалось то, что почти все вышеперечисленные политики – пусть весьма разными путями и методами – жаждали для России только одного – повести ее к лучшему будущему.

Дальнейшее, однако, развернулось своей поистине драматичной стороной. Потому что самая массовая, низовая народная масса почему-то живее всего откликнулась на крылатую фразу из бухаринской «Азбуки коммунизма»: «Грабь награбленное». В результате мало не показалось никому – даже лично автору: в 1938 году Бухарина по законам большевистской внутривидовой партийной борьбы расстреляли. Зато за два десятилетия до этого идеи «Азбуки» материализовались в общенациональном масштабе: в октябре 1917 года произошел Октябрьский переворот, который и в самом деле перевернул весь многовековой уклад жизни в стране.

На Соймоновском – во всяком случае, чисто внешне – этот процесс какое-то время не сильно бросался в глаза. Возможно, потому, что следующие полтора десятка лет жизнь в этом московском уголке проходила в старых декорациях. В том смысле, что архитектурной части ландшафта не затрагивала. В отличие от процесса внутреннего перетряхивания – вот уж где он шел с той же сокрушительной силой, что и по всей России! Самая радикальная перемена после Октябрьского переворота 1917 года случилась в доме инженера Перцова. К началу зимы строение было национализировано, бывший владелец – как уже отмечалось – сначала уплотнен, а затем и вовсе арестован. Опустевшие площади – тоже в уплотненном порядке – заняли совершенно иного происхождения постояльцы. Появились новоселы и в мастерских-студиях под крышей. В них почти сразу же стали доминировать наконец-то получившие официальное признание представители русского авангарда, в том числе бывшие «молодые валеты».

Их стремительное вхождение в новую, отнюдь не гарантирующую благополучия жизнь было хоть и не всегда до конца осознанным, но совершенно искренним. На первых порах после октября 1917 года очень многие люди в стране оказались во власти иллюзии стремительного построения нового, невиданной ранее справедливости мира. Вот эта-то вера и выдвинула революционеров от искусства в первые ряды. Более того, на какое-то время даже сделала их государственными деятелями. Так, казалось бы, совершенно не сочетающийся с госслужбой и по-настоящему увлеченный лишь творчеством да преподавательской деятельностью Роберт Фальк стал в одночасье членом Московской коллегии Народного комиссариата просвещения. А вызванный из Петрограда Натан Альтман даже возглавил в этом учреждении отдел изобразительного искусства (ИЗО).

Н. Альтман. Автопортрет

Именно Альтман стал одним из первых художников – представителей русского авангарда, который освоил былую студийную территорию московского «Монпарнаса». Другие – Павел Соколов-Скаля, Василий Рождественский и Александр Куприн – вселились несколько позже. Третий компаньон – Фальк – получил от революции мастерскую вообще в другом месте. Она находилась в жилом корпусе бывшего Московского художественного училища на Мясницкой – того, между прочим, самого, откуда в свое время всех троих поперли с последнего курса за «вызывающий стилевой радикализм». Теперь тот же Фальк в том же, но, правда, переименованном во Вхутемас (Высшие художественно-технические мастерские) училище преподавал. И даже скоро занял пост ни много ни мало декана факультета изобразительного искусства.

Словом, в конце 1910-х – начале 1920-х годов бывшие «молодые валеты» брали убедительный реванш. И свободно шли в искусстве тем путем, который считали своим. А наиболее «идейно-заряженный» Альтман вообще «замахнулся» запечатлеть «живого Ленина». Что было не так-то просто, поскольку «нечеловечески скромный» председатель Совета народных комиссаров от написания своих портретов с натуры решительно уклонялся. Альтману, однако же, Ильич не отказал. Видимо, сработал тот фактор, что тот еще во время проживания в городе на Неве увлеченно оформлял первые революционные праздники, а также представил в правительство эскиз флага РСФСР, который сам же вождь мирового пролетариата одобрил как лучший.

Словом, летом 1920 года без отрыва от государственных дел Ленин несколько недель не только терпел художника в своем кремлевском кабинете, но и даже нашел время прочитать тому пару лекций о «революционном искусстве».

После чего уже в студии на Соймоновском Альтман из вороха рисунков и эскизных набросков создал отнюдь не модернистский, а самый что ни на есть реалистический, почти, можно сказать, документальный портрет.

Вот он-то и стал первым художественным изображением «вождя мирового пролетариата», показанным за границей.

Запечатленный на той картине персонаж уже год как лежал в Мавзолее, когда на Парижской выставке 1925 года Альтману за эту его работу вручили Большую золотую медаль. Однако по возвращении на родину картину упрятали в запасник.

Еще раз! Никаких оснований придираться, что изображенный на картине Ильич «изуродован формалистическими выкрутасами», не было. Средней упитанности фигура, знаменитая лобастая голова с лысиной, цепкий взгляд немного азиатских глаз-буравчиков – все это присутствовало. И весьма достоверно воссоздавало облик реального, совершенно не склонного к сантиментам политика, что, увы, было страшно далеко от образа того «доброго дедушки Ленина», который уже вовсю официально утверждался в советской иконографии. Вот этим несоответствием как раз все и объяснялось. Ибо во главе со Сталиным на смену «буревестникам революции» к командным высотам прорывались ее «обозники». А фокус с портретом стал одной из первых ими посланных творческой интеллигенции «черных меток». Этим художникам давали понять, что дальше они будут не служить, а прислуживать. И не революции, а власти, прославляя ее наиболее понятным советским вождям и начальникам языком – языком так называемого социалистического реализма.

Среди обитателей перцовских мансард – «последних могикан» первого русского авангарда ближе всего к такому искусству подошел Соколов-Скаля. Остальным пришлось устраиваться как придется. Удачнее других решили эту проблему Альтман с Фальком. Оба в 1927 году убыли в служебные загранкомандировки. И, самовольно растянув их примерно на десятилетие, соответственно осели – первый в Берлине, а второй в Париже. Куприну с Рождественским повезло меньше.

Им пришлось приноравливаться. А после 1929-го, победительно названного Сталиным «годом Великого перелома», и вовсе стать, по меткому определению супруги Фалька, «тихими валетами».

П.П. Соколов-Скаля. Автопортрет

Между тем уже в конце 1920-х годов всю местную среду обитания на Соймоновском поджидали самые сокрушительные перемены. С момента возведения дома Перцова, то есть с 1907 года, в здешний архитектурный ландшафт, где доминировал величавый белокаменный собор храма Христа Спасителя, ничего не вмешивалось. Первую советскую постройку в проезде принялись возводить лишь в конце 1920-х годов. Это был ныне сильно переделанный – особенно внутри – дом номер 5, выходящий торцом в 3-й Обыденский переулок. Здание, построенное в ставшем модном тогда конструктивистском стиле по заказу Белорусско-Балтийского общества для работников железнодорожного ведомства, а также сотрудников газеты «Гудок», несомненно, принадлежало к памятникам архитектуры. Тем не менее в преддверии нынешнего века его не только до неузнаваемости перепрофилировали, но даже не удосужились хотя бы отметить памятной доской проживавших здесь известных людей.

А ведь по крайней мере об одном из них никак нельзя умолчать. Да и еще одного можно было бы упомянуть по контрасту. Я здесь имею в виду писателя Илью Ильфа. И для сравнения – Федора Гладкова.

Последнего «подняли на щит» после опубликования в 1925 году романа «Цемент». Творение Гладкова объявили первым и чуть ли не образцовым произведением молодой советской литературы на производственную тему. И хотя некоторые злопыхатели-критики поговаривали, что главный герой «Цемента» был списан с быстро впадающего в официальную опалу Льва Троцкого, тон в определении, что в искусстве хорошо, а что плохо, задавали не они, а на самом верху. Поэтому поселившийся неподалеку от Кремля писатель и далее уверенно шагал по пути, сделавшему его четверть века спустя лауреатом двух Сталинских премий, депутатом Верховного Совета страны и членом правления Союза писателей СССР.

Иной вопрос: читают ли сегодня этого классика или лишь по необходимости лезут в Википедию уточнять, кто таков и чем славен? Подозреваю, что последних, мягко говоря, больше. Хотя, если судить по литературному уровню написанного, Гладков отнюдь не был ремесленником. Просто его творения остались добросовестным свидетельством того времени, в которое он жил и которое со всеми своими характерными чертами и приметами безвозвратно кануло в Лету…

Про созданное Ильфом – как самим, так и вместе со своим соавтором и другом Евгением Петровым – такого не скажешь. Потому что в отличие от Гладкова оба в описании того же быта поднимались до уровня бытия. Из-за этого многое в созданном ими много лет назад до сих пор современно, узнаваемо, задевает за живое. И как результат, их книги не залеживаются на полках, а переиздаются, читаются, экранизируются. Такова была судьба первого, изданного в 1928 году романа И. Ильфа и Е. Петрова «Двенадцать стульев» о трагикомичных приключениях веселого афериста Остапа Бендера. Не меньший успех поджидал и второй том их дилогии – «Золотой теленок», который авторы как раз «ваяли», на какое-то время превратив небольшую комнатку четы Ильфов на Соймоновском еще и в свой рабочий кабинет.

На тот момент оба соавтора были уже невероятно популярными писателями – создателями произведения, текст которого расхватывали на цитаты. Однако, как известно, в нашей стране это высшее в искусстве, но не заверенное инстанцией народное признание – совсем не заслуга. Во всяком случае, для главных в Стране Советов распределителей всего и вся, в том числе жилищных благ. Поэтому «народные СССР» получали квартиры за казенный счет. А воистину всенародный Ильф вместе со своей красавицей женой Марусей жил на свои.

И. Ильф и Е. Петров

Их небольшое, но наконец-то собственное семейное гнездо располагалось на шестом этаже. Да еще с балконом. Да еще с красивейшим видом на храм Христа Спасителя, совсем не заслоняющий распахивающуюся за ним панораму излучины Москвы-реки с башнями Кремля вдоль набережной.

Разрушение храма Христа Спасителя

Чем был славен этот германоязычный писатель начала прошлого века? А тем, что оказался мало кем превзойденным мастером изображения мира абсурда, варварства, страха. Точно в таких же красках можно охарактеризовать то действо, что с помощью фотокамеры фиксировал Ильф 5 декабря 1931 года из своего окна. Потому что именно в этот день храм – предшественник нынешнего главного кафедрального собора страны – был превращен в руины. Причем не просто так, а планово. В том смысле, что в полном соответствии со сталинским Генеральным планом реконструкции Москвы. По замыслу его главного заказчика новой градостроительной доминантой в данном районе Москвы должен был стать Дворец Советов. Из всех выставленных на конкурс работ Сталин выбрал воистину самый циклопический проект архитекторов Бориса Иофана и Владимира ГЦуко.

Согласно этому проекту общая высота новостройки на Соймоновском проезде должна была составить четыреста двадцать метров. Размеры только одной, венчающей всю конструкцию стометровой статуи Ленина прямо-таки обескураживали. Например, указательный перст вождя вытягивался вперед аж на шесть метров. Длина ступни составляла четырнадцать метров, плечи разворачивались на тридцать два метра. Голова этого монстра по объему немногим уступала Колонному залу Дома союзов: недаром в ней планировалось устроить нечто вроде библиотеки – кладовой марксистско-ленинской мысли.

Общий вес статуи, вознесенной на более чем трехсотметровую высоту, предполагался в пределах 6000 тонн. А суммарная площадь поверхности – 14 000 квадратных метров.

Трудно утверждать, что была я слава храма Христа Спасителя, когда-то встречавшего блеском своего золоченого купола путешественников еще на дальнем подъезде к Москве, не давала покоя кремлевскому хозяину. Однако мысль, что при своих гигантских высоте и габаритах новый «ориентир» непременно заткнет за пояс старый, скорее всего, имелась. И хотя специалисты уже прикинули, что при пасмурной погоде «кладовая марксистско-ленинской мысли» вместе с указующим перстом вождя и его могучим торсом закроются тучами, а из нижней кромки облаков будут высовываться лишь штаны и ботинки, Сталину об этом не говорили.

Видно, понимали, что предпочтительнее докладывать о другом. Например, о том, что статуя вождя мирового пролетариата будет превышать статую Свободы в США в три раза по высоте и в два с половиной – по весу.

Эскиз Дворца Советов

Ан нет, есть, оказывается! Потому что многочисленные попытки большевистским наскоком «расчистить старое для возведения нового» окончились полным конфузом. Оказалось, что ни ломом, ни специальными зубилами стены храма не взять. Они были сложены из крупных плит песчаника, которые при кладке вместо цемента заливали расплавленным свинцом. Тогда – пореволюционному – решили взрывать. Предстоящая акция был санкционирована лично Сталиным и проведена специальным решением Политбюро ЦК ВКП(б), под которым кроме визы самого вождя красовались автографы его ближайших соратников. Один из них принадлежал Лазарю Кагановичу – второму в ту пору человеку в руководстве партии большевиков и первому, кто персонально следил за исполнением воли вождя в Москве.

По весьма распространенной легенде, именно с этими словами «железный Лазарь» ровно в 12 часов 5 декабря 1931 года торжественно крутанул рукоятку взрывного устройства, запустившего механизм «приведения приговора в исполнение».

Отнюдь не легендой, а самой что ни на есть реальностью стало то, что при подготовке этого и нескольких следующих подрывов участвовать в таком грандиозном варварстве отказалась целая группа людей. Всех их сразу же арестовали. Следы двух инженеров при этом не разысканы до сих пор.

В целом вся процедура подрыва на обитателей близлежащих домов и других вольных или невольных свидетелей происшедшего произвела ошеломляюще гнетущее впечатление. Среди них оказались живший тогда неподалеку – в доме номер 14 на Волхонке поэт Б.Л. Пастернак и зашедший его навестить друг, известный литературовед Л.В. Гартунг.

По горячим следам происшедшего Гартунг описал увиденное в своем дневнике следующим образом: «Мы с Б. Л. смотрели из окна, как готовится взрыв Храма, и после того, как здание рухнуло, печальные, отошли от окна, подавленные и молча…» Примерно такие же чувства вызывает опубликованная через много лет фотосъемка Ильи Ильфа. Осуществлял ее он, заметим, рискуя огрести большие неприятности. Поскольку делать это было разрешено лишь нескольким строго отобранным операторам «Союз-кинохроники». Сразу же по завершении операции официальная пленка была на много лет засекречена – настолько жуткое и одновременно гнусное впечатление производило все на ней запечатленное. Точно такой же апокалипсис – на снимках, сделанных Ильфом. Да и что иное можно испытать тогда, когда сначала видишь, как во вздыбленных взрывом к небу клубах известковой пыли медленно тонет, но не сдается погибающий храм. А в финале оказываешься перед огромной горой строительного мусора, от одного вида которой у каждого нормального человека сжимается сердце…

Между прочим, предшествующая подрыву процедура «обдирания» храма оказалась не менее впечатляющей. Даже много лет спустя Владислав Микоша – один из допущенных к съемке операторов «Союзкинохроники» – потрясенно вспоминал, как на чудесные мраморные скульптуры накидывали буксировочные тросы и за шею выволакивали наружу. Ангелов – так, что у них отлетали головы и ломались крылья – сбрасывали с высоты на землю, в грязь. Мраморные горельефы раскалывали. Порфировые колонны дробили отбойными молотками.

Санкционировавшая всю эту вакханалию власть, приговорив храм к уничтожению, по-своему, по-мародерски, повелела все более или менее ценное приспособить для нужд «народного хозяйства».

Начали, понятное дело, с них. Ведь только на один, главный – тот самый, что при своей более чем стометровой высоте просматривался еще на дальних подступах к Москве, в свое время пошло более четырехсот килограммов драгоценного сплава. Кровлю из покрытой золотом меди с этого и других куполов курочили сотрудники хоз-службы тогдашней госбезопасности. После чего для смывки золота химическим путем отправили на завод имени своего тогдашнего начальника В. Менжинского. С четырнадцатью колоколами тоже не церемонились. Отнеслись как к обычному металлическому лому, присоединили к тому, что посрывали с других церквей. И переплавили в общем котле. Полученное сырье использовали для различных нужд, не обделив и пролетарское искусство. Например, использовали для отливки легендарного пограничника с собакой и других бронзовых скульптур числом шестьдесят четыре, что по сей день остаются главной приметой подземного вестибюля станции метро «Площадь Революции». В целости сохранился лишь один четырехпудовый колокол с башенных часов. И то лишь потому, что, временно складированный вместе со всем механизмом, через семь лет был пристроен на верхней площадке Северного речного вокзала.

С такой же «революционной целесообразностью» был нанесен удар и по интерьерам. Для чего была даже создана специальная Комиссия по изъятию художественных ценностей. Кто и как в этой комиссии будет все в конечном счете решать, говорилось даже в самом ее названии. Ибо ключевым словом там было «изъять», а «сохранить» отсутствовало вовсе. Имеющиеся в госархиве протоколы комиссии – яркое тому подтверждение. Вот как, к примеру, советские «искусствоведы в штатском» распорядились храмовой живописью (протокол от 17 августа 1931 года). Оказывается, из всего имеющего неоспоримую художественную ценность богатства они повелели сохранить только по одной работе художников В. Сурикова и Г. Семирадского. Выполненная маслом по штукатурке работа «Тайная вечеря» последнего представлена сегодня в храмовом музее. Но лишь, заметим, фрагментом, потому что остальное все равно «оказалось утраченным». Аналогичная драма с горельефами. Из тех, кого ждала неизбежная гибель при демонтаже, комиссия нашла достойным «сохранить жизнь» лишь шести выполненным скульпторами А. Логановским и Н. Рамадановым. Сегодня эти замечательные работы вмурованы в крепостную стену на задах Донского монастыря. Рекомендую всем желающим посетить. И заодно сравнить с тем, что ныне украшает фасад нового, так сказать, регенерированного храма. Полагаю – будете впечатлены!

Фрагменты храма Христа Спасителя в Донском монастыре

Единственными, кто в те лихие времена пусть робко, пусть «со слезой в голосе», но пытался хоть что-то действительно спасти для будущих поколений, были музейные работники. Музей в Коломенском, например, упрашивал отдать им золоченый парапет с подсвечниками. Но получил категорический отказ на том-де основании, что эта изумительной красоты часть беломраморного инкрустированного алтаря-часовни «не имеет художественной ценности».

Впрочем, что там парапет, если весь алтарь целиком «припечатали» резолюцией: «Представляет лишь научно-технический интерес».

Однако концепция, похоже, поменялась, когда совсем не «научно-технический», а вполне коммерческий интерес проявили обратившиеся к советским властям зарубежные ценители прекрасного. Не скупясь на валюту, они приценивались и к иконостасу, и к алтарю в целом.

Между прочим, и с тем и с другим история «секретная», а если называть своими словами – темная. С иконостасом, утверждают архивисты, у заокеанских покупателей не выгорело. А мне кажется – не факт. Потому как то же самое долгие годы талдычили про сам алтарь. Помню даже публикацию со ссылкой на сведения из Музея камня Академии архитектуры СССР, где утверждалось, что великолепный – в виде небольшого храма – алтарь из каррарского мрамора действительно пытались купить американцы. Но якобы оказалось, что его невозможно разобрать и, стало быть, протащить сквозь двери – так крепко были скреплены мраморные доски. В результате публикация завершалась весьма обтекаемой, но однозначно похоронной фразой: «Поэтому он погиб».

Однако есть версия, что не совсем. И если хорошенько покопаться, кое-что может даже «воскреснуть». Ниточка, по некоторым сведениям, вела к Элеоноре Рузвельт – супруге президента США. Непреклонная исключительно к собственным гражданам советская власть кое-что из алтаря не только «протащила», но не то продала, не то даже подарила именно ей. Надо отдать должное госпоже Рузвельт, прекрасно осознавая истинную ценность приобретения, она не сочла себя вправе оставлять такую святыню в личной собственности. А передала «презентованное» в дар Ватикану. Так это или нет – тема особого, оставляющего хоть какую-то надежду расследования. Да только дикие прецеденты с другими раритетами все же оптимизма не внушают. Пример тому – совсем уж варварская история, которая произошла с памятными досками из широкого коридора вокруг внутреннего храмового пространства. Напомню, теми самыми, на беломраморной поверхности которых золотыми буквами были выведены имена всех отличившихся – в том числе убиенных или даже только раненых – героев Отечественной войны 1812 года.

В нынешнем храме их, слава богу, восстановили. Чем отчасти прикрыли позор тех, по распоряжению которых оригиналы при демонтаже были пущены в дело. И как! Какую-то часть, стесав бестрепетной рукой имена сражавшихся за Отечество, пустили на отделку вестибюля Института органической химии АН СССР. А какую-то, развернув тыльной стороной наверх, использовали для облицовки ступеней входной лестницы Третьяковской галереи. Оставшееся просто раздробили, превратив в обыкновенный насыпной материал. В связи с этим никак не идет из памяти рассказ отца из довоенных времен. Тогда, гуляя с моим старшим братом по аллеям Сокольнического парка, они нет-нет да и подбирали с утрамбованных дорожек белоснежные мраморные осколки. На одном, довольно крупном даже обнаружился фрагмент с характерным контуром буквы «ъ». Видимо, это было все, что по замыслу начальствующих Иванов, не помнящих родства, должно было нам остаться от исторической памяти и русской воинской славы.

Увы, даже если точно знать, куда были пристроены «трофеи» с прежнего храма, подобраться к ним в ряде случаев совсем не просто. Ну кто же вас, к примеру, встретит с распростертыми объятиями в том же облицованном «трофейным мрамором» вестибюле Института органической химии? Или с чего это вдруг пригласят в зал заседаний ученого совета в высотке МГУ на Воробьевых горах, если вы «ни чего не член»? А ведь именно это помещение украшают четыре удивительной красоты яшмовые колонны из внутреннего убранства храма – единственные, между прочим, уцелевшие после учиненного в нем перед подрывом разгрома. И вообще, если бы сегодня на все содранные со старого собора «трофеи» догадались бы повесить таблички о происхождении, больше всего их, пожалуй, оказалось бы в метро. К примеру, из избежавшего участи быть раздробленным в крошку мрамора изготовлены сиденья и шесть вертикальных четырехметровых светильника в подземном вестибюле станции метро «Новокузнецкая». Этот же материал использовали в облицовке аналогичных наземных и подземных помещений станций метро «Охотный ряд» и «Кропоткинская».

Вот чем все-таки хороши метрополитеновские объекты – так это не столько тем, что там до сих пор, говорят, живет призрак Кагановича, а более всего наличием очевидных следов его и прочих «народных слуг» утилизаторской деятельности. Ну зацепились вы, скажем, ненароком за облицовку на той же «Кропоткинской». Удивились: а чтой-то она набрана из разновеликих плит? Дальше уж и до их происхождения можно докопаться. А оттуда уж и до фамилий «главных именинников» совсем недалеко.

С нынешними «утилизаторами» исторических руин куда сложнее. Относительно свежий пример – судьба останков возведенной в 1935 году пафосной гостиницы «Москва». В 2002-м, объявив ее «ветхой» и «устарелой», здание быстренько сровняли с землей.

По сравнению с прошлым столетием проворность сносов начала нового века оказалась ну просто на порядок выше. А уж про тайны «утилизации» и вовсе не с кого спрашивать. В лучшем случае добьетесь от застройщиков ремарки. И хорошо, если в пусть лаконичной, но корректной форме – ну типа комментария тогдашнего российского президента, который на вопрос корреспондента о судьбе ушедшей на дно подводной лодки «Курск» с подкупающим простодушием ответил: «Она утонула»! В процессе сноса старой, еще щусевской «Москвы» тоже многое что «утонуло». Причем, похоже, с концами. К примеру, тот же снесенный одним махом зал легендарного гостиничного ресторана, стены которого были облагорожены драгоценным отделочным камнем все с того же старинного храма Христа Спасителя. Или содранный с него же лабрадорит, пущенный затем на облицовку гостиничного цоколя.

Вот уж, кстати, материал такой прочности, про который ну никак не скажешь, что он может «устареть» или «обветшать»!

Фальк, пребывавший, напомним, с 1927 года в творческой заграничной командировке, вернулся домой десять лет спустя. И сразу же попал в совершенно иную Москву.

Страной безраздельно правил Сталин. Под покровом ночи по городу шастали тюремные «воронки», замаскированные под фургоны с надписями «Хлеб» и «Мясо». По совершенно надуманным, зачастую откровенно издевательским по своему идиотизму обвинениям людей выхватывали прямо из постели и везли на допрос. В лубянских кабинетах и расстрельных боксах НКВД в Варсонофьевском переулке просто зашивались от работы. Днем же по какому-то чудовищному контрасту все сливалось в общем шуме парадных маршей и спортивных праздников. Временами казалось, что весь народ только и делает, что «радостно трудится да весело смеется» и дружным хором выводит: «Нам песня строить и жить помогает!»

Однако под ту же песню и в той же Москве без всякого разбора – а порой и даже особого смысла – ломали, сносили, выкорчевывали. Причем это только с первого взгляда казалось, что вырубают всего-навсего яблоневые посадки на Садовом кольце или при расширении улицы Горького уничтожают какую-то историческую застройку. На самом деле обрубали вековую связь поколений, сравнивали с землей уникальные памятники старины, рушили людские судьбы и даже обрывали чью-то жизнь. Тот же Соймоновский проезд, утратив вместе с храмом Христа Спасителя окружающий его сквер, поначалу просто-напросто оголился. А затем и вовсе превратился в обочину огороженной дощатым забором строительной площадки с ее суетой, пылью и грохотом.

В этом шуме звоночки трамвайной «Аннушки» если и не тонули окончательно, то прорывались с огромным трудом. И звучали ностальгически, словно предчувствуя скорое окончание своей четвертьвековой беготни вокруг Белого города. В таком виде маршрут линии «А» просуществовал до 1936 года, когда были сняты рельсы на набережных у Кремля. Правда, и после этого «Аннушка» целый год все равно ходила кольцевым маршрутом: ее временно пустили по объездному пути через Болото и Балчуг. Но потом началась реконструкция мостов через Москву-реку. И кольцо разорвалось окончательно, потому что конечными пунктами стали Павелецкий вокзал и станция метро «Дворец Советов» (ныне «Кропоткинская»).

Сама эта станция на выходе Гоголевского бульвара к площади Пречистенских Ворот появилась в 1935 году – одновременно с пуском в эксплуатацию первой очереди столичного метрополитена. А до этого на этом месте несколько лет стояла огороженная дощатым забором площадка с метростроевской шахтой.

Другой, куда более протяженный забор из теса начинался уже за площадью. Отхватив местами проезжую часть, он сплошняком тянулся по всему проезду. И, завернув по набережной Москвы-реки в сторону Большого Каменного моста, растягивался еще метров на триста. Работы по нулевому циклу на окруженной забором стройке, которая охранялась как режимный объект, с улицы, конечно, не просматривались. Но зато, когда начался монтаж огромного металлического каркаса будущего здания Дворца Советов, процесс уже можно было наблюдать воочию. Балки, которые составляли основу конструкции, изготовлялись из особой прочности стали, специально созданной для возведения данного объекта. Она даже маркировалась по начальным буквам его названия, то есть «ДС».

Монтаж будущего архитектурного колосса начался довольно бурно. Однако со временем стал все более приобретать какой-то судорожно-импульсивный характер. Что, впрочем, на первых порах не вызывало у большинства никаких сомнений. Тем более что уже вошло в привычку: если партия говорила «Надо!», народу полагалось бодро отвечать «Есть!».

Правда, обитателям нечетной жилой стороны Соймоновского проезда «исторический оптимизм» давался с трудом. Очень уж это ощущение подрывало предчувствие неотвратимо надвигающейся на них беды. Ведь по сталинскому Генеральному плану реконструкции Москвы из-за возведения Дворца Советов весь их ряд – от бывшего дома Перцова до углового с Остоженкой строения номер 9 и на всю глубину вплоть до 2-го Обыденского – попадал под снос. Уникальный исторический уголок Москвы собирались радикальным образом «преобразовывать и благоустраивать». А как же иначе? Ведь в планах «освоения» прилегающих к будущему дворцу территорий архитекторам уже была дана команда проектировать «трибуну трибун» для вождя и его соратников. И вообще, всячески расширять территориальную зону «всесоюзной вышки», откуда, по словам пролетарского стихотворца Демьяна Бедного, «мощным кличем на раз на весь мир прокричит наших слов динамит».

Понятно, что позволить себе не попасть под каток грядущего массового отселения с «мутными» перспективами в виде «подселения» и, пока не поздно, самим подыскать себе новое жилье могли лишь единицы. Для подавляющего большинства граждан СССР квартирный вопрос как был, так долгие еще годы и оставался самым трудноразрешимым. Даже те, кто был достаточно состоятелен, чтобы вступить в только-только тогда появившиеся немногие кооперативы, оставались за бортом. Потому что требовалось еще признание у претендента особых заслуг перед советской властью. Или уж слава такого вселенского размаха, чтобы даже высшие «небожители» из партгосаппарата просто так отказать не могли.

Ильфу и Петрову в этом плане подфартило. После выхода второй книги о приключениях Великого комбинатора их популярность в среде читающей публики достигла грандиозного масштаба. Поэтому «за так» им жилищные условия хоть и не стали улучшать, но и палки в колеса при вступлении в один из первых литфондовских кооперативов в Нащокинском переулке ставить не стали. В начале 1934 года Ильфы и Петровы, приобретя по небольшой, но отдельной квартире, наконец-то там воссоединились.

Особый путь улучшения своих жилищных условий был уготован старожилу из дома номер 7, который, напомним, до 1917 года принадлежал храму Христа Спасителя. Обстоятельства его проживания по данному адресу, дальнейшая карьера и заслуги перед СССР и даже – как показало будущее – перед нынешней Россией оказались таковы, что грех об этом человеке хотя бы в нескольких абзацах не упомянуть.

В начале прошлого века редкой красоты «серебряный» голос и музыкальный талант привели этого простого рязанского паренька – выходца из небогатой крестьянской семьи сначала в Петербургскую, потом Московскую консерватории. В своей специализации – сочинение церковных песнопений – он определился очень рано. Что при его одаренности, увлеченности и огромном трудолюбии не могло не дать результата.

Уже к середине 1910-х годов в творческом багаже талантливого молодого человека насчитывалось почти четыре сотни (!) церковных произведений.

Что же удивляться, когда очень скоро ему предложили престижнейшую должность главного регента церковного хора храма Христа Спасителя. И соответствующую служебную площадь в ведомственном доме номер 7, откуда ему до места работы было только улицу перейти.

А.В. Александров

Сегодня под эту же мелодию исполняется гимн России. А между тем Александров написал ее еще в начале 1930-х годов. Но только с иными словами и для произведения, которое называлось «Гимн большевиков». Многие потом – особенно в период с 1937 по 1939 год – «допевали» его на лесоповале. Ибо в ту пору превратиться в одночасье во врага народа мог каждый. Даже беспартийный автор партийного гимна. Благо доносы на него лично Сталину писал не кто-нибудь, а сам бывший помощник вождя, переведенный затем на должность начальника Политуправления Красной армии (тогда РККА) Лев Мехлис. В одной из самых убойных своих бумаг он, например, сообщил вождю, что прямо под носом у Александрова, в его Краснознаменном ансамбле, орудует шпионско-террористическая группа.

Однако Мехлис зря старался. Сталин, надо отдать ему должное, верно оценил особую духоподъемную мощь композиторского дарования Александрова и всячески ему в связи с этим благоволил. Поэтому тучи над головой композитора, даже не успев хорошенько сгуститься, мгновенно рассеялись. В том же, не к ночи помянутом, 1937 году Александров получил звание народного артиста СССР. В 1939-м его приняли в большевистскую партию. После чего жить ему в довольно скромной квартирке дома номер 7 на Соймоновском стало даже как-то «не по чину». Поэтому в один прекрасный день за ним прислали не автозаковский «воронок», а грузовую перевозку. И доставили не на Лубянку под «зоркие очи» скорого в дознании следака, а совсем неподалеку – в отдельные «хоромы» Дома правительства, что возвышался на противоположном берегу Москвы-реки.

Слава у этого привилегированного жилища для особ, удостоенных особого внимания вождя, тогда была довольно скверная. Ради одному ему понятной целесообразности хозяин Кремля к вечеру мог жаловать, а наутро уже казнить. Однако и в этом «нехорошем» доме Александру Васильевичу повезло. Здесь он благополучно прожил до 1946 года. И ушел из жизни дважды лауреатом Сталинской премии, да еще в чине генерал-лейтенанта.

Но вот что интересно: на памятной доске с его именем и барельефом – а подобными плитами в бывшем Доме правительства сегодня увешан весь фасад – всех этих званий нет. Есть только два – «народный артист СССР» и «композитор».

Впрочем, в отношении Александрова этого вполне достаточно. Ну кто же не знает, что он автор музыки к Государственному гимну, который, к какому времени ни приложи, по крайней мере трижды у нас становился песней о главном. Так что не сразу и разберешь, то ли мы сами все время бежим по одному и тому же замкнутому кругу, то ли собственно песня, что называется, «умри, но лучше для России не напишешь!». Ведь композитор и впрямь вложил в данную мелодию довольно мощный заряд неувядающей державной мощи. А кроме того, не будем забывать другую воистину великую вещь этого же композитора, под которую, когда пробил час, страна встала не по обязанности – по велению сердца.

Я имею в виду марш «Священная война».

Музыку к словам поэта В.И. Лебедева-Кумача Александров написал в конце июня 1941 года, то есть в самом начале Великой Отечественной войны. Он же затем дирижировал своим Краснознаменным ансамблем на площади перед Белорусским вокзалом, от которого тогда один за другим уходили эшелоны на фронт. Чудом вернувшийся с него в 1945 году один мой довольно дальний родственник потом вспоминал: «Глупые, навеянные предвоенной пропагандой представления, что война будет только на чужой территории, стремительно-победоносной и потому малокровной, развеялись довольно быстро. Мы уходили, уже осознавая, что, даже если повезет остаться живым, впереди долгие испытания, боль, каждодневная игра со смертью. Ноги, понятное дело, не очень-то шли. Но на вокзале оркестр играл «Вставай, страна огромная!». От этой музыки внутри разворачивалась какая-то пружина. И ребята буквально взлетали на подножки теплушек – так она звала в бой…»

Полагаю, что только за одно это Александрова можно было удостоить не одной, а еще нескольких памятных досок. В том числе на Белорусском вокзале. И конечно же на стене дома номер 7 по Соймоновскому проезду.

В том же 1939 году, когда Александр Васильевич Александров поменял свое прежнее жилье на квартиру в Доме правительства, из перцовского теремка проводили еще одного высоко оцененного властью счастливчика. Им стал художник Павел Соколов-Скаля. К концу 1930-х годов этот бывший авангардист и, безусловно, мастеровитый живописец окончательно сделал своим творческим приоритетом создание огромных пафосных полотен, которым официально было присвоено звание «окон истории». В 1938 году, например, таким «окном» стала его картина «И.В. Сталин на Царицынском фронте». А в начале 1939 года он уже вовсю трудился над следующим крупноформатным полотном под названием «Взятие Зимнего дворца».

Понятно, что при таком размахе и темпах Соколов-Скаля не мог обойтись без целой команды помощников, которые выполняли всю черновую работу. Да и площадь требовалась несравненно большей кубатуры, чем имелась в бывшем владении инженера Перцова.

Новую, достойную его «окон истории» мастерскую Павлу Петровичу предоставили на Масловке. И здесь наконец-то самый удобный момент прояснить, как на перцовской мансарде оказался Роберт Фальк. Напомню, что по возвращении в 1937 году из Франции художник фактически оказался и без крыши над головой и без работы. Прежняя мастерская на Мясницкой ему уже не принадлежала. Настоящая живопись – как он ее понимал – была официально осуждена и всячески вытеснялась из общественного оборота. Первая же, с большим трудом выбитая персональная выставка в 1939 году оказалась для Фалька последней. И оставалась таковой без малого два следующих десятилетия. Совершенно неведомо, чем бы такое призрачное бытие обернулось для художника, если бы Соколов-Скаля по-прежнему «изобразительно вписывался» в ранее отведенную ему студийную кубатуру на Соймоновском… Но творец «окон истории» убыл. А за освободившуюся на перцовских мансардах студию разгорелась нешуточная борьба.

Рождественский, Куприн и другие проживающие по соседству художники решили внедрить в эту студию Фалька. В планы же работников домоуправления это никак не входило – они все время жаждали учредить там что-нибудь коммунальное. Например, в тот момент – служебное помещение для уборщиц из Военной академии имени М.В. Фрунзе. Ценой невероятных хлопот и бесконечной беготни по инстанциям влиятельных «распорядителей швабр» удалось тогда кое-как угомонить. «Тружениц половой тряпки» пристроили в другом, менее пафосном при их ремесле месте. А под фигурную крышу затейливого дома на Соймоновском вселили Фалька. Так произошло долгожданное воссоединение трех друзей, трех художников – выходцев из молодежного крыла давно, казалось бы, и надежно загнанного в небытие русского авангарда.

С той поры и до конца своих дней вся троица несуетно трудилась в этих исторических мастерских над своими картинами. И там же, в своем узком, разбавленном лишь самыми близкими людьми кругу, чаще всего проводила свободные вечера.

По воспоминаниям, душой этих посиделок да и всей компании был Куприн. Он самозабвенно музицировал на отреставрированном собственными руками комнатном органе. А еще составлял замечательные букеты из цветов и сухих трав. Наиболее удачные Александр Васильевич раздаривал кол-легам-живописцам, в том числе тем, кто когда-то верховодил в «Бубновом валете». Так что, по утверждению знатоков, приметы той купринской икебаны можно сегодня обнаружить в самой Третьяковке – в выставленных там натюрмортах П. Кончаловского, И. Машкова, А. Лентулова. И это помимо в том же ряду выставленных работ самого Куприна.

Не говоря уже о мирового значения коллекции картин Роберта Фалька, самого «громкого» – в смысле самого продвинутого в поисках формы – из «тихих валетов».

Звание «тихих» трем бывшим «валетам» шутливо присвоила Ангелина Васильевна – жена Фалька. Чем, впрочем, затронула весьма важную в их судьбе и творчестве струну. Ибо – что в жизни, что в работе – те вели себя скромно, без всякого, как говорится, фанатизма. Они даже жанры себе – портрет, пейзаж, натюрморт – выбрали «негромкие», камерные. Другое дело, что даже такую отстраненность от классовой борьбы власти СССР считали предосудительной. А уж что говорить про самого самобытного, глубокого и непреклонного в своем праве идти собственным путем в живописи Фалька! К «окнам истории» он даже близко не подходил. А достойную искусства натуру находил в окружающей его повседневности – например, выглянув из окна собственной мастерской. А там, напомню, на месте варварски разрушенного храма Христа Спасителя день ото дня все более натужно подрастал металлический каркас будущего Дворца Советов. Вот этот пейзаж только-только заселившийся Фальк и начал набрасывать…

Очевидно, что, принявшись переносить этот тоскливо загибающийся сталинский долгострой на полотно, Фальк меньше всего думал об обличении. Он лишь воссоздавал то, что видел. А уж на картине, по-фальковски тихо зазвучав красками, и сам пейзаж и это ощущение слились, разом превратившись и в документ истории, и в произведение искусства. Ощущение, понятное дело, было далеко не радостным – все-таки не надо забывать, что в ожидании грядущего выселения в связи со сносом менее удачливые, чем Александров или Соколов-Скаля, обитатели Соймоновского уже восьмой год сидели на чемоданах. С другой стороны, была слабая надежда, что приговор если и не будет отменен, то, по крайней мере, отложен. Никто тогда и помыслить не мог, что в 1941 году война и последовавшие за ней события поставили жирный крест сначала на дворце, а еще через пятьдесят лет и самих Советах.

От обнародования эту информацию старались уберечь как можно дольше. А между тем проблемы на образцово-показательном объекте «Дворец Советов» начались буквально с первых дней – еще на стадии нулевого цикла. В итоге все, что удалось сделать к 1941 году, так это с большим трудом уложить железобетонный фундамент глубиной более двадцати метров и нарастить металлический каркас примерно до высоты шестого этажа. Однако далее перманентно не хватало то материалов, то средств. Но главное – стало все труднее скрывать полную конструктивную несостоятельность проекта. Оказалось, что еще при возведении храма Христа Спасителя, впоследствии уничтоженного, грунт под ним был залит большими массами свинца. Полвека, пока существовала эта «подушка», она надежно уберегала храм от бесчинствующих в здешних земных глубинах плывунов.

Но взрывы защиту пробили. И тем фактически изначально запрограммировали крах всего проекта.

Для специалистов по геодезии этот фундаментальный порок большой тайны не составлял. Да только кто их слушал. Все решали крайне амбициозные, но малограмотные прорабы социалистической стройки, которые от серьезной экспертизы отмахнулись. А в результате поставили строителей перед фактом, что не только все будущее гигантское здание, но даже уже возведенную конструкцию местная почва в конце концов не выдержит. Дальнейшее нетрудно предугадать. Скорее всего, в Кремле этот позор, по обыкновению, спихнули бы на происки очередных «врагов народа». И нашли бы их, разумеется, среди исполнителей. Но тут грянул 1941 год. Балки из стали марки «ДС» особой прочности пришлось пустить на изготовление противотанковых ежей. А когда их скромный запас закончился, разобрали ту часть каркаса, что уже была смонтирована. Этот металл пошел на восстановление и ремонт поврежденных во время военных действий железнодорожных мостов.

В первые послевоенные годы от былой стройки века остался лишь заброшенный котлован. Углубления в нем стали заполняться водой. Отчего картина стала сильно смахивать на тот глубокий провал с малахитовой лужей на дне в окрестностях Пятигорска, вид на который предприимчивый Остап Бендер из «Двенадцати стульев» продавал простодушным курортникам.

Помню, как где-то в конце 1940-х – начале 1950-х годов от своего проживающего на Пречистенке дядьки узнал, что в котлованных озерках завелись караси. И уже на следующий день, сбежав с урока, вместе с двумя такими же балбесами отправился туда на разведку. Территория в ту пору почти не охранялась, забор местами заваливался. По заросшим кустарником и бурьяном берегам стайками носилась ребятня. У затянутой местами изумрудной ряской воды маячил какой-то потрепанный мужичок с удочкой. А на кустах, тускло отсвечивая на солнце, там и тут покачивались на ветру граненые стаканы. Верная примета того, что местность уже прочно освоили алкаши.

Кого-кого, а Фалька, вернувшегося на Соймоновский из эвакуации еще в 1943 году, полный разор под окном вряд ли мог впечатлить. Куда больнее били по сердцу послевоенная разруха, гнетущая атмосфера в обществе. И конечно же очередное «завинчивание гаек» в искусстве, где после инспирированной Сталиным борьбы с космополитизмом ту же живопись все больше превращали в «сферу обслуживания» власти и создания культа вождя. Словом, как потом вспоминал один эстрадный персонаж Аркадия Райкина, «время было мерзопакостным, а эпоха – жутчайшей». Перцовская мансарда – единственный в этом московском уголке «огонек» относительно неподконтрольного творчества – еле мерцал. «Тишайшие валеты» держались еще тише. Работы Фалька вообще замалчивали. А если и вспоминали, то только для того, чтобы лишний раз «попинать» автора за «грехи молодости» времен «Бубнового валета» и «вызывающее упрямство в отходе от правды жизни в сторону формализма».

Чуть посвободнее страна вздохнула только после смерти Сталина в 1953 году. Некоторое облегчение пришло с осуждением культа его личности и наступлением недолгой политической оттепели. Творцом ее в значительной степени стал новый лидер страны Никита Хрущев. Но с ним же у обитателей Соймоновского возникла новая головная боль. От сталинского проекта Дворца Советов он, правда, Москву в конце концов освободил. Зато со свойственным всем советским руководителям волюнтаризмом непродуманно утвердил сооружение на том же месте самого тогда крупного в Европе открытого бассейна (1957). Подогретая в нем до плюс двадцати градусов вода была соответствующим образом хлорирована.

Бассейн «Москва», ныне несуществующий

В плане изобразительных искусств Никита Сергеевич тоже исторически отметился. Правда, не без подставы со стороны тогдашних генералов от живописи из Академии художеств СССР. На легендарной юбилейной выставке московского отделения Союза художников в 1962 году они «грамотно» подготовили и умело вывели уже впавшего в порок державного всезнайства Хрущева на небольшую экспозицию только-только начинавших поднимать голову художников-модернистов. А в качестве запала вывесили в ней старую, еще 1916 года, авангардистскую картину Фалька «Обнаженная». И не промазали. Поскольку всякую иную живопись, кроме соцреалистической, не шибко продвинутый в культуре, идеологически зашореный Хрущев воспринимал точно так же, как сталинский сельхозакадемик Лысенко генетику.

То есть как «буржуазную девку империализма».

«Ну, где тут голая Валька?» – с таким, по легенде, криком Хрущев ворвался на экспозицию. После чего реально устроил показательную, растиражированную прессой на всю страну трепку. В своих корявых речах-импровизациях он всем «модернистам-ревизионистам» и прочим расслабившимся в оттепель «пидарасам» посулил не только «резкое похолодание», но даже «лютый мороз». Однако случившееся сработало реверсом. Ранее слыхом не слышавшие о «голой Вальке» простые граждане очень заинтересовались. Интернет – тогда даже такого слова не было. Зато уже входили в быт самиздат, магнитофонная запись, квартирные выставки. Да и устное народное творчество никуда не делось. Так что все, кто хотел, дружно припали к этим источникам. После чего число людей, совершенно не путающих Фалька с «Валькой», сразу же выросло в разы…

С автором «Вальки» у Хрущева, вообще, вышел конфуз. По собственной малокультурности Никита Сергеевич даже не попал, а прямо-таки влип в историю. И влип анекдотично. Ведь дело даже не в том, что заочно взялся учить «революционному искусству» человека, который это искусство творил тогда, когда сам будущий лидер страны еще был неграмотным сельским пастушком. А прежде всего из-за того, что грозил «загнать за Можай» художника, который в тот момент уже четыре года как был неподвластен не только ему со всей его КПСС, но и вообще никакой земной инстанции.

Ибо уже четвертый год пребывал на Калитниковском кладбище.

Точности ради необходимо подчеркнуть, что совершенно чуждая хрущевскому восприятию живопись старого мастера Никиту Сергеевича всего лишь раздражала. А по-настоящему заводило совсем иное. Своим каким-то звериным идеологическим чутьем «охранителя строя» Хрущев безошибочно ощущал: главная опасность Фалька – в силе примера. Причем ладно бы только в области формальных поисков в искусстве. Но в поведении, в абсолютно недемонстративном, но решительном выходе из общего строя туда, где каждого художника ждет пусть полный лишений, но совершенно независимый от указаний сверху путь в творчестве.

Фальк за эту свою независимость заплатил сполна. Напомню еще раз, что с конца 1930-х годов и до его смерти в 1958-м художника удостоили всего лишь двумя персональными выставками: после возвращения на родину в 1939 году и буквально накануне кончины. Все остальное время свои готовые работы Фальк выставлял только в одном месте – вдоль стены своей мастерской на Соймоновском. Зато у Фалька было столько последователей и учеников, сколькими не могли похвастаться куда более распиаренные члены Академии художеств СССР. Творческие корни первых уходили еще в 1920-е годы, когда профессор Фальк преподавал во Вхутемасе. А по следам последних, как оказалось, я шел в самом начале 1960 года, во время своего уже ранее упомянутого визита на перцовские мансарды.

Илья Кабаков, Иван Чуйков, Михаил Одноралов, Эрик Булатов, Олег Васильев… В 1957 году эти пытливые ребята – в основном старшекурсники Суриковского училища – по хорошо сохранившейся парадной лестнице шустро взбегали в мастерскую Фалька брать уроки. Ныне, не сговариваясь, они дружно говорят, что не просто учились у старого художника настоящей живописи, но усваивали на его примере этику несуетливого, по-настоящему самостоятельного творчества. Тогда их имена мало кому что говорили. Сегодня они признаны классиками второй волны русского авангарда. Их полотна экспонируются на самых престижных мировых выставках и выставляются на самых крупных международных аукционах «Сотбис» и «Кристи», где лоты обозначаются цифрами с тремя-четырьмя нулями, да еще в твердой валюте.

И в этом успехе учеников Фалька – еще одна причина непреходящей значимости и истинного бессмертия этого художника.

Увы, не только судьба их малой творческой родины на перцовской верхотуре, но и самого дома в целом оказалась совсем не такой мажорной. В 1963 году в мансардах проводили в последний путь Рождественского. После ухода последнего из «тихих валетов» там наступили беспокойные, тревожные времена. Потому что почти сразу же на плечи жильцов – и в первую очередь на хрупкие плечи вдов – вдруг свалился груз изнурительной борьбы не только за свои гнезда, но и сохранность уникального памятника русской архитектуры. Закоперщиком выступили воистину неиссякаемые в своих диких инициативах коммунальщики. С упорством, достойным лучшего применения, они то вдруг брались «выравнивать» живописнейшую крышу, то подступали с твердым намерением сбить с кирпичных стен, как «архаичные», красочные майолики.

На какое-то время эти атаки жильцам дома удавалось отбить. Но лишь до высочайшего вмешательства властей, которые повели себя довольно лукаво. Поначалу объявили, что внешний вид исторического объекта менять нельзя. Да никто и не собирается. А вот внутри все давным-давно обветшало. На этом основании дом «поставили на капиталку». После чего жильцов уже можно было на вполне законных основаниях отселять. А если называть вещи своими именами – отправлять тех же вдов доживать свой век вдали от родных гнезд. В конце концов так оно и вышло. Не переехала только Наталья Сергеевна – вдова Рождественского. Уже с ордером на руках она так и умерла в старых стенах – не выдержало сердце…

Как и следовало ожидать, на самом деле внутренности уникального архитектурного памятника перетряхнули ради внедрения в него учрежденцев. Что в стране, принадлежащей столоначальникам, вполне объяснимо. В советские времена помещение передали Управлению по обслуживанию дипкорпуса МИД СССР. В новой России, судя по вывеске, аналогичного профиля «фирме». Но естественно, в духе времени «производственно-коммерческой». Поэтому в имеющих историческую и художественную ценность стенах, в которых целых полвека возникали, жили и генерировались новаторские идеи отечественного театра и живописи, сегодня «разруливают» вопросы «бытовики». Мысли о том, что подобного уровня архитектурный памятник достоин культурного, а не хозяйственного наполнения, у главного арендодателя – государства явно не возникает. Остается ждать, когда эта идея овладеет умами широких масс…

В конце прошлого века кардинальное изменение в очередной раз посетило уже не отдельный дом или группу строений, а весь многострадальный участок по четной стороне Соймоновского. Потому что речь шла о возвращении на прежнее место когда-то главной здешней архитектурной доминанты: в 1989 года правительство приняло решение о воссоздании в Москве храма Христа Спасителя. В результате бассейн демонтировали. А на его (и такого же призрачного Дворца Советов) месте возвели огромный стилобат, который ныне вмещает в себя зал Соборов Русской православной церкви на тысячу двести мест, музей памяти павших в Отечественной войне 1812 года, а также множество других, в основном административно-хозяйственных помещений. На полученной таким образом мощной платформе возвели монолитный железобетонный каркас с наружной обкладкой кирпичом и последующей облицовкой мрамором. А на нем по такой же технологии соорудили главы.

В результате получилось то, что одни с самого начала прямо называли новоделом, а другие формулировали поделикатнее – реконструкция. На самом деле почти полное отсутствие сохранившихся для реконструкции оригиналов изначально лишало подобные споры смысла. После того, что в 1931 году было в лучшем случае растащено по другим объектам, а в основном варварски уничтожено, в сегодняшнем храме из оригиналов можно увидеть весьма немногое: некоторые фрагменты главного иконостаса, да еще кое-что по мелочи, выставленное в храмовом музее. Все остальное, принявшее в 2000 году окончательный вид, пришлось воссоздавать. Что при по-настоящему добросовестном отношении оказалось крайне непростым, иногда связанным с массой хлопот делом.

Храм Христа Спасителя со стороны Соймоновского проезда

Вообще-то с исторической памятью в нынешней России совсем непросто. У нас если что-то, как тот же храм Христа Спасителя, воссоздается, то обязательно в таком виде, в котором угадывается не только последнее слово высокопоставленных чиновников, но даже их далеко не безупречный вкус. И дело здесь даже не в персоналиях, не в исключительном привлечении к новому оформлению собора Зураба Церетели – любимого художника тогдашнего градоначальника Юрия Лужкова. В конце концов, именно Церетели вложил собственный – и весьма немалый – труд в отливку двенадцати нынешних бронзовых врат, а также большого и малого соборных крестов. А Лужков все же оказался одним из тех немногих руководящих лиц, кому по-настоящему надоело глядеть на прочно прижившуюся в самом центре города яму с лужей.

Ведь другие этот градостроительный провал не видели в упор десятилетиями.

Сегодня, конечно, любопытно наблюдать их сменщиков, когда те в свите первых лиц присутствуют на торжественных службах в главном кафедральном соборе страны. Некоторые, правда, упорно путают, в какой руке держать свечку: правой или левой. Но все же это куда позитивней, чем заседать в ногах стометрового Ильича или директивно благословлять коллективное барахтанье москвичей и гостей столицы в хлорированной воде. Поэтому отнесем подобные казусы к издержкам «номенклатурного воцерковления» и отметим очевидный позитив в облике Соймоновского проезда. Так или иначе, но возвращением храма Христа Спасителя на прежнее место и восстановлением окружающего его парка в известной степени вернули этому красивейшему старомосковскому уголку прежний, сложившийся еще в начале 1900-х годов исторический вид.

Иное дело, что и в данном случае наибольшее сходство присутствует лишь в силуэте, то есть без оценки строений с заходом внутрь. Да и как иначе, если почти все там уже давно принадлежит не жильцам, не культуре и не истории. Поэтому обозревайте фасады со стороны. Сверяйте с текстом этой главы. И не шарьте глазами в поисках памятных досок с именами тех, о ком в ней рассказывалось. Их здесь ни на одном доме нет. Ни на украшенном охранной доской бывшем доме Перцова. Ни даже на строении номер 5, где, напомним, как раз и родился в начале 1930-х годов «Золотой теленок» Ильфа и Петрова.

А уж, казалось бы, куда как к месту! Ведь в нем – сначала переделанном под офисы Мосстройэкономбанка, а потом уступленном более удачливому Сбербанку – сегодня, можно сказать, прямо-таки живут под этим знаком.

Соседний дом номер 7 тоже полон парадоксов. Жильцов в нем давно нет. Их с Соймоновского в свое время отселили тоже не просто так, исключительно по причине заботы об улучшении коммунальных условий ради размещения в нем контор не пойми какой принадлежности. Во времена Лужкова на крыше гордо красовалась вывеска «Главмосстрой». После вывеску уменьшили в размерах, переместили куда-то в торец и заменили надписью: «Главстрой. Недвижимость». Куда девался «мос» и к чему присоединилась «недвижимость» – вопрос, конечно, интересный. Но в нашем случае совершенно риторический. Ибо в этом квартале если посетителей вроде нас и ждут, то лишь на первых этажах. В доме номер 5 – это уже вышеупомянутый Сбербанк. В доме номер 7 – Институт красоты. А что? Очень удобно! Сняли деньги со счета и сразу в институт. А там, чай, не так, как в гетевском «Фаусте», где за вечную молодость требовалось живую душу отдать. В институте – если верить рекламе – омолаживают без этих ужасов. И даже без операции – только плати! Здесь же в представительстве «Отто» можно заказать товары по каталогу. Тоже за наличные. Или за них же скушать что-нибудь итальянское в кафе «Чиполлино».

Вообще-то подзаправиться в конце прогулки по Соймоновскому есть где. В доме номер 9, например, функционируют сразу два ресторана. В первом, позиционирующем себя как японский, крутят роллы и нарезают сашими. Во втором – под названием «Ваниль» – угощают салатом с белыми грибами, хамоном и прочими, в основном средиземно-морскими блюдами.

В обоих заведениях – окна от пола до потолка. Столы вдвинуты в проемы. Так что туристический вид из окна на храм Христа Спасителя гарантирован и потому, похоже, тоже включен в стоимость блюд.

«Ваниль» вообще весьма посещаемое светской публикой место. В компании с известным московским ресторатором Аркадием Новиковым этот бизнес здесь раскручивают продолжатели двух знаменитых кинематографических фамилий – Федор Бондарчук и Степан Михалков.

До 2010 года буквально за углом у Степана Михалкова была еще одна гастрономическая площадка. Туристический вид оттуда открывался исключительно на Остоженку. Но будь у меня такая возможность, я бы каждую прогулку по Соймоновскому завершал именно в этой точке. И не только из-за понятного желания отведать изыски сразу двух традиционных кухонь – китайской и русской. Последняя, кстати, благодаря креативному руководству матери Степана – замечательной актрисы Анастасии Вертинской и особым бабушкиным рецептам была особенно хороша. А более всего из-за его деда и ее отца, фото которого украшали обитые темным шелком стены ресторана, а имя – большую вертикальную вывеску на фасаде.

Воспроизвести песни Вертинского так, как они звучали и смотрелись в оригинале, пытались многие, но не удалось никому. Потому что все в них дышало глубиной и подлинностью чувств самого создателя. Да еще усиливалось исключительной, не воспроизводимой никем другим выразительностью.

«Надежды маленький оркестрик под управлением любви». Эта строчка из популярной песни Булата Окуджавы звучит в унисон с судьбой его великого предшественника. Ведь отнюдь не только лепестками роз была усыпана дорога Вертинского к сцене – хватало и шипов. С них-то, собственно, и началось. Например, с отказа Станиславского принять прибывшего из Киева юношу на стажерскую должность в МХТ. С необходимости какое-то время пробивать со своими отнюдь не сразу принятыми публикой на ура номерами место под солнцем. А пока суд да дело, выступать в дешевых кабаре «за котлетку».

Когда грянула Первая мировая война, Вертинский служил санитаром в передвижном госпитале. Трудно возвращался в мирную жизнь после демобилизации по ранению. Делал первые шаги в кино, где снимался в эпизодах с такими трюками, от которых актеры с именами отказывались. Наконец, добился признания в своем жанре, когда на самом взлете грянул 1917 год: большевистский переворот, Гражданская война, уход вместе с Белой армией в Турцию. Так начался двадцатитрехлетний период эмиграции Вертинского, вынужденные, так сказать, мировые гастроли по городам Германии, Франции, Соединенных Штатов.

Вертинского везде принимали хорошо, особенно бывшие соотечественники. Это была его публика. Ради нее Вертинский добрался до Шанхая, где к тому времени образовалась весьма крупная русско-грузинская колония. Здесь каждое выступление артиста неизменно проходило с аншлагом. Однако русская община в Китае быстро нищала, поэтому, чтобы как-то свести концы с концами, Вертинскому приходилось все больше и больше выступать. Однажды он даже попытался открыть собственный ресторан, назвав его «Гордения». Человек широкий, Вертинский принимал там посетителей, как своих дорогих гостей. Словом, это по-русски хлебосольное предприятие, да еще с грузинским колоритом быстро прогорело.

Зато другой русско-грузинский проект, но уже в личной жизни, оказался настоящим даром судьбы. В Шанхае пятидесятилетний артист влюбился в двадцатилетнюю красавицу Лидию Циргава – дочь сибирской казачки и железнодорожного строителя-мингрела. Роман завершился счастливым браком. А скоро родилась дочь Марианна.

В Советскую Россию пластинки с записями Вертинского проникали в основном контрабандой из Прибалтики. И разлетались из-под полы, как горячие пирожки. Так что отечественная публика музыканта знала. Да что публика! Его песни, но только наедине с проигрывателем, жаловал сам товарищ Сталин. По свидетельству приближенной к телу кремлевского хозяина обслуги, его личная коллекция располагала внушительным количеством зарубежных пластинок Вертинского.

Видимо, данное обстоятельство сыграло не последнюю роль, когда в 1943 году певцу и всей его семье, включая тещу, разрешили вернуться на родину.

В Москве Вертинского приняли в духе пресловутого сталинского «обласкать, но ходу не давать». Мировой знаменитости выделили хорошую квартиру на Тверской улице, что оказалось исключительно вовремя: в семье родилась вторая дочка – Анастасия. И даже почти сразу же пригласили в студию, где было записано девять пластинок. Тираж каждой при этом не превышал пятидесяти экземпляров. Потому что это был подарок высшего руководства страны себе, любимым. Так им было удобнее.

А все потому, что светиться на концертах Вертинского в среде советского начальства считалось предосудительным. Ну как же: дореволюционная богема, многолетняя эмиграция – этот шлейф черной полосой тянулся за артистом всю оставшуюся жизнь. Поэтому к широкой публике, которая буквально рвалась на его концерты, певца старались подпускать дозированно. На сцену в главных городах страны выпускали крайне редко – даже афиши избегали печатать. Больше гоняли с шефскими концертами по окраинам и провинциальным центрам. Пресса в упор не замечала. По этому поводу Вертинский даже горько иронизировал: «Я существую на правах публичного дома: все ходят, но в обществе говорить об этом неприлично».

В кино Вертинского, правда, снимали. А в 1951 году даже удостоили Сталинской премии 2-й степени за эпизодическую роль в довольно средненьком, но зато исключительно идеологически правильном фильме «Заговор обреченных». Однако больших работ не давали. И это человеку, по поводу которого Иннокентий Смоктуновский в свое время сокрушался: как же так – ведь вот актер буквально созданный для роли мужа главной героини толстовской «Анны Карениной». А мхатовец Василий Качалов вообще считал, что успехом в создании одной из лучших своих театральных работ – роли Барона в горьковском «На дне» – обязан Вертинскому. Ведь это его внешность и жесты он вспоминал, когда лепил образ своего вошедшего в театральную классику персонажа.

Источник этого по-настоящему согревающего Вертинского теплом, любовью и счастьем света находился у него дома. Его излучали изумительной формы миндалевидные глаза жены и дочек. В своей креативности Лидия Владимировна оказалась вполне под стать мужу. Профессиональная художница (одно время вольнослушательницей брала уроки рисования в «академии академий» неподражаемого Василия Ситникова), Лидия Владимировна тоже снималась в кино. И что характерно, оставалась не просто заметной, а памятной даже в таких крохотных ролях, как птица Феникс в «Садко» (1953), или неотразимо красивой в таких отрицательных, как в фильмах «Новые приключения Кота в сапогах» и «Королевство кривых зеркал».

Киноэкран 1960-х снова взглянул на зрителя излучающими синеву очами. Но уже дочерей. Сначала юной Насти, которую еще старшеклассницей выбрали на роль романтичной Ассоль в «Алых парусах» (1961). А затем Марианны, создавшей образ главной героини в культовом фильме «Мне двадцать лет» (1965). Сам глава семьи не хотел, чтобы дочери стали актрисами: слишком много у него было оснований считать, что хлеб этот слишком тяжел. Да только и в данном случае судьба распорядилась почти как у Булгакова в «Мастере и Маргарите», где один из персонажей говорит: «Кровь всегда скажется…»

Попав в мощное творческое поле родителей, обе дочери унаследовали и кровь, и соответствующие гены. А всего остального добились собственным талантом и работой над собой.

Итак, нашу первую прогулку мы закончили у небольшой площади Пречистенских Ворот, названной так потому, что еще в XVII веке здесь проходил западный участок десятиверстной крепостной стены Белого города. А в ней – Пречистенские башенные проездные ворота. На редком панорамном фото 1925 года, сделанном, по всей видимости, со смотровой площадки еще прежнего храма Христа Спасителя, никакой стены, естественно, нет. Нет, соответственно, и ворот. Зато след того и другого сохранился в топонимике: к этим давно несуществующим воротам, как разные лучи к одной точке, стягиваются, повторяя направления древних дорог, старинные московские улицы Волхонка, Остоженка, Пречистенка. Что же касается разобранной в конце XVIII века крепостной стены, то точно по ее линии некоей дугой уходит на северо-восток нынешний Гоголевский бульвар. Как и все остальные «первой очереди», он появился на свет в середине 1880-х годов. И до 1924 года назывался Пречистенским.

На том же снимке 1925 года запечатлена еще стоявшая тогда в торце бульвара каменная церковь Сошествия Святого Духа, она же Покрова на Грязях. Ее деревянная предшественница в связи с пожаром конца XV века упоминается аж в Никоновской летописи.

Церковь Покрова Пресвятой Богородицы на Грязях

О самой гимназии и других выдающихся ее учениках середины XIX – начала XX века уже, напомним, шла речь в предыдущей главе. Однако разговор об угловом, одной стороной принадлежащем Волхонке, а другой – Гоголевскому бульвару строении номер 2 все же требует небольшого продолжения.

Дело в том, что в молодые годы Страны Советов этот адрес прославило то, что по нему тогда оказалась прописанной весьма одиозная организация с громким названием «Всероссийский пролеткульт». Эта поддерживаемая государством, разбросанная по нескольким местам в городе общественная организация проводила конференции, издавала двадцать журналов. Вокруг Пролеткульта группировались поэты, воспевавшие мировой Октябрь, заводской труд и железного пролетария. А руководили ими, воспитывали и направляли отсюда – из строения номер 2, где находилась штаб-квартира организации – ее – по тогдашней моде – центральный комитет.

Основателем и идейным вождем организации, где пытались сотворить некую «чистую пролетарскую культуру», на первых порах стал Александр Александрович Богданов.

Про Богданова в советские годы вспоминали в основном в связи с философскими трудами Ленина, в которых тот поносил Александра Александровича, не очень-то стесняясь в выражениях. Совершенно, между прочим, зря. Потому что это была незаурядная и по-своему даже романтическая личность.

В.И. Ленин в гостях у М. Горького играет в шахматы с основателем Пролеткульта А.А. Богдановым

Что же касается Пролеткульта, то, довольно быстро осознав, что порученное его опеке детище довольно уродливо, Богданов в 1921 году вообще отошел от политики. После чего без сожаления покинутая им структура стала быстро вырождаться в некую идеологическую секту под названием Российская ассоциация пролетарских писателей (РАПП). Подлинных литературных талантов – особенно среди тех, кто сутками просиживал штаны в президиумах да комиссиях – в ней было не густо. Хотя трудно в этом было отказать, скажем, Александру Фадееву – автору, безусловно, классической, на много лет заслуженно включенной в школьные программы повести «Разгром». Или поэту Владимиру Луговскому, ухитрившемуся и сталинскую эпоху прожить и остаться поэтом. Но не такие, как они, задавали в этой организации тон. А личности типа Леопольда Авербаха. Этот бывший комсомольский вожачок и родственник сразу нескольких большевистских кланов быстро занял в РАППе место отца-основателя Богданова. Во главе с ним в организации расцвели прямо-таки помешанные на «классовой борьбе» «литературные теоретики», которые принялись яростно обличать несогласных и перелопачивать классику.

В целях наилучшей пролетарской перековки современных им писателей вожди РАППа всем другим способам предпочитали грубое наклеивание «ярлыков» и «естественный отбор» – как они его понимали, конечно. А понимали они так: «Мы бьем, мы будем бить. Ничего! Те, кто выдержит, пусть выдержит, а кто не выдержит – не жалко!»

Многим чудом выдержавшим врезались в память слова писателя Михаила Эммануиловича Козакова – между прочим, будущего отца актера, режиссера и писателя Михаила Козакова. Выступая в 1932 году на пленуме писателей против «держимордовских» замашек воспитателей из РАППа, он сказал буквально следующее: «Мне напоминает такой воспитательный метод охоту на бобра: когда бобра хотят поймать, то его предварительно здорово загоняют для того, чтобы от страха у него появилась седина, и вот эта седина бобра чрезвычайно ценится…»

Между тем самые рьяные пролеткультовские «охотники» в своем собственном творчестве «блистали» в основном довольно примитивными, совершенно ныне забытыми литературными поделками. Но зато зацепились в истории искусства как авторы разнообразных анекдотических идей по актуализации классических опер в свете «текущего революционного момента». В результате их усилий оперу М.И. Глинки «Жизнь за царя» необходимо было «освежить» новым названием – «Жизнь за народ». А Флорие Тоске – героине одноименной оперы Дж. Пуччини – вручить в руки красное знамя и «во имя освобождения трудящихся масс от эксплуатации» отправить сражаться на баррикадах.

В действительности из всех причастных к этой диковатой кампании новоявленных «народных правдорубов» по-настоящему отдал жизнь за народ лишь один человек. Причем как раз тот, кто искренне жалел, что имел несчастье быть основателем Пролеткульта.

Этим человеком оказался сам Богданов. После добровольного расставания со своим оголтелым «детищем» он всецело посвятил себя научным исследованиям в области философии и медицины. А на практике в 1926 году основал и возглавил первый в мире Институт по переливанию крови. Погиб Александр Александрович как герой науки, поставив на себе рискованный медицинский эксперимент.

Сегодня имя Богданова носит Центральный научно-исследовательский институт гематологии и переливания крови. А основанный им когда-то Пролеткульт, претендующий на положение второй Всесоюзной коммунистической партии большевиков, но только в искусстве, сама ВКП(б) и разогнала. Ей эта артель желающих хоть как-то присоседиться к ее монополии на власть была совершенно ни к чему.

Между тем яркий образец по-настоящему творческого освоения классики – в данном случае форм Древнего Египта в зодчестве XX века – находится буквально по соседству. Это подземный вестибюль станции метро «Кропоткинская». Поэтому пешую прогулку по Гоголевскому бульвару сам я обычно начинаю именно отсюда.

Почему? Да хотя бы потому, что после открытия станции в 1935 году интерьеры ее перронного зала, изначально задуманного как часть подземного вестибюля так и не состоявшегося Дворца Советов, стали предметом обязательного изучения почти каждого студента – будущего архитектора. Однажды красота станционного зала даже спасла жизнь одному из его создателей. А спасителями невольно оказались высокие гости из Англии, которым решили показать только что вступившую в строй первую очередь столичного метрополитена.

Гости в настоящем искусстве явно смыслили. Поэтому, обнаружив в московской подземке станцию, которая красотой своих подсвеченных сводов ассоциировалась с прославленным древнеегипетским храмом в Карнаке, тут же пожелали пообщаться с проектантами. В это время главный из них – архитектор Алексей Душкин – находился… во внутренней тюрьме на Лубянке. До этого на прилегающей к штаб-квартире чекистов площади стали ломать старинную церковь Гребневской Божьей Матери. Желая сохранить для себя ее неповторимый облик, Душкин достал из кармана блокнот и наскоро стал ее зарисовывать.

Станция метро «Кропоткинская»

Чем злостно нарушил строжайшее распоряжение властей. Уже тогда безнадежно пораженные шпиономанией, они под угрозой немедленного ареста, по существу, запретили – без особого на то разрешения – не только всякое фотографирование архитектурных объектов города, но даже зарисовку происходящих на улицах столицы событий и жанровых сценок.

Начавшееся расследование – по уже сложившейся тогда практике – ничего хорошего арестованному Душкину не обещало. Однако настойчивый интерес высоких зарубежных гостей и последовавшее вследствие этого высочайшее повеление из Кремля вызволили архитектора из застенка. На международных выставках в Париже (1937) и Брюсселе (1957) макет подземного вестибюля станции метро «Дворец Советов» был отмечен Гран-при. А после успешной реализации следующего своего проекта – станции второй линии метро «Маяковская» – Алексей Душкин окончательно вошел в плеяду признанных мастеров – создателей подземных дворцов.

Наземный вестибюль станции метро «Кропоткинская»

Что, впрочем, опять же не помешало властям практически оставить его на склоне лет без работы.

Весьма хорош оказался и уже упомянутый наземный вестибюль станции метро «Кропоткинская» (архитектор С. Кравец). Его легкокрылая, напоминающая садовые постройки конструкция из двух симметрично расположенных павильонов, соединенных изящной аркой, и поныне украшает вход на Гоголевский со стороны площади Пречистенских Ворот. Миновав его и выйдя на бульварную аллею, сразу же сталкиваешься с неподражаемой особенностью его рельефа. Он у бульвара трехступенчатый. От внутреннего, расположенного на «третьей ступени» проезда на аллею круто спускается земляной, засеянный травой склон с несколькими лестницами. С противоположной стороны ее плоскостная, горизонтальная часть, наоборот, почти отвесно обрывается вниз, к внешнему проезду. Первоначально этот откос тоже был земляным, зеленым и более плавным. Но в 1950 году его срезали, заменили гранитной подпорной стенкой и сделали два лестничных спуска – в сторону Гагаринского переулка и Сивцева Вражка.

Эта живописная ступенчатость, которая по мере приближения к Арбатской площади плавно сходит на нет, сохраняет древнюю особенность здешнего ландшафта. Когда-то на месте идущего в сторону Пречистенки проезда протекал ручей Черторый. А за ним – вплоть до Староконюшенного переулка – с конца XVIII века селилось преимущественно дворянство. Со временем в этом своеобразном «Сен-Жерменском предместье» старой Москвы воцарился стиль архитектурного ампира. И когда в 1870 году норовистый – словно его русло (глубокий овраг) «черти рыли» – ручей убрали в трубу, мир многочисленных дворянских особнячков и усадеб вплотную приблизился к внешнему проезду бульвара. Что же касается аналогичного характера застройки вдоль внутреннего, пограничного с Белым городом проезда, то там она возникла еще раньше.

Впрочем, и на том урбанистический процесс по обе стороны Пречистенского бульвара не остановился. Потому что в начале следующего, XX века в этом заповеднике аристократической застройки наступила пора бурного возведения многоквартирных доходных домов. Кусочек такого замершего в предчувствии смены эпох мира запечатлен еще на одном историческом панорамном снимке. Сделали его в 1867 году со строившегося тогда храма Христа Спасителя. На фото отчетливо проглядывает широкая полоса Пречистенского бульвара и начальные строения на углу Гагаринского переулка.

Первое из них по его правой стороне – просторная усадьба с оградой и садом. Это дом номер 5. В середине XIX века здесь жил архитектор К. Тон: отсюда ему было весьма удобно наблюдать за строительством сооружаемого по его проекту храма Христа Спасителя. А в 1920-х годах в одной из квартир поселился кинорежиссер В. Пудовкин – создатель многих замечательных фильмов. Например, экранизации хрестоматийного горьковского романа «Мать» (1926). То, как он новаторски смонтировал в ней сцену рабочей демонстрации с кадрами ледохода, до сих пор считается классикой киноязыка.

Дом номер 5 по Гоголевскому бульвару

В конце 1970-х годов большое кино само пришло на Гоголевский бульвар. Оно, правда, уже не захватило доисторических, помнящих еще барские времена старушек в мантильках и черных наколках на седых головах, которые в восемь утра, по обыкновению, выползали на бульвар выгуливать своих собачек. Но зато зафиксировало и деловито копавшихся в песочницах детишек, и увлекшихся игрой в шахматы и домино стариков пенсионеров. Именно таким бульвар предстает в оскароносном фильме «Москва слезам не верит». Помните, в двух разновременных эпизодах драматичного выяснения отношений? В первом из них милая провинциалка Катя тщетно пытается найти сочувствие у только что бросившего ее красавчика Рудольфа. А во втором – уже десять лет спустя преуспевшая в карьере и любви Катерина Ивановна берет убедительный реванш у куда менее во всем удачливого Рудольфа Петровича.

Садовая скамейка, на которой происходили обе судьбоносные в жизни киногероев размолвки, и поныне стоит на прежнем месте – прямо перед изгибом, за которым бульварная аллея прямиком уходит к Арбатской площади. На нее можно даже присесть. Ну хотя бы для того, чтобы в этом намоленном кинематографом уголке Гоголевского бульвара лишний раз отметить его особую популярность у влюбленных парочек. Все советские годы считалось, что по этому показателю он впереди парковой зоны вокруг храма Христа Спасителя и второй после Тверского бульвара. Возможно, из-за того, что на обеих всегда было побольше стражей порядка, которые не давали разгуляться хулиганам. Но конечно же более всего в связи с тем, что в личной судьбе многих влюбленных сыграл немаловажную роль.

Уже приведенный в самом начале этой книги некий эпизод из биографии моих родителей – лишний тому пример. Действие, правда, в отличие от фильма, разворачивалось еще в начале 1930-х годов. Зато скамейка, по их описанию, находилась примерно в том же месте – напротив схода к Гагаринскому переулку. А буквально в двух шагах и немного ближе к Пречистенским воротам располагалась остановка «Аннушки», что двигалась по левому, внешнему проезду Бульварного кольца и потому несла на себе дополнительную трафаретку с надписью «Л. бульварная». Именно с такого трамвайчика они поутру сошли. А уже в полдень, немного погуляв по Гоголевскому и недолго пообнимавшись на роковой скамейке, сели на идущую в обратном направлении «Аннушку», соответственно снабженную надписью «Пр. бульварная». Последнее для московских острословов служило поводом для разных непристойных острот. Но для моих будущих родителей в тот день все было очень серьезно. Потому что «Пр. бульварная» везла их на родную Сретенку, где находился вдруг срочно им понадобившийся ЗАГС.

Учреждение с этим звонким названием существовало при каждом районном исполкоме. И как правило, представляло собой довольно унылую контору, где с одинаково казенной безучастностью деловито «шлепали» свидетельства, документально отражающие все главные акты гражданского состояния каждого советского человека – от рождения до смерти.

Все, что сдерживало тогда стремительность регистрационной процедуры, так это только наличие очереди брачующихся. Главное было ее отсидеть. А уж вся остальная бюрократия занимала не более четверти часа. После чего практически без перерыва там же можно было оформить развод. Или – в зависимости от отведенных природой и судьбой сроков – готовиться к дальнейшей регистрации детей, внуков… И так вплоть, как говорится, «до самой своей последней березки». Впрочем, оформление такого рода документа личного присутствия уже не требовало.

Строгий костюм жениха, белая фата невесты, букет чайного цвета роз ей же, шумный банкет – все это тогда было из области «дореволюционных снов» и «мелкобуржуазных пережитков прошлого». Длинные свадебные кортежи из длинных лимузинов с кольцами на крыше – такое тогда никто себе даже представить не мог. Однако отец, вспоминала потом моя мать, в женихах был и так красив, как молодой бог. И поясняла, что в ту пору особенно неотразимым его делали две вещи: ослепительная, в тридцать два не знающих кариеса зуба, улыбка; и пара надетых на босу ногу парусиновых тапочек особой белизны. Последняя достигалась путем тщательной обработки поверхности зубным опять же порошком.

А еще без пяти минут муж имел приданое. Это был велосипед британской фирмы «ВСА», что подтверждалось фирменным знаком с тремя скрещенными штуцерами, который вылезал на всех еще не покрытых ржавчиной местах. Велосипед «убили» еще в первую империалистическую войну. Но отец его перманентно реанимировал. И в период жениховства бережно катал на раме молодую маму. Впрочем, в день бракосочетания молодые обошлись без этого драндулета. Метро в Москве тогда, напомню, только строилось. Роль общественного транспорта по-прежнему исполнял лишь трамвай. Поэтому вместе с остальной толпой они еле-еле втиснулись в переполненный вагон «Аннушки», которая как отвезла их к месту исторической свиданки на Гоголевском бульваре, так затем и вернула на Сретенский, к дверям районного ЗАГСа.

Оказывается, то, что «Аннушка» в развитии их брачных отношений сыграла сразу две роли – свахи и свадебного экипажа, тогда было типичным случаем. Подтверждение тому я обнаружил в ворохе пожелтевших московских газет за 1928 год. Там мне попалось на глаза стихотворение некоего Николая Агнивцева. Оно так и называлось «Трамвай «А». Не буду тратить время на приведение всего текста. А процитирую лишь два имеющих отношение к делу фрагмента, где в первом имелись такие строчки:

Развивая первую тему, второй фрагмент еще более углублялся в институт брака. И даже заглядывал на десятилетия вперед, где одно поколение неизбежно меняло другое:

Все дальнейшее в нашем роду тоже оказалось крепко-накрепко связано с «Аннушкой». У меня, уж во всяком случае, начиная с детства. Потом этот трамвайчик благополучно провез меня через отрочество в юность. Из юности в зрелость. И так вплоть до той самой поры, пока не наступила и моя очередь «махать кепкой». Что же касается родителей, то они славно «намахались». Благо их брак явно удался. И Гоголевский бульвар своей молодости они всегда вспоминали с каким-то согретым особой сердечной теплотой чувством.

Вообще-то аллеи Гоголевского привечали многих, в том числе великих людей. А уж в биографию некоторых из них входили совершенно особенным, иногда даже прямо-таки мистическим образом. Так, например, случилось у Михаила Афанасьевича Булгакова. Ведь это именно с этого московского уголка у него, можно сказать, началась столичная жизнь. Напомню, что в конце сентября 1921 года, твердо решив распрощаться с медициной и заняться литературой, тридцатилетний Булгаков покинул родной Киев. И в изрядно поношенном бараньем тулупе, с маленьким чемоданчиком в руках прибыл в Первопрестольную.

С работой будущему писателю, правда, подфартило: уже в начале октября ему удалось устроиться секретарем в Литературный отдел Наркомпроса (ЛИТО). А вот с крышей над головой дело обстояло худо. На службе лишь отделывались туманными обещаниями «что-то придумать». Был момент – решил даже уехать обратно в Киев. Хорошо, хоть удалось кое-как приткнуться на время у родственников. Но это через неделю. А первые дни ночевал в здании Брянского вокзала. И даже несколько ночей коротал на Пречистенском, пристроившись на бульварной скамейке в компании пьяных бомжей и бродячих собак.

Сегодня, когда прошло без малого сто лет, уже вряд ли кто прояснит: а не на той ли киноскамейке – точнее, ее предшественнице образца 1920-х годов – в первые дни своего бездомного пребывания в Москве ночевал Михаил Булгаков? А вот Ильф с Петровым – правда, одиннадцать лет спустя – присаживались здесь точно. Документальное подтверждение тому – ныне часто публикуемая фотография И. Лангмана, сделанная им на Гоголевском бульваре зимой 1932 года. Напомню, что Петров тогда проживал в многонаселенной «Вороньей слободке» в Кропоткинском переулке. И в период создания «Золотого теленка» мог нормально работать только объединившись со своим соавтором Ильфом в его скромном кооперативном жилище на Соймоновском проезде.

Однако скоро и там обстановку сильно осложнила разыгравшаяся прямо под окнами Ильфов шумная история со сносом храма Христа Спасителя и долгостроем Дворца Советов. Вот, видимо, от этого дискомфорта соавторы и убегали на находящийся неподалеку Гоголевский. Сказанное отчасти подтверждается в рассказе их общего приятеля, коллеги по сатирическому цеху, а с 1934 года еще и соседа по дому писателя-сатирика Виктора Ардова. «Очень часто, – вспоминал он, – Ильф с Петровым ходили гулять, чтобы думать и разговаривать, медленно отмеривая шаги. Сперва любителем таких прогулок был только Ильф, но потом он приучил к этому «творческому моциону» и своего друга. Много раз я видел их идущими по Гоголевскому бульвару, будто бездельничающими, а на деле – занятыми самой серьезной работой».

На фото Лангмана Ильф с Петровым все-таки не столько работают, сколько расслабляются. Места по соседству оккупированы мамашами и няньками с детьми в колясках. О том, что пол века спустя именно в этом уголке Гоголевского будут снимать эпизоды для фильма «Москва слезам не верит», соавторам, естественно, не ведомо. Да и кому дано предугадать свое даже относительно недалекое будущее? Поэтому друзья-соавторы явно полны творческих планов. И никому не дано заглянуть в сравнительно недалекое будущее – туда, где через пять лет скоротечный туберкулез оборвет жизнь Ильи Ильфа. А в 1942 году не станет и Евгения Петрова: по возвращении с фронта он – в ту пору военный корреспондент – при довольно странных обстоятельствах погибнет в авиакатастрофе.

М.А. Булгаков

Создатели дилогии о Великом комбинаторе и уже вовсю работавший над «Мастером и Маргаритой» Булгаков были прекрасно знакомы еще с середины 1920-х годов, когда в бойкой компании Юрия Олеши, Валентина Катаева и других молодых литераторов – выходцев из Одессы вместе сотрудничали на легендарной юмористической четвертой полосе газеты «Гудок». Поэтому вся троица такому соседству только радовалась. По отношению к другим обитателям писательской надстройки в Нагцокинском чувства были сложнее. Во всяком случае, у Булгакова.

Не зря сразу же после новоселья в своем письме Вересаеву от 6 марта 1934 года он радостно и одновременно с иронией писал: «Замечательный дом, клянусь! Писатели живут и сверху, и снизу, и сзади, и спереди, сбоку…»

Однако вернемся на Гоголевский, к кинематографической скамейке, откуда, не сходя с места, можно наметить для себя сразу несколько достойных внимания исторических объектов из числа примыкающих к данному отрезку зданий. Первое из них, чьи очертания возникают за внутренним бульварным проездом, как только от Пречистенских ворот вступаешь на аллею, – дом номер 6. Знакомством с ним хорошо предварять поход в Третьяковскую галерею. Поскольку, согласно архивным документам, с 30 июня 1871 года владельцем данного строения числился почетный гражданин города Сергей Михайлович Третьяков (1834–1892), младший брат Павла Михайловича – основателя галереи их имени.

Подъезд дома номер 6 по Гоголевскому бульвару

С основанием Третьяковки собрание Сергея Михайловича оказалось там. Случилось это уже после его смерти в 1892 году. В августе того же года Третьяков-старший распорядился обеими коллекциями так, как братьями было решено изначально: он подал в Московскую думу заявление о передаче их в дар городу. Заметим, что в тот момент общее собрание включало в себя ни много ни мало 1369 картин, 454 рисунка, 19 скульптур. Вместе с этим имеющим огромную культурную и материальную ценность богатством городу отошло и хорошо ныне всем известное здание галереи в Лаврушинском переулке.

Любопытно, что в 1937 году там же – буквально напротив ее главного входа – возвели новый писательский дом, куда сразу же возжелали перебраться многие жильцы из надстройки в Иащокинском. Кому-то – как, например, Ильфу и Петрову – это удалось. А вот мечтавшему об этом Булгакову – увы, нет. Едва-едва успев в 1940 году надиктовать Елене Сергеевне последние страницы «Мастера и Маргариты», Михаил Афанасьевич так и закончил свой жизненный и творческий путь в ныне снесенном вместе с писательской надстройкой строении номер 5.

С момента учреждения в Москве Третьяковской галереи и вплоть до своей смерти, то есть на протяжении шести лет, Павел Михайлович оставался ее попечителем. К уже принадлежащей не ему лично, а отечеству многомиллионной коллекции музея Третьяков-старший относился с той же самой заботой и трепетом, что и раньше. Более того, продолжал пополнять ее за свой счет.

Новая власть, установившаяся в России после 1917 года, шуровать в Третьяковке так же беспардонно, как в церквях, к счастью, не решилась. Хотя целостность коллекции все же нарушила. Так, в 1925 году, вопреки завещанию дарителей, часть ее передали в Музей западной живописи (ныне Музей изобразительных искусств имени А.С. Пушкина на Волхонке), а что-то увезли в ленинградский Эрмитаж. Поэтому познакомиться со всем, что братья в свое время насобирали, разом ныне не получится. Разве что позволить себе после Третьяковки отправиться в Санкт-Петербург.

С домом на Гоголевском бульваре история случилась еще круче. Дело в том, что после кончины Третьякова-младшего дом перешел к новому владельцу. Им стал Павел Павлович Рябушинский – тоже по-своему примечательная фигура. О тех, кто в начале прошлого века тянулся к уровню достатка этого человека, говорили: «Ну, прям как Рябушинский!» Те же, кто разбирался в экономике, называли Павла Павловича «русским Рокфеллером». Потомок курского крестьянина-старообрядца, крупный промышленник и банкир Рябушинский был одной из крупных фигур в дореволюционной России. Никакое более или менее крупное событие в политической и общественной жизни страны не обходилось без его участия.

А как же иначе? Ведь новый хозяин «византийского дворца» на Пречистенском являлся председателем Всероссийского союза торговли и промышленности, одним из организаторов партии прогрессистов, а с 1915 года – еще и председателем Центрального военно-промышленного комитета. Так что если при Третьякове-младшем дом на Гоголевском бульваре был известен как один из культурных центров Москвы, куда к гостеприимному хозяину заглядывали на огонек художники уровня Ильи Репина и композиторы вроде Петра Ильича Чайковского, то при Рябушинском «концепция поменялась». В большом зале дома сходились на свои совещания представители крупнейших биржевых обществ и даже состоялся торгово-промышленный съезд.

К тому же Павел Павлович оказался прямо-таки пророком. После Февральской революции 1917 года, когда власть фактически раздвоилась между буржуазно-либеральным Временным правительством и Советами рабочих депутатов, он предупреждал: «Еще не настал момент думать, что мы можем все изменить, отняв все у одних и передав другим, это является мечтою, которая лишь многое разрушит и приведет к серьезным затруднениям. Россия в этом смысле не подготовлена, поэтому мы должны еще пройти через путь развития частной инициативы». Во Временном правительстве предостережения Рябушинского пропустили мимо ушей. Там же проигнорировали и его предупреждение о недопустимости двоевластия и необходимости идти на разрыв с диктатурой Советов.

Большевики по этой причине объявили лидера прогрессистов своим врагом номер один. Но еще больше масла в огонь подлило заявление Рябушинского по поводу вреда введенной Временным правительством хлебной монополии. Предвидя, что она лишь разрушит торговый аппарат и станет очередным шагом по отстранению от экономики «торгово-промышленного класса», Рябушинский предупреждал, что в итоге данная мера только подтолкнет экономику страны к краху. Ни справа, ни тем более слева слушать его никто не хотел. И тогда угнетенный этой опасной правящей глухотой Рябушинский воскликнул: «…К сожалению, нужна костлявая рука голода и народной нищеты, чтобы она схватила за горло лжедрузей народа, членов разных комитетов и советов, чтобы они опомнились».

Увы, они так и не опомнились. А самые рьяные в лице большевиков сочли для себя даже политически полезным. С подачи И. Сталина, переиначив слова и суть сказанного, левая пресса подняла крик, что вот-де в лице Рябушинского буржуазия призывает задушить революцию «костлявой рукой голода».

Потом, уже находясь у власти, большевики эту байку про классовые происки буржуазных спецов, кулаков и прочих «наймитов мирового капитала» пускали в ход каждый раз, как только своей авантюрной, безответственной экономической политикой сажали народ «на голодную диету».

Ход событий удивительно скоро подтвердил правоту Павла Павловича. Не «фигуру речи», а реальную «руку голода» на своей шее население России почувствовало сразу же после большевистского переворота в октябре 1917 года. На поднявшийся в обществе ропот новая власть ответила особым, так называемым «пролетарским правосудием». Никакими принятыми в цивилизованном мире законодательными процедурами большевики себя не обременяли. Для вынесения приговора их новому, так называемому «рабоче-крестьян-скому суду» вполне хватало принципа «революционной целесообразности». А для приведения его в исполнение – вороненого чекистского нагана. Вся процедура укладывалась в дни, а то и часы.

С такой же «скорострельностью» проводилась экспроприация экспроприаторов. Вынужденный срочно бежать за границу Рябушинский еще не успел добраться до Парижа, как его опустевший дом на Пречистенском был национализирован, то есть, как это декларировалось, перешел в общенародную собственность. Сами москвичи, ставшие в одночасье не только гражданами новой России, но и, оказывается, «совладельцами», мимо этой «своей недвижимости» старались проскользнуть, не задерживаясь. Поскольку быстро раскусили, что лишний раз заглянуть в роскошный, с двухмаршевой мраморной лестницей вестибюль дома себе же дороже. А все потому, что среди пышного декора Амурного зала и под многофигурным плафоном «Торжество муз» на довольно продолжительное время обосновался по-революционному беспощадный Ревтрибунал.

Чтобы хотя бы приблизительно подсчитать, сколько раз здесь среди торжествующего внутри барокко и позднего ампира было произнесено: «Приговор окончательный и обжалованию не подлежит!», никакого «Мемориала» не хватит. Тем более что после Ревтрибунала дом унаследовал столь же «неласковый» Верховный суд РСФСР. Затем – в полном соответствии с большевистской концепцией «винтовка рождает власть» – его сменил Народный комиссариат по военным и морским делам. А уж после – тоже по наследству – помещения передали отделу внешних сношений Министерства обороны СССР.

От шестидесятилетнего постоя силовых ведомств дом византийской красоты освободили лишь в начале перестройки. В 1987 году широким жестом его передали только что основанному Российскому фонду культуры. На том этапе эту уважаемую организацию возглавил не менее уважаемый в обществе человек – видный ученый и бывший, между прочим, узник первого советского концентрационного лагеря на

Соловках – академик Дмитрий Сергеевич Лихачев. Помню, что вход в здание сразу стал совершенно свободным. Во всяком случае, народ с творческими интересами и разнообразными идеями по части развития российской культуры сюда валом валил.

Потом фонд возглавил актер и режиссер Никита Михалков. После чего движение на входе-выходе заметно спало, а пропускной режим ужесточился. Было ли это персонально связано с новым руководителем фонда, бытуют разные мнения. Знаю только, что просто так соваться сюда, как в музей или на экскурсию, с тех пор заказано.

Как, впрочем, и в небольшой особняк, расположенный напротив, по другую сторону бульвара. Вид на него с аллеи как с театрального балкона. Однако определить, кому или какой организации это небольшое строение светло-бежевого цвета ныне принадлежит, сложно. На отгораживающем его от внешнего мира остроконечном кованом заборе никакой таблички нет. Есть ли она на светло-бежевом фасаде самого дома, тоже не разглядеть, так как ограда высока, да и сам фасад заслоняет парочка вымахавших перед ним пушистых голубых елей. Зато левая часть просматривается без помех. И потому типовой синий нумерационный овал с белой цифрой 7 прекрасно различим.

Сколько себя помню, затейливый этот домик всегда производил впечатление малонаселенного. И даже порой просто нежилого. Однако со временем выяснилось, что данное впечатление было чисто внешним. Определенную ясность в тайну этого особнячка внес Александр Бурдонский – режиссер бывшего Театра Советской, а ныне Российской армии, постановщик таких успешных, нашумевших в свое время спектаклей, как «Дама с камелиями», «Орфей спускается в ад», «Последний пылко влюбленный». Талант талантом, а в жизни ему пришлось изрядно натерпеться. Причем прямо с той, казалось бы, нежной детской поры, когда Александр в конце 1940-х – начале 1950-х годов вместе с сестренкой, отцом и его очередными гражданскими женами проживал в этих стенах…

Сам Александр тот «полуказенный очаг» на Гоголевском бульваре вспоминал так: «Наш особняк казался мне слишком большим, там потолки чуть ли не в пять метров высотой. Хотя на двух его этажах было всего пять комнат, да в подвале бильярдная и кинозал. На первом этаже столовая, кабинет отца небольшой и спальня. Наверху две спальни. Одна из них, побольше, для Нади и Лены, дочери Капитолины. Другая, узкая, как пенал, и неудобная, – моя».

Здесь самое время прояснить вопрос о родственниках. Отец – Василий Сталин, сын всемогущего тогда хозяина страны и в силу уже одного этого получивший в двадцать восемь лет звание генерал-лейтенанта авиации.

В.И. Сталин

Капитолина Васильева – очередное его любовное увлечение, бывшая рекордсменка СССР по плаванию, заслуженный мастер спорта. А Надя – младшая сестренка восьмилетнего Саши.

Далее многое объяснит семейное фото, на котором все трое, похоже, запечатлены как раз во дворе особняка на Гоголевском.

Г.А. Бурдонская

Василий в летной кожанке с генеральскими погонами с не совсем типичной для него грустноватой задумчивостью смотрит в объектив. Под раскинутыми, словно крылья, руками притулились Саша и Надя. По выражению их запечатленных на фото лиц не скажешь, что подобные семейные сцены для них обычны. Дети явно смущены. Глаза полуопущены. Улыбки напряжены. Улыбается и отец. Но тоже как-то не сказать что весело. Это подтверждает карандашная надпись на обороте снимка. Сделанная рукой Василия, она гласит: «Почему такая тоска в душе? А ребята уже научились улыбаться».

Еще бы! На момент фотосъемки сыну «отца народа» довольно кисло. Еще меньше оснований радоваться у ребят: они не видели мать целых девять лет. И это при том, что Галина Бурдонская – первая и единственная законная жена Василия – проживала тогда у своей матери в Еропкинском переулке, то есть буквально в десяти минутах ходьбы от сына и дочери. А все потому, что по распоряжению взбалмошного мужа после ссоры с ним не имела права не только попадаться ему на глаза, но даже звонить детям по телефону. При этом сказать, что сын вождя был злобным человеком, никак нельзя. Скорее необузданным в проявлении желаний, которые обычно захватывали его целиком. Некоторых особ женского пола эта типично мужская брутальность Василия даже манила. Зато ближним приносила только сплошную головную боль.

В минуты просветления Василий и сам это понимал. Однако тормозить категорически не был способен. И потому самым фатальным образом вольно или невольно, но продолжал испепелять своих ближних.

После ухода Галины увлеченному главным образом пьянкой, охотой и покровительством армейским спортивным командам Василию стало не до детей. Он, по существу, спихнул их на свою гражданскую жену – тоже Галину, но Тимошенко. По воспоминаниям Александра, дочь советского маршала относилась к детям Василия не столько по-родственному, сколько по-военному. То есть заботу свою проявляла исключительно приказами, забывая порой распорядиться о самом насущном, например, чтобы ребят покормили…

На счастье, следующая отцовская гражданская любовь – уже вышеупомянутая Капитолина Васильева – отнеслась к детям Василия с такой же теплотой, как к своей собственной, от первого брака, дочке. Вот только продолжалась эта «семейная оттепель» не более года. После смерти грозного хозяина Кремля его сын окончательно потерял и руль и ветрила. Дабы не болтал лишнего, бывшие сталинские соратники сначала упекли Василия в знаменитый Владимирский централ. А потом отправили в казанскую ссылку, где он при довольно странных обстоятельствах скоропостижно скончался. Много раньше – а именно сразу же после ареста Василия в апреле 1953 года – на Гоголевский примчалась Галина Бурдонская. Наконец-то она могла вызволить своих хлебнувших лиха детей из пропитанных их слезами казенных стен ведомственного особняка.

Однако и Галину, и – более всего – детей поджидали новые, опять же связанные с их родственной принадлежностью к Сталину невзгоды. Считается, что при жизни от его деятельности пострадали миллионы людей. Но счет тех, кто ему верил и преклонялся, тоже шел на миллионы. Разоблачение сталинского культа личности обнаружило известную закономерность или, если хотите, парадокс. Уцелевших жертв тирана, посмертно жаждущих отмщения, оказалось не так уж и много. А самые беспощадные обнаружились как раз среди тех, кто при жизни вождя больше всех перед ним пресмыкался…

Одной из таких оказалась директриса школы, в которой учился тогда Саша. Указав на мальчика пальцем, она могла во всеуслышание бросить: «Тебя надо повесить, как сталинского выблядка!» И это мальчишке, который дедом, по существу, был обласкан еще меньше, чем отцом! А когда вырос и его, как одного из руководителей театра, принялись затаскивать в партию, отказался от поста главного режиссера, только чтобы не вступать в ту общность, которая, по его глубокому убеждению, являлась органичной частью глубоко ему противной сталинской системы…

Словом, много было в жизни Александра и его сестры Нади тяжелых испытаний и горьких минут. Чего стоила смерть тяжело заболевшей матери, которую он своими заботами не оставлял до самых последних ее дней. А судьба Нади, ушедшей из жизни в самом конце 1990-х? В 1966 году она вышла замуж за сына известной актрисы МХАТа Ангелины Степановой, отчимом которого был классик советской литературы, писатель Александр Фадеев. Выбрав, как и мать, карьеру актера, Фадеев-младший на этом поприще звезд не хватал. Но зато пристрастился к алкоголю. Опыт семейной жизни имел скорее отрицательный, хотя до Нади в разное время его супругами были кинозвезды 1960-х годов Л. Гурченко и Л. Лужина. С внучкой Сталина, если судить по тому, что после двадцати семи лет совместной жизни они разошлись, тоже не сложилось…

Так что же у них, детей Больших Родителей, осталось в памяти от той, казалось бы, счастливой поры, когда мать с отцом еще были живы, а сами они обретались в комфортабельном правительственном особнячке в историческом центре Москвы? Печально, но в воспоминаниях Александра – внука Сталина – почти нет вроде бы типичных для детства теплых тонов. Исключением предстает лишь один и потому особо запоминающийся эпизод. «Я видел, как по Гоголевскому бульвару ходил какой-то старик с живой рыжей лисой. Потом прочитал у Юрия Олеши – это прогуливался писатель Миклашевский. Помню, прочитал. И так и подпрыгнул: я видел эту рыжую лису».

Похоже, это, собственно, и было одно из тех немногих светлых пятен, которые ему тогда врезались в память…

К счастью, Гоголевский оказался богат и куда более радостными детскими воспоминаниями. Например, Льва Толстого. В своем автобиографическом отрывке «Прогулка» он описывает эти места такими, какими они запомнились ему ребенком в 1830-х годах, – с еще тонкими, робко обступившими аллею липками, по которой будущий великий писатель беззаботно бегал взапуски со сверстниками.

У взрослых же были свои радости. И даже весьма серьезный интерес. Скажем, художник В. Суриков встретил на этом бульваре человека, послужившего ему типажом опального петровского фаворита в картине «Меншиков в Березове».

Да и вообще, кроме выгуливающего лесного зверя Миклашевского, здесь можно было встретить много всякого разного. Но главное, очень весомых в русской истории и культуре личностей. Ибо всегда кто-то из великих либо сам жил у бульвара, либо по нему прогуливался, либо направлялся с визитом к живущим поблизости знакомым.

Осенью 1931 года судьба забросила в этот район поэта Бориса Пастернака. В своем прежнем, превратившемся со временем в жуткую коммуналку жилье на Волхонке не только сочинять стихи, но даже просто находиться было невозможно. Поэтому – хотя бы на какой-то период до решения квартирного вопроса – Борис Леонидович со своей тогдашней супругой Зинаидой Нейгауз и ее двумя сыновьями вынужден был перебраться к своему брату Александру по адресу: Гоголевский бульвар, дом 8.

Александру Пастернаку перед этим прямо-таки сказочно по тем временам повезло. Хотя чисто хронологически следовало бы начать с того, что ранее очень не повезло живописно стоявшей на этих землях почти три столетия церкви Знамения с прилегающим к ней садом. С ней обошлись точно так же, как с храмом Христа Спасителя. Поначалу церковь ободрали, изъяв согласно акту от 23 апреля 1922 года: «6 пудов 37 фунтов и 5 золотников серебра». А семь лет спустя и вовсе закрыли по причине, изложенной в архивных документах буквально так: «Вследствие острой нужды у рабочих и служащих РВС и 1-й Типографии Наркомата Военных и морских дел в помещении для клуба».

Сколь на самом деле эта нужда была острой, судить сложно. Судя по дальнейшему, главным было закрыть церковь. И точно так, как это проделывают в современной Москве, быстренько все снести, чтобы расчистить площадку.

От церкви Знамения потомкам остались лишь редкие, плохенького качества архивные фото и две редчайшие иконы московской школы письма второй половины XVII века, которые чудом удалось спасти после ее закрытия. Это соответственно «Климент, папа Римский с житием» и «Преображение». Сначала они попали в МОНО (Московский отдел народного образования). А уж оттуда в 1933 году были переданы в Третьяковскую галерею, где, слава богу, находятся и поныне.

Ну а в том месте Гоголевского, где, казалось, веками будут возвышаться храмовые купола, появился образец архитектуры нового времени. Потому что на расчищенной территории сразу же принялись возводить два симметрично расположенных относительно друг друга корпуса. Оба выглядели как два брата-близнеца. И были спроектированы в ставшем модном тогда конструктивистском стиле, о котором мы уже упоминали в связи с домом номер 5 по Соймоновскому проезду – ну, том самом, где в 1930 году Илья Ильф и Евгений Петров завершали своего «Золотого теленка».

В группу проектантов-конструктивистов (С.А. Лисого, И.И. Леонидов, О.М. Барщ, А.К. Буров, И.Ф. Милинис) вошли ярые сторонники торжества простых геометрических форм в архитектуре. На удачу среди них оказался и Александр Пастернак.

Почему «на удачу»? Да хотя бы потому, что всем авторам проекта пообещали предоставить в готовом сооружении по квартире. Так что по окончании стройки Александр с супругой тоже справил здесь новоселье.

Правда, вдоволь насладиться полученным жильем все равно не получилось. В связи с временным переездом старшего брата пришлось существенно потесниться. Впрочем, ни это добровольное родственное самоуплотнение, ни прекрасное местоположение близ уютного Гоголевского главной проблемы – отсутствия нормальных жилищных условий у старшего брата и его семьи – все равно не решили. В своих поздних записках Зинаида Нейгауз отметила, что в их временном пристанище на Гоголевском было страшно тесно. Она, муж – уже, между прочим, очень известный поэт – и даже ее маленькие сыновья Стасик и Адик – все спали вповалку на полу.

Детей скоро сердобольно приютил ее проживавший в Трубниковском переулке родственник. Но облегчения это все равно не принесло. Во всяком случае, Зинаиде Николаевне, которая рассказывала, что ее и без того трудная в нравственном и физическом смысле жизнь еще более осложнилась. «С утра, – вспоминала она, – я ходила в Трубниковский, одевала и кормила детей, гуляла с ними, а вечером оставляла на гувернантку. Мне было тяжело…»

Ситуация отчасти разрядилась лишь к весне 1932 года, когда в Союзе литераторов Борису Пастернаку наконец-то пошли навстречу. И выделили крошечную квартирку в писательском флигеле Дома Герцена на Тверском бульваре.

Прогулка по Тверскому бульвару, или, как еще говорят, Твербулю, и, стало быть, речь о знаменательном во многих отношениях Доме Герцена – все это, естественно, впереди, в соответствующей главе. А пока заметим, что в итоге жилье там со временем досталось первой жене Пастернака с сыном Женей. А сам поэт со своей новой семьей все равно вернулся на Волхонку, откуда в одном из своих писем М. Цветаевой 1935 года сетовал: «…Работаю в невозможнейших условиях, в которых другой бы спился или с ума сошел… Много семей у нас живет на Волхонке, все в разное время встают, начиная с 6-ти утра, весь день ходьба, все это мимо меня грохочет…» «Грохочет» – это еще и про метро. Сам метрополитеновский тоннель, естественно, пролегал в земной глубине. Но старый дом все равно резонировал и ветшал. Отчего, по словам автора послания, все раздалось, пошатнулось, опустилось, село, образовав всюду трещины, лоскутья обоев, дыры и грязь…

Между тем воплощенная в железобетоне «мечта конструктивиста» пережила всех и вся. Сегодня оба корпуса на восьмом участке высокой стороны Гоголевского бульвара занимают творческие организации. В одном из них – Московский литературный фонд Союза писателей.

На втором плане возвышается дом номер 8 по Гоголевскому бульвару

В начале 2000-х годов между обеими организациями на какое-то время затесался более или менее жизнерадостный ресторан с сугубо пивной ориентацией и претензией на креативность. Эта претензия начиналась прямо с вывески, на которой знаменитый гамлетовский вопрос «То be or not to be» был прагматично трансформирован в «То beer or not to beer».

Пастернак, осуществивший в свое время блистательные переводы шекспировских пьес и когда-то проживший здесь, у Гоголевского, не самые безмятежные в своей жизни дни, такому опрощению, наверное бы, страшно удивился. Жизнь у людей его склада и поколения оказалась невероятно сложна. Хотя лично у Пастернака несомненно удалась. Правда, с оговоркой, что скорее вопреки, чем благодаря.

Вот современные исследователи творчества Пастернака в рамках этих категорий и балансируют. Что в общем-то и правильно. Потому что хоть поэта и не печатали годами, но так и не смогли помешать ему уже при жизни стать классиком. Более того, будучи постоянно на виду у скорой на расправу власти, он все-таки сумел избежать печальной участи многих его коллег по перу. И просто чудом уцелел в годы революции, Гражданской войны и сталинских репрессий.

Фарт изменил Пастернаку только на самом склоне лет – уже при Хрущеве. Потому что не выдержал сведшей его в могилу травли, организованной в связи с публикацией за рубежом отнюдь не комплиментарного в отношении советской власти романа «Доктор Живаго», ей же чуть ли не в пику удостоенного Нобелевской премии.

Но с другой стороны, где в этом мире живет безоговорочное счастье? И разве можно назвать неудавшейся жизнь человека, последними словами которого на этом свете было короткое: «Рад!»?

Уж если вспоминать эти пламенные пушкинские строки на Гоголевском, то уместнее всего у дома номер 10. Пушкин посвятил стихи декабристам – лучшим представителям русского дворянства, отважно попытавшимся с помощью военного переворота освободить страну от самодержавнокрепостнических пут. Ну откуда им в начале XIX века было знать то, что для многих и ныне совсем не очевидно? Что, к примеру, бессмысленно предлагать демократию обществу, в котором нет запроса на свободу. Да еще в стране, где это ответственное гражданское чувство веками замещалось неким смутным представлением о безудержной вольнице! Да еще пораженной закоренелым пороком дикой социальной зависти…

Учинить на таком «горючем материале» в обществе социальный взрыв еще можно. Но искоренить тиранию – нет. Она просто из одного вида обязательно перейдет в другой.

Понятно, что декабристы, частенько назначавшие в начале 1820-х годов свои сходки по адресу: Гоголевский бульвар, дом 10, который принадлежал родителям полковника М. Нарышкина, данным знанием обременены не были. Иначе бы – как знать! – и сам полковник не так бы регулярно собирал в родительском доме друзей Союза (общественного) благоденствия. А сподвижник его поэт К. Рылеев не столь часто пламенно читал на этих встречах свою бунтарскую «Думу». Однако кто-то же должен был «из искры разжигать пламя». И они без колебаний взяли на себя эту жертвенную миссию, сознательно пойдя ради «счастья народного» первый – на каторгу, а второй – на эшафот.

Дом автоматом лишенного «всех гражданских прав и состояния» Нарышкина – этот, по нынешней экспертной оценке, «наиболее ценный в данном уголке Москвы архитектурный памятник классицизма» работы, возможно, самого М. Казакова – пустовал недолго. Он почти сразу же был передан в распоряжение Удельной конторы – учреждения, ведавшего имуществом царской фамилии.

Однако и в этом новом для себя качестве дом номер 10 продолжил свою миссию служения Отечеству, но на этот раз на культурной ниве. Ибо вселившийся сюда управляющий конторы господин И. Маслов слыл большим поклонником высокого искусства. И регулярно устраивал у себя литературно-музыкальные вечера.

На какое-то время этот своеобразный салон у Пречистенского бульвара стал в Москве самым престижным. Еще бы! В его завсегдатаях числились драматург А. Островский, профессор Московской консерватории Н. Рубинштейн, литератор А. Писемский, поэты А. Фет и Я. Полонский. Частенько гостил у Маслова приятельствующий с ним И. Тургенев. В стенах именно этого дома Иван Сергеевич позировал художнику Илье Репину, который написал, пожалуй, лучший портрет писателя. Сегодня это полотно выставлено в государственной галерее имени соседей господина Маслова по

Гоголевскому бульвару. Что дает дополнительный стимул любому ныне по нему гуляющему тем не ограничиться, а продлить удовольствие, заглянув очередной раз в Третьяковку.

Сами же мы предпочтем пока задержаться у дома номер 10. Потому что все-таки интересно лишний раз убедиться в том, насколько радикально время меняет и окружение, и стиль. В 1969 году безупречно классические интерьеры особняка реконструировали, обставили некоторыми предметами искусства из фондов Государственного Эрмитажа и вселили в них правление Союза художников СССР. Именно отсюда потом два десятилетия подряд живописцев укрощали методом социалистического реализма – тем самым, суть которого великий наш музыкант Мстислав Ростропович метко охарактеризовал как «умение воспевать начальство доступным его пониманию языком».

В историю отечественной культуры вошел и соседний особняк-красавец. Арочные окна с виньетками, решетчатым обрамлением и козырьками. Черный, в обрамлении кованого чугуна балкон, словно нависающий над бульваром. Словом, настоящий архитектурный аристократ. Сегодня даже трудно предположить, что начало было положено возведением… двух отдельно стоящих, довольно разностильных зданий. Случилось это в годы московского строительного бума начала 1820-х годов. Заказчиком выступала владелица четырнадцатого участка госпожа Е. Васильчикова – мать еще одного декабриста. Ее сын юный корнет Николай Васильчиков с соседом Нарышкиным действовали вразнобой. Возможно, потому, что в отличие от своего старшего товарища по званию служил в Петербурге, где принадлежал к местной ячейке Южного общества, и в Первопрестольной бывал наездами.

Формально зимой 1825 года корнет Васильчиков прибыл в материнский дом на побывку. Негласно же находился в «преступном антигосударственном сговоре» с гостившими у него прапорщиком Ипполитом Муравьевым-Апостолом и корнетом Свистуновым. Оба привезли с собой послания о сроке выступления, которые должны были передать своим сообщникам – генерал-майору Михаилу Орлову в Москве и подполковнику Сергею Муравьеву-Апостолу, одному из основателей Южного общества декабристов, который в ту пору находился в Тульчине. Существуй тогда Интернет или хотя бы сотовая связь, что-нибудь из этой затеи, глядишь, и выгорело бы. Но в XIX веке коммуникация осуществлялась исключительно рукописным способом и долгим путем на почтовых перекладных. Так что вести чаще всего прямо-таки трагично запаздывали.

Свою лепту в разгром восстания к тому же внесли несогласованность и разрозненность выступлений. Царь и его следственный аппарат оказались куда расторопнее. Бунтовщиков брали, что называется, «тепленькими». Ипполит, правда, успел покинуть Москву. А Васильчикова с другим гостем арестовали нагрянувшие жандармы.

Молодой декабрист – сын хозяйки приметного дома на Гоголевском бульваре в общем-то отделался испугом. Никаких особо злостных деяний за ним не было – на допросах ему инкриминировали один лишь только умысел. К тому же на допросах Васильчиков давал искренние показания. Так что после нескольких месяцев пребывания в крепости вернулся на службу.

А вот Свистунову досталось по «полной программе»: пятнадцать лет каторги – в такую огромную цену обошелся корнету его маленький глоток свободы…

В 1860 году оба дома Васильчиковой были перестроены в один, после чего строение приобрело нынешний вид. Тогда же на его правой дворовой стороне появилась уцелевшая до наших дней лепнина с большой, украшенной вензелями буквой «А». Сказать, что она очень уж бросается в глаза, никак нельзя. Но если знать, куда смотреть, можно разглядеть даже с бульварной аллеи. Знак этот – память о следующих владельцах, представителях состоятельной купеческой фамилии Алексеевых. Сегодня эта фамилия сама по себе мало что кому говорит. Но все меняется, если вспомнить о фабрикантше Алексеевой, ее наследнике Сергее Владимировиче, а главное, о его сыне Константине.

Фортуна этому юноше, прямо скажем, благоволила. Причем еще тогда, когда он ребенком резво бегал по комнатам и залам переделанного в настоящий особняк дома на Гоголевском.

Сын состоятельных родителей, Алексеев-младший воспитывался в неге и роскоши. Никто, включая домашних учителей, своей излишней требовательностью ему не докучал. Так что даже в первый класс гимназии он поступил тогда, когда его сверстники переходили в четвертый. И как знать, может, так и вырос бы барчуком, если бы, стремительно не повзрослев, вдруг не увлекся – и, как показало дальнейшее, весьма всерьез – сценическим искусством. То есть нашел ту счастливую точку, где, как в народе говорят, «душа с телом сходятся». Или, проще, нашел свое призвание.

К моменту, когда юноша превратился в статного мужчину и его стали называть по имени-отчеству, а сам он взял себе псевдоним Станиславский, театр стал главным делом его жизни. Распространяться о вкладе этого человека в развитие отечественного и мирового сценического искусства далее нет смысла. Об этом написаны сотни книг.

К.С. Станиславский

После Алексеевых в истории дома начался период довольно частой смены владельцев. Но что интересно: каждый из них в той или иной степени непременно оказывался связан с миром искусств.

Н.Ф. фон Мекк

Следующим владельцем приметного дома на Гоголевском стал в 1895 году представитель родовитой династии Фальц-Фейнов – тоже страстный коллекционер предметов искусства. Это из этого семейного клана вышел широко известный меценат из княжества Лихтенштейн барон Эдуард фон Фальц-Фейн, которому Россия обязана возвращением на родину многих, казалось, навсегда покинувших ее пределы художественных сокровищ и реликвий.

Барон Эдуард фон Фальц-Фейн

Стоит ли удивляться, что с таким составом, да еще при грамотном менеджменте культурное предприятие Зимина скоро стало исключительно популярным среди столичных ценителей прекрасного. А в доме его сестры на Гоголевском, где она поселилась вместе со своим мужем, известным в свое время певцом И. Райским, образовался настоящий музыкальный салон. Частыми гостями в нем были такие выдающиеся композиторы, как Александр Глазунов и Сергей Рахманинов.

Увы, после известных событий 1917 года оба предпочли покинуть страну. А вот меценат Зимин по этому пути не пошел. Он решил, что может быть полезен своей новой стране. Но в результате ему пришлось безропотно отдать свой театр государству (ныне его здание на Большой Дмитровке принадлежит оперетте) и удовлетвориться сначала скромной должностью заведующего музыкальной библиотекой МХАТа, а затем перейти в консультанты Большого театра. На этой должности Сергей Иванович и проработал до конца дней своих.

Что же касается бывших покоев Алексеевых, фон Мекк и, собственно, Зиминых на Гоголевском, то они также были национализированы. После чего об искусстве, которое более полувека привечали в доме номер 14, в этих стенах предпочитали долго не поминать. Вместо этого в нем сначала предоставили убежище семьям политических эмигрантов. То есть тем заграничным поклонникам русской революции, которые хотели бы повторить ее не только в своих собственных странах, но и распространить по всей планете. Затея, конечно, поражала своей масштабностью. И в значительной степени повлияла на все мировое развитие. Но в итоге потерпела столь же глобальное фиаско. Так что активным поклонникам «мировой революции» пришлось срочно из своих стран бежать. И поскольку их нигде особенно не ждали, они нашли сочувствие, кров и стол только в Советской России.

Между тем и на самой родине Октября отнюдь не все горели идеями перманентного «революционного пожара». В оппозицию стали переходить даже те, кто еще осенью и зимой 1917 года вполне искренне себя с ними отождествлял. Подобное расхождение порождала сама абсолютистская, диктаторская природа большевистской власти. И особенно поведение ее верхушки, сразу же и на долгие годы присвоившей себе право без всякой ответственности за последствия своих действий перед народом, самочинно выступать, говорить, думать и решать от его имени. Не случайно тот же назначенный потом «первым советским писателем» Максим Горький уже через несколько дней после Октябрьского переворота в газете «Новое время» опубликовал статью, в которой бросил в адрес Ленина с Троцким упрек в том, что те уже успели «отравиться ядом власти».

В дальнейшем первый пролетарский писатель сам попался в капкан. А в ноябре 1917 года, прямо скажем, как в воду смотрел! Советская власть как власть рабоче-крестьянских Советов закончилась уже в мае – июне 1918 года. Потом пошли ревкомы и абсолютно фальсифицированные «большевистскими считалками» выборы в представительные органы. С середины 1920-х годов борьба со всяким инакомыслием достигла нового уровня. Начались первые, высосанные из пальца процессы «вредителей», за которыми уже угадывались контуры Большого Террора конца 1930-х годов.

Так что советской юстиции пришлось работать засучив рукава. А растущему центральному аппарату Верховного суда, который, как вы помните, и без того уже облюбовал бывший особняк Сергея Третьякова на Гоголевском, стало тесновато.

Решение нашли, не покидая пределов бульвара. Политэмигрантов с домочадцами из дома номер 14 расселили по другим, не менее уютным уголкам Москвы. А его превращенные было в международную «общагу» площади передали головному учреждению советской Фемиды. В этом месте необходимо пояснить, что в 1934–1938 годах и без того никогда в СССР особенно не обремененные соблюдением законности компетентные органы сами стали «и судить, и рядить». Тем более что Верховный суд и прокуратура прямо-таки задыхались от работы. Поэтому основной поток дел скоро переключили на «внесудебные органы», где главную роль играл аппарат О ГПУ – НКВД (Наркомата внутренних дел).

Каким-либо объективным расследованием в этой организации – как и раньше в Ревтрибунале – себя не утруждали. Приговоры штамповали исключительно обвинительные. Их «приведение в исполнение» поставили на конвейер. Да так, что к концу рабочей смены особисты в чекистских расстрельных блоках на Большой Лубянке и Варсонофьевском переулке прямо-таки падали от усталости. Но в отличие от главного своего орудия труда – известных своей безотказностью наганов, которые к концу смены начинали сбоить и клинить, износу не знали. Тем более что наганы им в конце концов поменяли, специально закупив в Германии еще более безотказные вальтеры.

Так что, свято сохраняя государственную тайну своего ремесла, особисты продолжили свою очень «нужную советской стране» работу.

И, неся эту службу годами, ходили в передовиках, получали за нее закрытыми указами боевые награды, а достигнув выслуги лет, с чувством выполненного долга и хорошей пенсией уходили на заслуженный отдых, воспитывать внуков и правнуков.

Что же касается тех, кому повезло не попасть в их «клиентуру», а тянуть срок, о них тоже заботились в НКВД. Но уже по линии другой, специально созданной по такому случаю структуры, которая называлась Главное управление лагерей, или сокращенно ГУЛАГ. К началу 1940-х годов под началом этой «конторы» оказалась огромная, раскинувшаяся от края до края по всей стране околюченная зона, которая включала в себя сотни шахт, рудников, промышленных предприятий и лесоповальных участков, на которых тысячи заключенных ударно вкалывали по двенадцать часов в день за двухсотграммовую пайку хлеба и миску жидкой баланды. Всесоюзный размах зэковских строек требовал такой же масштабной организации труда. Поэтому совсем не случайно, что становление ГУЛАГа и очередная смена вывесок в когда-то «театрально-музыкальном» доме на Гоголевском совпали по времени. Старую, где два рядом стоящих слова «Верховный» и «суд» невольно дисциплинировали каждого проходящего мимо, сменила новая, звучащая совсем не страшно, а для правильного советского человека даже где-то романтично – «Дальстрой».

Единственное, что сразу же смущало, – строгая чекистская охрана за дверями и такая же форма у большинства входящих и выходящих. Так что всем остальным, посторонним людям, оставалось только гадать. Иное дело, что со временем догадливых становилось все больше и больше. Пока через четверть века большинство секретов не было официально обнародовано. Оказывается, Дальстрой являлся одним из самых крупных подразделений ГУЛАГа. Он управлял всеми лагерными стройками на Дальнем Востоке, в Якутии, Чукотке и Магаданской области. Словом, это была головная контора советского каторжного труда.

Попытки иными, какими-то другими способами создать мощную экономику, способную обеспечить народ и страну всем необходимым, у советской власти как-то не задавались.

Впрочем, одна из таких попыток в середине прошлого века под названием «хрущевская оттепель» что-то важное стронула. И попутно открыла новую страницу в истории дома номер 14. Осторожно сверху начатый, но затем отчасти вырвавшийся из умеренных «партийно-государственных» рамок «реабилитанс» оказался несовместим с Дальстроем. «Контору» срочно ликвидировали. А принадлежащее ей ранее помещение по странной иронии судьбы передали Шахматной федерации СССР. Ирония заключалась в том, что федерация была учреждена еще в 1937 году. И по обязательному тогда для любой общественной организации порядку могла стать таковой, только пройдя регистрацию в НКВД. Так что те, кто когда-то диктовал условия игры даже шахматистам, теперь были вынуждены не только «сдавать партию», но и «освобождать место у доски».

Даже относительно небольшое политическое потепление в послесталинской стране что-то разбудило в людях. Они стали больше думать, глубже чувствовать, обнаружилась колоссальная тяга к умным мыслям, точному слову, ярким образам. В обществе вдруг обнаружился мощный спрос на новое искусство, живую авторскую речь. Большой лекционный зал в Политехническом музее, где на поэтических вечерах выступали Булат Окуджава, Георгий Поженян и молодые, быстро становившиеся невероятно популярными Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский, Белла Ахмадулина, Роберт Рождественский, трещал по всем швам и уже не мог вместить всех желающих. Поэзия стала собирать стадионы. Поразительно в те дни смотрелся принимавший стихи Дворец спорта в Лужниках: четырнадцать тысяч слушателей при десятитысячной вместимости; толпы не попавших у касс, конная милиция…

Символом же иного рода пробуждения – интеллектуального – стали шахматы. Сегодня даже трудно себе представить, какие страсти кипели вокруг легендарных матчей на звание чемпиона мира между Ботвинником и Смысловым (конец 1950-х), какой ажиотаж вызвала победа молодого гроссмейстера М. Таля (1960) и сколько миллионов людей напряженно следили за многодневным, полным борьбы и драматизма шахматным противостоянием между Карповым и Каспаровым. Воочию удовлетворить свой интерес к этим историческим матчам могла лишь небольшая часть счастливчиков. Поэтому центром почти массового внимания в те годы стала большая демонстрационная доска, вывешенная на стене самого вместительного помещения клуба на Гоголевском бульваре.

Воспроизведенные на этой доске перипетии гроссмейстерской игры сразу же переносились на Гоголевский, где снова воссоздавались, комментировались, переигрывались на сплошь заставленных шахматными досками бульварных скамейках.

Любители древнейшей игры торжествовали, множились, становились ярыми болельщиками и глубокими знатоками. В конце концов, случилось доселе для Москвы невиданное. Горячие турнирные споры в среде поклонников разных дебютов, хитроумных комбинаций и эндшпилей почти сравнялись по размаху с непревзойденными доселе дебатами на знаменитом пятачке у западной трибуны стадиона «Динамо», где в острейших словесных баталиях сходились известные всей Москве своим неукротимым нравом, «все обо всем знающие» футбольные знатоки, гурманы и сказители.

Да что там массовые доморощенные турниры на скамейках Гоголевского! Скоро они распространились по всему Бульварному кольцу. Более того, древняя интеллектуальная игра стала укореняться даже на той территории, где спокон веку состязались исключительно в «забивании козла» или дулись в карты. То есть завоевала московские дворы и придомовые закоулки. В этом плане колоритная сцена шахматного противостояния Костика и Саввы Игнатьевича в культовом телефильме «Покровские ворота» (1982 г., сценарий Леонида Зорина, режиссер Михаил Козаков) – совершенно точно воссозданная примета Москвы середины прошлого века. Ведь именно в ту пору многолетняя гегемония молодецкого стука доминошными костяшками во дворах вынуждена была отступить перед тихим, но непреклонным напором целой армии поклонников «плодотворной шахматной идеи».

Кстати, о «Покровских воротах»! Как современник и даже отчасти сосед по месту обитания главного героя картины, могу засвидетельствовать, что ныне почти совершенно утраченные черты Москвы того времени переданы в этом телефильме с почти документальной точностью. Взять хотя бы вышеупомянутый двор. Первый раз я увидел его из окна старой маминой приятельницы, проживавшей в начале 1950-х годов в строении номер И. Тогда этот еще дореволюционной постройки доходный дом поразил меня, с рождения не знавшего никакого иного жилья, кроме коммуналки, сравнительно малонаселенными квартирами, в которых преобладали просторные, с высоченными потолками комнаты.

Своим монументальным фасадом, украшенным когда-то белой, но со временем покрытой въевшейся пылью лепниной, домина как выходил, так и поныне выходит на приподнятую здесь над внешним проездом аллею Гоголевского бульвара. А отдаленной стороной торцевой части глядел окнами поверх того места, где идущий со стороны Гоголевского сквозной проход перетекал в довольно большое внутридворовое пространство. С противоположной, выходящей в Нащокинский переулок стороны его своими тылами замыкал целый ряд разномастных зданий. В том числе сильно выступающий внутрь двора по центру трехэтажный особнячок в стиле русского барокко начала XIX века.

А теперь вспомните сам фильм. И тогда догадаетесь, что это и было то самое место, где в начале 1980-х годов киногруппа «Покровских ворот» снимала все дворовые сцены. Отталкиваясь от личных впечатлений начала 1950-х годов, позволю себе утверждать, что с той поры натура к моменту съемок там не сильно поменялась. Да, не было гипсового пионера с футбольным мячом. И громадного плаката на соседнем кирпичном строении, призывавшего отдыхать на курортах Крыма, тоже. Все это киношники, скорее всего, привезли с собой и установили для антуража. Зато все остальное, включая вкопанный в землю дощатый стол, турник и затеняющие часть двора старые тополя, оставалось таким, каким законсервировалось в середине прошлого века…

Иное дело сегодня. Само место той съемки с аллеи Гоголевского бульвара просматривается как на ладони. Да только многое угадывается с трудом. Начать с того, что в начале нулевых когда-то знакомый мне бывший доходный дом номер 11 превратили в элитное жилье с подземным гаражом, заняв въездом в него площадь бывшего прохода. Все остальное дворовое пространство закатали в асфальт, обнесли высокой решетчатой оградой, за которой устроили автостоянку. Ни былого уюта, ни шелестящих листвой старых тополей. И уж почти совсем не узнаваем сам особнячок. Потому что в самом конце прошлого века его капитально перестроили, «украсив» третий этаж еще одним балконом, нарастили четвертым этажом да еще «пришлепнули» сверху мансардой.

Так и стоит это здание сегодня, глядя своей когда-то кинематографической стороной на автостоянку и Гоголевский бульвар, а фасадом обратившись, напомню, в Нащокинский переулок, в связи с чем и числится там под номером 10.

Вообще-то уголки, послужившие натурой для съемок самых популярных наших кинолент, разбросаны по всему Бульварному кольцу. Поэтому на данном обстоятельстве мы – в свое время и в соответствующем месте – конечно же не раз остановимся. А пока задержим шаг у еще одного местечка «на обочине» Гоголевского, связанного с фильмом «Покровские ворота». Уточним, что речь в данном случае идет об эпизоде в прологе, где, похоже, никогда не расстающийся со своим мотоциклом неутомимый Савранский мчит главного героя по Москве середины 1950-х. А в конце пути, стремительно миновав несколько «проходняков», выныривает из стрельчатой арки в известный нам двор у Покровских ворот.

На самом деле заключительный отрезок этого стремительного проезда тоже снимался на Гоголевском. Потому что, немного сбросив скорость где-то в середине внешнего проезда, Савранский круто сворачивал в проход между строениями номер 15 и 17. И, заложив в тылу последнего еще один крутой вираж, нырял в арку темной, похожей на тоннель подворотни, на выходе из которой мы, собственно, и оказывались в дворово-коммунальной среде, населенной главными персонажами фильма. Так, во всяком случае, получается по сюжету. На самом деле стремительность действия и связанные с монтажом киночудеса скрывают от зрителя одну нестыковочку: Савранский с Костиком ныряют в квадратную арку, а выныривают из стрельчатой. То есть как раз той, что в реальности принадлежит соседнему с историческим особнячком строению с некими характерными готическими мотивами в облике (Нагцокинский переулок, д. 8). Так что при попытке воспроизвести этот маршрут на практике не удивляйтесь, если в жизни он выведет вас совсем не туда, куда вам хотелось бы попасть, следуя сюжету.

Пожалуй, именно здесь будет уместно предупредить, что и в сам облюбованный когда-то кинематографом двор вам вряд ли удастся проникнуть. Проходы в него со всех сторон перекрыты. Ныне это вообще общая черта старого городского центра, где поначалу вроде бы оформляются в частную собственность исключительно жилые метры. Однако при этом тут же обносится высокими решетками и шлагбаумами все внутриквартальное пространство. На каком основании из общественного пользования де-факто изымаются целые куски исторической Москвы – тема особого разговора. Здесь же ограничимся констатацией: с конца прошлого века в Москве захватнически уничтожают наше общее прошлое. Или в лучшем случае оставляют лишь декорацию, которую к тому же позволительно рассматривать лишь издали, слегка замедлив шаг. После чего сразу, пока не подошел охранник, можно отваливать прочь.

Хотите убедиться сами? Пожалуйста! О том, что вас поджидает, я предупредил. Спасибо хоть товарищу Кино! Теперь в Москве много мест, исторический вид которых только на экране и сохранился.

Дальнейшее движение вдоль строений по нечетной стороне Гоголевского бульвара примечательно своими архитектурными контрастами. Только минули здания первой половины XIX столетия на участках номер 13 и 15, как за ними встает массивный пятиэтажный корпус номер 17 – бывший доходный дом начала уже следующего, XX века. Среди прочих своих сверстников – например, того же дома номер 11 – он, может, и не гляделся бы столь выразительно, если бы в середине 1960-х годов по соседству не воткнули на противоположном углу Сивцева Вражка стеклянный куб одного из самых современных в ту пору столичных парикмахерских салонов. Рядом с этой безликой «стекляшкой» когда-то не очень архитектурно примечательная для своего времени постройка сразу же заиграла «лица необщим выраженьем».

В начале нулевых этот контраст только усилился. Поскольку вместо невыразительной «стекляшки» на том же месте соорудили не бог весть как стилизованное под старину, но оттого не менее маловразумительное современное офисное здание. Что в итоге только еще более обнажило тот факт, что даже весьма рациональная, без особых затей архитектура доходного жилья эпохи первоначального накопления капитала оказалась куда содержательней обеспеченного самой современной технологией и материалами новодела.

Впрочем, у домов с историей всегда есть свое преимущество. Ведь кто-то когда-то из людей незаурядных в них обязательно проживал.

Нечто подобное, скажем, связано с домом номер 17. Ибо в 1920-х годах в нем поселился человек, на которого при случайной встрече на бульваре мало кто обращал внимание. Но уже десять лет спустя весьма многие оглядывались, мучительно стараясь припомнить, кого же этот лобастый, плотного телосложения гражданин напоминает…

Самые наблюдательные реагировали именно так. Потому что вроде бы давным-давно скончавшимся, но вдруг действительно оказавшимся «живее всех живых Ильичем» был первый, во многом так и оставшийся непревзойденным исполнитель его роли в кино и театре Борис Щукин. На заре туманной юности будущий народный артист СССР ходил, между прочим, в юнкерах Александровского военного училища. И сложно предположить, что с ним случилось бы в дни октябрьских боев 1917 года, попадись он на глаза штурмовавшим тогда училище революционным бойцам. Однако двадцать лет спустя вопрос был снят. После выхода на экраны знаменитой кинодилогии «Ленин в Октябре» и «Ленин в 1918 году» многочисленные поклонники самого массового из искусств уже слабо отличали, где кончался Щукин, а где начинался «вождь мирового пролетариата», в которого замечательный актер-вахтанговец столь убедительно вдохнул виртуальную жизнь.

Столь же блистательно сработали и главные создатели обеих лент – режиссер Михаил Ромм и сценарист Алексей Каплер. Последний, кстати, сначала получил вместе с режиссером Сталинскую премию. Потом имел неосторожность увлечься дочкой самого вождя, за что по его личному распоряжению был арестован и оттрубил десять лет в лагерях. Настоящую, единственную свою любовь нашел ближе к закату. А в отношении кинодилогии прямо говорил, что выписанный им в сценарии образ Ильича был на девяносто девять процентов выдуман. Исключения составили лишь те реальные проговорки главного персонажа, которые в советские годы, может, и не очень-то многих цепляли. Но сегодняшнего зрителя вполне способны шокировать жестокими повадками «дедушки Ленина».

Однако такова дьявольская сила большого искусства! Оно способно вдохнуть жизнь в полную выдумку. И снабдить иллюзию такими чертами подлинности, что она прорывалась даже в самых хрестоматийных образцах «социалистического реализма», где правду прямо-таки понуждали подменять правдоподобием.

Объективности ради следует отметить, что попали в этот художественный «соцпоток» и произведения отнюдь не комплиментарные: настолько непреодолимо истинным, глубоким и ярким оказался их трудно поддающийся политической редактуре реализм. И первое, что сразу же приходит на память, – лучшие произведения Михаила Шолохова. Особенно его самый монументальный художественный труд – четырехтомный «Тихий Дон».

Свой принесший ему российскую и мировую славу роман-эпопею Шолохов создавал, когда ему было двадцать пять – тридцать лет. То есть довольно молодым человеком. Что потом долго служило источником сомнений – сам ли он создал такой эпохальный труд? Был период, когда даже стали в полный голос утверждать, что не сам, что присвоил чужое замечательное произведение. И даже называли имя его оставшегося в безвестности земляка-самородка.

Обнаружение уже после Шолохова подлинника его рукописи и обстоятельное исследование ее специалистами все сомнения об авторстве этого писателя вроде бы сняли. Но зато заострили другой вопрос, связанный с тем обстоятельством, что после своих замечательных ранних рассказов, великолепного «Тихого Дона» и еще нескольких, написанных в первой половине своей жизни вещей более ничего, сравнимого с этим по уровню, писатель не создал.

Впрочем, и уже созданного с лихвой хватило, чтобы по праву возвести его в ранг классика. Да и высокое звание нобелевского лауреата в 1965 году приспело. Правда, опять же не за что-нибудь, а все за то же самое, прежнее – «за художественную силу и цельность эпоса о донском казачестве в переломное для России время». Между прочим, Шолохов оказался единственным из российских литераторов, чье награждение этой престижнейшей, но никак не подведомственной советскому руководству премией вызвало у Кремля горячее одобрение. В отличие, напомним, от подвергнутого остракизму Пастернака, удостоенного аналогичного звания в 1958 году.

Кандидатуру Шолохова, кстати, тогда тоже рассматривали. Но в итоге занятая отбором Шведская академия так и оставила его в номинантах, заставив ждать своего часа еще семь лет.

Эту семилетку создатель «Тихого Дона» провел, увы, в нападках на своего более удачливого тогда конкурента – автора «Доктора Живаго». Однако самая малопривлекательная сторона тут заключалась совсем не в шолоховском заявлении, что роман художественно слаб: на вкус и цвет, как говорится, товарищей нет. А в том, что этот, несомненно, большой художник сразу оказался в малосимпатичной компании мобилизованных властями хулителей, большая часть которых к тому же начинала свои филиппики с анекдотичного: «Я сам Пастернака не читал, но осуждаю…»

В сходную малопривлекательную ситуацию Шолохов попал в 1966 году, когда в период процесса над А. Синявским и Ю. Даниэлем публично назвал их литературными оборотнями. И 1973-м, когда подписал направленное в правительство письмо против Солженицына и Сахарова.

Словом, сложным человеком был этот советский классик, неоднозначным. А ведь мог когда-то самому хозяину Кремля правду в глаза резануть. Даже сегодня хватают за душу его откровенные, полные боли за судьбу раскулачиваемого казачества письма Сталину, написанные в 1930-х годах. За подобную дерзость в ту пору легко было и головой поплатиться – ни на какой бы талант не посмотрели…

Судя по ответным жестам, наверху к Шолохову другой ключик подобрали. В 1939 году писатель публикует лишь два первых тома «Тихого Дона». Остальное еще в работе. Но автора еще не завершенного шедевра уже назначают академиком АН СССР. В 1940-х – начале 1950-х годов лучших творцов чуть что в безродные космополиты записывают. А Шолохову везде – в Союзе писателей, в Верховном Совете, в самом ЦК ВКП(б), а потом КПСС – двери в самые высокие кабинеты открыты. В 1967 году писателю вручают «Золотую Звезду» Героя Социалистического Труда. Что с того, что по-настоящему творческой, художественной доли в том труде все меньше и меньше? Зато больше удельный вес высоких трибун и «правильных», в духе генеральной линии КПСС, выступлений.

Неужели чем ближе к большому начальству, тем дальше от всего самого в себе лучшего?

Что-то про это Шолохов сам понимал. Не случайно в перерывах старался дистанцироваться, предпочитая шумной столице довольно обособленную жизнь у себя на Дону, в станице Вешенской, где со временем у него появилось большое, больше смахивающее на поместье домовладение. Там он укрывался в последние годы от суеты. С разбором принимал гостей. Там и умер в 1984 году. После чего в Москве, на Гоголевском, навсегда «прописался» памятником – чуть, по-моему, для этого бульвара крупноватым. Но все равно удачным. Ибо хороша сама идея – бросив весла, бронзовый автор «Тихого Дона» задумчиво сидит в бронзовой же лодке, спиной к уплывающему от него табуну.

Памятник М.А. Шолохову

За кормой писательской лодки – перекресток внешнего проезда с Сивцевым Вражком – именно там, в престижном доме для ответственных работников партгосаппарата и маршалов, находилась московская квартира Шолохова. В ней он бывал лишь наездами. В последний раз – после выхода из Кремлевской больницы, откуда выписали с однозначным, как приговор, диагнозом «рак горла». Медики, говорят, грешили на то, что Шолохов чуть ли не с малолетства был заядлым курильщиком. Но тут, сдается, без психологического надрыва не обошлось. От одной «заласканности властью», которая если что-то и дает, то только в обмен на неизменную безоговорочную преданность, можно было смертельно устать.

А ведь и вправду: не просто так, а отчего-то стал с годами неметь в Шолохове изначально безусловно мощный художественный талант! И не от великой радости, а от непреходящей тоски он вдруг на склоне лет принялся глушить себя самым распространенным и самым губительным на Руси способом. У людей обычных такое попадание в штопор кончается скромным могильным холмиком. У великого певца «Тихого Дона» завершилось памятником на Гоголевском. И все-таки хорошо, что не пафосным. А таким, где есть одинокая фигура дрейфующего в потоках времени писателя. И напряженно вытянутые над водой головы вороных за спиной, плывущих не то к «красному», не то к «белому» берегу.

Не то вообще в какую-то только им одним ведомую лазоревую даль…

После бронзовой шолоховской стремнины берега Гоголевского плавно выравниваются. По обеим сторонам – здания, каждое из которых, несомненно, заслуживает, по крайней мере, упоминания. Но даже для такой малости никакого места в нашем рассказе не хватит. Ибо на Гоголевском, куда взор ни кинь, все чем-то интересным зацепит. Даже глухая, углом выходящая на Арбатскую площадь белая стена в конце внутреннего проезда. Ведь уже с бульварной аллеи виден вытянувшийся за ней вдоль Знаменки исторический корпус бывшего Александровского военного училища.

После 1917 года в этом красивом, классических форм здании несколько лет размещался уже не раз нами помянутый Реввоенсовет. А затем более четверти века находился Генштаб Рабоче-крестьянской Красной армии. Теперь это всего-навсего лишь составная часть целого комплекса зданий Министерства обороны, давно и без боя захватившего почти всю южную часть Арбатской площади. А заодно и, как невесело шутят некоторые краеведы, включившего в зону своего влияния памятник Гоголю. Ведь как-никак, а именно этот безотлучно стоящий на своем блокпосту «рядовой, необученный», можно сказать, «контролирует стратегически важный» выход с бульвара.

Министерство обороны

В связи с чем бывшему Пречистенскому бульвару поменяли имя, есть разные суждения. Самое ходовое – в связи со 125-летием со дня рождения великого классика. Есть и более приземленное предположение: живя неподалеку, Гоголь-де любил здесь гулять. Я бы к этому утверждению отнесся с осторожностью. Напомню, что в гоголевские времена как Пречистенский, так и следующий за ним Никитский соседствовали с обрывистым овражком, по дну которого протекал Черторый. А этот своенравный ручеек, ныне по всей своей протяженности надежно упрятанный в коллектор, в здешней экологии в ту пору задавал здесь тон. И мало того что при каждом половодье норовил хорошенько залить окрестности, но еще являлся главным поставщиком густых туманов и прочей сырости. Из-за этого проживавшая тогда в Староконюшенном великосветская публика свой ближайший бульвар не сильно жаловала. А предпочитала выбирать для променада пусть отдаленные, но более благословенные места. Что уж говорить про явно не богатырского здоровья Гоголя? Тот если и отправлялся подышать свежим воздухом к Пречистенскому, то, скорее всего, лишь в очень теплые, ясные дни.

И все же переименование бульвара в 1924 году отнюдь не было простой формальностью. Да, живя в свое время неподалеку, писатель конечно же и данного московского уголка не миновал. Но это конечно же лишь «во-вторых».

Потому что «во-первых» с Гоголем эта часть Бульварного кольца стала в общественном сознании более всего связываться после появления здесь памятника великому классику. Процесс, правда, одномоментным не был. Пречистенский ведь и после установки памятника автору «Мертвых душ» еще полтора десятилетия оставался Пречистенским. Однако, став в одночасье Гоголевским, отнюдь не сразу, но со временем очень естественно объединился с памятником одним, как теперь принято говорить, брендом.

Считаю, что единению этому в начале 1950-х годов был нанесен серьезный удар. Потому что прежний, установленный в 1909 году памятник убрали, а на его месте приладили новый – тот, что и поныне встречает нас при входе на бульварную аллею со стороны зданий «Арбатского военного округа».

История этого переноса во многом могла бы послужить хорошим сюжетом для постановки пьесы в духе театра абсурда. Но ведь самое интересное, что корни ее в эту самую драматургическую почву и уходили. Поскольку еще в начале XIX века на месте бронзового Гоголя действительно находился театр. В архивных глубинах сохранились изображения его дивной красоты деревянного здания. А также намеки на то, что проектировал его не кто иной, как великий русский зодчий итальянского происхождения Карл Иванович Росси.

Говорят, появление этого архитектурного красавца совершенно не вязалось с тогда пыльной и ухабистой Арбатской площадью, которая к тому же была втрое меньше нынешней. Правда, к моменту открытия театра ее постарались как-то выровнять и даже кое-как вымостили. Однако дальше косметики дело не пошло. Потом разразилась Отечественная война 1812 года. Наполеоновские войска вошли в Москву. Город охватили страшные пожары, во время которых многое, в том числе сказочно красивое, но деревянное здание театра на пороге Пречистенского бульвара, превратилось в головешки. После окончательного изгнания Наполеона из страны за площадь снова вроде бы взялись. Ее, по существу, заново обстроили каменными, двух-, трехэтажными домами. Опять попытались поосновательнее замостить. Однако все, как и прежде, портил Черторый. Стоило только пройти даже небольшому дождю или приспеть дружной весне, как он сразу же вырывался из своих берегов, чуть ли не целиком заливал площадь. В конце концов, он, конечно, отступал. Но после себя все равно оставлял картину, которую в 1840-х один из современников обрисовал так: «Нередко можно было видеть, как бились лошади, вывозя из непролазной грязи тяжелую карету или колымагу».

На Арбатскую площадь оно пришло только в начале следующего века. И по времени как раз совпало с установкой первого памятника Гоголю. Поставили его в 1909 году – к столетию со дня рождения великого писателя. Автором стал известный скульптор Николай Андреев. На выпущенной по случаю открытия памятника почтовой открытке хорошо видно огромное скопление пришедших на церемонию людей. А за их спинами тогдашняя Арбатская площадь – все еще по-прежнему малоэтажная, но уже благоустроенная, уютно обставленная живописными церквушками и, главное, полная людей, движения, жизни. Словом, картина абсолютно нехарактерная для сонного, почти патриархального города, каким сегодня порой представляют Москву того времени.

Арбатская площадь в 1907 г.

Арбатская площадь в 1930 г.

Однако есть и одна странность, которая на открытке обнаруживается только при более внимательном рассмотрении. С одной стороны, в тогдашних газетных отчетах сообщалось, что народу на мероприятие явилось столько, что яблоку негде упасть. А с другой – хорошо видно, что на специально подготовленных гостевых трибунах только два нижних ряда заполнены. Оказывается, на них более никого не пустили. И слава богу! Так как буквально накануне церемонии открытия совершенно случайно обнаружилось, что трибуны смонтировали с неправильным расчетом. При заполнении они могли просто-напросто рухнуть и похоронить под собой людей.

Так было предотвращено большое несчастье. Однако шок на открытии все же случился. Он поразил современников ровно в ту минуту, когда творение скульптора Андреева открылось взору собравшихся…

Тоннель, прорезающий Арбатскую площадь сегодня

Первой после общего потрясения пришла в себя критика. Она обрушила на создателя памятника настоящий град критических стрел и упреков. А между тем Андреев знал, что делал. Он создал образ позднего Гоголя, который уже не столько упивался образом бойкой «птицы-тройки» по имени Русь, сколько мучительно размышлял о том, куда же она летит. И, судя по написанному в тот период, где-то уже предугадывал, какие исторические ухабы и пропасти поджидают ее впереди. Вот этот внутренний мир, изначально отказавшись от расхожих представлений и хрестоматийного глянца, Андреев и постарался передать в своей работе. Что осуществить, заметим, в таком сугубо внешнем, пластическом жанре, как скульптура, было само по себе крайне сложной задачей. Но Андреев упорно шел по намеченному пути. И еще на стадии замысла провел колоссальную работу: например, внимательно перечитал все (!), что Гоголь написал.

Памятник Н.В. Гоголю скульптора Н.А. Андреева

Словом, андреевский Гоголь оказался в ряду тех немногих изображений писателя, которые по-настоящему оказались близки к оригиналу.

Зритель глубокий, нерядовой раскусил это тотчас. Приехавший на открытие памятника Лев Николаевич Толстой, которого, между прочим, на это мероприятие пригласить забыли, отозвался так: «…Хорошее выражение, грустное и серьезное. Можно бранить и понять». Более прочувствованно выразился Илья Репин: «Трогательно, глубоко и необыкновенно изящно и просто. Какой поворот головы! Сколько страданья в этом мученике за грехи России!.. Сходство полное. Да здравствует Андреев!»

До большинства это более глубокое понимание сходства с оригиналом стало доходить лишь с годами. Все-таки людям требовалось время, чтобы как-то пообвыкнуться, присмотреться. И только после этого сначала выявить для себя, а затем и в полной мере осознать в андреевском памятнике какую-то его особую одушевленность. Не зря же по сей день некоторые из проходящих мимо вдруг ловят себя на ощущении, что тот… провожает их внимательным взглядом.

Кому интересно, может это сам проверить. Нам же здесь важнее представить, что же «видел» он перед собой все те сорок лет, пока неотлучно наблюдал жизнь со своего поста на Пречистенском – потом названном Гоголевским – бульваре.

А за эти без малого полвека андреевский Гоголь много чему оказался невольным свидетелем. Взять, к примеру, ту же Арбатскую площадь. Уже с начала XX века она вдруг взялась жадно впитывать в себя много всякого разного, что привносили с собой время, очередное поколение, развитие науки, техники, общественной мысли, культуры! Стремительность тех же архитектурных, то есть абсолютно очевидных в силу своей зримости перемен прямо-таки поражала.

Ресторан «Прага»

В 1909 году, то есть в том же году, когда у площади появился андреевский памятник, на противоположной стороне, прямо напротив «Праги», открылся первый в России электротеатр (так в ту пору называли помещения для коллективного просмотра пока еще немых кинолент). По данному случаю газета «Русские ведомости» буквально захлебывалась в восторге: «Зрительный зал на 400 мест и фойе со светящимся фонтаном художественно отделаны… Грандиозный экран в светящемся гроте… В фойе роскошный буфет. Симфонические антракты под управлением И.Г. Лескеса…»

Понимаю, что современному зрителю, приходящему в этот ныне двухзальный кинотеатр, оснащенный звуковым оборудованием Dolby Digital Surround EX и кинопроекционной аппаратурой Kinoton, забавно читать, что когда-то о появлении такого просмотрового центра с вентиляцией, паровым отоплением, перекрытиями из бетона и прочими новейшими для той поры усовершенствованиями писали с придыханием. Но «Художественный» и сегодня может удивить многих. Любителей уникальных интерьеров несомненно привлекут оригинальные барельефы вековой давности на древнегреческие сюжеты. А собирателей рекордов конечно же заинтересует тот факт, что «Художественный» – один из немногих в мире кинотеатров, имеющих более чем вековую историю. Более того, начиная со своего самого первого кинопоказа в день открытия он все следующее пятидесятилетие ухитрился просуществовать в статусе премьерного.

Бурное вторжение научно-технических завоеваний в жизнь, ознаменовавшее начало XX века, кружило нашим предкам головы. Тех, кто «приехал» из глубины предыдущего столетия на конке, первые трамваи даже пугали. Однако продвинутые молодые люди из следующего поколения уже верили в электричество, жаждали общественных перемен и уповали на то, что новейшие достижения в области науки и техники сделают жизнь не только совершеннее, но и справедливее.

Кинотеатр «Художественный» в 1912 г.

Кинотеатр «Художественный» сегодня

Сегодня эта расположенная между «Художественным» и Воздвиженкой площадка занята небольшим, реденько засаженным деревьями сквером. А в начале прошлого века здесь располагался небольшой трехэтажный дом с ротондой. В дни студенческих каникул 1894 года в нем состоялась конспиративная встреча, о которой поначалу знала лишь небольшая группка ее участников – молодых народников и социал-демократов. На ней разгорелась дискуссия, в ходе которой всех поразил заезжий гость из Петербурга. Этот двадцатичетырехлетний, но уже сильно полысевший, с рыжеватой бородкой господин прямо-таки задавил всех оппонентов яростным полемическим напором и обилием цитат из Карла Маркса – труды этого основоположника коммунистического движения из Германии тогда только начинали входить в моду.

Фамилия молодого господина Ульянов в ту пору тоже еще мало кому что говорила. Известней стала лишь немного позже, когда приросла псевдонимом Ленин. И уже в таком словосочетании вдруг после революции февраля 1917 года вылезла на первые полосы центральных газет. Как ни парадоксально, но весьма тому поспособствовал не кто иной, как царь-батюшка Николай II. Мало того что он упрямо продолжал тормозить социально-экономическое развитие страны, не давая ей вырваться из жестких рамок уже явно себя изжившей формы самодержавного правления. Он еще ухитрился втравить Россию в совершенно для нее разорительную, резко обострившую все внутренние противоречия в стране мировую бойню. На этом фоне ленинская политика «поощрения революционной ярости масс для свержения прогнившего самодержавно-крепостнического строя», щедро сдобренная обещаниями, что в случае победы большевиков народ получит все блага и сразу, оказалась исключительно востребованной.

То, во что эти обещания выльются на практике, народу еще предстояло вкусить. Зато реальными плодами Февральской буржуазной революции 1917 года – и, в частности, объявленной свободой слова – большевики воспользовались на полную катушку. И уже в мае того же года в «Художественном» начали крутить кино особого рода. Сеансы как таковые были временно отменены. А вместо них в роскошном просмотровом зале несколько дней подряд проходило общегородское собрание большевиков. На нем верные ленинцы обсудили итоги Апрельской конференции своей родной, с маленькой буквой «б» (значит – «большевиков») Российской социал-демократической рабочей партии, сокращенно РСДРП(б). И одобрили еще в апреле принятый ленинский план «борьбы за перерастание буржуазно-демократической революции в социалистическую».

К тому времени под влиянием большевистской пропаганды российская армия, по существу, развалилась. Основная солдатская масса только и мечтала о том, чтобы «воткнуть штык в землю и разбежаться по домам!». Самые неугомонные, поверив большевикам, готовы были стать красноармейцами. Так что организаторы большевистского переворота могли почти без опаски планировать захват уже, считай, бесхозной власти. Единственную серьезную опасность для их планов представляло лишь верное военной присяге офицерство. Правда, кадровых армейских профессионалов среди них было маловато. Многих повыбивало в ходе войны. А их место заняла совсем зеленая молодежь – в основном вчерашние старшеклассники и студенты, вынужденно поменявшие свои гимназии и университеты на школы прапорщиков и юнкерские училища.

Но вот как раз с ними большевики чуть не просчитались. Потому что именно эта спешно поставленная под ружье молодежь в дни Временного правительства на полях Галиции жертвенно подставляла себя под немецкие пули ради воодушевления упорно не желающих воевать солдат. А их волею судьбы очутившаяся в дни Октябрьского переворота в Москве горстка оказала большевикам самое отчаянное сопротивление.

Площади Арбатских Ворот тогда особо «повезло». Она несколько раз переходила из рук в руки. Поначалу умение, инициатива да и просто воинская удача были на стороне юнкеров. Они с ходу захватили кинотеатр, разоружили и заперли в подсобках взявшийся было за винтовку «пролетариат» и начали запись добровольцев в Белую гвардию.

Скоро почти вся центральная часть города оказалась у них под контролем. Однако подавляющий численный перевес все равно остался за большевиками. К тому же вчерашние студенты в погонах интеллигентно осторожничали, опасаясь нанести излишний урон городу и населению. А противная сторона особенно не церемонилась. Она – и это потом надолго станет традицией – нисколько не стеснялась в средствах. И совершенно не боялась ни своих, ни тем более чужих жертв. Ибо «масса» для большевистских вождей всегда оставалась массой. А если прямо, неким расходным человеческим материалом для реализации того, что они единолично определяли как «историческую цель».

Словом, подтянув резервы, красные пустили в ход артиллерию, применив ее для обстрела города с Воробьевых гор и при штурме Кремля. Так потом в народе родилась «примета-байка»: если большевики засуетились у пушек, значит, скоро исчезнет масло…

На Арбатской площади юнкера, в конце концов, вынуждены были отступить и занять оборону в стенах Александровского училища. Наряду с Кремлем оно стало в Москве последним оплотом белого сопротивления. Командовавшие красным наступлением вожаки решили предъявить юнкерам ультиматум. Парламентеры, среди которых был В. Билль-Белоцерковский – тот самый, что впоследствии стал известным советским драматургом, жил в знаменитой «писательской надстройке» по соседству с Булгаковым, на которого еще в 1929 году настрочил кляузу Сталину, – были пропущены внутрь училища, где передали командиру обороняющихся полковнику Рябцеву требование немедленно сдаться.

Ультиматум был отвергнут. Юнкера всеми своими дальнейшими действиями дали понять, что намерены отстреливаться до последней пулеметной ленты, последнего патрона. И только когда по училищу со стороны Тверского бульвара и Арбата стала бить артиллерия, командиры, пожалев ребят, приказали им сложить оружие.

До этого досталось и невольно оказавшемуся на линии огня бронзовому Гоголю. Сегодня аккуратно заделанный след пули можно разглядеть на одной из сторон постамента. Попутно заметим и другой урон, нанесенный уже в 1920-х годах, когда от того же постамента какие-то так и не установленные варвары ночью откололи часть. Ныне это повреждение аккуратно заделано темным, в цвет постамента уголком.

В последовавшие за большевистским переворотом годы Гражданской войны и военного коммунизма Гоголь оказался в самом центре не то чтобы вконец обветшавшей, но в общем-то сильно запущенной, холодной и голодной Москвы.

Дом Моссельпрома

Главная контора этого учреждения располагалась совсем неподалеку. Ее высотный, конструктивистской формы корпус разрезал небо в тридцати метрах от площади – на слиянии Нижнекисловского и Калашного переулков. Это был действительно первый, 1924 года постройки советский небоскреб, внушительная высота которого призвана была демонстрировать мощное превосходство государственного над частным. Той же цели служил и агитационный вид фасада, броско оформленного художниками-авангардистами В. Степановой и А. Родченко. Благо сам фасад был развернут в сторону Арбатской площади. Так что даже с ее дальней, «гоголевской» стороны каждый мог видеть транспарант со слоганом, о котором сам автор – Владимир Маяковский – отзывался с нескрываемой гордостью: «Нигде кроме, как в Моссельпроме».

Михаил Булгаков, который знал толк в хорошей еде и разбирался в ресторанном обслуживании, наоборот, относился к продукции этого учреждения с крайним скептицизмом. И например, про угощения в общедоступной моссель-промовской столовой отзывался как об отраве. Его менее искушенные в данном предмете, но более жизнерадостные в силу своей молодости сотоварищи по редакции «Гудка» – те же Ильф с Петровым, Юрий Олеша, Валентин Катаев и другие литераторы – тоже были в курсе. Однако не надо забывать, что в самом начале 1920-х они дружно покинули солнечную, но полуголодную Одессу. И перебрались в Москву, где им виделась перспектива более широкого читательского признания. А главное – были плохо-бедно и еда, и возможность литературного заработка.

Так что приехавшие завоевывать столицу молодые люди не больно-то привередничали.

Искушений в Москве нэпманской уже хватало. Были бы деньги. Но вот как раз их-то «бойким перьям» из явно находящегося на подъеме «Гудка» перманентно не хватало. Поэтому, оказавшись как-то волей случая у Арбатских ворот, вся эта веселая, острая на язык компания зарулила не в бывшую «Прагу», а в находившуюся по соседству пивную, впоследствии снесенную.

В тот день роль закоперщика в этом «забеге в ширину» сыграл еще один участник этой блестящей когорты – поэт Николай Асеев. О чем через много лет его друг Юрий Олеша вспоминал: «Асеев, тогда, разумеется, молодой, но с тем же серым лицом, все предлагал заказать целый ящик пива. Причем не ради того, чтобы побольше выпить, а только из желания позабавиться – тащат ящик, ставят у ног!»

Судя по всему, общая атмосфера на том междусобойчике, видимо, была столь мажорна и так сосредоточена на пенном напитке, что про окружающую среду Олеша не сказал ни слова. А вот не менее его вовлеченный в процесс В. Катаев по сторонам все же, видимо, поглядывал. Потому что через сорок лет в книге «Алмазный мой венец» вспомнил и про тот поход в арбатскую пивную, которой давно нет; и про саму сильно изменившуюся к тому времени площадь; и даже обрисовал некоторые характерные детали из разряда бесследно впоследствии утраченной натуры. Так, в частности, из особо интересных для нашего повествования примет Катаев упомянул трамвай «А», который, по его словам, завершал тогда Бульварное кольцо и здесь, у Арбата, «чуть застаивался…».

По поводу «завершал» писатель конечно же оказался не совсем точен. И то ли запамятовал, то ли по прошествии стольких лет позволил себе допустить некий сдвиг во времени. Ведь из его рассказа следует, что дружеский междусобойчик в арбатской пивной проходил где-то в середине 1920-х. Но тогда – и, заметим, еще с десяток лет (если уж точно – до 1938 года) – «Аннушка» ходила по кольцевому маршруту. Другое дело, что разворот для трамваев на Арбатской площади уже имелся. И некоторые из них, в случае необходимости, использовали местную остановку в качестве конечной станции. То есть брали, так сказать, небольшой передых. Вот, видимо, в такой момент глаз Катаева и выхватил из городской круговерти некую «задремавшую» перед разворотом «Аннушку».

Зато с памятником Гоголю писатель не оплошал. И, передавая то впечатление, которое от этого андреевского творения исходило, весьма тонко заметил, что «он казался издали не то вскрытым пакетом, не то серой тучей…».

Отчего облик великого классика излучал такую особую мрачность, нам, уже сегодня знающим, что случилось потом, предположить нетрудно. Возможно, в предчувствии, что надвигаются времена больших градостроительных утрат, которые скоро и вправду грянули. Причем так сокрушительно, что не пощадили ни переименованный в честь Гоголя Пречистенский, ни вроде бы обретшую завершенный вид Арбатскую площадь, ни, в конце концов, сам андреевский памятник.

На втором десятке советской власти за многострадальную Арбатскую взялись прямо по тексту партийного гимна «Интернационал». То есть с весьма смутным представлением о будущем, но ярым настроем без особого разбора и как можно решительнее уничтожить все принадлежащее старому миру.

Одним из первых к сносу приговорили храм Святых Бориса и Глеба. Настоящее украшение площади, эта церковь с середины XVII века размещалась на небольшом «островке» между Воздвиженкой и Никитским бульваром. Но так было только до 1930 года, когда в несколько дней от нее даже следа не осталось.

Теперь на этом месте одна только проезжая часть.

Что же касается созидания, то «новый мир» на Арбатской принялись возводить лишь через пару лет. В 1932 году с той стороны «Художественного», которая была ближе к памятнику Гоголю, построили первый в Москве крытый рынок. Описывая в своих корреспонденциях новостройку, репортеры городских газет дружно радовались большому светлому помещению, уставленному рядами торговых прилавков. И особенно упирали на то, что «асфальтовый пол часто поливается водой», а «столы каменные, полированные и тоже чисто вымытые». Восторг этот рождался от большой неизбалованости. На тогдашних рынках чистотой особенно не заморачивались.

В 1935 году площадь получила еще один повод для всесоюзной гордости. Прямо у входа в рынок вырос наземный павильон станции метро «Арбатская». И хотя проект его принадлежал архитектору Л. Теплицкому, все газеты трубили славу совсем другому человеку – партийно-государственному руководителю тогдашней Москвы Лазарю Кагановичу.

Наземный вестибюль станции «Арбатская»

Сам про себя так и не одолевший даже первого класса Лазарь Каганович против графы «профессия» в анкетах не без классовой гордости писал «сапожник», а на вопрос, какое получил образование, также нисколько не комплексуя, отвечал «незаконченное низшее». Словом, как и многие другие тогдашние члены Политбюро, был непоколебимо уверен в истинности народной присказки, что не боги горшки обжигают. Понятно, что общеобразовательная темнота, культурная неразвитость и душевная черствость, как известно, открытий не сулят. Зато самонадеянность крепят. Поэтому Каганович правил сложнейшей стройкой по-военному, твердой рукой. И похоже, ни в чем не ведал сомнений. Тем более что неизбежные при таком управлении провалы всегда можно было списать на вредителей и агентов мировой буржуазии. А самому оставаться во всем белом. Да еще в ореоле «главного прораба столичного стройбата» и «создателя Московского метро», которое потом много лет носило его имя.

На самом деле метро проектировали и создавали талантливейшие харьковские инженеры еще старой, дореволюционной закваски, на время вызволенные Кагановичем из процессов над «буржуазными специалистами-вредителями». А строила вся страна, при решающем, конечно, вкладе командированных в Москву мастеров подземной проходки из шахтерского Донбасса.

Этих истинных создателей столичного метрополитена – кого наградив, кого воспев, а кого вернув в неправовое поле вредительских процессов – очень быстро предали забвению. А на исторической поверхности официально оставили лишь вождей. То есть самого Железного Лазаря и его боевого заместителя по московской партийной организации Никиту Хрущева.

Кстати, именно на плечах последнего лежала вся черновая работа по «обжиганию горшков». А Каганович, вытащивший в свое время Никиту с Украины в Москву, разруливал самые главные вопросы. Например, ставил жирные директивные точки в вечном споре между проектантами и строителями. Одна из таких дискуссий разгорелась при возведении станции метро «Арбатская».

К наземному вестибюлю этой метростанции на Арбатско-Покровской линии Каганович оказался прямо-таки лично причастен. Уж очень не везло все время с этим объектом. То еще при проектировании этому вестибюлю никак не могли найти подобающего, удовлетворяющего «железного наркома» места на площади. То – опять ему же, Кагановичу, – не нравилась его «лишенная изюминки», «маловыразительная» архитектура.

На макете сооружение двигали туда-сюда, пока не получили высочайшее разрешение встроить его в рынок. Выразительную же форму подсказал тоже он – Каганович. Тут, по всей видимости, решающую роль сыграло его орлиное, парящее на больших государственных высотах видение нижерасположенных предметов. Потому что по задумке неугомонного Лазаря Моисеевича вестибюль выстроили в форме пятиконечной звезды. Говорят, что его другое, аналогичное по композиционному решению предложение было учтено при возведении еще одного московского объекта – здания Театра Советской армии.

Потом многие недоумевали: «Арбатская» в виде звезды просматривалась лишь в плане. Но кому же была нужда любоваться этой красотой, видимой лишь с высоты птичьего полета?

Оказалось, что есть кому. Летом – осенью 1941 года летевшие бомбить Москву гитлеровские самолеты старались прорываться главным образом с западного направления. Некоторые из них звеньями заходили со стороны Киевского вокзала. Одной из целей при выдерживании курса на северо-восток являлся Наркомат обороны СССР у Арбатских Ворот. И вот в этом случае характерная конфигурация наземного вестибюля близлежащей станции метрополитена имени Л.М. Кагановича оказывалась как никогда кстати. Ибо, как ни прикрывали этот объект цветомаскировкой, он все равно предательски выдавал себя своей крупной пяти-конечностью. То есть как ни крути, но при бомбометании служил вражеской авиации неплохим ориентиром.

Впрочем, советские ПВО особенно разгуляться люфтваффе не давали. Тем если и удавалось прорваться под шквальным огнем к цели, то только лишь в одиночку. И под шквальным зенитным огнем скидывать бомбы как придется. В результате таких шальных попаданий на Арбатской площади в первый год войны сначала разрушило рынок. А чуть позже разнесло и тот самый трехэтажный дом с ротондой рядом с Воздвиженкой, где учение, изначально сконцентрированное в слове «марксизм», вдруг принялось зловеще прирастать еще одним – тем самым, что писалось через черточку.

Андреевскому Гоголю во время войны повезло. Ни одна пуля, ни один осколок в него не попали.

Однако в том, что не удалось свершить фашистской авиации, уже после войны преуспели сталинские управленцы. Их стараниями в самом начале 1950-х годов почти весь квадрат между Крестовоздвиженским переулком и площадью Арбатских Ворот обнесли крепким забором. Согласно официальным документам, все оказавшееся внутри было объявлено «ветхим» и «не представляющим никакой исторической ценности». Судя по мощности подтянутой туда стенобитной техники, которая изрядно намаялась, прежде чем превратить бывший квартал в груды строительного мусора, в прочности эта «ветхость» все еще вполне могла потягаться с возводимыми тогда сталинскими высотками. Что же касается ценности для истории, то тут, думаю, нынешнему читателю было бы интересно узнать, какие такие «малозначительные» ее страницы покрывались здесь серыми клубами кирпично-известковой пыли.

Позволю себе лишь краткую выборку некоторых утрат. Одним из самых первых снесли двухэтажный особнячок начала XIX века на углу Знаменки, где 20 февраля 1831 года на балу у княгини Щербининой два дня как повенчанный А.С. Пушкин вышел в свет со своей красавицей женой Натальей Николаевной.

Вслед за этим «конкретно разобрались» со всей остальной «ветхостью», где что ни строение, то повод вспомнить о великой русской музыкальной классике. Например, та же гостиница «Америка», где, наведываясь в Москву, имели обыкновение останавливаться многие видные деятели культуры, в том числе композитор Рахманинов.

Но это, так сказать, мимоходом. Куда более продолжительная история связана с еще одним симпатичным особнячком по соседству. Полтора века – пока не приговорили к уничтожению – глядел он своими окнами на площадь Арбатских Ворот. С конца 1860-х годов в нем квартировал Петр Ильич Чайковский. Когда восемьдесят лет спустя ту, временную его московскую обитель разметывали по бревнышку, по кирпичику, культурная общественность тихо – при Сталине попробуй вякни! – стонала. И слала в инстанцию осторожные мольбы, напоминая, что именно здесь композитор создал свою бессмертную Andante cantabile, сочинил увертюру-фантазию «Ромео и Джульетта», начал работу над Четвертой симфонией и оперой «Евгений Онегин»…

Да и не один Петр Ильич творил в этих стенах. По соседству жил и работал Н. Рубинштейн. В гости к обоим частенько заглядывал композитор М. Балакирев.

Естественно, возникает вопрос: ради какой такой высшей государственной необходимости затевался весь этот варварский снос отнюдь не рядовых в историческом и архитектурном плане памятников?

Советские верхи напускали многозначительного «тумана». Газеты объясняли происходящее необходимостью благоустройства города и заботой об «интересах простых граждан», конкретизируя последнее некоей «вынужденной технической необходимостью», связанной со строительством еще одной станции метро «Арбатская» – на этот раз Филевской линии (1953).

На самом деле место в самом сердце Москвы расчищали ради гигантского здания новой главной конторы советских военных. Общий проект, заказанный тогдашнему главному архитектору Москвы В. Посохину, был завершен к 1984 году. Советский Пентагон, впоследствии перешедший в распоряжение Минобороны РФ, в армейской среде почти сразу же язвительно нарекли «Арбатским военным округом». Новостройка почти полностью подчинила себе пространство на южной стороне площади. Да при этом – как в конце концов выяснилось – еще и закопалась на десятки метров в глубину. Именно там, говорят, произошло воссоединение данного ведомства с самым длинным в мире подземным вестибюлем метро, который вообще-то изначально планировался как объект «двойного назначения». В обычной обстановке станция служила транспортно-пересадочным узлом. Однако при возникновении угрозы вражеской атомной атаки быстренько превращалась в гигантский бункер, способный надежно укрыть в себе все высшее армейское командование.

Всему этому предвкушению апокалипсиса андреевский Гоголь уже не внимал. Вышеописанный архитектурный разор начала 1950-х разворачивался по правую от него руку. А сам он, согласно авторскому замыслу весь ушедший в себя, в свое страшное переживание богооставленности, если и был немного развернут, то как раз влево. Из-за чего в связи с происходящим мог вполне трактоваться как «скорбно отвернувшийся». Понятно, что патологически бдительное идеологическое начальство просто так оставить данную фронду не могло. И не оставило.

Закоперщиком в этом деле выступил не кто иной, как один из самых первых сталинских управленцев от культуры П. Керженцев.

В 1936 году этого по-своему неординарного товарища – большевика с подпольным стажем и университетским образованием, дипломата, журналиста и даже, как совершенно всерьез пишет Википедия, «основателя советской школы тайм-менеджмента» – назначили главой только что образованного суперминистерства по культуре – Всесоюзного комитета по делам искусств при СНК Союза ССР (КДИ). Далее случилось то, что вынудило Булгакова сказать: «Никто не ожидал, что этот умный человек так жестоко нагадит в литературе». Керженцев «спустил всех собак» на Мейерхольда и Шостаковича. И конечно же лично добрался до Булгакова, сначала добившись запрета «Дней Турбиных», а затем похоронив «Мольера».

Впрочем, за Гоголя Керженцев взялся прежде всего. На высокую должность его назначили в конце зимы 1936 года. А уже в мае того же года он «наваял» Сталину и тогдашнему председателю правительства Молотову бумагу с просьбой рассмотреть вопрос об установке на Гоголевском бульваре нового памятника Гоголю.

Чем свежеиспеченному контролеру «всех искусств» не угодил прежний, формулировалось в первом же абзаце. Там утверждалось, что андреевское творение «не передает образ великого писателя-сатирика, а трактует Гоголя как пессимиста и мистика».

Разделавшись с содержанием, Керженцев следующим пунктом перешел к форме. И добавил, что само исполнение памятника также «не свободно от ряда существенных недостатков и несет в себе элементы эклектики». Далее, собственно, следовало само предложение – установить новый монумент, «отражающий подлинный облик великого русского писателя-сатирика».

Как всякий профессиональный, на все времена, чиновник, Керженцев первым делом улавливал настрой высшего начальства, а уж потом обращался к нему с соответствующей инициативой. И в тот раз попал в десятку. Поэтому вождь великий и вождь рангом пожиже «освятили» его бумагу своими резолюциями «за».

К концу 1930-х Керженцев такое чутье подрастерял. Поэтому в расстрельном 1938 году к стенке его ставить не стали, а дали возможность тихо дожить свой век на гораздо более скромной должности главного редактора Малой Советской энциклопедии.

На руководство Большой он уже не тянул.

Что же касается памятника «Гоголю-пессимисту», то исполнение вынесенного ему в Кремле приговора отложила война. Отложила, но не отменила. Фактическое приведение в исполнение состоялось в 1952 году. Благо и походящий, по мнению главных в стране действующих лиц, случай подвернулся – 100-летие со дня смерти (!) великого писателя. По случаю приближения этого «светлого» праздника андреевский памятник демонтировали. И даже было вознамерились по-тихому отправить его бронзовую часть в переплавку. Однако все же спохватились. И дабы не поднимать лишнего шума, решили немного переждать, отправив «идеологически неправильного Гоголя» на временное поселение в Донской монастырь.

Новому, уже, так сказать, советскому Гоголю работы тогдашнего президента Академии художеств СССР, скульптора Томского такое чувство было противопоказано еще при заказе. Что совершенно не помешало дальнейшей истории развиваться совершенно в гоголевском духе. То есть в смешении грустного с комичным.

Памятник Н.В. Гоголю скульптора Н.В. Томского

Иное дело собственно «операция по смене Гоголей», в которой очень уж многое отдавало лицемерием, верховным самоуправством и даже мародерством. При утверждении нового, оптимистичного Гоголя в исполнении художника-академика Томского, которого, кстати, тоже звали Николаем Васильевичем, государство расщедрилось лишь на новый постамент. А все остальное – оригинальные фонари, стоящие на лапах бронзовых грифонов, кованого чугуна ограду и прочие элементы декоративного оформления андреевского памятника – использовало «по-трофейному». То есть солидную часть былой красоты приспособили для придания новоделу той явно ему не хватающей изобразительной силы и содержательной глубины, в которых он более чем явно уступал первому памятнику Гоголю.

А вот это еще про одну «изюминку» нового памятника – высеченную на пьедестале золотом по граниту дарственную надпись. А она совершенно недвусмысленно гласит: «Великому русскому художнику слова Николаю Васильевичу Гоголю от Правительства Советского Союза». Не знаю, как у других, но каждый раз при взгляде на нее у меня невольно возникает этот вынесенный в заголовок ехидный вопрос. И поясню почему. Напомню, что в свое время деньги на андреевский памятник собирали по добровольной подписке, то есть всем миром. На советского же Гоголя средства выделил бюджет. Иными словами, платили теми же народными, но которыми – как и всем в СССР – распоряжался Совмин во главе с товарищем Сталиным. Что совсем не помешало им без ложной скромности напомнить великому художнику слова о собственном благодеянии. Словно не шуровали привычно в закромах Родины, а, собравшись в очередной раз на свою «тайную кремлевскую вечерю», взяли да и скинулись между собой «на нового Гоголя» из собственного кармана…

В конце концов, люди той поры и не к такому были приучены. Кто-то, конечно, по данному поводу осторожно позубоскалил. А большинство, как говорится, и не такое видело. Так что в сознании многих, даже давным-давно прикипевших сердцем к андреевскому памятнику старых москвичей все как-то уложилось. Прежнего Гоголя стали звать «грустным», а нового – соответственно «веселым». Впрочем, дальнейший ход событий многое снивелировал. Ибо лиха досталось обоим. Да и не только им, а всей старинной площади Арбатских Ворот. И даже распространилось дальше, властно вмешавшись в судьбу следующего за Гоголевским отрезка Бульварного кольца.

А что именно и как – поведем о том речь дальше.

Исторически этому отрезку почему-то всегда особенно везло. Начать с того, что в 1783–1785 годах, когда производилась разбивка первой части будущего Бульварного кольца, участок от Никитских до Арбатских Ворот оказался в ряду объектов второй очереди. Поэтому Пречистенский уже вполне стал полноценным бульваром, когда к Никитскому только-только начали подступаться.

Никитский бульвар от Арбатской площади

С этими гостиницами, которые изначально открывали и замыкали каждый отрезок Бульварного кольца, была особая история. По некоторым источникам, их обязательное сооружение по всему кольцу было санкционировано личным распоряжением императора Павла I. Однако даже высочайшее вмешательство из Петербурга не могло разом изменить характер исторически сложившейся на границе Белого города и Земляного застройки. И уж что говорить о непростом здешнем рельефе. Один только вытекающий из Козьего болота Черторый – долгие годы головная боль того же Пречистенского бульвара – чего стоил! Но если даже последнему, с его в основном крутым уступчатым рельефом, этот частенько неудержимый в берегах ручей досаждал лишь на плоскостном, прилегающем к площади Арбатских Ворот участке, то самой площади и вполне равнинному Никитскому бульвару доставалось по полной программе.

Еще сложнее обстояло дело с архитектурным окружением. Когда-то, еще в бытность существования на месте аллеи крепостной стены, все расположенные близ нее усадьбы своими фасадами были, соответственно, развернуты либо к Белому, либо Земляному городу. А к стене примыкали исключительно задворками. Вот этот, мягко говоря, сомнительный внешний вид после ее сноса и достался по наследству Никитскому бульвару. И если норовистый Черторый в 1870-х годах удалось обуздать раз и навсегда (с тех пор он, убранный в подземную трубу под внешним проездом, бесконфликтно убегает к Москве-реке под внешним проездом), то операция «переориентация фасадов» в рядах околобульварной застройки требовала годы и годы.

Впрочем, ситуацию радикально ускорил печально знаменитый пожар 1812 года. После него и сам Никитский бульвар, и жизнь вокруг разительно преобразились. Вместо чахлых березок аллею обсадили двумя рядами бойко закудрявившихся лип. А на освободившиеся для застройки примыкающие площади положило глаз столбовое дворянство. Да так дружно, что уже в 1845 году неистовый его критик Виссарион Белинский писал: «…обе линии по сторонам Тверского и Никитского бульваров состоят преимущественно из «господских» (московское слово) домов».

Один из таких до сих пор располагается на участке номер 7—7а. И славен тем, что ныне в нем располагается единственный в России музей Н.В. Гоголя. Именно эти стены стали свидетелями двух последних лет его непростой жизни. Ибо даже к ее закату великий классик так и не обзавелся, как теперь принято говорить, ни стабильным доходом, ни семьей, ни домом. И даже в том жилище на Никитском бульваре, где по возвращении в 1848 году из Италии писатель мучительно работал над рукописью второго, им же собственноручно потом сожженного тома «Мертвых душ», Николая Васильевича, по существу, приютили.

Сделали это тогдашние хозяева усадьбы – граф и графиня Толстые. Сами они проживали в просторных покоях на втором этаже. А Гоголю уступили две комнатки на первом.

Дом номер 7а по Гоголевскому бульвару

Сквер у Дома-музея Н.В. Гоголя

Другая пара окон выходила из спальни на Никитский бульвар, где тоже не все глаз радовало. Потому что дом от бульвара тогда, напомним, отделял еще не убранный под землю Черторый. А что от него можно было ждать хорошего? Ведь даже в спокойном состоянии – например, поздней весной или ранним летом – с его топких, поросших камышом берегов тянуло сыростью и неслось дружное кваканье. Так что, надо полагать, не раз и не два за ночь этот громкий хор спугивал и без того чуткий гоголевский сон.

Словом, не случайно, когда писателя не стало и помещение освободилось, хозяева разгородили эту часть дома на клетушки для прислуги. А одна из последних его дореволюционных владелиц – вдова реакционного публициста Каткова – и вовсе распорядилась устроить там швейцарскую. Не пощадили даже комнату, в которую Николая Васильевича перенесли перед самой кончиной. В ней устроили чулан.

В тот последний месяц зимы 1852 года грозно прогрессирующая, мгновенно обрастающая разнообразными слухами болезнь Гоголя собирала на Никитском бульваре молчаливые толпы крайне обеспокоенных его почитателей. Однако никто ничего им не объяснял. Тогдашняя медицина сама терялась в догадках. И потому, в сущности, действовала вслепую. Более других разводили руками спецы в области психиатрии. Их – как, впрочем, всех, кто близко знал Гоголя, – прямо-таки обескураживал тот факт, что к своему уходу Николай Васильевич готовился загодя и крайне обстоятельно. Отсюда уже в наши дни даже родилась гипотеза, что этим писатель ненароком включил в своем организме некий код на самоуничтожение.

Так или иначе, но в уходе Гоголя из жизни как было, так и осталось до сих пор много непонятного.

Возможно, какую-то ясность могла бы внести современная наука. Например, особого рода аналитическая работа с посмертной гоголевской маской, которая ныне хранится в специальном неэкспозиционном отделе Третьяковки. Благо исследования, проведенные специалистами сразу в двух областях – медицине и криминалистике, – дают основания полагать, что в короткий промежуток между клинической и биологической смертью мышцы человека все еще продолжают сокращаться. А значит, посмертная маска может служить неким своеобразным слепком затухающей духовно-психической жизни. И в этом качестве способна ответить на целый ряд вопросов, связанных, например, с эмоциональным состоянием уходящего из жизни человека. Или пролить новый свет на характер его заболевания.

Но – увы! – современная наука к данной теме подключаться не спешит. А о тогдашней, второй половины XIX века и вовсе сказать было нечего. Во всяком случае, в те тревожные дни второй половины февраля 1852 года врачи у постели Гоголя менялись один за другим. Но, попав после визита в плотное кольцо публики на бульваре, только качали головами и бормотали, что ничего определенного сообщить не могут.

Это были последние, произнесенные в агонии слова Гоголя. Судорожный рывок из пучины небытия, из которой – как ему показалось – еще можно вырваться по лестничным ступенькам, закончился остановкой дыхания. Около восьми часов утра 21 февраля 1852 года писателя не стало. А на следующий день появилось официальное сообщение, что «коллежский асессор Гоголь скончался от простуды».

И тогда Никитский вновь запрудила огромная толпа – на этот раз уже вполне определенно, чтобы с ним попрощаться…

Следующие полвека ушли на малопродуктивные попытки открыть обществу мемориальные гоголевские комнаты. Наиболее решительная была предпринята А.И. Сумбатовым-Южиным в канун 100-летнего юбилея со дня рождения Гоголя, то есть как раз тогда, когда на соседнем с Никитским бульваре готовили к открытию андреевский памятник писателю. Однако этого представителя старинного княжеского рода, выдающегося мастера театральной сцены, драматурга и будущего народного артиста России наследники Катковых даже на порог не пустили. Пришлось Сумбатову-Южину прибегнуть к помощи «знакомого знакомых» – тогдашнему участковому архитектору, курировавшему территорию Никитского бульвара. Расчет был на то, что Катковы оказались резвы на переделки в старом строении. Да еще задумали пристраивать к нему новый доходный дом.

Любопытно, что действующий тогда явно построже, чем ныне, московский закон требовал, чтобы любая переделка частного дома как снаружи, так и внутри согласовывалась с участковым архитектором. Поэтому его, как представителя городской управы, в перестроенные владения допустили. Однако формальные, допускающие переделку документы оказались в полном порядке. А все попытки воздействовать на чувства явно мало чувствительных к большой литературе владельцев оказались бесполезными.

Единственное, чего удалось добиться, – это получить разрешение, чтобы участники открытия памятника писателю на Арбатской площади возложили цветы у окон бывшего гоголевского жилья. Да и то с условием, что только со стороны двора. И чтобы цветов оказалось не слишком много, поскольку принести хотя бы по одному цветку норовил чуть ли не каждый московский гимназист или студент…

Разум восторжествовал только шесть с лишним десятилетий спустя. В 1971 году зданию, в котором прожил свои последние годы Гоголь, куда к нему наведывались друзья – выдающиеся его современники – а это были писатели И. Тургенев и С. Аксаков, драматург А. Островский, актер М. Щепкин, художник И. Айвазовский, – возвратили былой облик. А заодно восстановили и мемориальные комнаты нижнего этажа.

За двенадцать лет до этого состоялась негромкая реабилитация «грустного Гоголя». По случаю 150-летия со дня рождения писателя в СССР вспомнили об андреевском памятнике. На прежнее место, прочно занятое жизнеутверждающим творением Томского, его, правда, не пустили. Но зато после восьми лет прозябания извлекли из запасников Донского монастыря. И установили во внутреннем дворе дома номер 7—7а. То есть как раз под окнами последнего земного пристанища великого писателя.

Гоголевское присутствие в этом старинном уголке столицы еще более упрочило закрепившуюся за Никитским бульваром славу неких московских литературных мостков. Хотя он и для представителей других видов искусства – например, композиторов – тоже был вполне своим. В том числе и для молодого, едва только успевшего поселиться на площади Арбатских Ворот Чайковского. В ту пору его учитель, композитор М. Балакирев, настоятельно рекомендовал своему невероятно одаренному ученику, прежде чем сочинять музыку, «вперед воспламениться планом». «Тогда, – полушутя советовал он, – вооружившись мокроступами (так поначалу в быту именовали калоши. – Авт.) и палкой, отправляйтесь шествовать бульварами, начиная с Никитского, проникайтесь вашим планом, и я убежден, что, не доходя Сретенского бульвара, у вас уже будет какая-нибудь тема или какой-нибудь эпизод».

Действительно, живительные прогулки по тогдашнему тихому (пока, разумеется, еще не загнанный в трубы Черторый «спал») Никитскому бульвару весьма способствовали процессу вызревания сокровенных дум и вдохновенных образов. Благо всю вторую половину XIX века и первое десятилетие XX века ничто здесь понапрасну не отвлекало. Недаром весь этот период в очередном ежегоднике «Путеводитель по Москве» повторялась одна и та же фраза: «Днем тут встретите исключительно гуляющих детей с их няньками и боннами; вечером же он служит большей частью для милых свиданий».

Увы, с начала бурных событий 1905–1907 годов картина разительно поменялась. Доселе несуетливый, почти патриархальный Никитский познал и грозный гул демонстраций, и яростный шум митингов, и даже эхо орудийных залпов.

Именно на его аллее осенью 1917 года произошел ожесточенный штыковой бой, после которого красные отряды вытеснили противника с бульвара и вышли к площади Арбатских Ворот.

Относительно спокойная жизнь ненадолго вернулась на бульвар в конце 1920-х – начале 1930-х годов. Однако прежняя круглосуточная тишина все равно безвозвратно ушла в прошлое. К периодично возникающему гулу, звонкам и колесному скрежету трамвайных вагонов неутомимой «Аннушки» добавились громкие звуки, которые неслись из установленных на всех бульварах – в том числе и на Никитском – радиорупоров. Музыка и речи из их черных раструбов звучали целый день. Быстро притерпевшийся к радиобухтению народ это несильно раздражало. Старики и безработные невозмутимо играли в шашки и шахматы, беспечно носилась по аллейке бойкая детвора, привычно занимали места на принесенных с собой табуретках старушки, торговавшие семечками.

Особую, почему-то облюбовавшую именно Никитский бульвар группу завсегдатаев составляли уличные музыканты, графологи и моментальные художники. Одного из таких последних мастеров моментального жанра – пожилого, в чесучовой толстовке гражданина – я застал уже в конце 1940-х годов. Но не на бульваре, а у входа в зоопарк. Бросив раз-другой вроде бы беглый взгляд на очередного, желающего увековечиться клиента, он быстрыми, точно выверенными движениями вырезал из черной бумаги его профиль. Почти всегда приукрашенные, но при этом вполне узнаваемые, эти профили тут же наклеивались на белый картонный квадратик – и портрет готов.

Что же касается предсказаний, то тогда, в начале 1940-го, в стране было официально принято глядеть в будущее только с неиссякаемым оптимизмом. О том, что на самом деле грядет, по-настоящему не ведал никто. Даже вроде бы всегда все наперед знающие владельцы куда более значимых профилей из числа тех, кто во время праздничных манифестаций на Красной площади любовался на собственные припомаженные портреты с превращенного в трибуну Мавзолея.

Правда, уличные футурологи – вроде некоего профессора графологии, подробно описанного краеведом Г. Андриевским в его замечательной книге «Повседневная жизнь Москвы в сталинскую эпоху», – не тушевались. Разложив в погожий день на бульварной скамейке листочки бумаги, этот, пожалуй, самый колоритный на Никитском тех лет персонаж предлагал всем желающим что-нибудь на них начертать. А далее, «откинув, – как пишет автор, – со лба прядь грязных волос», начинал вещать. О чем? Ну конечно же «о поэтичности и импульсивности натуры клиента», о «заложенных в ней недюжинных способностях и скрытых талантах». А самое существенное – «о переживаниях, связанных с временными неудачами, которые обязательно будут сметены будущими радостями».

В 1941 году «радости» обрушились на окрестности Никитского бульвара градом бомбовых ударов фашистской авиации.

В послевоенные годы разразилась уже описанная ранее история с двумя памятниками Гоголю. Поначалу казалось, что роль жертвы однозначно принадлежит исключительно андреевскому: мало того что того убрали с Арбатской площади, но перед этим еще и сделали невольным свидетелем начала грубого вмешательства в ее исторический облик. Однако мы уже оговаривали, что творению Томского тоже выпала совсем не сладкая доля. Потому как для «грустного Гоголя» в конце концов нашелся относительно тихий, по-настоящему кровно связанный с тем, чей образ он воплощал, московский уголок.

Да и на предыдущем месте перед ним все-таки простиралось то, что еще можно было назвать площадью.

Бронзовому же «Гоголю по-советски» выпала совсем уже невеселая участь присутствовать при ее фактическом уничтожении. Да при этом еще и неизменно озарять каждый такого рода акт улыбкой одобрения и даже благодарности. «Просверлили» в 1970-х годах Арбатскую площадь тоннелем? Огромное спасибо! «Придавили» ее же в 1980-х непомерно разросшимся комплексом Министерства обороны? Чудненько! Снесли в начале нулевых дома XIX века в начале Арбата и на углу Малого Афанасьевского ради двух могучих офисных центров, да еще так, что это «придавило» расположенный по соседству уникальный «пароход» прославленной «Праги»? Особое мерси!

Между тем, «раскатав губу» на площади Арбатских Ворот, Молох высочайше санкционированного градостроительного варварства принялся осваивать и Никитский бульвар. Общественность в лице уважаемых деятелей культуры робко предупреждала, что Мосстрой вторгается в особую историческую зону города. И, стеная, раз за разом напоминала, что в 1830—1860-х годах здесь вращался и венчался Пушкин; зарождались первые аккорды лучших музыкальных произведений Чайковского; дописывал свои последние строки великий Гоголь, наконец!

Словом, молили и призывали: попочтительнее надо бы со всем этим духовным богатством, поаккуратнее!

Да куда там! Какие иные мнения во времена правления Иванов, не помнящих родства!

Первыми на бульваре пали торцевые дома – детища волюнтаристского архитектурного вмешательства Павла I. Трехэтажное строение фасадом на площадь Арбатских Ворот снесли в 1953 году. А ровно три года спустя такая же участь постигла его близнеца на противоположном конце аллеи. По поводу последнего чуткие к установкам начальства городские газеты с придыханием писали: наконец-то она «продлилась до улицы Герцена (ныне Большая Никитская), открыв обзор на следующий Тверской бульвар». А уж по поводу «обнуления» с арбатской стороны прямо-таки ликовали: «Какой простор! Какие виды!»

Между тем в 1964 году этот самый «простор» скукожился вплоть до полного уничтожения площади как таковой. А все былые виды, по существу, свелись к одному – тому, что остался после того, как ее, можно сказать, «схарчила» новая магистраль, которая – тогда под именем проспект Калинина, а ныне Новый Арбат – усекла ее на добрую треть. Да еще развалила по оси надвое ныряющим под проспект тоннелем. Въезд в него со стороны Никитского оттяпал у бульвара метров пятьдесят. И все это ради удобства следующего по Бульварному кольцу транспорта. Сегодня, совершенно не испытывая никакого удобства, весь трафик стоит здесь в час пик как вкопанный. А тот, кто, прослышав о легендарной славе «старинных московских литературных мостков», вдруг решит прогуляться по Никитскому, должен приготовить себя к тому, что сразу же столкнется с его прямо-таки обидной куцестью.

Не очень позитивные ощущения поджидают и тех, кто вознамерится посетить и того и другого Гоголя. Ибо хоть расстояние и небольшое, да маршрут кружной, с двумя переходами, один из которых подземный. Ну а как оба памятника сосуществуют, по-моему, лучше всего – в стихотворении Александра Городницкого:

Итак, сегодня от того славного бульвара, где в середине XIX века великая русская культура «расправляла легкие», остался ампутированный бездарной реконструкцией обрубок. А над ним – висящая в разгар жарких летних дней сизоватая дымка автомобильных выхлопов.

И все же неистребим отсвет великих имен! Он заставляет замедлить шаг даже у разрубленного тоннелем «арбатского порога». Сегодня по своему внешнему проезду бульвар сразу же начинается с дома номер 5 (остальные в 1963 году смели все тот же Калининский проспект и поставленный на углу с Бульварным кольцом Дом связи), а с внутреннего вообще зияет пустырем.

Церковь Бориса и Глеба, снесенная в 1930 г.

Семь десятилетий потом на месте снесенной церкви торчала градостроительная плешь. А в 2002 году – сразу же, кстати, после празднования очередной годовщины Победы – ее еще и расширили, «победоносно» уничтожив дом номер 6. «Уж больно был неказист!» – уверяли тогда общественность из мэрии. Словно сразу же возникшая и довольно долго существовавшая здесь автопарковка выглядела куда как «казистей».

Между тем уже в Москве первой половины XIX века этот дом был очень знаменит. И про нумерацию его никто не вспоминал, а просто говорил любому извозчику: «На Арбат, к Кокошкину, что у храма Бориса и Глеба». Или еще короче: «На Арбатскую, в «Соловьиный дом»!» И совершенно при этом не сомневался, что его точно доставят по нужному адресу. Ибо вся тогдашняя Москва знала, что здесь, в домовладении бывшего директора московской казенной сцены господина Кокошкина, было всегда многолюдно, ярко, весело.

В своих заботах о людях искусства Федор Федорович был неутомим. Он обеспечивал пансион и возился с обучением молодых оперных талантов (отсюда второе после «соловьиного» прозвище дома – «кокошкинская академия»). Предоставляемая здесь творцам площадь была одинаково удобна как для жилья, так и для репетиций. Недаром даже столетие спустя эти стены продолжали манить к себе людей театра. В 1920-х годах в доме номер 6 жил гениальный русский актер и племянник великого русского писателя Михаил Чехов. А несколько позднее поселился драматург А. Афиногенов. Не говоря уже о том, что с самых первых лет своего существования «Соловьиный дом» оказался накрепко связан с драматургией Пушкина и Грибоедова.

Ситуативное объединение этих двух классиков под крышей дома номер 6 случилось благодаря приме тогдашней московской сцены Марье Дмитриевне Львовой-Синецкой, которая в 1823 году организовала в своей квартире литературно-театральный салон. С Пушкиным она была знакома чуть ли не с лицейских времен. А точнее, с периода, когда они вместе играли в любительской постановке «Воздушных замков» Хмельницкого – первой и едва ли не единственной попытке поэта выйти на сцену.

Другой – и довольно частый – гость в «Соловьином доме» – Грибоедов – тоже знал Марью Дмитриевну еще с Петербурга. Это для ее первого выступления на профессиональной московской сцене он написал комедию «Кто брат, кто сестра?». Драматурга уже не было в живых, когда первая в Москве постановка его другой пьесы – «Горе от ума» – принесла актрисе заслуженную славу. В роли Софьи, которую ее предшественницы уже по привычке представляли недалекой кисейной барышней, Львова-Синецкая сыграла сильную натуру. И первую, увы, обманутую в своем чувстве любовь…

Очень похожее в своей неразделенности чувство – но уже к самой актрисе – со стороны ее соседа по квартире композитора А. Варламова подвигло последнего на создание целого цикла замечательных песен. В творческом союзе с Н. Цыгановым, который в определенной степени предвосхитил Вертинского, ибо первым в России взялся исполнять свои стихи под гитарный аккомпанемент, Варламов написал один за другим с десяток романсов, которые моментально разлетелись по всей России. Один из самых неувядаемых – «Красный сарафан» – проник даже в гоголевскую прозу. В пьесе «Ревизор» этот романс напевает крайне падкий на все популярное Хлестаков. Сам Николай Васильевич впервые прочитал свое новое сочинение актерам Малого театра, посетившим писателя 5 ноября 1851 года в его скромной квартирке по другую сторону Никитского бульвара. Ну а про дальнейшее вы уже знаете. И про многолетнюю историю превращения этой квартирки в мемориальный музей. И про расположенный по соседству андреевский памятник Гоголю, что в XX веке оказался чужим на бульваре его имени, а ныне – равно удаленный как от Старого, так и Нового Арбата – кажется более уместным именно здесь, в небольшом проходном дворике с выходом к Никитскому бульвару.

Однако вернемся на противоположную сторону, где сразу же за пустошью, образовавшейся после уничтожения «Соловьиного дома», вдоль внутреннего проезда бульвара выстроился целый квартал строений «с историей». А открывают его постройки под номерами 8, 8а. В середине второй половины XVIII века занимаемая ныне ими территория входила в состав земель, принадлежащих князьям Голицыным. Один из них – Сергей Федорович Голицын – в 1780-х годах надумал жениться.

Дом номер 8а по Никитскому бульвару

По профессии кадровый военный, князь С. Голицын слыл натурой артистической. Он страстно любил театр и даже сам, как утверждали современники, с успехом участвовал в любительских спектаклях.

Под стать ему – по родовитости и талантам – оказалась и его избранница – Варвара Васильевна, в девичестве Энгельгардт.

В.В. Голицына

Последний, кстати, жил здесь же, в барской усадьбе, где ему была предоставлена отдельная квартира. Благо состоял домашним учителем ее сыновей. А их у нее с супругом было аж десять (!). Словом, Варвара Васильевна преуспевала везде и во всем, показав себя, кроме всего прочего, и довольно оборотистой домовладелицей.

Она, в частности, прекрасно использовала то обстоятельство, что во время пожара 1812 года как раз их, четная, сторона Никитского бульвара не горела. Поэтому значительную часть семейного владения Варвара Васильевна поспешила приспособить под жилье, которое сдавала москвичам-погорельцам. И говорили, за весьма немалые деньги. Тогда же она расширила и границы собственной усадьбы, приобретя соседние владения номер б (там, где потом появится «Соловьиный дом») и номер 10, принадлежащие соответственно князьям Шаховским и дворянам Щепотьевым.

Единственная, судя по документам, осечка у госпожи Энгельгардт-Голицыной случилась с той частью строения, которая ныне находится на участке номер 8а. Потому что и сама земля, и все, что на ней, после пожара 1812 года перешли в руки графини Н.П. Головкиной.

Между тем годы шли, юные Голицыны подрастали, поочередно вступая в ту пору, когда дети становятся совершеннолетними, а их родители «совершенно зимними». Так обычно природа запускает механизм смены поколений. Первым из старших – как с домом, так, собственно, и жизнью – распростился пусть не вполне единоличный, но все же глава семьи. Затем пришел черед довольно надолго его пережившей вдовы. А после наступило, увы, еще одно почти неизбежное: наследники принялись делить все до них нажитое и распродавать усадьбу по частям.

Про долю, доставшуюся в свое время графине Головкиной, так сегодня никто и не вспомнил бы, если бы в середине 1820-х годов ее покои не снял Сергей Дмитриевич Киселев. Человек не менее знатной фамилии, он, в ту пору командир лейб-гвардии Егерского полка, ушел в отставку, женился и поселился в бывшем крыле главного голицынского дома на Никитском бульваре. С той поры и поныне почти в каждом путеводителе по Москве обязательно поминают, что лихой гвардеец приятельствовал с Пушкиным, который у него на Никитском бывал (что является чистой правдой) и даже именно в тех стенах в декабре 1828 года впервые прочитал в кругу друзей только что написанную поэму «Полтава», что соответствует действительности лишь наполовину. Потому что это произведение поэт в самом деле впервые представлял в доме Киселева, но не в особняке на Никитском, а по месту его следующего местопребывания, на Поварской.

Что же касается строения под номером 8а, то Пушкин там действительной бывал. Но при других хозяевах. И не один. Во всяком случае, 20 февраля 1831 года, когда в особняке давали бал. И куда он явился через несколько дней после женитьбы, дабы в очередной раз представить свету свою красавицу жену Наталью Гончарову. Следующие зафиксированные в трудах краеведов визиты состоялись в мае 1836-го, когда Пушкин последний раз навестил Москву. Тогда в роли хозяина здешних покоев выступал его ровесник и хороший приятель Дмитрий Николаевич Свербеев. После ухода с дипломатической службы он поселился в Первопрестольной. И на склоне лет надиктовал интереснейшие мемуары, в которых представал образ современной ему Москвы с ее бытом, нравами, жизнью людей разных слоев и сословий. При Свербееве особнячок на Никитском бульваре стал открытым домом для многих выдающихся деятелей отечественной культуры. К Свербееву наведывались Гоголь (он здесь читал своих «Игроков») и Лермонтов, поэт Баратынский и великий реформатор русской сцены, актер Щепкин – словом, самые известные тогда в обеих столицах фигуры.

С отменой в середине XIX века в России крепостного права не только на Бульварном кольце, но и по всей России все самые лакомые куски движимого и недвижимого имущества потомственных дворянских гнезд стали попадать в руки нового предпринимательского класса. А те часть бывших усадьб сразу же стали приспосабливать под свои, куда более рациональные представления о житье-бытье. То есть так, чтобы и себя коммунальными благами не обделить, и непременно выгоду получить. Именно это сделал в 1877 году очередной владелец бывших расположенных на участке номер 8—8а голицынских владений на Никитском бульваре – купец 2-й гильдии А. Прибылов. Еще лет за десять до того он без особых претензий «проживал собственным домом» в Рогожской слободе. Но с тех пор изрядно разбогател на производстве бумажных и полушерстяных тканей. И, задумавшись о том, как получше распорядиться разросшимся капиталом, пришел к выводу, что самое лучшее вложить деньги в недвижимость – особенно ту, что начали вовсю распродавать в центре города.

При новом хозяине бывшие барские хоромы на участке номер 8а были расширены, надстроены и даже обзавелись внутри новым декором – украсить интерьеры пышной лепниной в соответствии с желанием и вкусом заказчика взялся архитектор А. Вивьен. Не поскупился Прибылов и при запуске деловой части своего жилищного проекта, связанного с той частью бывшего голицынского дома, которая при нем уже рассматривалась как самостоятельное строение под номером 8. Прибылов задумал превратить его в высокодоходное предприятие для сдачи апартаментов особо уважаемым господам с «оттопыренным кармашком». Планы у оборотистого Александра Никифоровича были широкие. Он собирался добиться, чтобы и без того «не бедные» квартиры в этом здании получили все новейшие по тому времени удобства, вплоть до зимних садов на каждом этаже. Что-то, однако, пошло не так. Дом номер 8 под доходное жилье перестроить удалось. А вот до зимних садов дело не дошло. Мало того, скоро и у него, и у значительно перестроенного особняка номер 8а появились новые хозяева. Согласно архивным документам, последней перед революцией частной его владелицей стала некая С. Макеева.

После 1917 года бывшему голицынскому, с прибыловскими переделками зданию судьба уготовила тоже интересную жизнь. В марте 1920 года в историческом строении номер 8а открылся Дом печати. По случаю чего кое-кто из освещавших данное событие городских репортеров в своих отчетах не преминул приплести к нему фразочку типа «с легкой руки бывавших здесь известных литераторов, включая Пушкина». На самом деле это была всего лишь некая «фигура речи». Потому что если конкретно, то особняк быстро потом развалившемуся Коммунистическому союзу работников печати передали распоряжением тогдашнего наркома просвещении А. Луначарского. А роль непосредственного организатора выполнил не кто иной, как Платон Керженцев. Да, да! Этот уже упомянутый нами ранее «основатель советской школы тайм-менеджмента» и будущий пламенный гонитель грустного Гоголя, а заодно с ним слишком уж самостоятельных в определении, что в советской жизни смешно, а что не очень, Булгакова, Мейерхольда, Шостаковича и прочих весьма подозрительных советской власти гениев.

В ту пору Керженцев и в самом деле трудился не покладая рук. По существу, на пустом месте он создал и возглавил работу РОСТА – первого российского телеграфного агентства – предшественника ТАСС (ныне ИТАР-ТАСС). Создал до сотни местных его отделений по всей стране. А также запустил проект под названием «Окна сатиры РОСТА», где собралась целая группа талантливейших художников и текстовиков во главе с Владимиром Маяковским. К еще одной своей миссии – организации московского Дома печати Керженцев подошел со всей еще дореволюционного стажа большевистской ответственностью. Ведь ему поручили патронировать не абы кого, а работников пера. Кто-то из них, как, например, тот же Маяковский, добровольно считал себя «революцией призванным». Другие скорее были ею «мобилизованы». Власть в эти нюансы еще вникнет. Да так, что мало не покажется никому. Однако на первых порах всех более или менее лояльных к ней «пишущих пролетариев умственного труда» записали в состав передового отряда идеологических бойцов.

Окна сатиры РОСТА. Автор В. Маяковский

Поначалу жизнь в истощенные организмы творческих работников в этом Доме печати вдыхали с помощью периодической выдачи скромного продуктового набора. Если конкретнее – каждый получал пару тощеньких бутербродов «строго в одни руки». После чего самые волевые доносили их до дому. А наиболее измученные жалкими нормами питания по карточкам жадно уничтожали свой доппаек тут же.

Далее, по задумке Керженцева и стоящего за его спиной партгосаппарата работники печати должны были самоорганизовываться в плане повышения своей «боевой и политической подготовки». Тем более что соответствующие, созданные, заметим, еще при князьях Голицыных и купце Прибылове условия имелись. В наследство от них труженикам рабоче-крестьянской печати досталось аж полтора десятка роскошных помещений, где было достаточно места для собраний кружков и занятий, библиотеки с читальней, нескольких залов – от небольшого Каминного до Белого концертного на три с половиной сотни человек. А также столовой, буфетной и – ну, как же без этого! – кабинетов для товарищей из администрации.

Понятно, что, немного отогревшись под крышей Дома печати «товарищеским чаем» с сахарином, пишущая братия заметно веселела, творчески оживала и, радостно скучковавшись, приступала к тому, что на современном языке называется «клубным общением». И в этом плане вполне для того приспособленные помещения Дома печати очень способствовали. Тем более что привечали отнюдь не одних только «пролетариев журналистского труда». Ведь дома литераторов, артистов, кинематографистов – равно как и представителей прочих творческих профессий – все это появилось гораздо позже. А в тогдашней, переживающей далеко не лучшие дни Москве «клубная жизнь» людей креативных сосредоточивалась всего в нескольких исключительно популярных, но слишком уж локальных точках, где в роли закоперщиков выступали главным образом поэты.

Их тогда и в самом деле можно было пересчитать по пальцам. Исключительной популярностью, например, пользовались поэтические вечера в небольшом помещении бывшего кафе «Домино» на Тверской, где днем члены СОПО (Союза поэтов) кое-как утоляли волчий голод скромными обедами, а ближе к ночи читали друг другу стихи и дискутировали с публикой. Был еще Дворец искусств на Поварской (именно туда полтора десятилетия спустя вселился Союз советских писателей). И наконец, в том же 1920-м литераторам передали Дом Герцена на Тверском бульваре. Оба заведения хоть и принадлежали государству, но до середины 1920-х так и оставались мало обихоженными.

Дом Герцена на Тверском бульваре

Главные схватки соперничающих сторон на глазах широкой публики проходили в ту суровую пору в лекционном зале Политехнического музея. Однако для собственного «межцехового» общения требовалось нечто более кулуарное. Так что Дом печати на Никитском бульваре оказался, по существу, первым созданным государством клубом творческих работников. И первой в этом качестве «территорией», где кто только не выступал. Потому что сегодня на небольшую сцену в Мраморном зале поднимался бледный от постоянного недоедания Александр Блок или читал свою новую пьесу «Диктатор» Валерий Брюсов. На следующий день оттуда уже делилась первыми поэтическими опытами ищущая новых форм в искусстве задорная молодежь. А на третий выступал со своими политико-сатирическими, написанными на злобу дня баснями колоритный публицист-стихотворец Ефим Придворов, который находил нужным не без намека подписывать свои сочинения «Демьян Бедный, мужик вредный».

Д. Бедный

В советской истории начало 1920-х годов можно назвать периодом первой оттепели. Позади Гражданская война с ее братоубийством и эксцессами военного коммунизма. Инстинкт самосохранения заставляет режим отступать к новой экономической политике, вытягивающей страну из пропасти голода и разрухи. Ослабевает большевистский диктат и в области культуры. Нет, работников печати продолжают «строить». Однако стрелки идеологической работы стараются перевести на неформальные рельсы. Поэтому для задушевных бесед с прессой в Дом печати приезжают всесоюзный староста М. Калинин, самый европейски просвещенный большевик А. Луначарский, секретарь партколлегии Центральной контрольной комиссии и глава Центрального Совета Союза воинствующих безбожников Е. Ярославский. Доселе наглухо отрезанная от Европы и потому оказавшаяся в условиях острого культурного голода страна вдруг почувствовала, что форточка во внешний мир приоткрылась. И оттуда, к радости еще ассоциирующего себя с революцией русского авангарда, потянулся сквознячок, несший с собой новые художественные идеи, формы, жанры.

Некоторые из них, попав на родную отечественную почву, вдруг стали давать прямо-таки удивительные всходы. Одно из таких чудес в декабре 1922 года случилось как раз в Доме печати. Впрочем, если по порядку, то началось все еще в августе, когда «Известия» на своей первой полосе объявили, что из-за границы в Москву приехал некий Валентин Парнах, который «покажет свои работы в области новой музыки, поэзии и эксцентрического танца, демонстрировавшиеся с большим успехом в Берлине, Риме, Мадриде, Париже».

На самом деле Парнах был уроженцем Таганрога, где в свое время с отличием окончил ту же гимназию, что и ее более ранний выпускник – Антон Павлович Чехов. В 1912 году поступил в Санкт-Петербургский университет, где учебу на юридическом и филологическом факультетах совмещал с серьезными занятиями музыкой и драматическим искусством. Через три года оказался в Париже. Влился там в русскую литературную группу «Палата поэтов». Успешно переводил на русский язык западноевропейскую поэтическую классику. И вполне возможно, что именно на этом более всего сосредоточился, если бы в один прекрасный июльский день 1921 года не оказался в модном парижском кафе «Трокадеро». И не услышал там ранее известную ему только по пересказам музыку, которая его просто потрясла…

Именно такое название в исполнении заокеанского коллектива «Джазовые короли Луиса Митчелла» носило это новое искусство. Валентин Парнах первым написал это слово по-русски. И сразу же решил, что эта музыка должна зазвучать на родине. А где же еще? Ведь, судя по приходящим оттуда вестям, в России покончили с ненавистным ему царским режимом. Там в голоде и холоде занималась заря новой жизни. У русского авангарда будет свой авангард и в музыке. Парнах приобретает нужные, необходимые именно для джаз-банда инструменты – банджо, саксофон, целую ударную установку с ножной педалью, наборы сурдин, всевозможные диковинные шумовые инструменты. Загружает все это добро в полупустой вагон и отправляется в Советскую Россию.

Тяжелая в жилищно-бытовом отношении Москва встречает энтузиаста из Парижа негостеприимно. Валентину негде жить. В конце концов, он с огромным трудом устраивается в проходной комнатке писательского общежития в Доме Герцена на Тверском (этой подробности мы еще коснемся, когда будем путешествовать по этому бульвару). Но все это пустяки. Потому что получается главное – его просветительская миссия встречает неожиданно широкий отклик. Молодежная – да и вполне возрастная – аудитория жадно слушает лекции заезжего пропагандиста, в которых тот открывает людям глаза на джаз – эту, по его убеждению, новую, широко интернациональную по содержанию и чрезвычайно экспрессивную по форме музыку. А попутно подбирает исполнителей. Начинает репетиции. И готовит свой изначально разношерстный, с миру по нитке собранный коллектив энтузиастов к выступлению перед широкой публикой…

Вообще-то об этом историческом выступлении молчали более полувека. И по-настоящему вспомнили сравнительно недавно. Да и то в основном глубококопающие джазмены. Краеведы спохватились попозже. И кое-кто стал почему-то писать, что первыми джаз услышали как раз в Доме печати на Никитском бульваре. Увы, если следовать фактам, то это не совсем точно. Премьера «Первого в РСФСР эксцентрического оркестра джаз-банда Валентина Парнаха» – именно так было обозначено в выпущенной по данному случаю афише – состоялась 1 октября 1922 года в помещении ГИТИСа в Малом Кисловском переулке. То есть буквально в пяти минутах ходьбы от Дома печати.

Иное дело, что на то выступление сбежались в основном специалисты. То есть люди весьма в музыке продвинутые. По существу, это была презентация в кругу коллег. А вот второе выступление – через месяц – действительно имело место в Доме печати. И собрало, как на следующий день писали в газетах, «всю художественную элиту столицы».

Какую из этих премьер считать днем рождения отечественного джаза и в каком месяце 2012 года было бы правильно отмечать его столетний юбилей, каждый может решить сам. Здесь же мы ограничимся лишь цитированием отрывка из мемуаров одного из классиков советского кино Евгения Габриловича. Благо лучшего свидетеля трудно найти. Потому что маститым советским киносценаристом, журналистом, писателем Евгений Иосифович стал в 1940—1960-х годах. А за два десятилетия до того, как прославился в качестве автора сценариев к вошедшим в золотой фонд отечественного кино фильмам «Машенька» (1942), «Мечта» (1943), «Коммунист» (1958), еще совсем молодым, двадцатитрехлетним лабал на рояле в джаз-банде у Парнаха. До этого становиться «профи» он вроде бы и не собирался. Хотя на слух мог подобрать любую мелодию. Но вот удача, узнав, что Парнах набирает энтузиастов в свой эксцентричный ансамбль, пришел на прослушивание. И, сразу же ухватив из объяснения маэстро, как играть шимми и что такое синкопа, без лишних формальностей был принят пианистом в его джаз-банд. В составе этого коллектива Габрилович дебютировал в премьерном показе в ГИТИСе. А затем в тот памятный декабрьский день вместе со своими товарищами поднялся на концертную сцену в Доме печати.

Почти через полвека в своих мемуарах Габрилович вспоминал о том выступлении так: «Зал дома, видавший многое на своем веку, был переполнен. Парнах прочел ученую лекцию о джаз-банде, потом с грехом пополам сыграли джазовые мелодии. Когда же сам Парнах исполнил страннейший танец «Жирафовидный истукан», восторг достиг ураганной силы. И среди тех, кто яростно бил в ладоши и взывал «еще», был Всеволод Эмильевич Мейерхольд. Он тут же предложил Парнаху организовать джаз-банд для спектакля, который тогда репетировал».

С этого дня первый российский джазовый коллектив и его эксцентричный создатель становятся исключительно востребованы. Джаз-банд Парнаха действительно – и с большим успехом – принимает участие в мейерхольдовских постановках, играя по ходу «популярные фокстроты и шимми». А вне этого театра сенсационно выступает на разных московских площадках. В 1924 году оркестрик Парнаха даже приглашают поиграть для высоких иностранных гостей – делегатов Пятого конгресса Коминтерна, где его ребята, кстати сказать, уже выступают с довольно сложными, требующими достаточно солидного исполнительского мастерства вещами.

На следующий год Валентин Парнах уезжает за новым опытом в Париж. А когда через шесть лет возвращается в Москву, то попадает в ту же ситуацию, что тремя годами раньше испытал приехавший из Франции Роберт Фальк. Иная страна. Иная атмосфера в обществе. Мощный, идущий с самого верха зажим в искусстве, где любой шаг, если он хотя бы немного левее или правее прочерченной властями линии соцреализма, осуждаем и даже наказуем. Прессуют даже ранее безусловно признанных лидеров, которые еще вчера довольно свободно чувствовали себя в своем творчестве. Новое не столько создается, сколько директивно управляется. Комитет по делам искусств Платона Керженцева борется с «сумбуром в музыке». А джаз вообще объявлен «музыкой толстых» и продуктом «тлетворного буржуазного влияния». Дом печати по-прежнему остается общемосковским центром интересных творческих встреч. Но уже без былого задора. И при минимуме творческой самодеятельности.

Переход от мажора к минору обозначился еще на подходе к середине 1920-х. И наиболее отчетливо в поведении самых крупных и к тому же тогда остро друг с другом соперничающих на поэтическом Олимпе фигур – посетителей Дома печати. А таковыми, если судить по количеству упоминаний в мемуарной литературе, в ту пору были Маяковский и Есенин. Обоих – первого почти сразу же, а второго через полвека – «изуковечили» хорошо проверенным еще в советские годы способом. Их включили в обязательную школьную программу. В результате там родились и пришли к нам «железобетонные» шаблоны, согласно которым Маяковский исключительно «медноголосый агитатор», «горлан» и «главарь». А Есенин – «златоуст Руси уходящей», безутешный певец печальной участи березок в зоне среднерусской полосы неустойчивого земледелия.

Не бесполезно в этом плане заглянуть в некоторые связанные с «домжуровской летописью» мемуары. И привести из них буквально пару эпизодов, относящихся к одному и тому же периоду 1923–1924 годов, где оба предстают не в бронзе, а живьем. Иными словами, в куда более сложном свете. Первая зарисовка взята из воспоминаний актрисы

А. Миклашевской, которую режиссер Н. Форейгер за какой-то соблазнительный паек уговорил участвовать в его концертах. Один из них состоялся как раз в Доме печати на Никитском бульваре. Для выступления в этом тогда слабо протопленном, продуваемом из всех окон помещении актриса приготовила акробатический танец. «Когда я выскочила на сцену в розовой пачке, – пишет Миклашевская, – я увидела Маяковского (эстрада у них низкая). Он стоял сбоку, облокотившись на эстраду. У него были грустные глаза. Я танцевала и чувствовала, что ему жалко меня. Кое-как закончив свой злосчастный танец, я сказала Форейгеру: «К черту твой паек! Больше я выступать не буду».

Совершенно в иной тональности рассказ Анатолия Мариенгофа. Он взят из его скандального «Романа без вранья» (1926), посвященного в основном как раз самому его закадычному долгие годы другу Сергею Есенину. «Один Новый год, – вспоминал он, – встречали в Доме печати. Есенина упросили спеть его литературные частушки. Василий Каменский взялся подыгрывать на тальянке. Начали…» Все исполненное под гармошку Каменского лучше почерпнуть из первоисточника. Заметим только, что Есенин сразу же перешел на полный иронии и довольно ядреный «экспромт». Досталось тогда всем: и Блоку, и Брюсову, и конечно же Маяковскому. Метко поддел даже своих ближайших друзей-приятелей – того же Мариенгофа с Каменским.

Публика в переполненном зале заходилась от хохота…

Между прочим, в черновиках «Романа без вранья» сохранился фрагмент, который не вошел в основной текст. «А хочешь о комиссаре, который меня в Чекушке допрашивал? – спросил вдруг Мариенгофа Есенин. И сразу «затемнев», хриповато запел: – Эх, яблочко / Цвету ясного, / Есть и сволочь в Москве / Цвету красного».

К вопросу, как Есенин попал на Лубянку, мы в этой главе еще вернемся. Тем более что за ответом далеко ходить не надо. На том же Никитском и найдем! А здесь пока заметим, что довольно дерзкий на язык Есенин не терпел никакой, в том числе политической, фальши. То же самое отличало никогда «не лазившего за словом в карман» Маяковского. В то время такая языкастость уже могла дорого обойтись острослову. Так что оба – и чем дальше, тем больше – играли с огнем. Благо на Лубянке не дремали. Там ранее многих политиков из ленинской «партийной гвардии» уловили, что относительно «вегетарианский» период в отношениях власти с интеллигенцией начинает сворачиваться. И пора хорошенько разобраться даже с такими искренне влюбленными в революцию творцами, как Маяковский. Почему? Да потому, что он одним из первых если не осознал, то почувствовал, что ее путь «трагически исказился».

Весной 1930 года Маяковский сам поставил на себе смертельную точку. То есть проделал то же самое, за что еще пять лет до этого всенародно осуждал Сергея Есенина. Того мертвым вытащили из петли в феврале 1925 года. Случилось это в Ленинграде, в номере гостиницы «Англетер», куда он вроде бы приехал совсем не руки на себя накладывать, а решать авторские дела. Это и целый ряд других, весьма темных обстоятельств породили самые разные версии. Многие до сих пор эту гибель считают организованной спецслужбами инсценировкой. Однако даже они не отрицают, что к тому моменту Есенин находился прямо-таки в катастрофическом разладе и с окружающей его советской действительностью, и с самим собой. Иными словами, почти неотвратимо шел к этому трагическому финалу.

По странной прихоти судьбы гражданская панихида по Есенину состоялась там же, где он когда-то пел озорные частушки, а перед отъездом в Ленинград последний раз читал «Цветы мне говорят прощай…». То есть в Белом зале Дома печати, на сцене которого установили гроб. Сюда приходили прощаться с поэтом со всей Москвы.

Специально приезжали из других городов и мест. Затем длиннющая похоронная толпа с венками и лентами прошла сначала по Никитскому, затем по Тверскому бульвару. Чтобы в конце трижды торжественно обнести гроб с телом поэта вокруг памятника Пушкину. «Мы, – вспоминал потом участник этой процессии, писатель Ю. Лебединский, – знали, что делаем, – это был достойный преемник пушкинской славы».

Похороны В. Маяковского

Вся дальнейшая полувековая история Дома печати развивалась в унисон с реалиями советской действительности. А также в соответствии с «генеральной линией партии большевиков», отступать от которой любому гражданину СССР, любому общественному движению было чревато. В лучшем случае предписывалось «колебаться вместе с ней». К концу 1930-х, когда для удобства госуправления творцов «скучковали» по цеховому принципу в творческих союзах, свои собственные клубные помещения для встреч в собственном профессиональном кругу, с коллегами из других креативных сфер да и вообще значимыми в стране людьми, утратили свою исключительность, в том числе и дом на Никитском бульваре. И в 1938 году логично был переименован в Дом журналиста, или, как говорили чаще всего, Домжур.

В довоенный период пресс-тусовка на Никитском бульваре заметно поблекла. В дневниковых заметках бывавшей здесь Елены Сергеевны – жены М. Булгакова – прежнюю нарядность сохраняли лишь доставшиеся из дореволюционного прошлого интерьеры. Все остальное – весьма казенная атмосфера, пронизанная всеобщим страхом перед развернувшимися по всей стране репрессиями; претендующий на клубную исключительность, но с неважной кухней ресторан; а главное, мелкая суетня мелких людей (лучшие, которых еще не успели посадить или уничтожить, постарались, что называется, «уйти в тень») – все это явственно давало о себе знать. Время живущих по совести наступило 22 июня 1941 года. Они сразу же надели военную форму и в качестве армейских корреспондентов отправились на фронт.

Имена тех, кто тогда ушел и не вернулся, поныне значатся на мемориальной доске у входа в Белый зал. А вот тем, кому довелось выжить, – и в этот зал, и, вообще, в свой журналистский дом – удалось вернуться лишь через три года после Победы. А все потому, что в 1942 году, когда фронт откатился на несколько сот километров от столицы, старинный особняк «оккупировал» Краснопресненский райком партии. И ожесточенно оборонял его от прежних хозяев аж до 1948 года. К счастью, следующее десятилетие все перевернуло. Историческое превращение Хрущева в первое лицо страны, а его зятя Алексея Аджубея – в главного редактора газеты «Известия» и фактического руководителя Союза журналистов СССР заметно подняло престиж если не всей пишущей братии, то хотя бы отдельных, наиболее ярких представителей этой второй древнейшей профессии.

Вообще-то от первой, которой – также издревле – считалась, извиняюсь, проституция, официальную советскую журналистику отделяла дистанция не такого уж и большого размера. Но в хрущевско-аджубеевские времена она как-то этот разрыв увеличила, став заметно боевитее, умнее и в чем-то даже искреннее. В ответ общество отозвалось ростом живого интереса к массовой информации. Люди потянулись к прессе со своими мыслями, иллюзиями, бедами. А дом на Никитском бульваре почти на два десятилетия превратился в одну из самых модных точек в Москве – место самых интересных встреч с самыми интересными людьми.

Однако в брежневские годы «расцвета застоя» все вернулось на круги своя. На работников прессы вновь надели строгий намордник «подручных партии». Так что им в очередной раз пришлось попридушить свой было взыгравший общественный темперамент. А тем, кому удалось своевременно обзавестись красными корочками члена Союза журналистов СССР, снова искать отдушину преимущественно в двух уже хорошо освоенных местах: за столиками заметно «похорошевшего» в аджубеевские времена клубного ресторана и легендарного пивняка в домжуровском подвале.

Сегодня за вывеской «Центральный дом журналиста» нет никаких особых ведомственных примет, никакого царившего здесь когда-то идеологического фанатизма и «цеховой избранности» передового отряда былой многотысячной армии советских журналистов. Все «как у людей, себя уважающих». Хотя давным-давно не существует здесь когда-то одна из самых замечательных по книжному подбору в Москве библиотек. Теперь вместо этого явно рядовая для столицы забава в виде интернет-зала. Правда, и прежних обязательных встреч со всезнающими кураторами из аппарата ЦК КПСС и прочими обязательными «передовиками производства» тоже нет. Вместо этого небольшие, но надо отдать должное – содержательные выставки. Показы авторского кино вроде экранизации Габриеля Гарсия Маркеса с лихим названием «Вспоминая моих печальных шлюх» на афише у входа. В старинном Белом зале камерные концерты современных музыкальных групп. А для посетителей с менее затейливыми запросами бильярдная. И конечно же ресторан, которому в 2011 году вернули историческое название «Домжур». До него в подвальном помещении довольно длительное время хозяйничало аналогичного профиля заведение под вывеской «Дрова». Дров оно нарубить действительно успело, изуродовав ради отдельного к себе входа довольно уютный ранее дворик…

По сравнению с много чего повидавшим домжуровским особняком биография его соседа под номером 8 совсем не кажется такой уж почтенной. Хотя напомним, что изначально все это было частью главного корпуса голицынской усадьбы. И со стороны Никитского бульвара выглядело единым целым. То есть было двухэтажным, с непременным восьмиколонным портиком. Таким оно было при Сергее и Варваре Голицыных. Таковым оставалось и некоторое время, когда их наследники продали свое былое «родовое гнездо» следующим владельцам графам Комаровским. Радикальные перемены начались, когда в конце 1870-х годов всем этим крылом былой голицынской усадьбы завладел купец Прибылов. Именно по его желанию особняк будущего Домжура подвергли серьезной реконструкции, нарастив при этом третий этаж. Точно такое же приращение было осуществлено и над соседом по участку под номером 8. Но тамошние переделки, согласно прибыловскому «бизнес-плану», имели целью превращение бывших дворянских покоев в доходный дом, квартиры в котором можно было бы сдавать внаем.

Дальнейшие изменения уже вносили не домовладельцы, а исторический ход событий. После национализации в 1917 году дом, выражаясь современным языком, совершенно поменял статус. И превратился во вполне обычный жилой дом, где большая часть когда-то просторных квартир приобрела вид густонаселенных коммуналок.

Следующее и самое радикальное изменение внесла война. В 1941 году очередная наспех сброшенная стокилограммовая фашистская бомба не только не попала в цель в Наркомат обороны на Знаменке, но даже «не вписалась» в границы Арбатской площади. И, несколько уклонившись в сторону Никитского бульвара, со всей силой шмякнулась в подвернувшийся ей дом номер 8. Добротная постройка в общем-то устояла. Однако повреждения оказались столь значительными, что ущерб удалось ликвидировать только после Победы. Тогда же здание в очередной раз надстроили, благо замечательный по прочности фундамент второй половины XVIII века мог выдержать еще не один, а целых три этажа.

Конечно, все более утрачивая со временем «необщее выражение своего архитектурного лица», строение номер 8, наверное, что-то и потеряло. Все-таки одно дело – особняковая часть старинной голицынской усадьбы. И совсем другое – прибыловская перестройка, превратившая бывший дворец в многоквартирное жилье. Однако не архитектурой единой. Ибо живали здесь люди неординарные и даже знаменитые. А одно время размещалось учреждение не совсем обычной судьбы и общекультурной значимости. В числе первых достаточно упомянуть выдающуюся солистку Большого театра Антонину Васильевну Нежданову, которая въехала в этот дом в начале 1900-х годов и прожила в нем около десяти лет. Или Петра Васильевича Сытина – крупнейшего специалиста по истории нашего города, автора сотен статей и десятков книг о Москве, включая уникальный трехтомный труд о том, как она с годами планировалась и застраивалась. Я уж не говорю о его многократно переизданной «Из истории московских улиц» – настольной книге каждого уважающего себя столичного краеведа.

Несколько слов особо следует сказать о легендарном издательстве М. и С. Сабашниковых, которое помещалось здесь с 1918 по 1930 год.

Свое предприятие по выпуску преимущественно естественно-научной и художественной литературы два брата – выпускника физико-математического факультета МГУ – основали еще в 1891 году. Книги этого издательства быстро завоевали российский рынок. Они выгодно отличались от конкурентов высоким уровнем издательской культуры, тщательностью подготовки текстов, точностью научных комментариев, качественным художественным оформлением. После ранней смерти младшего из братьев – Сергея старший Михайл успешно продолжил развивать дело.

А.В. Нежданова в роли Снегурочки

Просветительская миссия издательства М. и С. Сабашниковых оказалась столь очевидно общественно полезной, что игнорировать этот факт не смогли даже самые рьяные большевики. Взявшись после 1917 года национализировать вся и все, этому предприятию новая власть оставила статус частной фирмы. Более того, не покушалась на него аж до 1930-х… Что позволило Сабашникову-старшему за эти двенадцать лет реализовать такие тогда просто «неподъемные» для госструктур проекты, как выпуск блистательных серий «Пушкинской библиотеки» (1917–1922); «Ломоносовской библиотеки» (1919–1926) и «Богатства России» (1920–1924). Всего за время существования под своим собственным брендом издательство выпустило свыше шестисот названий книг тиражом полтора миллиона экземпляров. Даже когда потом на базе этого частного предприятия создали кооперативное издательство «Север», без менеджмента Михаила Васильевича Сабашникова все равно не обошлись. Он еще довольно долго работал в нем ответственным редактором и заведующим редакционно-издательской частью.

Сегодня на участке номер 10 в ряд стоящих вдоль внутреннего проезда Никитского бульвара домов встроен классический московский новодел. А ведь в начале 1990-х еще стоял весьма скромной архитектуры, но хорошо сохранившийся с начала XIX века протяженный двухэтажный дом – тот самый, что в свое время княгиня Варвара Голицына выкупила у дворян Щепотьевых и присоединила к своей усадьбе. В домовладельческие времена Прибылова это строение тоже было перестроено для сдачи квартир в аренду. И потому впустую не простаивало. Доход, правда, при этом был поскромнее, чем от помещений в соседнем восьмом корпусе. Ну, да что делать: ведь и наниматели в подобного типа строениях были людьми в основном невеликого достатка: нижнесреднего звания чиновники и офицеры да средней руки частные торговцы.

После 1917 года контингент, естественно, пролетаризировался, увеличился, уплотнился. И соответственно, на следующие как минимум полвека был обречен мыкаться все в тех же пусть добротных, но все же лишенных необходимого ремонта и потому все равно ветшавших стенах.

Впрочем, при желании все можно было бы поправить капитальным ремонтом. Тем более что дом того заслуживал. По оценке того же легендарного П.В. Сытина, строение сохраняло в себе значительные фрагменты XVII века. Да и после перестройки в следующем столетии продолжало представлять собой ценный образец рядовой исторической застройки центральной части Первопрестольной. Однако отцы «Москвы капиталистической» решили иначе. В 1995 году по распоряжению городского правительства дом был снесен. А его место заняло очередное офисное здание в любимом тогдашним московским мэром Лужковым неовизантийском стиле.

Сколько еще подобным образом «наколбасят» в историческом центре Москвы – бог весть! А пока одной из уникальных особенностей архитектурной застройки по внутреннему проезду Никитского бульвара является целый квартал хорошо здесь сохранившихся зданий, возведенных в XIX, а то и конце XVIII века.

Никитский бульвар

Кстати, сразу же об исключении. Тем более что расположенное на когда-то принадлежащем господам Хованским участке номер 12 оно прямо-таки лезет в глаза, явно нарушая весь сложившийся здесь десятилетиями масштаб исторической застройки. Итак, огромный жилой корпус под, соответственно, двенадцатым номером начали возводить в 1914 году (архитектор Б. Нилус). Потом стройку притормозила Первая мировая война. А там октябрь 1917-го, другая война – еще похлеще, потому что Гражданская. Словом, простояла эта внушительных размеров незавершенка аж до 1920 года, когда своим специальным постановлением Моссовет распорядился достроить дом и передать его под жилье рабочим. Кто сегодня обретается в этом снова обретшем статус «элитного» домище с «Винным баром Жан-Жак» на первом этаже, не суть важно. Ясно только, что совсем не рабочие.

Далее и вплоть до самых Никитских ворот – сплошной «Вишневый сад». В смысле архитектурная череда совершенно по-чеховски разорившихся к концу XIX века и перешедших к иным собственникам былых дворянских гнезд. Подлинной жемчужиной не только Бульварного кольца, но и всей Москвы в этом ряду общепризнанно считается усадьба Луниных (номер 12а) – замечательный памятник классической архитектуры начала позапрошлого столетия работы одного из наиболее ярких представителей данного направления Д. Жилярди. Но прежде чем перейти к рассказу об этом его творении, хотелось бы, пока не отдалились от этого места, обратить ваше внимание на совершенно иного рода здешнюю достопримечательность. Обычно мимо нее пробегают не останавливаясь. Ну, подумаешь, какой-то уходящий вглубь и по-своему, по-старомосковски живописный проход между уже упомянутым зданием номер 12 и его почти так же пронумерованным соседом, но с добавлением литеры «А».

Дом номер 12 по Никитскому бульвару

Да и что, собственно, удивительного-то? Ведь снимали же кино на Гоголевском бульваре! А чем хуже Никитский? И у него, бывало, завязывались отношения с художественным кинематографом. Причем как раз в этом проходняке, который не просто по-старомосковски живописен, но и, как утверждают некоторые краеведы, самый в городе длинный. Не знаю! Похоже, есть и подлиннее. Но этот, когда в 1980-х пользовался им, чтобы с места работы в Калашном переулке прямиком выскочить к троллейбусной остановке напротив Никитского бульвара, как-то промерил. Так вот получилось, что на этом увлекательном пути пришлось миновать пусть и небольших, но целых пять (!) проходных дворов. Причем один из них, если бы не вход-выход, больше смахивал на замкнутый колодец.

Сегодня, к сожалению, этот эксперимент сложно повторить: согласно нынешним расширительно толкуемым частнособственническим правилам, проход с обеих сторон перегорожен металлическими решетками. Но кинематографисты все-таки успели. Правда, во внутренние дворы углубляться не стали. А нашли нужную им натуру на входе со стороны Никитского бульвара. Первыми необходимые им по сценарию сцены «на пороге одноименного бандитского гнезда» сняли в 1976 году создатели фильма «Трактир на Пятницкой» с киностудии имени Горького. Ну а в следующем году в том же «проходном варианте», но уже несколько углубившись в лабиринт, их сменили коллеги из Одессы. Тогда они здесь увековечили сразу двух самых положительных сотрудников послевоенной московской милиции из «Места встречи изменить нельзя». Желающим сличить отснятое с натурой даю наводку: это эпизод, когда Володя Шарапов провожает глянувшуюся ему Синичкину до дома. А на них под Варин крик «Дядя Володя!» выскакивает возвращающийся домой после победы сосед-солдат.

Про этот усадебный комплекс, состоящий из главного трехэтажного корпуса, двухэтажного флигеля и соединяющего их одноэтажного служебного строения, исписаны горы литературы.

Дом номер 14/23 по Никитскому бульвару

В реальности последнее обстоятельство никогда и никоим образом на натуру хозяина роскошных покоев на Никитском бульваре не влияло. Он всегда был и в любых обстоятельствах оставался настоящим барином – сумасбродом, крикуном, обжорой. А еще питал слабость к довольно грубым остротам и рискованным розыгрышам, некоторые из которых заканчивались весьма плачевно. Так, господину Лунину однажды взбрело в голову испытать, насколько любит его дочь. И он не нашел ничего лучшего, как, отлучившись из дому, подослать к ней гонца с известием, что где-то в пути ее отец скоропостижно скончался. Замужняя графиня Риччи в то время была беременна. И последствия не заставили себя ждать: испуг, потрясение, потеря ребенка, длительная болезнь.

В конце концов проказливый шутник барин, проживший в своем замечательном дворце всего три года, и в самом деле отдал Богу душу. После его кончины вдова выставила дом на торги. И продала его Государственному коммерческому банку за внушительную по тем временам сумму – 280 000 рублей.

Превратив благоприобретенную недвижимость в свой офис, банк владел бывшим домом Лунина без малого сто лет. Более того, в начале XX века прикупил еще и соседний хованский участок, на котором принялся возводить для служащих

Министерства финансов тот самый доходный дом-громади-ну, который поныне славен тем, что ломает весь здешний ландшафт. После Октября бывший главный усадебный дом перешел в распоряжение соответствующего подразделения Моссовета, руководители которого – возможно, из-за классовой солидарности – благодарно связали упавшую в их руки роскошную собственность не с бывшим госбанком, а подвигом подполковника Лунина. Но как скоро выяснилось, исключительно на словах. Потому что на деле принялись эксплуатировать в хвост и гриву. Кого только не вселяла в его роскошные покои довольно чуткая к выступлению декабристов «рабоче-крестьянская власть»: от горячих поклонников «двигателя внутреннего сгорания», основавших здесь свой автомобильный клуб, до комчиновников от образования, брошенных на усиление внешкольной воспитательной работы.

Совершенно неизвестно, чем бы, в конце концов, завершилась для дома Луниных эта чехарда временно прописанных в нем хозяйствующих субъектов. Хотя к концу прошлого века перспектива объекту подобного рода «светила», скорее всего, одна: стать средством выгодного вложения какой-нибудь жадной до лакомых городских кусков структуры, настолько прочно встроенной во властную вертикаль, что потом зубами не вырвешь. И тогда сегодня на его украшенный стройной колоннадой фасад, белые – на желтом фоне – узоры лепнины и ажурную чугунную ограду балкона нам, скорее всего, пришлось бы любоваться только с бульварной аллеи – не ближе.

Однако повезло. Еще в 1960-х годах дом Луниных был передан Государственному музею искусства народов Востока. Так что теперь каждый может не только свободно заглянуть в усадьбу, но и, купив входной билет, проникнуть во внутренние покои главного корпуса. Да еще познакомиться с крупнейшей в России коллекцией произведений восточного искусства. Причем настолько уникальных, что в 1991 году специальным указом президента РФ музей был отнесен к особо ценным объектам культурного наследия России.

У площади Никитских Ворот бывший «дворянский квартал» завершает еще один заслуживающий особого рассказа архитектурный объект. Во второй половине XVIII века этот расположенный по адресу: Никитский бульвар, дом 14/23 особняк вместе со всей приусадебной территорией принадлежал обер-камергеру, члену Государственного совета Я. Лобанову-Ростовскому. В ту пору строение не превышало двух этажей. И было украшено – так уж, как мы выяснили, повелось – почти обязательным для местных фасадов восьмиколонным портиком. Именно в таком виде дом перешел Огаревым – одной из самых тогда богатых и знатных российских фамилий, представители которой в общей сложности владели этим домом с 1826 по 1868 год. Именно в этих стенах – о чем свидетельствует вывешенная на фасаде памятная доска – прошли юные годы поэта и революционного демократа Николая Огарева (1813–1877).

Возвращаясь потом к тем счастливо проведенным в родительском доме дням, поэт с особой теплотой вспоминал о годах учебы в Московском университете, о друзьях-однокурс-никах и конечно же о своем лучшем друге и единомышленнике Александре Герцене. Героическое и трагичное выступление декабристов пробудило, как потом писал Александр, ребяческий сон их душ. Потом была их юношеская клятва на Воробьевых горах «всю жизнь бороться с тиранией», которую, забегая вперед, оба выполнили. И наконец, организация того, что потом в жандармских протоколах зловеще назовут «тайным студенческим кружком». На самом деле до реального «сотрясения основ» у кружковцев ох как было далеко. Всего и делов-то, что собирались конспиративно у Огарева в небольшой «заветной» комнатке на первом этаже. И, уютно расположившись у горящего камина, ночи напролет спорили об идеях, почерпнутых из трудов французских материалистов и социал-утопистов.

Практически все то же самое между собой кружковцы обсуждали и в университете. Просто там было легче «засветиться», благо власть после 1825 года просто помешалась на заговорах. Да и собираться у Огарева ребятам было удобно – от Московского университета на Моховой всего каких-то минут десять хода по Большой Никитской. Царский сыск тем не менее не дремал. И в 1834 году тайный кружок был накрыт. Николая Огарева арестовали прямо на дому. А Саше Герцену поначалу повезло: он ушел буквально за пять минут до того, как нагрянула полиция. Однако краткое время спустя взяли и его. Покарали друзей без всяких скидок на их молодость и происхождение. Но все же назначили отбывать наказание не в тюрьме, а на поселении. Николая на пять лет отправили проживать в Пензенскую губернию. Что же до Александра, то поначалу его было на семь лет услали в Вятку. Но, смилостивившись, довольно скоро перевели во Владимир, где тот служил советником в местном губернском управлении. И даже как-то воспользовался своим относительно свободным положением, чтобы нелегально наведаться в Москву, к невесте. А заодно навестить с юности памятные места. По этому поводу Герцен затем в своем дневнике оставил, в частности, такую запись: «Кузнецкий мост, Тверской бульвар… вот и дом Огарева, – ему нахлобучили какой-то огромный герб, он чужой уж; в нижнем этаже, где мы так юно жили, жил портной…»

Про портного и «нахлобученный герб» сегодня уже мало что можно сказать. Зато сведения о смене владельцев абсолютно достоверны. После смерти Огаревых-старших домом владела их дочь, сестра Николая. А в конце 1860-х годов домовладение перешло к некоему штабс-ротмистру Миклашевскому. Был ли он родней писателю Миклашевскому, которого уже в следующем веке Саша Бурдонский видел прогуливавшим по Гоголевскому бульвару лису, утверждать не берусь. Знаю только, что новый хозяин в прежнем особняке многое переделал. При нем, например, убрали уже давно не обязательный восьмиколонный портик, надстроили третий этаж и заметно расширили во всем здании окна, застеклив их какими-то редкостными, доселе невиданными в Москве розового цвета «зеркалками».

Так – как впоследствии выяснилось – господин бывший штабс-ротмистр готовил свое домовладение к тому, чтобы из этой недвижимости можно было извлекать неплохой доход.

Уже не имевшие к тому дому никакого отношения Александр и Николай давным-давно превратились в Александра Ивановича и Николая Платоновича. Отбыв положенное наказание и вернувшись в Москву, оба во второй половине 1850-х эмигрировали из России. Новое воссоединение друзей произошло на Британских островах. Там – в полном соответствии со своей клятвой «бороться со всякой неволей во имя свободы личности» – они основали Вольную русскую типографию. И запустили самый «громкий» свой проект – наладили выпуск еженедельной русскоязычной газеты «Колокол». В качестве основного автора в ней выступал сам Герцен. Замечательный писатель, яркий публицист и блестящий стилист, он старался своими публикациями в «Колоколе» «будить Россию» от многовекового самодержавно-крепостнического сна. Увы, мысли его на родной почве не совсем приживались. Ориентированные на Запад отечественные либералы не могли ему простить во многом скептическое отношение к этой модели устройства общества. А быстро набирающие силу крайние радикалы считали умеренным и даже отсталым.

В России действительно происходило нечто, что трудно было уловить из-за рубежа. Изменения стремительно вторгались в многовековой уклад, прежде всего кардинально меняя формы собственности. Теоретически Герцен с Огаревым понимали все связанные с этим риски, плюсы и минусы. Но пока теория «улетала в стратосферы», у них дома – в том же бывшем родовом огаревском гнезде на Никитском бульваре – торжествовал практический подход отставного штабс-ротмистра. Ибо именно он первым подготовил и запустил процесс сдачи особняковых помещений внаем. В результате чего начиная с 1885 года в особняке последовательно находились Торгово-промышленный музей экспонатов, привезенных с Всероссийской выставки. Потом Высшие женские курсы госпожи В. Полторацкой и Художественно-промышленная школа. И так вплоть до начала следующего века, когда одну часть бывших дворянских покоев арендовала для своих хоровых классов Народная консерватория. А другую сняло частное лицо. А именно – известный тогда на всю Москву букинист А. Старицын, который подобающим образом разместил в особняковых покоях свою обширную коллекцию книг.

В годы первой русской революции дом чуть не оказался в эпицентре схватки. Правда, поначалу действие разворачивалось вдалеке – в Петербурге. И хоть объективно обещало в итоге «большую грозу», больше напоминало предупредительные раскаты грома. Однако к крайним формам протеста народ своей, прямо сказать, преступной исторической глупостью подтолкнули сам царь и его правительство. При их попустительстве и не без участия провокаторов-радикалов 9 января 1905 года в Петербурге войска расстреляли мирное шествие, участники которого несли «батюшке-царю» челобитную с просьбой избавить народ от гнета чиновников. События Кровавого воскресенья вызвали забастовки по всей стране. К осени волна протестов достигла такого размаха, что император Николай II вынужден был пойти на уступки. 17 октября он издал манифест, в котором с массой ограничений и различными оговорками, но все же даровал своим подданным ряд основных гражданских свобод, включая свободу слова.

Однако уже было поздно. Устроив Кровавое воскресенье, самодержавие лишило Россию последней возможности каким-то эволюционным путем разрешить веками копившиеся в общественных отношениях противоречия. Страна вступала в XX столетие. А ей по-прежнему управляли так, словно она все еще находилась в Средневековье. И этим столкнули в революционную колею. К тому же дарованным царем послаблением расторопнее всех распорядились радикалы из Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП). Пользуясь предоставленными свободами, они учредили несколько газет, с помощью которых принялись совершенно открыто призывать народ к свержению существующей власти.

Редакция одного из таких периодических изданий под энергичным названием «Борьба» разместилась в ту пору как раз в бывшем огаревском особняке. Поскольку в интеллигентской среде недовольство монархической формой правления в России уже давно носило самый широкий характер, в газете с удовольствием публиковали свои пронизанные антицаристским, гуманистическим пафосом статьи М. Горький, В. Вересаев, А. Луначарский. Словно перекликаясь с предшественниками из «Колокола», они писали для «Борьбы» свои полные гражданского негодования статьи, проникнутые сочувствием к тяжелой народной доле и мыслью о необходимости самого решительного движения в сторону прогрессивных преобразований. Правда, очень уж рьяно – как тот же «разбуженный» герценовским изданием Чернышевский – «призывать Русь к топору» они все же воздерживались. Горький, например, с большим вниманием отнесся к рассказу Леонида Андреева «Так было», где тот предсказывал, что после победы революции власть будет принадлежать кому угодно, только не самому восставшему народу. Сначала нужно убить в себе рабов – предупреждал он – «власти нет – есть только рабство». А пока «безграничным повелителем над людьми может стать и горилла… с волосатым телом».

Однако совсем не эти в общем-то реформаторские устремления делали погоду в редакционной политике «Борьбы». Совсем иные публикации задавали в ней тон. Это были передовицы, написанные В. Лениным, М. Ольминским, В. Воровским и другими представителями радикального крыла РСДРП. То есть как раз теми, кто действовал по правилу, которое Ленин взял на вооружение у Наполеона: «Главное – ввязаться в драку, а там видно будет!» Так что по-своему вполне последовательно в начале последнего месяца 1905 года газета опубликовала призыв Московского Совета «начать с 12 часов среды 7 декабря всеобщую политическую стачку». Тем более что «костер уже вовсю полыхал», когда правительство в очередной раз «подкинуло в него дровишек». Отдав приказ об усмирении, оно ввело в Москву воинские части. Так что осталось лишь ждать первой крови…

И она пролилась. Случилось это 9 января. И почти сразу же в городе появилось несколько баррикад. К следующему утру уже целая их линия протянулась вдоль бульваров от Трубной до Арбатской площади. Еще существовавший в ту пору перевес в силе позволил царской администрации довольно быстро и крайне жестко подавить беспорядки. Задержка случилась лишь на пролетарской Пресне, где с особым упорством сражались отряды анархистов. Что же касается баррикад со стороны внешнего проезда Никитского и других центральных бульваров, их разметали сравнительно легко. Так что оказавшийся было на передовой бывший особняк Огаревых пострадать не успел. Куда больше ему досталось двенадцать лет спустя, когда за сравнительно бескровной буржуазной революцией в феврале 1917-го уже в октябре большевики перешли к решительному захвату власти. В Петрограде, как известно, существенного сопротивления им не оказали. Зато в Москве жаркие бои с переменным успехом сторон растянулись на целую неделю.

Про то, что когда-то в этом доме тихо занималась заря «светлого российского будущего», ни засевшие в доме юнкера – защитники молодого и потому довольно бестолкового российского парламентаризма, ни рвущиеся к Кремлю утверждать еще никому в мире неведомую «диктатуру пролетариата» красногвардейцы даже не заморачивались. Никого из гражданских лиц в здании не было. Помещение давным-давно сдавалось разным общественными учреждениям. И последним из них – после довольно основательной переделки здания в 1913 году – стал электротеатр под названием «Унион». По возрасту это был младший брат «Художественного» на Арбате. Но в те злосчастные октябрьские дни и тот и другой поджидала одна участь, никакого отношения к показу фильмов не имевшая. Да и какое кино, когда на улицах свистели пули!

В те исторические дни именно местонахождение «Униона» обрекло его на то, чтобы оказаться в самом пекле. Ведь из здания, в котором он размещался, можно было контролировать один из кратчайших и потому чрезвычайно важных подходов к Кремлю – по Большой Никитской улице. Что, собственно, и придало здешнему противостоянию особо ожесточенный характер. Затащив в здание несколько пулеметов, юнкера несколько суток подряд успешно перекрывали красногвардейцам все попытки ворваться в Белый город. А те в свою очередь упрямо палили вовсю из винтовок, пока при огневой поддержке артиллерии со стороны Тверской площади не решили исход дела в свою пользу.

Характерно, что в будущих советских летописях этот эпизод отмечался не самой заметной строкой. Возможно, потому, чтобы лишний раз не поминать, как самоотверженно сражались юнкера с наступающими красными отрядами. Впрочем, впоследствии, по-своему сместив акцент, этот факт использовали, установив на торцевой стороне здания огромный, издалека видный барельеф с мужественными профилями красногвардейцев и надписью: «Здесь у Никитских ворот в октябрьские дни 1917 года происходили упорные бои революционных отрядов с юнкерами и белогвардейцами». В результате другая, куда более скромная фасадная доска – с именем Огарева и его друга Александра – стала смотреться как-то менее значительно. Хотя о том, чтобы обоих, и прежде всего последнего, не забыли, позаботился не кто-нибудь, а сам В.И. Ленин, который в своей работе о «трех этапах освободительного движения в России» дал такую интерпретацию герценовского пути в русской революции: «Декабристы разбудили Герцена. Герцен развернул революционную агитацию».

Статья, собственно, так и называлась – «Памяти Герцена». В разгар 1960-х годов нас – тогда студентов факультета журналистики МГУ – эту ленинскую работу обязывали чуть ли не наизусть заучивать. Гоняли по ней применительно к любой гуманитарной дисциплине и на каждом курсе все пять лет. Помню, даже была у нас такая игра «на интерес»: стоило кому-то первому зацитировать ленинский пассаж о «декабристах, которые пробудили Герцена», как сразу же кто-то подхватывал про его «Колокол». А уж дальше у некоторых прямо от зубов отскакивало: и про разбуженного в свою очередь Чернышевского, принявшегося звать Россию к топору; и про разночинцев, самые рьяные из которых приняли его слова как сигнал к действию, но на практике всем колюще-рубящим предметам предпочли бомбометание. И так по всему тексту вплоть до «полного торжества» собственно ленинских идей, сам автор которых без всякой ложной скромности обещал, что как только они «овладеют сознанием широких масс», так тут же «превратятся в материальную силу»…

С массами, конечно, вопрос интересный. Но нас, студентов, что называется, Бог миловал. А вот что доставало по-настоящему, так это чудовищная публицистическая плодовитость «вождя мирового пролетариата». Ведь как раз в начале 1960-х на наши головы свалились все пятьдесят томов очередного и самого полного собрания сочинений его трудов. По самым «эпохальным» из текстов – а их, кроме «Памяти Герцена», была тьма-тьмущая – нас из семестра в семестр гоняли на экзаменах. Да еще обязывали предъявить конспекты. В результате ничего путного все равно не получалось. А при вникании даже приводило к обратному эффекту. Ибо частенько подводило к совершенно оппортунистическим вопросам. Например, а как повели бы себя революционные матросы, если бы перед октябрем 1917 года их заставили даже не переписывать, а только перелистать обязательные для наших экзаменов ленинские тексты. Вы будете смеяться, но, получив такой вопрос на консультации, засмеялся даже преподаватель. Потому как и ему логика подсказала, что, скорее всего, они не Зимний дворец побежали бы брать, а Смольный.

Благодаря самой Высшей школе в наших молодых растущих организмах накапливался яд антисоветизма.

Между прочим, Герцен с Огаревым в университетской программе тоже значились. Однако их написанные полтораста лет назад тексты как раз никакого отторжения не вызывали. И хотя были написаны полтораста лет назад, нисколько не потеряли ни в глубине содержания, ни в отточенности литературной формы. Помимо того мы вообще принадлежали к одному братству. В том смысле, что «росли на одной земле» (alma mater по-университетски). И даже учились в тех же самых, что и они в свое время, аудиториях старого университетского корпуса на Моховой, дом 11. Когда в 1922 году скульптуры Герцена и Огарева установили в глубине расположенного перед корпусом сквера, оба вообще стали «своими в доску». Потому что с той поры стали неотъемлемой частью пространства, признанного обучающимися здесь студентами в качестве удобнейшего места для около-факультетской тусовки. И даже получившего в данной связи вполне соответствующее характеру данного мероприятия название – «психодром».

В роли «уголка душевной реабилитации» «психодром» выступал ближайшим, но не единственным. Другие располагались подальше. В том числе тот, куда вела тропа, опять же когда-то впервые протоптанная двумя друзьями, нашими великими предшественниками из университетского братства.

«Унион» – будущий кинотеатр повторного фильма

С наступлением XXI века показы в старинном помещении с исторической лестницей переместились с экрана на сцену. Здание передали театру «У Никитских ворот» под руководством Марка Розовского. В определенной степени это была своеобразная реинкарнация другого творческого сообщества, из которого он вышел, – студенческого театра-студии МГУ «Наш дом». В 1966 году этот формально самодеятельный, а по существу высокопрофессиональный, новаторский коллектив прихлопнули из-за аллюзий: уж очень остро звучала в его постановках по-современному прочитанная классика. Новый театр продолжал успешно развивать эту линию. Во всяком случае, если судить по аншлагу, с которым зрителями была встречена одна из первых его постановок – пьеса А. Островского «Правда хорошо, а счастье лучше».

Как один из тех, кто тогда увидел этот спектакль, могу подтвердить, что смотрелся он свежо, почти актуально. Ибо затрагивал вечно острую в жизни и творчестве тему – достижение успеха любой ценой. Поэтому, отсмотрев классику великого драматурга XIX века и выйдя в толпе таких же, как я, впечатленных увиденным зрителей на вечерний Никитский бульвар, вдруг вспомнил слова, произнесенные как-то другим, современным нам художником слова – поэтом Наумом Коржавиным. Сказанное касалось ныне особо распространившейся эпидемии безудержной, оправдывающей достижение цели любой ценой в погоне за благами и успехом. Даже самые стойкие находят себе оправдание: «Один раз переступлю, обману, предам – зато потом горя не буду знать!» Поэт разглядел в этом явлении то, что, по-моему, очень точно назвал «дьявольщиной самоутверждения». И мудро предупредил готовых «впасть в искус»: «Они думают, что можно продать душу дьяволу, а потом ее по частям выкупить. Но так не получается. Оттуда не возвращаются…»

В 1947 году в самый разгар сталинской кампании по «борьбе с космополитизмом» студента второго курса Литинститута Коржавина как «социально опасного элемента» сослали в Сибирь. После отбытия наказания и последующей реабилитации перебивался переводами. Собственные его стихи увидели свет только в 1961 году. Да и то в почти сразу же раскритикованном властями сборнике «Тарусские страницы», где многие, в том числе и я, с ними впервые познакомились. Прочитанное произвело сильное впечатление. И главное, стало ясно, за что советская критика ополчилась на автора. Стихи Коржавина покоряли абсолютной искренностью. И содержали в себе такую непозволительную по тем временам концентрацию правды, на фоне которой весь тогдашний выставленный напоказ литературно-поэтический официоз выглядел особенно фальшиво и плоско.

Понятно, что в конце 1960-х Коржавину перекрыли кислород. А в 1973 году, когда его стихи попали в хит-парад самиздатовских списков, вызвали в прокуратуру. После чего поэт вынужден был покинуть родные берега – «из-за нехватки воздуха для жизни», как он сам потом все это объяснил. В России Коржавина снова приняли лишь во второй половине перестроечных 1980-х. Да и то исключительно по личному приглашению Булата Окуджавы.

Когда он же на состоявшемся через несколько дней в Доме кино вечере вывел Коржавина на сцену, весь зал встал. Увидеть это заметно постаревшему, стремительно теряющему зрение поэту уже было трудно. Об этом, наклонившись к нему, поведал Булат…

На том вечере Коржавин знакомил собравшихся в основном со своими новыми, написанными на чужбине произведениями. Но кое-что из старенького тоже читал. В том числе нашумевшее в 1969 году стихотворение, которое у него называлось «Памяти Герцена, или Баллада об историческом недосыпе». А в некоторых публикациях сопровождалось еще подзаголовком: «Жестокий романс по одноименному произведению В.И. Ленина». Чем изначально давал понять, что это его поэтический комментарий той самой ленинской работы о «трех этапах русской революции», которой нас особо зверски пытали в студенческие годы. Так что позвольте мне в данном месте немного отступить от этюдного принципа. И поставить в рассказе о бывшем огаревском особняке у Никитских ворот точку, процитировав это стихотворение Наума Коржавина целиком.

Итак, собственно текст:

Однако наш рассказ все же для тех, кто давным-давно проснулся.

Итак, коль уж мы нашли время виртуально прогуляться вдоль архитектурного ряда внутреннего проезда Никитского бульвара, вполне логично сделать то же самое, но перейдя к противоположной стороне.

Дом номер 7 по Никитскому бульвару

Взять, к примеру, ту же постройку на участке номер 9. Солидное, под классику форм здание с колоннадой в центре. Разделенный широчайшими карнизами, украшенный идейно выдержанной лепниной фасад. Квартиры внутри по большей части просторные. И все с высокими потолками. Словом, типичный образец сталинского ампира образца 1937 года, спроектированный, как указано в справочниках и охранной табличке на доме, архитекторами А.Ф. Мейснером и Е.Л. Иохелесом. По поводу авторства последнего – еще в 1930-х годах весьма молодого, но уже достаточно опытного архитектора – у меня никогда никаких особых вопросов не возникало. А вот насчет опытного зодчего Мейснера – во всяком случае, пока не докопался до истины – мучило одно несоответствие. Ведь это до революции он был нарасхват, а после нее ничего не строил и умер в 1935 году. Так как же он попал в проектанты?

Дом полярников на Никитском бульваре

А пока все-таки начнем с тех, чьи имена на граните и мраморе – раз уж публика чаще всего на это и западает. Из старожилов дома первым я бы упомянул А. Ляпидевского – летчика-аса, кавалера «Золотой Звезды» Героя СССР за номером 1. Первым в стране он получил эту высокую награду за участие в беспримерной операции по спасению пассажиров с раздавленного льдами парохода «Челюскин» (1934). Не менее легендарной личностью был другой обитатель дома – Н. Зубов. До революции капитан 2-го ранга императорского флота, получивший ранение в Цусимском сражении, в годы советской власти ему пришлось сначала пройти Бутырку и ссылку. А уж потом, начав, по существу, жизнь заново, стать инженер-контр-адмиралом, видным ученым-океанологом. В качестве полярного исследователя – научного руководителя Зубов прекрасно показал себя еще в 1935 году, во время первой советской высокоширотной экспедиции на ледоколе «Садко». А начальником той не имевшей прецедента экспедиции был Г. Ушаков – еще один легендарный полярник. Доктор географических наук, автор полусотни научных открытий, он тоже потом вселился в Дом полярников. Незадолго до кончины в 1963 году Ушаков завещал похоронить себя на открытой им Северной Земле. Его последняя воля была выполнена: урну с прахом выдающегося землепроходца и первооткрывателя доставили на остров Домашний, где замуровали в специальную бетонную пирамиду.

Впервые рассказ об исполнении последней воли Ушакова я услышал из уст Марии Александровны Богуславской – еще одной примечательной обитательницы дома номер 9 на Никитском. Вообще-то полная ее фамилия была – Богуславская-Сумбатова, ибо знаменитому актеру Малого театра, князю Сумбатову-Южину (тому самому, который в свое время здесь же неподалеку, в усадьбе Толстых, добивался открытия гоголевского мемориального кабинета) она приходилась племянницей. Я, собственно, и напросился к ней на визит, чтобы побольше узнать о дяде и этой истории с гоголевским мемориалом. Ну а уж в беседе заодно выяснилось, что к «ледяному наркомату» – так еще неофициально называли контору Главсевморпути на Варварке (тогда улица Разина) – Мария Александровна также имела самое непосредственное отношение. В годы, когда это учреждение в конце 1930-х – первой половине 1940-х годов возглавлял И. Папанин, работала у него литературным секретарем. Тогда-то ей и предоставили жилье в первом Доме полярников.

Большим метражом двухкомнатная квартирка Марии Александровны не поражала. Зато некоторое живописное своеобразие в интерьере присутствовало. Например, в комнате, где мы беседовали, окно было обычным, квадратным. А в соседней – совершенно круглым, словно большой иллюминатор на корабле. Квартира располагалась под самой крышей, на девятом этаже. Поэтому из окон открывался роскошный вид. Никитский бульвар внизу, правда, просматривался не очень – мешал широкий карниз. Зато панорама еще мало тогда застроенной высотными зданиями Москвы распахивалась широко, чуть ли не до самого горизонта. Про свой дом Мария Александровна многое знала. И между делом рассказывала о нем удивительные, нетривиальные вещи. Например, поведала, что по праздникам с крыши дома производили салют (это продолжалось до 1970-х годов). И попутно вдруг разрешила давно меня мучившую загадку об архитектурном соавторстве Мейснера. Потому что ненароком в разговоре коснулась некоей не сразу бросающейся в глаза детали во внешности дома.

Оказывается, в непосредственной близости эту особенность так сразу и не распознаешь. А вот если отойти подальше и посмотреть с противоположной стороны бульвара – скажем, от дома номер 10, то можно заметить, что левое крыло здания несколько отличается от правого. Так в своей нижней части оно имеет совсем иные горизонтальные членения, другие очертания окон, отличный ото всех остальных подъезд и вообще – немного повернуто относительно красной линии улицы. Оказывается, до начала 1930-х годов на девятом участке стояла старинная постройка, внешне напоминающая ту, что ныне под номером 76 примыкает к дому слева. Однако когда на этой земле стали возводить жилой корпус для полярников, то часть старой постройки – и, в частности, парадный подъезд с круглым над ним окном – умело встроили в новый дом.

Вот так в результате дореволюционный зодчий Мейснер стал соавтором советского архитектора Иохелеса.

Много интересного знала Мария Александровна о своих знаменитых соседях по дому. Например, о том же Ляпидевском, который по понятным в советское время причинам не очень-то распространялся, что его отец был священнослужителем. Но только Сталин, оказывается, про это все равно знал. И – по словам сына героя – как-то на приеме в Кремле неожиданно Ляпидевскому сказал: «Запомни, Анатолий, у тебя отец – поп, я сам – почти поп, так что можешь обращаться ко мне всегда и по любому поводу». Выслушав от Марии Александровны эту историю, я решил тоже кое-какой информацией поделиться. И в частности, рассказал, что в 1942 году Ляпидевский возглавлял Омский авиазавод № 266, где в собранной под крылом НКВД конструкторской шарашке трудились еще до войны арестованные враги народа – академик А. Туполев и будущий генеральный конструктор космических систем С. Королев.

Их стараниями в том же 1942 году признанный потом лучшим фронтовым бомбардировщиком Второй мировой войны Ту-2 пошел в серию.

Потом в беседе выплыло имя И. Черевичного – еще одного приметного жителя Дома полярников и тоже легендарного летчика, который в мае 1936 года на своем по нынешним меркам довольно утлом самолетике первым в мире достиг полюса недоступности – наиболее отдаленной от суши части в центра Арктики. Но тут тягаться с Марией Александровной было бесполезно. Потому что она оказалась в курсе, по-моему, не очень хорошо исследованной темы репрессий 1930—1940-х годов в Главсевморпути. Оказывается, в Доме полярников чекисты тогда тоже похозяйничали, увезя на Лубянку с десяток ответственных работников «ледяного наркомата». Вот только как раз с Черевичным у них вышла осечка. Во всяком случае, со слов Марии Александровны я узнал про то, что до нее считал всего лишь легендой. Причем связанной не с ее соседом, а маршалом Буденным. Оказывается, явившись к Черевичному на дом, сотрудники карательного ведомства первым делом потребовали, чтобы он сдал именное оружие. Ответив что-то вроде «не от вас получал, не вам и забирать», известный своим крутым характером полярный ас взвел курок. И в этой своей решительности стрелять на поражение оказался столь убедителен, что привыкшие совсем к иной реакции «лубянские орлы» предпочли ретироваться. Больше они к Черевичному не приходили. По дому ходил слух, что чуть ли не лично хозяин Кремля дал отмашку…

Другим на такую редкостную поблажку рассчитывать не приходилось. Разве что порой влиятельные коллеги из Главсевморпути выручали. И, сами сильно рискуя, отводили топор над головой. Как это, к примеру, делал тоже живший долгое время в доме номер 9 начальник полярной авиации М. Шевелев, у которого органам так и не удалось выцарапать ни одного из его подчиненных. А его соседа капитана дальнего плавания, Героя Советского Союза М. Белоусова спас лично Отто Юльевич Шмидт – видный ученый и первый начальник Главсевморпути. Попади донос на капитана чуть позже к следующему главе ведомства – бывшему начальнику Симферопольского ЧК Папанину, тот бы наверняка дал бумаге ход. А Шмидт закопал ее в груду поступившей к нему почты. И пока она там вылеживалась, срочно оформил наверх ходатайство о представлении Белоусова к высокой правительственной награде. Орденоносца-капитана уже стало сложнее брать. А на следующий год, командуя ледоколом «И. Сталин», тот вызволил из ледового плена легендарный пароход «Г. Седов», получил «Золотую Звезду» Героя и на какое-то время стал Лубянке не очень-то «по зубам».

«Ну как же, как же! – вспоминала Мария Александровна о Белоусове. – Он в нашем доме жил очень долго. Был в 1940-х в высоких чинах и званиях (действительно, несколько лет вообще командовал всем советским Арктическим флотом). А вот на склоне лет перебрался на новое место жительства – с конца 1960-х многие ветераны так делали. Сами уезжали, а прежнюю площадь оставляли своим подросшим детям. Затем – уже второй волной – в доме появились совсем какие-то новые люди. В бывшую белоусовскую квартиру, например, вселился экстравагантный молодой человек: не то музыкант, не то художник – словом, человек свободной профессии…»

Ну, про этого «экстравагантного молодого человека» я как раз знал побольше Марии Александровны. Поскольку помнил его еще по 1950-м, когда тот и в самом деле был очень молод, только что бросил Московский историко-архивный институт и чуть ли не каждый вечер в узких брюках-дудочках и с модным коком на голове «хилял по Броду». То есть в переводе на общепринятый язык в компании таких же, как он, стиляг фланировал по четной стороне улицы Горького от нынешнего Камергерского переулка до Пушкинской площади. После чего вся «кодла» заваливалась «культурно оттягиваться» в кафе «Националь», в «Коктейль-холл» или к кому-нибудь, у кого выпало счастье иметь «свободную хату».

Именно с той поры – причем довольно надолго – за этим худым, долговязым парнем закрепилось звание «первого плейбоя Москвы». Хотя когда я познакомился с ним поближе, он уже был при делах: буквально на лету сочинял совсем неплохие стишки и таскал какие-то тексты в «Вечернюю Москву». Кажется, именно там он их начал подписывать «Наум Олев», прибавив к своему родному и, как он шутил, «хорошему украинскому» имени псевдоним Олев – так, кажется, тогда звали его очередную девушку, которых у него была тьма-тьмущая. Потом имя поэта-песенника Наума Олева вдруг появилось на советском музыкальном небосклоне. Причем в тандеме с такими композиторами, чьи имена уже давным-давно не нуждались в представлении: О. Фельцманом, Ю. Саульским, М. Дунаевским, Р. Паулсом – словом, все как на подбор из первой десятки лучших советских песенников.

Сам поэт, по его собственному уверению, подтвержденному, кстати, многими свидетелями, писал свои тексты легко, почти по-моцартовски. Да и результат говорил сам за себя: в период с начала 1960-х по 1987 год Олевым было написано несколько сот песен, из которых по крайней мере с десяток стали всесоюзными шлягерами. А ведь были еще и классные вещи для кино («Трест, который лопнул», «Мэри Поппинс, до свидания!», «Остров сокровищ» и еще к восьми фильмам), а также либретто для мюзикла «Ромео и Джульетта» (2004). Авторские в советские времена песенникам платили с каждого исполнения. Так что Олеву – создателю таких шлягеров, как «Листья жгут» в исполнении Михаила Боярского или «Манжерок» с Эдитой Пьехой, и других хитов – набегало. Бывало, что за месяц-другой у него скапливалась сумма, которой бы хватило на полный взнос за кооперативную квартиру. Однако Наум Олев – для друзей и любимых женщин просто Нолик – жил как творил. То есть ничего не копил, а только широко и к всеобщему удовольствию все до копейки тратил.

Квартира в Доме полярников на Никитском стала предпоследней в его жизни. К тому времени Олев находился в зените славы. Но к стихосложению вдруг как-то охладел. А тесно сошелся с художниками и начал быстро дрейфовать в сторону арт-бизнеса. В этом мире, по его собственному признанию, «ему было комфортно всю жизнь». Среди новых его знакомых были те самые ребята из «факультатива старика Фалька», которых я знал еще задолго до того, как они стали европейскими знаменитостями. Словом, у нас появились общие знакомые. И с одним из них мы как-то оказались у Наума Моисеевича в его, как он говорил, «полярной берлоге» на Никитском бульваре. Впрочем, квартира на берлогу совершенно не походила, а больше напоминала длинный лабиринт. Картинам – а это была в основном современная русская живопись – места на стенах явно не хватало. Поэтому часть их стояла на полу. А сама экспозиция начиналась прямо с квартирного порога. В общем, уже было понятно, что

Нолик собрался податься в галеристы, к чему он в конце концов скоро и пришел, основав свою маленькую частную «Третьяковку». Так в Москве появилась галерея под очень нравившимся Олеву названием «Зеро».

Совсем с музыкальными проектами Наум Олев все-таки не порвал. И в 2009 году – что называется под занавес – написал либретто к новой редакции «Мэри Поппинс». Однако на сцене Театра Луны эту вещь так и не увидел: премьера состоялась как раз в тот день, когда его не стало. Понятия не имею, кому досталась оставшаяся после поэта коллекция живописи. Знаю только, что песни остались людям. В них немало живых, созвучных душе почти каждого слов и чувств. В подтверждение знаю одного немолодого человека – старого поклонника таланта Аллы Пугачевой. Так он до сих пор теплеет взглядом, когда вспоминает песню Нолика «Мы стали другими», которую будущая примадонна с кем-то дуэтом исполняла в то далекое время, когда выступала в составе «Веселых ребят». Меня же до сих пор «греет» рожденный им в содружестве с композитором Ю. Саульским вальс «Татьянин день» («Был белый снег, шел первый день каникул…»).

А еще его «За полчаса до весны» с «Песнярами». Может быть, по контрасту. Потому что с годами все чаще появляются поводы вспоминать слова другой, одной из поздних его песен: «Все, что было много лет назад, сны цветные бережно хранят…»

А вот еще про одного обитателя бывшего дома Главсевморпути, который хоть и побывал на Северном полюсе – да и вообще объехал полмира – вместо полагающихся бывалому полярнику «белых снов» больше видел все-таки цветные. Да и «весны» в самой популярной у читателей его книге оказалось побольше, чем в любимой моей песне Олева. Потому что у того – еще, собственно, не весна, а ее предчувствие. А у этого в тексте – она самая, победная весна 1945-го и есть! Правда, не сплошняком, а в семнадцати особо важных в судьбе главного героя мгновениях. Словом, вы уже, конечно, догадались, о чем и ком идет речь. Хотя для точности заметим, что весной 1945 года будущему автору было всего четырнадцать лет. И звали его Юлик Ляндрес. Через четыре года он поступил в Московский институт востоковедения. С третьего – уже, считай, старшекурсником – оказался изгнан. А когда в середине 1950-х восстановлен и принят в аспирантуру МГУ, уже слыл человеком, вышедшим из рядов самых «радикальных» неформалов. Трудно подсчитать, от скольких людей слышал я одну и ту же историю о том, как они в годы своей «боевой стиляжьей юности» собственными глазами видели, как, облачившись в соответствующий прикид, Юлик прогуливал по «Бродвею» свою обычно белую собачку, раскрасив ее для эскапады чуть ли не во все цвета радуги…

Не берусь это утверждать на все сто, но такие эскапады скорее прикладывались к молодым ребятам из компашки Нолика. А старше их на восемь лет, Юлий Ляндрес был личностью иного «замеса». И совсем другой биографии. Это у будущего плейбоя-песенника Олева папа заведовал авторемонтными мастерскими, мама преподавала в школе историю, а он сам – пусть не без проблем, но и без особо грубого торможения извне – поступательно шагал по жизненным ступеням снизу вверх. Иное дело у Юлика: его мать тоже, правда, работала в школе, но зато отец Семен Александрович Ляндрес был близок к кремлевскому двору. В 1930-х он под началом Николая Бухарина работал в газете «Известия». Не раз вызывался к Сталину. И даже однажды во время одного из таких визитов захватил с собой маленького сына. Мальца вождь приветил и даже посадил к себе на колени. Ну кто тогда мог предположить, что через семнадцать лет заботами этого самого «лучшего друга детей и физкультурников» Ляндрес-старший окажется в Ярославской тюрьме, а сына будут заставлять отречься от отца и, когда он категорически откажется, выгонят из института. Многие в такой ситуации вели себя тише воды ниже травы. Юлик же безбашенно апеллировал в различные инстанции, писал в защиту Семена Александровича письма на самый верх, чем сильно рисковал разделить с ним судьбу.

После смерти кремлевского горца отца реабилитировали. А сыну позволили восстановиться на ближневосточном факультете. Потом даже приняли в аспирантуру, где днями он совершенствовал свои знания в английском и сразу нескольких редких восточных языках. А вечерами действительно появлялся на «Бродвее», где кто-то, возможно, и встречал его с разноцветной собачкой. Но только те, к чьим рассказам лично у меня доверия больше, видели его в менее экзотичном виде. А именно восседающим за столиком доживающего в ту пору последние дни «Коктейль-хола». И неспешно потягивающим смесь под названием «Шартрез». Какая-то фронда в его поведении, да и накинутом на плечи зеленом пиджаке с модными тогда заплатами на локтях, несомненно, была. Но скорее эстетического, чем политического плана. Ярым антисоветчиком Юлиан никогда не был. Как, впрочем, и ортодоксом. Единственное, во что он по-настоящему верил, так это в социализм «с человеческим лицом». Во всяком случае, начинал с веры в такой социализм, когда ему, прекрасно владевшему пушту, дари и фарси, приходилось потом переводить Хрущева на переговорах с шахом Ирана. И когда он в той же переводческой должности отправился в Афганистан. А потом снова и снова возвращаться в ту страну, но уже в качестве специального корреспондента.

С журналистской поры и до самой своей поставленной в тексте точки все его публикации выходили только под одной подписью – Юлиан Семенов. В качестве псевдонима он использовал имя самого дорогого, самого близкого ему человека – отца. И следует признать, что по совокупности всего написанного накрепко утвердил эту фамилию в читательском сознании. К моменту своего появления в квартире номер 6 Дома полярников Юлиан Семенов уже был признанным мастером приключенческого жанра, автором таких изданных многотысячными тиражами сочинений, как «Петровка, 38», «Бриллианты для диктатуры пролетариата», «Пароль не нужен», «Майор Вихрь», «Приказано выжить» и др. Он работал, что называется, «запоями». С такой же интенсивностью гулял. Но совсем не долго. Потому что, в очередной раз отписавшись-отгулявшись, вновь отправлялся за материалом и приключениями. Он вообще никогда нигде подолгу не засиживался. И, даже обзаведшись семьей, частенько улетал из Москвы, чтобы приземлиться на Северном полюсе или Антарктиде. Отправиться в очередную горячую латиноамериканскую точку. Броситься прочесывать страны и континенты в поисках гитлеровских преступников, украденных ими во время войны из России Янтарной комнаты, картин, икон.

В те годы Юлиан Семенов быстро заматерел. Это отражалось даже чисто внешне. Помню, что, когда после двадцатилетнего перерыва мы случайно нос к носу столкнулись в знаменитом ресторане ВТО – он, оказывается, и там был своим человеком, – от той поры нашей боевой «бродвей-ской» юности в нем мало что осталось. Правда, когда я все же его расколол, он совершенно в том, одно время почему-то прижившемся в молодежном кругу стиле ответил: «Привет, старый пират! Рад видеть тебя без петли на шее!» Наверное, тогда, когда мы говорили ломающимися петушиными голосами, это выглядело смешно. Зато теперь форма соответствовала содержанию. Потому что передо мной стоял плотный бородач в какой-то полудесантной форме, армейских башмаках, с такого же происхождения медальоном на шее и… серьгой в ухе. Тогда даже верноподданно «на все пуговицы застегнутых» за рубеж лишний раз не выпускали. А Юлиан в своем вольном обличье свободно передвигался по всему миру. И утяжеленной подкованными берцами ногой открывал двери в такие кабинеты, куда даже, казалось, более значимым персонам дорога была заказана.

Из-за зависти многие современники – собратья Семенова по перу до сих пор не могут простить ему ни ту легкость, ни те частые зарубежные вояжи, ни даже пресловутую серьгу в ухе. Самые проницательные все это объясняли его сотрудничеством с КГБ. И в качестве наиболее убойного аргумента обычно ссылались на особое личное расположение тогдашнего шефа этой конторы Ю. Андропова. Утверждения гэбэшной завербованности писателя живут до сих пор. Но никогда не казались и до сих пор не кажутся мне достоверными. Про серьгу в ухе – это больше про натуру Юлиана Семеновича, который любил «ходить поперек» еще тогда, когда был Юликом Ляндресом и в студентах носил кличку Юстас. Серьгой в 1950-х он не эпатировал. Но зато позволял себе носить бороду, что для молодого человека в те диковато-пуританские времена было все равно что выйти голым на улицу. О контактах с Конторой глубокого бурения – вопрос посерьезней. Но в связи с этим я бы предложил поглубже покопаться не только в особом благорасположении Андропова к автору «Семнадцати мгновений весны», но и в довольно мутных обстоятельствах скоропостижной смерти самого писателя.

Она, кстати, настигла Юлиана Семенова тогда, когда шеф КГБ, ставший затем первым в СССР лицом, уже ничем своему якобы протеже помочь не мог. Ибо девять лет как скончался и был с почестями похоронен у Кремлевской стены.

Да и вообще, зачем лезть в самую темень, если главное можно прекрасно рассмотреть на свету? Как никто другой, ярко, сильно, убедительно Юлиан Семенов создал в своих политических детективах образ героя советской внешней разведки. Насколько это соответствовало реальным обстоятельствам и прототипам – вопрос дискуссионный. Но только совершенно ясно, что такую качественную работу Андропов не мог не оценить. А еще – и вот это куда существеннее – его Штирлица (он же Максим Исаев) принял народ. Люди старшего возраста, наверное, помнят, как заметно пустели московские улицы, когда по телевизору впервые шел показ двенадцати серий «Семнадцати мгновений весны». Да ведь я и сам после работы спешил домой, чтобы поспеть к началу очередной серии.

Брежнева, кстати, фильм тоже покорил. Ведь это по его пожеланию на создателей обрушился звездопад орденов и званий. Тогда высоких правительственных наград удостоили всех главных создателей – режиссера, оператора, художника. Исполнитель главной роли Вячеслав Тихонов – если бы генсеку советники мягко не объяснили, что актер все-таки не совсем Исаев – вообще мог бы получить «Золотую Звезду» Героя. Да, собственно, и получил, но Социалистического Труда.

И только одного человека в этом наградном ряду не оказалось. Но как раз того, который этого Штирлица, собственно, «родил», сначала написав роман, а затем и сценарий к фильму. Оказывается, в аппарате ЦК КПСС, где решали, кого и чем наградить, про Юлиана Семенова просто забыли. Тут, оказывается, даже всесильному Андропову только и осталось, что руками развести…

А все же хорошо, что настоящую славу – а с ней и подлинное бессмертие – творцам приносит не начальство, а как раз народ! Поэтому, как ни «катили» оттуда «бочки», скажем, на Олева за его песенки-однодневки, слушатели западали именно на них. Ведь не на кантату «Партия наш рулевой», а его песню «Татьянин день» в радиопрограмму «Утренней почты», где она впервые прозвучала, хлынул поток писем от Татьян со всего Советского Союза. Да что Татьяны, если писали еще Светы, Наташи, Марины. И все сообщали, что хотели бы срочно поменять свое имя, чтобы тоже стать Татьянами…

Со Штирлицем Юлиана Семенова произошла схожая история. Он тоже глубоко запал в народную душу. Причем надолго. Потому что когда накануне президентских выборов 2003 года – то есть три десятилетия спустя – по заказу журнала «Кинопроцесс» среди россиян провели опрос, за кого бы они проголосовали, если бы пришлось выбирать президента из киногероев, результат социологов ошеломил. С большим отрывом от остальных первыми стали маршал Жуков в исполнении М. Ульянова и… группенфюрер СС Штирлиц – он же Исаев – он же орденоносец Вячеслав Тихонов.

Так что не так уж и далеки были в своих симпатиях и вкусах от широких народных масс Брежнев с Андроповым – сразу два современных Юлиану Семенову генсека.

В принципе, понятно, как опрошенные мотивировали такой свой выбор. Наиболее определенно по данному поводу высказался тот самый слабый пол из российской глубинки, которому совсем не от хорошей жизни у нас сплошь и рядом приходится становиться сильнее сильного. Так вот их Штирлиц-Тихонов обнадежил тем, что «красив, смел, умен – словом, настоящий мужик. И не пьет…».

Между прочим, своим для народа Штирлиц уже стал задолго до опроса. Поскольку без всяких социологических исследований и значительно отдалившись от телепремьеры долгие годы потом прочно занимал призовые места в рейтинге главных героев популярных анекдотов. А это, как известно, самый верный показатель того, что персонаж уже перестал быть только персонажем, а в качестве реального лица вошел в нашу жизнь.

Для кого же анекдоты не аргумент, предложил бы задаться таким вопросом: а много ли на вашей памяти таких литературных или киношных героев, которые почти сразу же вышли из своего виртуального существования и словно живут с нами в одном времени? Прикиньте, и получится: Гамлет, Дон Кихот, Шерлок Холмс с доктором Ватсоном… Ну, если с нашими «Мертвыми душами», Пьером Безуховым, Теркиным да (кстати, об анекдотах!) Чапаевым, то всех вместе наскребется от силы три-четыре десятка. А по-настоящему сильных личностей – уж здесь-то женщину не обманешь – и того меньше. Но ведь Штирлиц именно в этом ряду! И скоро уж полвека, как находится где-то неподалеку.

Досталось ли от этой редкой славы что-нибудь Юлиану Семенову еще при жизни? Ну конечно же, если тиражи его книг давным-давно перевалили за цифру с шестью нулями. И уже при жизни принесли автору такую известность, а с ней – особой весомости авторитет, с которым зачастую и невозможное возможно. Ну, кому в начале 1990-х, когда Советский Союз уже трещал по всем швам, Совет министров выделил бы средства на развитие, по сути, частного издательского проекта? А Юлиану на его «Совершенно секретно» тогда из госказны аж миллион отвалили. И не деревянных, а долларов.

Иное дело – вопрос окончательной цены для самого получателя. Не долго что-то он после этого шикарного гранта прожил…

Но слава есть слава. В ее зените Юлиану Семенову особо не надо было представляться даже квартирным ворам. Не помню, кто (кажется, как раз Олев) рассказывал, что одно время с внутренней стороны входной двери семеновской квартиры висел прикрепленный кнопками бумажный листок. На нем рукой хозяина было написано: «Вор! Ты попал в квартиру автора «Штирлица». Ты здесь ничего не найдешь. Но тебя найдут быстро. Твой Юлиан Семенов!»

Полагаю, что расчет был правильный. Тогда у жуликов еще были и кругозор, и понятия.

По всей видимости, сегодняшние обитатели Дома полярников ни на такую славу, ни на подобный способ оборонить свои частные хоромы не претендуют. А больше полагаются на кодовые замки и внутреннюю охрану. Вопрос сохранности внешнего исторического облика вроде бы остался за государством. Точно такой же статус явно полагается двум следующим по нечетному ряду Никитского бульвара строениям.

Дом номер 11 по Никитскому бульвару

Правда, и нынешний XXI век здесь тоже кое-что свое привнес. Например, в виде оккупировавших все первые этажи в центре дизайн-студий и салонов красоты. Взять тот же бывший Дом полярников. Это раньше единственным дополнительным украшением его фасада были барельефы с одухотворенными профилями мужественных покорителей Севера. В гламурно-деловые нулевые былой сталинский экстерьер освежили дизайном сразу двух салонов красоты: «Моя прекрасная леди» и «Мой Париж». Первый устроился попросторнее. Зато второй украсил себя ступеньками, фонарями и вывеской города, про который не только французы с придыханием говорят: «Париж всегда Париж». Однако без собственно местных добавок тоже не обошлось. Помнится, одно время еще одним украшением этого заведения было выставленное в витрине объявление с прямо-таки сюрреалистическим текстом: «Массаж лица и головы в подарок!» Так что и не захочешь, да невольно вспомнишь довольно ехидное изречение, что косметика – это такая вещь, которая позволяет женщине не пугать окружающих своей естественной красотой.

Следующий, если идти в сторону Никитских ворот, дом под номером 13, наоборот, вот уже долгие-долгие годы – а точнее, целый век – производит впечатление, что постро-ить-то его построили, да только до внешней отделки руки не дошли. Но это и на самом деле так. Возвели его в 1910 году для Общества распространения практических знаний между образованными женщинами. Согласно первоначальному проекту, разработанному архитектором К. Кайзером, здание собирались довольно богато декорировать. Но как это случается, средств у заказчика не хватило. Поэтому дом приняли как есть, «голеньким». Таковым он оставался до революции, когда здесь помещалась женская гимназия мадам Дюлу. И после нее – с надолго обжившим эти красно-кирпичные стены фармацевтическим училищем, которое начиная с 1934 года то превращалось в самостоятельный институт, то снова понижалось в своем статусе, пока в конце 1950-х не закрепилось на правах факультета в составе Первого медицинского института. И что характерно – несмотря на все дальнейшие пертурбации, место прописки своей на Никитском бульваре долгое время упорно не меняло. Пока уже в новом веке окончательно не воссоединилось с Первым медом в новом корпусе на юго-западе столицы.

Теперь о соседнем доме номер 15 – тоже внешне довольно скромном, но все же прячущим свое красно-кирпичное с выступами-эркерами тело в какой-никакой, но «декорированной одежке». Возводить его начали в 1911 году, изначально задумав как довольно комфортабельное доходное жилье. Во всяком случае, именно такую цель преследовал А. Гребенщиков – его собственник, он же архитектор, он же одно время главный инженер Московского университета. В 1915 году дом с устланной ковровой дорожкой мраморной лестницей, облицованным красным деревом лифтом с зеркалами, просторными квартирами с высокими, отделанными лепниной потолками был введен в эксплуатацию. Владелец, который пока оставался таковым, получал хорошую прибыль от проданных или сданных в аренду квартир. А жильцы – в основном довольно зажиточные – радовались удачному месторасположению дома (единственный негатив – «Аннушка» под окнами грохотала) и высокому качеству жилья при сравнительно умеренной плате за квадратный метр.

Многие в сегодняшней Москве скажут, что так не бывает. Но ведь было же…

Зимой 1917-го жизнь в Москве и быт в доме стремительно поменялись. Кое-кто из обитателей подался в дальние края. А большая часть оказалась на положении почти совершенно бесправных людей, которых чуть что могли объявить «недорезанными буржуями» и уплотнить. К тому же скоро разгорелась Гражданская война, в Москве началась голодуха. Потом наступило некоторое, связанное с грядущим НЭПом оживление, когда на поверхность вынырнули те, у кого сохранились деловая хватка и кое-какие капиталы. Исстрадавшиеся от существования в плохо отапливаемом жилье, истосковавшиеся в годы военного коммунизма по нормальной еде граждане из «бывших» жаждали хорошенько подкормиться, а насытившись, еще и развлечься. На это в начале 1920-х годов частный сектор чутко откликнулся легальным, полулегальным и – в «особо пряных случаях» – подпольным образом открытых домашних столовых.

Одна из таких одно время процветала и в краснокирпичном доме номер 15 по Никитскому бульвару.

Дом номер 15 по Никитскому бульвару

Тогда делом действительно заправляла некая Зоя Петровна Шатова. Ее квартира располагалась на самом верхнем этаже, куда чтобы вскарабкаться следовало миновать шесть лестничных пролетов. Но цель стоила таких трудов, ибо посвященные знали, что у мадам Шатовой всегда имелись в наличии, казалось бы, навсегда «забытые блюда из забытых продуктов». Причем не только николаевская белая головка, перцовки и зубровки поставщика двора его императорского величества Петра Смирнова, но и уж совсем несусветные в Москве Советской напитки вроде старого бургундского и черного английского рома. Кроме отдельных представителей богемы, завсегдатаями этого «чудного гастрономического уголка» для посвященных были различные дельцы и спекулянты. Не отрываясь от застолья, они решали свои темные делишки, приторговывали драгоценностями и даже, поговаривали, «под кофеек» играли на деньги в карты.

Году в 1922-м о полузакрытом заведении под крышей дома на Никитском бульваре заговорила вся Москва. Все началось с того, что в один не самый приятный для мадам Шатовой октябрьский день на Лубянке вдруг решили, что у нее собираются на свои тайные сходки «контрреволюционеры». В квартиру ворвались чекистские опера. Всех присутствующих подвергли проверке, в процессе которой довольно быстро стало ясно, что накрыли они «совсем не того полета птиц». Лавочку, конечно, прикрыли. Весь резонанс так, скорее всего, и ушел бы в воздух, если бы в устроенную чекистами засаду вдруг не попала нагрянувшая в гости к Шатовой весьма живописная группа. Украшением ее был один исключительно знаменитый тогда в Москве поэт. А с ним его друг – тоже поэт, но все-таки не столь популярный. И наконец, еще один товарищ, который так подозрительно размахивал перед носом старшего группы сразу несколькими мандатами, что разбирательство затянулось до глубокой ночи. После чего всех присутствующих – в том числе и этих троих – отправили для более обстоятельного разбирательства на Лубянку.

На следующий день сообщения о данном происшествии появились в городских газетах. В интересах следствия имена задержанных не упоминались. Зато точный адрес «прихлопнутого заведения» вместе с полными именем, отчеством и фамилией его владелицы попали на первые полосы. Весть о закрытии «вертепа гражданки Шатовой на Никитском бульваре» стала новостью дня. Но уже через сутки оказалась потеснена новыми «горячими» сообщениями, проходящими по разделу «Хроники городских происшествий». Так бы это происшествие, скорее всего, и кануло в Лету, если бы – пока было свежо – не попалось на глаза Михаилу Булгакову. Четыре года спустя свет увидела его новая сатирическая комедия. Действие в ней, правда, проходило в выдуманном автором тайном публичном доме, замаскированном под дамское ателье. Однако в описании явно проглядывали многие реалии заведения мадам Шатовой. Да и сама комедия называлась «Зойкина квартира».

В том же 1926 году все заговорили о только что вышедшей книге Анатолия Мариенгофа «Роман без вранья». И там тоже оказался эпизод, связанный с визитом все в ту же недоброй памяти квартирку у Никитских ворот. Оказывается, заглянуть туда – распить бутылочку – Мариенгофа и еще одного товарища по кличке Почем-Соль (настоящая фамилия Колобов – это он потом размахивал мандатами) уговорил Сергей Есенин. Ну а уж на условленные три звонка дверь открыл «человек при нагане». Пока его сослуживцы возились с обыском, друзья выторговали разрешение отобедать. И, получив добро, оттянулись по полной. После чего в час ночи на двух грузовиках всю честную компанию человек в шестьдесят доставили во внутреннюю тюрьму на Лубянке.

А.Б. Мариенгоф и С.А. Есенин

О том, что произошло перед отъездом и по прибытии на место, процитирую по тексту Мариенгофа: «Есенин деловито и строго нагрузил себя, меня и Почем-Соль подушками Зои Петровны, одеялами, головками сыра, гусями, курами, свиными корейками и телячьей ножкой. В предварилке (камере предварительного заключения. – Авт.) та же деловитость и распорядительность. Наши нары, устланные бархатистыми одеялами, имеют уютный вид. Неожиданно исчезает одна подушка. Есенин кричит на всю камеру:

– Если через десять минут подушка не будет на моей наре, потребую общего обыска… слышите… вы… граждане… черт вас возьми!

И подушка возвращается таинственным образом…»

Следователь – темный деревенский паренек, кто такой Есенин, не ведал. Надувал щеки, глубокомысленно задавал глупые вопросы. Словом, тупо «шил дело». Вечером друзей заставили мыть камеру. Однако тогда поклонники есенинской поэзии находились повсюду – даже в чекистских верхах. На третий день всем троим подписали ордер на освобождение. Прямо с Лубянки компания отправилась обмывать свой выход на свободу в Богословский (теперь Петровский) переулок, где Есенин с Мариенгофом снимали в ту пору квартиру. Там-то и родилась у Сергея ядреная частушка про «Эх, яблочко / Цвету ясного, / Есть и сволочь в Москве / Цвету красного» – та самая, которую он потом вдруг взял да и спел на вечере в Доме печати.

На свою, как оказалось, голову…

Помимо «Зойкиной квартиры» в истории бывшего доходного дома номер 15 много еще чего интересного, за что можно было бы зацепиться. Например, за то, что до революции этот дом в Москве еще звали «абрикосовским» – по имени самого известного его жильца Бориса Ивановича Абрикосова, выпускника юридического факультета Московского университета, унаследовавшего после смерти отца не только фамилию, когда-то данную за умение предков готовить неподражаемого вкуса абрикосовую пастилу, но и целую кондитерскую империю под названием «Товарищество А.И. Абрикосова сыновей». О самом основателе Алексее Ивановиче, его бизнесе, носящем с 1899 года звание «Поставщик двора его императорского величества», и остром соперничестве с другим московским «шоколадным королем» Эйнемом мы еще поговорим, когда дойдет очередь до прогулки по Чистопрудному бульвару. А пока лишь заметим, что, кроме его внука Бориса Ивановича – юриста, члена правления Товарищества, ведавшего в нем чайным делом, из могучего клана Абрикосовых вышли видные в отечественной дипломатии, медицине, науке, искусстве люди.

После 1917 года всю принадлежащую Товариществу собственность, понятное дело, национализировали. А Бориса Ивановича, проживавшего со своей большой семьей в квартире номер 7 из одиннадцати комнат, уплотнили. При этом ему и его брату Дмитрию почему-то повезло гораздо меньше, чем мадам Шатовой, но все же больше, чем жившему в этом же строении бывшему домовладельцу Гребенщикову. Тому с женой и детьми из десяти комнат оставили одну. А вот за Абрикосовыми закрепили целых две. После чего их и почти все остальные большие квартиры были уплотнены семьями дворника, лифтерши и прочего местного, а также неместного «пролетариата». В итоге буквально за несколько месяцев приспособленный для достойного человеческого проживания дом превратился в перенаселенную общагу с бытом и нравами «Вороньей слободки» (читайте Ильфа и Петрова). Да к тому же с перипетиями, документально точно описанными Булгаковым в «Зойкиной квартире» и «Собачьем сердце».

Сколько среди обитателей этих коммуналок было Шариковых, кто так и остался в простых обывателях, а кто вышел в люди – вопрос, конечно, интересный, но требующий какого-то особого исследования. Увы, такое в наш «легконогий» жанр не вмещается. Одно только можно сказать, что из когда-либо проживавших в этом доме на Никитском бульваре в Популярный словарь Большой Российской энциклопедии 2002 года попали только две фамилии. Причем обе принадлежали как раз не тем, кого после 1917-го облагодетельствовали вселением, а тем, кто больше принадлежал к другому, еще дореволюционному миру, вследствие чего, собственно, и был уплотнен. Ими оказались Блантеры – дедушка и бабушка композитора Матвея Блантера, автора заменитой «Катюши», а также еще целого ряда популярных советских песен. И конечно же Абрикосовы. Их, начиная с родоначальника Степана Никитовича (1737–1812), от которого, собственно, пришли в Товарищество секреты приготовления замечательного варенья, мармелада и той же абрикосовской пастилы, общероссийская энциклопедия представила целой плеядой выдающихся отечественных предпринимателей. А еще крупными меценатами, попечителями шести городских училищ, знаменитой детской больницы имени В. Морозова, членами целого ряда благотворительных комитетов и обществ.

Еще больше места Абрикосовым уделила другая, тоже уважаемая, но более локальная Московская энциклопедия, внесшая, по-моему, окончательную ясность в вопрос о той пользе, которую принесли представители этой семьи Отечеству. Оказывается, так лихо в одночасье лишенный «всех прав и состояния» Борис Иванович из квартиры номер 7 не только после этого не «сложил ручки на коленочках», а почти всю оставшуюся жизнь проработал консультантом на той же, когда-то абрикосовской фабрике. Говорят, что о большевике Бабаеве, который никогда никакого отношения к кондитерскому производству не имел, но в чью честь фабрику в 1924 году переименовали, ее работники имели смутное представление. А вот Бориса Ивановича хорошо все знали в лицо и относились с искренним уважением. Остальные его два брата – Дмитрий Иванович и Алексей Иванович к кондитерскому делу никогда не были причастны. Зато первый стал видным в дореволюционной России дипломатом: представлял ту страну в Англии, Китае, был ее последним послом в Токио. А второй на всю жизнь связал себя с медициной. В советские годы стал профессором, автором поныне считающихся классическими трудов по туберкулезу, аллергии, нервным заболеваниям, был избран вице-президентом Академии медицинских наук СССР, стал лауреатом Сталинской премии и Героем Социалистического Труда.

Еще до революции Алексей Иванович Абрикосов заслуженно считался лучшим специалистом-патологоанатомом. В данном качестве и особо важных случаях его привлекали и в советские времена. Это ему в 1924 году доверили вскрывать тело Ленина, чтобы точнее выяснить причину его смерти. Диагноз профессора соратников ошарашил. Они сочли его «бросающим тень на величие вождя мирового пролетариата». С ученого взяли «подписку о неразглашении». А в заключении заставили написать довольно типичное для людей среднего и пожилого возраста заболевание – атеросклероз мозга. Правду по-старорежимному верный врачебной тайне и данному слову Алексей Иванович так и унес с собой в могилу. Ее приоткрыли лишь в начале 1990-х годов, когда учеными-медиками были произведены новые научные исследования останков Ленина и, в частности, его мозга. Однако на Западе она стала известна уже по горячим следам. Утечку допустили приглашенные к умирающему вождю иностранные медицинские светила. Многое им сказал даже такой факт, как привлечение вместе с ними и активная работа немецкого профессора Фестера. Уж кто-кто, а они-то его знали как крупнейшего тогда в мире специалиста по сифилису головного мозга.

Сам Алексей Иванович конечно же догадывался, что со знанием такого рода государственной тайны в Стране Советов долго не живут. Единственная надежда была связана с необходимостью долгие годы, забыв об истине и опираясь на свой неоспоримый авторитет в медицинском мире, каждый раз авторитетно «подтверждать правильный диагноз». Так что жизнь замечательного ученого-медика, лауреата Сталинской премии и Героя Социалистического Труда отнюдь не была простой и легкой.

Далеко не солнечной она получилась и у его сына. Во всяком случае, на социалистической родине. Выпускник Московского инженерно-физического института, талантливый ученик академика Ландау, Алексей Алексеевич быстро проявил себя как выдающийся физик-теоретик. Все мало-мальски разбирающиеся в этой области прекрасно знают, что такое «вихри Абрикосова», «решетка Абрикосова» и другие его открытия. В СССР он стал академиком, лауреатом двух государственных премий. И при этом вынужден был ощущать себя не вполне полноценным человеком, поскольку около двух десятилетий считался «невыездным».

Совсем худо стало в новой России, когда государство махнуло рукой на возглавляемый А.И. Абрикосовым Институт физики высоких давлений и вообще на науку, потому что самый мелкий столоначальник при должности, коих в заметно уменьшившейся стране стало еще больше, чем в СССР, оказался ценнее и важнее самого заслуженного академика.

А столоначальникам, понятное дело, умные не нужны. Им нужны верные.

Вот и потянулись лучшие российские умы на дальние берега, где чужой кусок хлеба, может, и не очень сладок, да есть уважение, признание, нормальные условия работы, наконец. Так что в шестьдесят два года академик Абрикосов перебрался в Аргоннскую национальную лабораторию близ Чикаго, штат Иллинойс, США. Там фамилия правнука основателя «Товарищества А.И. Абрикосова сыновей» прогремела на весь мир, когда Нобелевский комитет присудил ему в соавторстве еще с двумя учеными свою престижнейшую премию «за основополагающие работы по теории сверхпроводников и сверхтекучести жидкостей».

А вот судьба еще одного Абрикосова – из всей родни не то чтобы самая легкая, но, не в пример другим, какая-то более мажорная. 1917 год Андрей – по батюшке Львович – встретил шестнадцатилетним пареньком. До этого и несколько лет уже при новой власти жизнь его несильно баловала. Московская энциклопедия по этому поводу писала: «Юные годы провел в батрачестве, поисках заработка на Кубани, где был водовозом, дровоколом». Словом, вот уж про кого из Абрикосовых можно было бы сказать «рабочая косточка». Однако сам он искал себе иного занятия. А оно, как показало будущее, оказалось связанным с театром, кино и конечно же Москвой. На первых порах в столице юного ее «покорителя» приняла и поддержала семья Бориса Ивановича, благо его супруга приходилась Андрею родной теткой. Так что и он несколько лет пожил в доме номер 15 на Никитском бульваре. Ну а уж дальше бывший водовоз и дровокол пошел по жизни своей дорогой. И быстро обнаружил в себе настоящий талант, став с годами народным артистом СССР, ведущим актером Вахтанговского театра и даже в 1930-х годах его директором.

Самую широкую зрительскую известность Андрею Львовичу Абрикосову принесло конечно же кино, где, кроме всего прочего, он уже в двадцать шесть лет сыграл в первой экранизации шолоховского «Тихого Дона» («Совкино», 1931 г.) Григория Мелехова, а уже зрелым актером с успехом снялся сразу в двух киношедеврах Сергея Эйзенштейна – «Иван Грозный» и «Александр Невский».

Дом номер 17 по Никитскому бульвару

Интересно, что у многих поселившихся в доме театральных звезд и семейные пары были звездными. Женой Олега Ефремова была Алла Покровская – одна из его учениц в школе-студии МХАТа, которая потом сорок лет играла в «Современнике». В ту пору Олега или Аллу можно было повстречать на Никитском бульваре прогуливающих своего маленького сына Мишу – ныне тоже известнейшего актера Михаила Ефремова. Вместе – не только на сцене «Современника», но и в жизни – были тогда парой Евстигнеев и Волчек. Здесь у них родился сын Денис, впоследствии успешно утвердившийся сразу в двух киноипостасях – оператора и режиссера. Иннокентий Смоктуновский получил квартиру на Никитском бульваре сразу после переезда из Ленинграда, где успешно работал в труппе товстоноговского Большого драматического театра. После гениально там сыгранного князя Мышкина в «Идиоте» Достоевского и, конечно, имевших колоссальный зрительский успех ролей в фильме Михаила Ромма «Девять дней одного года» и фильме Г. Козинцева «Гамлет» – Смоктуновский находился в зените славы. Новая большая квартира, в которую вместе с женой Суламифью (кстати, художницей по костюмам), сыном и дочерью он въехал в 1971 году, ему очень нравилась. Единственным, но существенным но был шум от почти круглосуточного движения транспорта под окном.

Чем еще с самого начала славился дом номер 17, проживающие в этом районе москвичи постарше, наверное, помнят. Это был занимающий почти весь первый этаж большой продовольственный магазин. Не берусь сегодня с уверенностью утверждать, что он являлся филиалом гастронома номер 1, больше известного в народе как «Елисеевский». Свидетельствую только, что в главном – ассортименте – он некоторое время совсем немногим уступал своему богатому родственнику с Тверской. Слава эта оказалась столь прочной, что, скажем, во мне данное представление продолжало жить даже тогда, когда во времена перестройки все остальные продуктовые прилавки в городе в основном постыдно сияли девственной наготой.

Все бы ничего, если бы жена не прислушалась всерьез к моим умозрительным разговорам о том, что уж где-где, а в «Суперсаме» на Никитском наверняка «все о’кей». И не послала меня туда после рабочего дня раздобыть что-нибудь съестное для дома, для семьи. Фиаско, которое я тогда потерпел, было столь же оглушительным, как вопли толпы на входе. Потому как на полках моей гастрономической мечты стояли только бутылочки с уксусом и почему-то кастрюльные наборы из трех предметов. Но зато прямо от дверей формировалась уходящая внутрь длинная очередь страждущих, не очень-то уверенно друг другу обещавших, что вот-вот вроде бы должны «выкинуть» ряженку и молочные сосиски…

Сегодня уже, слава богу, забыли, что «выкинуть» на советском потребительском новоязе означало «внезапно выставить на продажу хоть что-нибудь мало-мальски дефицитное». А тогда, кто помнит, дефицитным у нас стало почти все – даже то, что «у них» – то есть на Западе – действительно выкидывали. Но отнюдь не в переносном, а в самом что ни на есть прямом смысле. Однако не будем зацикливаться на том всенародном чувстве бытового унижения, с которым все мы тогда доживали последние дни в СССР.

Благо с ним же вступили в полосу очередных исторических приключений. Но уже в новой, не пойми какого строя России, где частное на какое-то время стало давать сто очков вперед когда-то общественному.

Поначалу этот реванш в отдельно взятой восьмиэтажке номер 17 у Никитского нес в себе интеллектуально-возвышающее начало. В феврале 2008 года в преображенных евроремонтом помещениях бывшего советского «Суперсама» открылся отечественный аналог мировой книжной сети «Букбери» – с открытым доступом к стеллажам и хорошо заваренным кофе. Читающей публике затея понравилась. Что трудно было сказать про цены, сильно обремененные арендной платой за немыслимо дорогую в центре столицы землю. Книжный дом на старинном Никитском бульваре был ничем не хуже, чем аналогичные культурные центры в Европе. И если бы его прейскурант хоть как-то соотносился со среднегодовым доходом его самых верных посетителей, то, как говорится, цены бы ему не было. Однако здешний порядок цифр на ценниках все-таки довольно чувствительно покусывал…

Словом, «Букбери» скоро накрылся медным тазом. И его площади занял тоже книжный, но более близкий к нынешней российской реальности, сами понимаете, салон.

После скоропостижных перестановок в «книжкином доме» в смежных помещениях бывшего советского гастронома началась коренная переделка.

А все ради нового мультибренда с длинным названием на вывеске – Mood Swing’s apartment Store. А если проще, двухэтажного салона модной женской одежды и прочих аксессуаров, манерно оформленного под просторную аристократическую квартиру, с гостиной, камином и еще целой кучей роскошеств вроде зимнего сада, устроенного в виде увитого плющом лабиринта. Коллекции заняли четыре отсека. И в стилевом отношении оказались подобраны таким манером, чтобы подстроиться под любое настроение наведывающихся сюда особ. Да еще с учетом менталитета тех их состоятельных и весьма «стреляных» в житейских делах, вооруженных большим житейским опытом спутников, кому на вечный, по-женски коварный вопрос: «Ты меня любишь?» – хватает ума незамедлительно ответить: «Покупай!»

Иной век. Иной шопинг. Иные нравы, невольно подводящие многих мужчин к выводу, что сделать так, чтобы женщина была всем довольна, в сущности, совсем просто.

Но очень дорого.

Соседний с домом номер 17 и последний перед Никитскими воротами пятиэтажный корпус на участке номер 25 – один из первенцев советского жилищного строительства. В 1928 году в него заселили работников табачной промышленности. К работникам этой противоречивой отрасли, на продукции которой крупными буквами грозно пишут «Минздрав предупреждает…», в нашем государстве всегда относились со скрытой симпатией. Еще бы! Ведь как вроде бы ни боролись на словах с табакокурением, как ни заявляли с высоких трибун о вреде этой пагубной для здоровья нации привычки, но производство при этом не сворачивали, а только увеличивали выпуск. Потому что бюджетные дырки в нашем перманентно нерадивом государстве образовывались сплошь и рядом. А чем их затыкать? Самый простой способ – включить станок для печатания денег да запустить в оборот побольше ликеро-водочных и табачных изделий.

Дом номер 25 по Никитскому бульвару

Любопытно, что по какой-то странной прихоти судьбы задолго до появления у Никитских ворот первенца советского жилстроительства (а если точнее, с начала 1880-х годов) на этом же участке стояло трехэтажное домовладение господина Соколова. Его соединенные скругленным торцом фасады выходили сразу на три стороны: на Никитские бульвар, площадь и улицу. А среди занимавших весь первый этаж торговых точек выделялось то, что заявляло о себе с крыши большущим транспарантом: «Папиросы «Дядя Костя». Собственный магазин товарищества «Кузнецкий мост». В дореволюционную пору папиросный бизнес товарищества, можно сказать, процветал. Но потом все разом пошло прахом. В фотоархиве старой Москвы сохранилось несколько крупных снимков соколовского дома. Сделаны они были сразу же по горячим следам разгоревшихся здесь в конце октября – начале ноября 1917 года ожесточенных боев. Следы, которые они оставили, впечатляли.

Напомню, что тогда дом оказался в зоне ожесточенной перестрелки между наступавшими на центр отрядами красногвардейцев и юнкерами. Перегородив площадь несколькими рядами колючей проволоки и засев за добротными стенами «Униона», последние взяли на прицел прежде всего те объекты, из которых по ним вели наиболее интенсивный огонь. А гуще всего пули летели как раз из окон расположенного через площадь и прямо напротив дома Соколова. Противоборствующие стороны поливали друг друга свинцом, не жалея ни патронов, ни городских построек. Соколовскому дому здорово досталось. Сделанные сразу по завершении боев фотографии запечатлели изрешеченные пулями стены, темные провалы лишенных стекол окон. А также частично лишенную кровли крышу, на которой от полотнища с рекламой папирос «Дядя Костя» остались лишь одни полощущиеся на ветру лоскуты.

Как, впрочем, и от всего былого жизнеустройства.

Картина по-своему оказалась символической. Ибо довольно точно предрекала, что новые времена будут какими угодно, но только не скучными. Не был скучным и советский быт, хотя уж чего-чего, а серых и даже черных красок в нем хватало «выше крыши». О чем в нашем частном случае с домом тружеников табачной промышленности можно судить даже по одному его внешнему виду. И это при том, что, еще не родившись, можно сказать, на свет, он уже имел все основания чувствовать себя гегемоном. Поскольку исключительно ради его постройки в самом начале 1920-х у тогдашнего соседа – бывшего соколовского владения – оттяпали обращенное к внешнему бульварному проезду крыло. Дело завершили спустя полвека, когда снесли все остальное. В результате чего на месте сноса образовался до сих пор благополучно существующий пустырек. А за ним сразу трем Никитским – бульвару, площади и продолжающей от нее свой бег к Садовому кольцу улице – явила себя глухая, без единого окна, торцевая сторона красавца под номером 25.

Нет, но по-своему получилось даже последовательно. Сначала это строение навевало на прохожих скуку только своим обращенным к бульвару фасадом. Однако спустя полвека вектор расширился. И оно выставило на всеобщее обозрение еще и свой столь же маловыразительный в архитектурном смысле бок. Минор в результате получился объемным. Что в какой-то мере озадачило даже ответственных товарищей из Моссовета. По их указанию на пустыре разбили нечто вроде газона и высадили несколько тощеньких березок. Опять же по высочайшей подсказке в канун Московской Олимпиады 1980 года тоскливый торец завесили гигантским панно, центральное место на котором занимали выстроенные рядком профили Маркса – Энгельса – Ленина. С чувством глубокого удовлетворения и законной гордости классики целеустремленно пялились в сторону Кремля. И опирались своими профилями на подпиравшую их снизу надпись: «Марксизм-ленинизм – вечно живое революционное учение». Учитывая, что вся эта композиция служила фоном для трех плакучих березок и установленного в их тени типового ларька для продажи слабоалкогольных напитков в розлив и навынос, получилось довольно живенько.

Потом грянула перестройка. Панно тихо сняли. И уже в постсоветские времена его место на торце прочно заняла коммерческая реклама духов Джорджио Армани. Однако ни она, ни пара ярких цветовых пятен – вывесок на фасаде (красной кафе-кондитерской под французским названием «Делис» и желто-зеленой – кафе «Дети райка») дела особенно не поменяли. Ибо, несмотря на некоторую косметику, дом как был, так внешне и остался однообразен, словно зыбь морская. Иное дело, что с некоторых пор невольно появилось в нем некое содержание, которое, полагаю, все равно заставит многих венчать свою прогулку по Никитскому бульвару именно здесь. Ну, во-первых, из-за находящегося в тылах дома номер 25 храма Федора Студита. А во-вторых, по причине визита, которого трудно избежать. Потому что речь идет о другой соседке – расположенной в «междуречье» Большой и Малой Никитских улиц церкви Вознесения Господня. Наведаться туда есть большой резон хотя бы потому, что храм сей прочно связан с именем Пушкина.

И наконец, в-третьих… Впрочем, давайте все-таки начнем с «во-первых» и «во-вторых».

Итак, о храме Федора Студита. Сегодня возраст этой красивейшей церквушки – настоящей жемчужины в короне архитектурных достопримечательностей Большого бульварного кольца – подкатывает к четырем векам. Построенная в 1626 году по распоряжению влиятельного патриарха Филарета, родоначальника династии Романовых, она встала на границе Белой и Земляной части древнего города.

Храм Федора Студита у Никитских ворот

Иное дело безликий первенец советского жилищного строительства. В нем все-таки было не три, а пять этажей. Поэтому он почти полностью закрыл вид на древнюю церковь с бульвара. Собственно, ощущение, что этот ценнейший памятник находится где-то на задах, не исчезло даже после частичного сноса соколовского дома в 1970-х годах, когда он полностью открылся со стороны Большой Никитской. Тогда же, кстати, в глаза бросилась его крайняя заброшенность. Сам храм после изъятия из него всего мало-мальски ценного власти закрыли еще в 1922 году. Колокольню, оставив от нее лишь подклет в виде палаты с остроконечной крышей, сломали. Древнюю, буквально вросшую в землю церковь разорили. Крест наверху сбили. Главку изуродовали. Внутреннюю отделку повредили. После чего вселили в бывшее храмовое помещение московский филиал ВНИИ жиров Министерства пищевой промышленности СССР.

О постановке храма на государственную охрану и реставрации по-настоящему озаботились лишь в конце 1980-х годов. Хотя первая попытка относилась к 1950-му, когда в стране широко отмечалось 150-летие Александра Суворова. Тогда вдруг вспомнили, что когда-то проживавший неподалеку великий полководец был ее прихожанином, пел в церковном хоре, а на погосте при храме были похоронены его родные. Поговаривали даже о том, чтобы открыть в стенах бывшей церкви музей генералиссимуса. Однако ограничились лишь переименованием Никитского бульвара в Суворовский. А к реставрации и благоустройству прилегающей территории приступили лишь в 1984 году, растянув всю работу аж на десять лет. Русской православной церкви храм передали в 1991 году Тогда же – по прошествии, заметим, сорока лет – Никитскому бульвару вернули его настоящее, данное еще при рождении название.

Начав свое путешествие с гоголевских мест у площади Арбатских Ворот, хочешь не хочешь, но заканчиваешь его у Ворот Никитских. А уж здесь никак не пройдешь мимо еще одного исторического объекта – ампирно-величавой церкви Большого Вознесения.

Храм Большого Вознесения у Никитских Ворот

Относительно места венчания тоже кое-что следует уточнить. Возведение нынешней церкви Вознесения Господня было завершено в 1845 году. То есть тогда, когда Пушкина уже восемь лет как не было на белом свете.

И все же в назначенный час поэт действительно венчался именно в этом храме. Но только не в его еще строящейся серединной части. А в уже готовом к тому времени западном приделе. Кстати, вся новостройка стояла на месте двух того же названия прежних церквей. Первая, еще деревянная сгорела в 1629 году. После на ее месте дважды возводили каменные. Последнюю сберегать тоже не решились – поговаривали, что фундамент под ней «играет». Поэтому колокольню, стоявшую у храма за спиной еще с допетровских времен, оставили. А находящуюся перед ней главную постройку снесли. И принялись возводить новый храм – с прежним названием, но в стиле ампир. Проект начинал великий В. Баженов. А после его кончины завершал не менее именитый М. Казаков.

С самого начала храм воздвигался на средства прихожан. И соответственно, зависел от сбора пожертвований. Но денег то и дело не хватало. Возможно, поэтому стройка шла туговато: от времени закладки первого камня в 1798 году до вступления в строй минуло без малого полвека. Зато результат говорил сам за себя: очень быстро красивая, просторная, с прекрасной акустикой церковь Вознесения Господня стала любимым храмом московской интеллигенции. В 1901 году здание обновили.

Все бы хорошо, однако какое-то предчувствие грядущей беды над этим местом все-таки витало. И первые знаки были поданы как раз еще во время венчания Пушкина с Натали, о чем чуть позже скажем особо. Главные неприятности, однако, как и с другими храмами в стране, начались с октября 1917-го. После ожесточеннейших боев за господство над Белым городом здесь отпевали погибших юнкеров – сто восемьдесят гробов тогда заполнили храм. Местные долгожители поговаривали, что кого-то из убиенных так и похоронили подле алтарей…

Кое-что о дальнейшей истории храма краткой строкой. В 1920 году в храме венчалась дочь Ф.И. Шаляпина. Свидетели потом вспоминали, что, когда во время церемонии великий оперный певец читал Апостола, его могучий бас сотрясал стены. В России – даже когда она стала рабоче-крестьянской – Шаляпина невероятно чтили. Однако он уже распознал, куда идет дело. Ровно через год после свадьбы дочери уехал с гастролями за границу, из которых так больше на родину и не вернулся.

В апреле 1922 года храм на Никитской площади постигла участь всех остальных московских церквей – большевики изъяли из него все, что было сделано из золота, серебра и драгоценных камней. Прихватили даже изделия из бронзы. Тем не менее даже изрядно ободранный храм своих дверей не закрывал. В апреле 1925 года патриарх Тихон совершил здесь свою последнюю службу. И отсюда же по традиции в последний путь успели проводить нескольких премьеров русской театральной сцены. Зародилась эта традиция еще в 1863 году с похорон Михаила Щепкина. И продолжилась даже в советское время. Ведь именно сюда – в церковь Вознесения – ранним мартовским утром 1928-го внесли гроб с телом Марии Ермоловой.

В том, что советские руководящие работники вдруг позволили хоронить Ермолову по христианскому канону, было немало двуличия. Как-никак, но Мария Николаевна являлась великой трагедийной актрисой, гордостью русской сцены. Да к тому же признанной большевистской властью, которая еще в 1920 году присвоила ей звание первой народной артистки республики, а в 1924-м вручила почетный знак Героя Труда. Однако на сам храм Вознесения на Большой Никитской эта благодать никак не распространялась. После самой грубой, ничем не прикрытой «обдираловки» в начале 1920-х гонения продолжились в более изощренной форме. С начала следующего десятилетия советские финансовые органы принялись «душить» причт (то есть священнослужителей церкви) постоянно возрастающими, заведомо непосильными налогами. И хотя прихожане, периодически «пуская шапку по кругу», нужную сумму все равно собирали, в 1931 году храм – уже волевым, директивным порядком – закрыли.

Не мудрствуя лукаво моссоветовские хозяйственники устроили в бывшем церковном помещении склад тары. Потом туда несколько раз временно заселяли какие-то якобы научные учреждения. Пока на обладающее выдающимися акустическими качествами помещение не положила глаз весьма серьезная научно-прикладная организация – лаборатория высоковольтных газовых разрядов и молниезащиты Энергетического института (ГНИИ энергетики). В бывшем внутрихрамовом пространстве развесили гирлянды огромных шаров. А в центре смонтировали специальное приспособление, напоминающее гигантскую, спускающуюся из-под купола спираль. В результате наука получила в свое распоряжение аппарат, позволявший получать электрические разряды такой мощности, которой в природе обладала разве что молния.

Храм вернули церкви только в 1990 году. А до этого лаборатории несколько раз предлагали переехать в другое помещение. И неизменно сталкивались с научно обоснованным отказом: по нужной исследователям прочности ни одно из зданий современной постройки даже не приближалось к стенам бывшего храма. А вот еще один, тоже связанный с категорией «прочность» факт. Но не из области физики, а из сферы человеческих чувств. Для чего придется снова вернуться к тому уже ранее упомянутому периоду существования храма в Стране Советов, когда, чтобы его отстоять, прихожанам пришлось скидываться. Дело в том, что в начале 1930-х, то есть в самый разгар сбора народных средств на выплату грабительских налогов, свою – и весьма существенную – лепту в спасение церкви Вознесения на Большой Никитской внесли расположенные поблизости иностранные посольства. Знаменательно, что среди этих жертвователей оказались представители не только близких к христианству концессий, но и граждане совершенно иной веры – например, сотрудники турецкой дипмиссии. При этом никто не скрывал, что всех в общем-то объединял один и тот же мотив – ради сохранения памяти Пушкина.

И вот здесь, наверное, самое время вернуться в тот памятный февральский день 1831 года, когда в западном притворе еще недостроенного храма состоялось венчание Александра и Натали. Странными, невольно навевающими дурные предчувствия приметами сопровождалась та церемония. Ну посудите сами! Во время венчания Пушкин случайно задел аналой и крест с Евангелием упали на пол. Потом по нему же зазвенело неожиданно вырвавшееся из рук жениха обручальное кольцо. А в довершение еще и свеча в тех же руках, вдруг затрещав, погасла. Очевидцы свидетельствовали, что в какой-то момент Пушкина явно охватило смятение. Но он быстро взял себя в руки. А скоро и вовсе успокоился. Ведь рядом ему улыбалась его Натали…

Однако не зря, как скоро выяснилось, судьба посылала свои предупреждения. Пушкину – а, заметим, через четырнадцать лет после его кончины и Гоголю – покоя не будет даже тогда, когда он встанет памятником в конце следующего за Никитским бульвара – Тверского.

Впрочем, потерпите: поход по тому отрезку Бульварного кольца и, соответственно, сопутствующие данному маршруту комментарии еще последуют. А пока еще не расстались с Никитским, поговорим-ка немного о чем-нибудь более возвышенном и одновременно подходящем как по месту, так и по теме. Например, о странностях любви. А также о том, как это непросто – быть женою гениального творца. Ведь кто только из их современников и потомков, начиная с простых обывателей до многолетних исследователей творчества, пристрастно не влезал в обстоятельства личной жизни, не копался, не бросал – пусть порой даже не без оснований, а чаще всего и вовсе без оных – в сторону их избранниц камень!

Ну, взять ту же Наталью Николаевну. Уж несть числа тех строгих пушкинских ревнителей, кто искренне считает, что она была недостойна солнца русской поэзии. Что жизнь с ней – вроде бы недалекой, кокетливой и даже, намекали, неверной – была для Александра Сергеевича обузой и в конце концов привела к гибели поэта.

Понятно, что, по такой логике, лучшей спутницей Пушкину могла бы стать только какая-нибудь сказочная Василиса Прекрасная. Причем непременно в профессорском звании и с научной степенью не ниже доктора филологических наук.

Однако красавица Натали не была Василисой Прекрасной. И жила не в сказке, а в весьма непростой, полной бытовых забот реальности.

Да, она находила время блистать на великосветских раутах. Но так ли уж часто? Все же не надо забывать, что в коротком, всего шесть лет, супружестве с Пушкиным Наталья Гончарова родила и выходила четверых детей. То есть, проще говоря, перманентно находилась в ситуации, когда совсем не до развлечений.

А ведь, кроме домашних забот – да при немалых долгах супруга, – ей еще и с его литературными делами разбираться приходилось. Одни только расходы и хлопоты по затеянному поэтом журналу «Современник» чего стоили? К тому же горячий, африканских кровей супруг у ее юбки отнюдь не сидел. Поскольку, во-первых, много работал. А во-вторых, вне трудов оставался тем, кем всегда был: большим жизнелюбом, ходоком, игроком и весьма, что бы там после схватки с Дантесом ни говорили, бывалым дуэлянтом. Дуэли, правда, высочайшим распоряжением уже запрещались. Но тут решивший приударить за Натали волокита Дантес, злые языки «светской черни», гнусные слухи, задевающие честь его и жены… Как было со всем этим смириться?

Нет, стреляться! Только стреляться!

Вот только тот февральский день 1837 года на Черной речке оказался не его…

Прошло ровно сто лет, когда в связи с этой однозначно скорбной датой в СССР были устроены самые разнообразные мероприятия. Пышность, размах и всеобщее ликование, с которыми были организованы эти юбилейные торжества по всей Стране Советов, больше приличествовали годовщине со дня рождения великого русского поэта. Но народу предложили отпраздновать… столетие со дня его гибели. Что в ту историческую пору по-своему было логично: ведь в стране «правил бал» большой сталинский террор.

Не зря же – правда, уже на юбилеях через много лет – кем-то была рождена грустная шутка о том, что именно Пушкин был первым, кто не пережил 37-й год…

Ну а как же за сто лет до этого пережила его гибель прекрасная Натали? Она поступила точно так, как завещал ей умирающий супруг. Два года хранила траур. Потом в общем-то устроила свою судьбу. Прожила без Пушкина еще двадцать шесть лет. Умерла в 1863 году, через год после своего пятидесятилетия. И была похоронена на Лазаревском кладбище в Александро-Невской лавре.

«Наталья Николаевна Ланская» – так высечено на мраморном надгробье. Почему «Ланская», не все посетители этого расположенного совсем неподалеку от центра Петербурга мемориала знают. И потому при первом своем посещении, как правило, спокойно скользят по надписи глазами. Однако все меняется, когда что-то или кто-то подсказывает, что это и есть та самая Натали Гончарова – жена Пушкина, которая, овдовев, через семь лет приняла предложение руки и сердца от генерал-майора Петра Ланского. Новый супруг обожал жену, с одинаковым трепетом, как к своим (в новой семье родились еще три дочери), относился к детям Пушкина. В этом смысле вторая половина жизни Натальи Николаевны вполне удалась, ибо в ней присутствовала та комфортная стабильность в отношениях, которую трудно ожидать от союза с гением, который редко вмещается в обычные житейские рамки.

И все же, став супругой командира привилегированного лейб-гвардии Конного полка, хозяйкой роскошной казенной квартиры в Стрельне, для нас, потомков, она, скорее всего, так бы и канула в Лету, если бы в ее биографии не было Пушкина. И пусть совсем коротенькая, но совершенно неповторимая, не подверженная забвению с течением лет история их любви.

Возможно, именно так судьба компенсирует женщине все тяготы, неизбежно связанные с непростой миссией быть женой гения.

А вот еще одна история, связанная со спутницей другого литературного гения. От предыдущей она отделена целым веком, ибо относится к периоду конца 1940-х – начала 1970-х годов. Но при этом по ряду обстоятельств весьма сближена. И в первую очередь по месту действия. Потому что заставляет нас в воображении перенестись все к тому же заключительному отрезку Никитского бульвара у площади одноименных ворот. И даже к той же церкви Вознесения, в притворе которой когда-то венчались Александр и Натали, а теперь дьявольски сверкали молнии, раздавался оглушительный треск разрядов и резко пахло озоном. Словом, царила картина, будто специально списанная с некоторых страниц «Мастера и Маргариты» Михаила Булгакова.

О том, с каких именно, читателю тогда не было ведомо. Да и кому откуда было знать сам роман, если с момента, когда буквально накануне своей смерти автор успел дописать последнюю главу, прошло четверть века. Но за все это время почти ничего из того, что было им написано – и даже частично опубликовано в 1920-х годах, – не издавалось. Тот же роман «Мастер и Маргарита» по-прежнему существовал лишь в рукописи. О его содержании – да и то фрагментарно, стараясь не придать этому лишней огласки, – ведали лишь единицы. И только один-единственный человек знал все.

Это была Елена Сергеевна – вдова Булгакова.

Оставаться после похорон мужа в писательской надстройке в Нащокинском переулке Елене Сергеевне стало тяжко. Слишком давили прежние стены памятью обрушившегося на нее несчастья. И вообще хотелось найти новое жилье – пусть скромное по метражу, но все же достаточное для того, чтобы разместить булгаковский архив, заняться его разборкой и систематизацией. Но главное – выполнить данное умирающему мужу слово. И довести еще не отделанный Михаилом Афанасьевичем текст «Мастера и Маргариты» до готового к публикации вида.

Словом, надо было, собрав «себя в кучку», жить дальше. И как-то преодолевать ту огромную брешь, которая образовалась в ее жизни после ухода Михаила Афанасьевича. А ведь в свои сорок семь лет миловидная, излучавшая невероятную энергетику Елена Сергеевна даже во вдовстве оставалась по-женски притягательной. Она по-прежнему кружила мужчинам голову. Нашлись среди них и те, кто пусть ненадолго, но оказался способен вызвать в ней ответное чувство…

Первым, с кем у Елены Сергеевны завязались отношения, стал поэт Владимир Луговской. Потом она с ним поссорилась. И – во многом, похоже, назло – закрутила роман с его давним другом Александром Фадеевым, к тому времени уже видным советским писателем, автором классической, на много лет включенной в школьные программы повести «Разгром».

С Еленой Сергеевной Фадеев был и ранее знаком. Их первая встреча состоялась 1 марта 1940 года, когда он впервые, буквально за неделю до кончины Михаила Афанасьевича наведался в Нащокинский. С Булгаковым у Фадеева были серьезные идейные расхождения. Еще в 1929 году он во всеуслышание называл автора «Белой гвардии» «откровенным врагом рабочего класса». В связи с этим бытует мнение, что Фадеев нанес визит в дом тяжелобольного Булгакова не столько по собственному желанию, сколько по поручению самого Сталина. Так или иначе, но к тому времени уже дважды женатый Фадеев – второй его супругой была знаменитая актриса МХАТа, народная артистка СССР Ангелина Степанова – достиг высоких государственных постов. Роль литературного генерала пришлась ему впору еще в 1926–1932 годах, когда Фадеев занял видное положение в Российской ассоциации пролетарских писателей. А в преддверии 1940-х забрался еще выше, не только став секретарем созданного в 1934 году Союза писателей СССР, но и членом ЦК правящей большевистской партии. На этом основании многие доброхоты до сих пор считают, что со стороны Елены Сергеевны это было не просто увлечение назло Луговскому, а и некий союз с расчетом.

Между тем по поводу фадеевского визита доподлинно известно, что тяжелобольной, но все еще не утративший проницательности Булгаков ничего не пропустил: ни обещания «литературного генерала» «не оставить его семью в беде»; ни то, что тот явно положил глаз на Елену Сергеевну. Дальше начинаются «интерпретации». Например, в ряде публикаций утверждается, что сразу же после убытия гостя Булгаков будто бы полушутливо-полусерьезно сказал жене: «Когда я умру, ты можешь завести с ним роман». – «Ты с ума сошел, что ты несешь, ты же мой муж!» – встрепенулась Елена Сергеевна. «Я не говорю, что ты должна это сделать прямо сейчас, – тихо пояснил он. – Но когда я умру, тебе понадобится поддержка. Он вполне подходит для этой роли…»

Было ли так на самом деле, кто теперь знает. Поэтому, по крайней мере, корректнее было бы употребить «могло быть». Ведь сказал же умирающий Пушкин Натали: «Поезжай в деревню. Носи по мне траур два года, а потом выходи замуж, но только за порядочного человека».

Все-таки оба гения были настоящими мужчинами. И, находясь уже на смертном одре, думали не о себе, а беспокоились о своих самых близких, их будущем.

Словом, о тех, кого любили явно больше, чем самих себя…

Сегодня читающие Булгакова поражаются его дару художественного предвидения. Однако ход дальнейших исторических событий он тоже угадал. На следующий год после похорон писателя началась война. В октябре 1941-го немецкие дивизии находились уже на ближних подступах к Москве. На вокзалах толпы эвакуируемых. Поезда уходят под завязку забитые. И как знать, оказалась бы Елена Сергеевна в одном из них, да еще в отдельном купе, да еще со своим младшим сыном и его невесткой, если бы влиятельный Фадеев не устроил ее в единственный в эшелоне мягкий вагон, в котором в Ташкент отправляли наиболее ценных деятелей Союза советских писателей? В том же вагоне и опять же при содействии Фадеева в эвакуацию вместе с парализованной матерью, сестрой и даже домработницей ехал Владимир Луговской. Некоторые нынешние биографы переместили его в купе к Елене Сергеевне еще при отъезде. И описали при этом сцену, как оставшийся на перроне Фадеев с застывшей на лице улыбкой подавал оттуда «знаки горя и разлуки», а соседка Луговского по купе, кутаясь в кунью шубку, столь же грустно «постукивала коготочком» в холодное оконное стекло…

Истинная же правда заключалась в том, что Фадеев ей уже был в общем-то безразличен.

Нечто схожее произошло у Елены Сергеевны и с Луговским. В Ташкенте они возобновили отношения. Однако и это чувство со временем стало увядать. Во всяком случае, с ее стороны. Потому что, вернувшись в Москву по вызову МХАТа – там без нее никак не могли разобраться в булгаковской рукописи пьесы «Александр Пушкин» (опять Пушкин?!), – она еще некоторое время посылала ему письма, где попадались слова «милый» и «нежно целую». Но в конце концов подытожила их отношения посланием с фразой: «…Чувство твое ко мне – не любовь, или, может быть, с твоей точки зрения – любовь, а для меня неубедительно. В общем, конечно, получается глупо – я упрекаю тебя за то, что ты не такой, как мне хотелось бы».

Из всего вышеприведенного понятно, что, оставшись после смерти Михаила Афанасьевича одна, Елена Сергеевна, как большинство оказавшихся в сходном положении женщин, могла увлекаться. И даже вроде бы испытывать чувство влюбленности. Но только на весьма недолгий период. Потому что по-настоящему, на всю оставшуюся жизнь любила только одного-единственного человека – своего Мастера. И похоже, никто – абсолютно никто – для нее не мог выдержать сравнения с ним…

О своем обещании умирающему мужу вдова Булгакова тоже никогда не забывала. Война вынудила ее лишь на время свернуть работу. Рисковать архивом, оставив его в неизвестно на сколько ею покинутой московской квартире, этого она допустить не могла. Тащить с собой в Ташкент, подвергнув таким образом разным случайным неприятностям, которые могли поджидать на долгом эвакуационном пути, тоже не стала. Поэтому сочла более надежным третий вариант – перед отъездом из Москвы сдала рукописи неопубликованных булгаковских сочинений на хранение в Библиотеку имени В.И. Ленина. Вернувшись в 1943 году домой, она забрала все обратно. И с той поры в течение последующих двадцати пяти лет круг ее занятий концентрировался главным образом вокруг двух вещей. Чтобы как-то существовать, делала – желательно под заказ – переводы с французского. В качестве профессиональной машинистки перепечатывала чужие рукописи. И при этом обязательно выкраивала время, чтобы заняться булгаковскими рукописями, тетрадями, письмами. Потом с подготовленным материалом обращалась в различные издательства, стучалась в двери различных инстанций.

Настойчиво, но, увы, безрезультатно.

В июле 1946 года Елена Сергеевна пошла на отчаянный шаг. Она отправила письмо Сталину. В нем Елена Сергеевна напомнила вождю о его телефонном звонке Булгакову в марте 1930 года. И, памятуя, что ту же мхатовскую постановку пьесы «Дни Турбиных» Сталин смотрел аж тринадцать (!) раз, позволила в письме высказать свою твердую уверенность в том, что он положительно решит вопрос «о праве существования на книжной полке собрания сочинений Булгакова». К тому времени безраздельный владыка одной шестой части мира начал все чаще впадать в параноидальное состояние. И горе тому, чьи действия он мог расценить как попытку оказать на него хоть малейшее давление. Даже лишний раз напомнить о себе было чревато. Без крайней нужды этого избегали даже прошедшие войну боевые генералы. А тут совершенно одинокая хрупкая женщина.

И все-таки есть какая-то неодолимо великая сила в женской любви! Именно она преисполняет вроде бы слабый пол такой решительностью, на которую часто в куда менее рисковой ситуации отважится не всякий самый крутой мужик.

Ответом Елену Сергеевну тогда даже не удостоили. Возможно, не сочли нужным довести до сведения генералиссимуса. Или, похоже, все же довели. Но получили указание переслать бумагу другому «генеральному секретарю».

Этим другим «генеральным» – пожиже – был председатель правления Союза писателей СССР и старый знакомый Елены Сергеевны Александр Фадеев. 1946 год в жизни этого все более раздваивающегося человека оказался исключительно неоднозначен. С одной стороны, по совокупности за свою «художественно-государственную» деятельность он удостоился Сталинской премии. А с другой – буквально вдогонку получил от кремлевского горца хорошенький втык. Тому страшно не понравилось, что, увлекшись художественной стороной дела, Фадеев в своем новом романе «Молодая гвардия» опрометчиво забыл о «руководящей и направляющей роли партии». Буквально изнуряя себя в насилии над исторической правдой, пришлось переделывать. Верный партии боец все окончательнее вытеснял в Фадееве совсем в общем-то не последнего разбора художника. Выпустив в 1951 году соответствующим образом переделанное второе издание и заглушив муки совести несколькими уже входящими в порядок вещей запоями, Фадеев свое высокое в глазах Сталина звание литературного генерала подтвердил. А на следующий год, похоже, сделал кое-что и для Елены Сергеевны. Потому что ей наконец-то выписали ордер на небольшую двухкомнатную квартирку в «скучном доме» по адресу: Никитский бульвар, дом 25.

Как все-таки затейливо случается в жизни! В бывшем приходе, к которому в свое время была приписана венчавшаяся в храме Вознесения на Большой Никитской Натали Гончарова, сто двадцать восемь лет спустя прописалась жена еще одного, тогда еще крепко-накрепко от читателя спрятанного литературного гения – Михаила Афанасьевича Булгакова. А уж он-то – в чем, согласитесь, своя интрига – этот старинный уголок Москвы не просто прекрасно знал, но использовал как место действия в том эпизоде «Мастера и Маргариты», когда безуспешно преследующий нечистую силу поэт Бездомный после тихой Спиридоновки вдруг обнаруживает себя у Никитских Ворот. И в «неподвижности застывает у бакалейного магазина на углу». Упоминание о бакалее – совершенно точный топографический факт. Таковая – и как раз в годы написания романа – находилась в этом самом месте. В 1947 году ее закрыли. А вместо бакалеи открыли популярный на всю Москву своим расширенным ассортиментом специализированный магазин консервов. Любопытно, что от новой квартиры Елены Сергеевны эта торговая точка находилась буквально в двух шагах – там, где в Большую Никитскую впадает Мерзляковский переулок. И если бы не заслоняющая вид церковь Преподобного Федора Студита во дворе дома, ее можно было бы разглядеть прямо из окна кухни.

Через много лет в различных публикациях, посвященных истории возвращения булгаковских произведений широкому читателю, описанию этой скромной квартирки посвятили немало «звонких фраз». Кто-то даже назвал ее «штабом по восстановлению литературного имени Булгакова». На самом же деле время шло. В 1953 году похоронили Сталина. Через три года состоялся XX съезд партии, с трибуны которого Хрущев впервые осудил сталинскую форму правления и культ его личности. В стране, обществе, культуре заметно «потеплело». Читателям стали приоткрывать ранее запретных авторов. Но только не Булгакова. Послевоенному поколению его имя если что-то и говорило, то разве что в связи с «Днями Турбиных». И все. А «штаб» у Никитских Ворот как был, так и оставался в составе всего одного человека – самой Елены Сергеевны, которая выступала в нем сразу в трех лицах: начштаба, главного делопроизводителя и вечного писаря. Посетителей тогда было немного – только самые близкие друзья, они же самые верные почитатели таланта покойного супруга. И все потом в один голос вспоминали, как продуманно и изящно обставила она свое скромное жилищное пространство. Лучше всех про это у критика Владимира Лакшина. «…Те, кто навещал ее в тяжкие, голодные годы, – вспоминал он, – рассказывали, что так же уютно горела большая лампа с абажуром на овальном столе. («Никогда не сдергивайте абажур с лампы, никогда не убегайте от опасности крысьей побежкой», – предупреждал автор «Белой гвардии».) И так же весело поджаривались на сковородке тонкие ломтики черного хлеба, и так же красиво подавалась на пустой стол крохотная чашечка кофе».

Дело с опубликованием «Мастера и Маргариты», однако, не двигалось. Предназначенная к публикации рукопись по-прежнему ждала своего часа. Но все попытки напечатать главный роман Булгакова или хотя бы переиздать что-то из того, что было опубликовано в 1920-х годах, уходили словно в песок. Правда, еще в начале 1950-х один камень с души Елены Сергеевны все-таки свалился. Вернее, она сама его подобрала. Дело в том, что со дня похорон Михаила Афанасьевича в 1940 году и в течение последующего десятилетия его могила на Новодевичьем оставалась без памятника. А все потому, что все эти годы Елена Сергеевна упорно искала и никак не могла найти ничего достойного. Почти всякий раз, посещая могилу мужа, она наведывалась в существовавшую тогда на кладбищенских задах гранильную мастерскую, где рабочие сочувственно предлагали то одно, то другое. И все было совершенно не то. Однако правильно говорят, что по зоркости иной женский глаз не хуже охотничьего. Потому что однажды, в ходе очередного, трудно уж сказать какого по счету визита в мастерскую, в груде сваленного во дворе мастерской «бес-хоза» взгляд Елены Сергеевны упал на нечто не совсем обычное. Это был средних размеров, но даже на вид тяжеленный, плотно вросший в землю черный валун. Что в нем так сильно привлекло Елену Сергеевну – своеобразная фактура или форма, напоминающая своими очертаниями сильно уменьшенную копию Голгофы – холма, на котором, по христианскому преданию, распяли Христа, – она вряд ли могла тогда определить.

Однако сомнений больше не было: нашла!

Относительно символа мученичества и страдания кое-что прояснилось почти сразу же. Вот как про это у того же В. Лакшина: на вопрос Елены Сергеевны «А это что?» рабочие ответили: «Да Голгофа!» – «Как Голгофа?» И они объяснили, что с могилы Гоголя – той самой, где этот камень с крестом были установлены еще над захоронением писателя в Свято-Даниловом монастыре. Относительно захоронения здесь важно уточнить, что монастырский тот погост прекратил существование в начале 1930-х годов, когда большевики решили «перепрофилировать монастырь» под спецприемник НКВД.

«Голгофа» на могиле Булгаковых

Вряд ли этот мэтр советской школы ваяния и зодчества стал бы академиком, если бы слабо ориентировался в идейно-вкусовых предпочтениях главного заказчика. Так что «улетать в творческие стратосферы» не стал. А деловито перенес со своего же юбилейного творения на Гоголевском бульваре в новый заказ все ту же «главную фишку»: неиссякаемый исторический оптимизм и лучезарность лика. А уж неподражаемую по содержанию надпись на колонне «Великому русскому художнику слова… от Советского правительства» выбили и без его академического вмешательства.

Впрочем, вернемся к истории о нашедшейся «Голгофе». Для чего вновь обратимся к свидетельству В. Лакшина: «Я покупаю», – не раздумывая, сказала Елена Сергеевна, обратившись к кладбищенским рабочим. «Это можно, – ответили ей, – да как его поднять?» – «Делайте что угодно, я за все заплачу… Нужны будут мостки, делайте мостки до самой могилы… Нужны будут десять рабочих – пусть будет десять рабочих…» Получив такой карт-бланш, работяги споро взялись за дело: камень проволокли до булгаковской могилы; приподняв на ломах, «завели» на цветник и, установив плоским, давным-давно лишенным креста верхом вниз, закрепили. А на обращенном в сторону гоголевской могилы боку сделали гладкий затес, на котором выбили надпись: «Писатель Михаил Афанасьевич Булгаков. 1891–1940».

Конечно, кто-кто, а уж Елена Сергеевна была в курсе, как ее муж почитал Гоголя. Не зря же в одной из комнат ее нынешнего жилья на Никитском внимание гостей всегда привлекала некая раритетная вещь. Она украшала еще квартиру в Нащокинском. Это был старинный фонарь. Изначально реликвия принадлежала Гоголю. Затем досталась Немировичу-Данченко. А от него – Булгакову. Ведавшая о знаменательном происхождении данного предмета Елена Сергеевна знала и про другое. А именно что, проходя по бульвару мимо андреевского памятника, ее Миша любил приостановиться и, словно с живым, побеседовать с Николаем Васильевичем.

И вот новый знак, причем для нее совершенно понятный. Потому что от П. Попова – большого друга Булгакова и первого его биографа – она знала, как во время одной из их совместных прогулок по бульвару Михаил Афанасьевич вдруг подошел к андреевскому памятнику Гоголю и произнес: «Учитель, укрой меня своей чугунной шинелью!»

Получалось, что «по слову и сбылось!». Из гоголевской «Шинели» вышли многие литераторы. Но только Булгакову учитель уступил еще и свой крестный камень…

Между прочим, Гоголю от посмертного подарка Совмина над местом собственного упокоения на Новодевичьем пришлось избавляться довольно долго. Только в 2009 году по случаю 200-летия со дня рождения великого русского художника слова соцреалистическое изделие академика Томского с могилы убрали. И вернули ей, как с подковыркой теперь пишут в Википедии, «почти» первоначальный вид. А если конкретнее, то сделали следующее: ко всему изначально первоначальному – надмогильной плите и декоративной, выполненной в свое время Н. Андреевым оградке – добавили новый – под «Голгофу» – камень с бронзовым дубликатом безвозвратно утраченного креста.

Насколько оказался к месту «гоголевский подарок» на могиле Михаила Булгакова, что в итоге получилось в результате «художественной регенерации» надгробия самого Николая Васильевича и почему в современных источниках по данному предмету приходится прибегать к оговорке «почти», читатель легко разберется сам. Для этого лучше всего лично наведаться на Новодевичье кладбище. Благо захоронения двух великих писателей России – великого учителя и его не менее выдающегося ученика – волею судьбы давно уже находятся на одном и том же мхатовском участке номер 2 и отделены всего несколькими рядами.

То есть в определенной степени находятся на дистанции прямой видимости.

Другой и весьма важный резон посетить этот второй по значимости после Кремлевской стены государственный погост страны связан с собственной «Голгофой» Елены Сергеевны. Поскольку ей – в отличие от той же Натали Гончаровой – совсем не долго, лишь в последние три-четыре года жизни, довелось купаться в отсветах славы великого вдовства. А до этого почти три десятка лет пребывать в унизительной бедности. И невероятными усилиями вызволять его имя, его творения из глубокого омута искусственно созданного забвения.

Лед тронулся только после смерти Сталина. В 1955 году с неимоверным трудом Елене Сергеевне удалось протолкнуть издание небольшого сборничка из двух когда-то уже опубликованных булгаковских пьес: «Дни Турбиных» и «Александр Пушкин». Со всем же остальным существенного движения по-прежнему не наблюдалось. А роман «Мастер и Маргарита» и вовсе как был, так и оставался лишь в рукописи, которую если и имело смысл кому-то показывать, то лишь тем, чей общественный вес и влияние реально могли бы сдвинуть вопрос о публикации с мертвой точки.

Из таких лично Елене Сергеевне знакомых было только двое. А в 1956 году и вовсе остался один. Потому что ровно в тот год много лет возглавлявший Союз писателей Александр Фадеев пустил себе пулю в лоб.

Его даже похоронили не там, где он завещал. В своей предсмертной, известной только узкому кругу посвященных записке Фадеев просил предать его тело земле на Введенском кладбище, рядом с могилой матери. В ЦК же ранжир решили не нарушать. И похоронили писательского генсека на престижном Новодевичьем. Причем не на втором, тоже почетном мхатовском участке, где лежали Булгаков с Гоголем, а на первом, называемом еще «партийным рядом». Устроив Фадееву похороны по высшему разряду, власти тем не менее остались покойником страшно недовольны. И совсем не по той причине, что указывалась в появившемся с заметным опозданием и никем не подписанном некрологе в «Правде»: страдал-де все последние годы «тяжелым прогрессирующим недугом – алкоголизмом», «…в состоянии тяжелой душевной депрессии, вызванной очередным приступом болезни… покончил жизнь самоубийством». Не сложно представить, с какими чувствами читала этот некролог Елена Сергеевна. Уж кто-кто, а она-то о заболевании Александра Александровича знала не понаслышке. В сентябре 1941-го, приехав из командировки с фронта, он на целую неделю «застрял» у нее в Нащокинском, где ушел в такой глухой запой, что ее невестке пришлось каждый день бегать за водкой. Уже тогда Елене Сергеевне стало ясно, что болезнь Фадеева – не причина, а следствие. Что водкой этот в общем-то явно незаурядный и когда-то исключительно цельный человек глушил в себе мучительное «растроение личности», которое испытывает всякий, кому все время приходится думать одно, говорить другое, а делать третье…

Насколько точна была в своем диагнозе Елена Сергеевна, подтвердилось спустя полвека, когда посмертное письмо Фадеева в ЦК КПСС наконец-то предали огласке. Там он писал: «Не вижу возможности жить дальше, т. к. искусство, которому я отдал жизнь свою, загублено самоуверенно-невежественным руководством партии, и теперь уже не может быть поправлено». Еще определеннее Фадеев высказался своему другу и первому редактору Юрию Либединскому, которому он буквально в день самоубийства признался: «Мне всю жизнь казалось, что стою на посту. А выяснилось – что стоял на часах перед сортиром…»

Так или иначе, но после ухода Фадеева у Елены Сергеевны остался только один «агент влияния», который, она надеялась, мог бы ей помочь выполнить обещанное мужу. Она созвонилась с Луговским. Встреча состоялась у него дома и прошла наспех – известный советский поэт, член правления Союза писателей на следующее утро уезжал на отдых в Венгрию. Без отрыва от разговора он собирал вещи. Чем гостья и воспользовалась: улучив момент, она незаметно сунула ему в чемодан рукописный экземпляр «Мастера и Маргариты».

Елена Сергеевна по-женски все очень тонко рассчитала: обычно на чужбине русский человек весьма склонен к ностальгии. И потому не сомневалась, что там к литературному тексту на родном языке Луговской отнесется с особым чувством.

Владимир Александрович позвонил через неделю. Прямо с Балатона. Глубокой ночью. По рассказу Елены Сергеевны, он был невероятно взволнован. И говорил так путано, что сквозь всхлипы до нее долетали лишь не совсем комплектные обрывки фраз: «Это невероятно», «гениально» и уж совсем глупо «Почему скрывали…».

Увы, Луговской пережил Фадеева – своего друга, а в какой-то период и соперника – лишь на год. В 1957 году его похоронили… сразу в двух местах. Прах опустили на третьем участке Новодевичьего, поставив потом над могилой памятную плиту с профилем поэта работы скульптора Эрнста Неизвестного. А вот сердце… оставили в Ялте. Такое решение приняли потому, что Владимир Александрович это место очень любил, много там работал, часто отдыхал. Да и умер, собственно, там же. Поэтому тело отправили в Москву. А сердце, поместив в специальную урну, вмуровали в большой гранитный валун с памятной надписью и бронзовым барельефом, изображающим голову поэта. Место валуну определили в живописном уголке близ дороги, ведущей к ялтинскому писательскому Дому творчества.

Но как же переданная ему Еленой Сергеевной рукопись, что стало с ней? Неужели и на этот раз все ее усилия донести роман до широкого читателя оказались тщетны?

А ведь время шло. XX век уже перетекал во вторую свою половину. Что-то из ранее запретного других писателей уже было опубликовано, что-то собирались даже переиздавать. А сочинения Булгакова – и прежде всего его последнее, как он сам считал, главное – лежали без всякого движения, плотно укутанные «саваном» непробиваемого начальственного «Нецелесообразно!».

И все же одно, не сразу проявившееся благое дело Луговской успел сделать еще в Ташкенте. Там он познакомил Елену Сергеевну с еще одним своим близким другом – Константином Симоновым. Уже в ту пору этот неутомимый армейский корреспондент, побывавший на всех фронтах Великой Отечественной, стал широко известен своим сразу полюбившимся в народе стихотворением «Жди меня…». После войны авторитет Симонова еще более укрепился. В качестве главного редактора он сначала возглавлял «Литературную газету», а потом «Новый мир». Словом, к тому моменту, когда в связи с дальнейшей судьбой рукописи «Мастера и Маргариты» Елена Сергеевна решилась обратиться к Симонову, тот по своему общественному весу уже был фигурой вполне равновеликой Фадееву. Однако и он, конечно же по прочтении понявший, что перед ним великая книга, в бой сломя голову бросаться не стал. И не потому, что опасался долгих хлопот и больших неприятностей лично для себя. А просто был достаточно умудрен в аппаратных играх наверху, чтобы понимать, что там этот текст могут зарубить в два счета – да так, что потом и не подступишься. Поэтому, даже возглавив со временем Комиссию по литературному наследству, Симонов не спешил, а думал, выжидал, искал удобный момент. Так что на все про все ушло еще несколько лет.

Тем временем нашелся человек, которому наконец-то удалось нарушить заговор молчания вокруг последнего романа Мастера. Эту миссию в 1962 году взял на себя писатель Валентин Каверин.

Для советских читателей тот памятный год ознаменовался тем, что опять же, заметим, усилиями Елены Сергеевны вышла булгаковская «Жизнь господина де Мольера». В своем предисловии к первому изданию этой книги Каверин прямо написал, что да, есть еще у этого автора такое великое, но нигде не опубликованное произведение. И в следующем абзаце добавил: «Необъяснимое равнодушие к творчеству Михаила Булгакова, подчас внушавшее обманчивую надежду, что таких, как он, много и что, следовательно, его отсутствие в нашей литературе не составляет большой беды, это вредное равнодушие…»

Подходящий случай вступить в борьбу с этой «вредностью» наступил для Симонова в 1966-м. Тогда, узнав, что весьма заурядный журнал «Москва» искал для повышения своей популярности какой-нибудь доселе малоизвестный, но забойный текст, Симонов аккуратно внедрил туда подготовленную Еленой Сергеевной рукопись «Мастера и Маргариты». Никаких иллюзий по поводу «корчевки», которой будет подвергнут роман со стороны цензуры, да и самой редакции, он не питал. В связи с чем счел необходимым заблаговременно предупредить Елену Сергеевну о том, чтобы она, стиснув зубы, по возможности соглашалась с любыми купюрами.

Услышав про купюры, Елена Сергеевна побелела. И поэтому Симонов поспешил объяснить, что в данный момент самое главное, чтобы пусть даже в усеченном виде, но роман увидел бы наконец свет. Ибо после публикации умолчать его уже будет невозможно. К тому же он заверил Елену Сергеевну в том, что по прошествии некоторого времени обязательно добьется, чтобы роман явился читателю в первозданном авторском виде.

Сегодня это трудно себе представить. Но даже появление такой искалеченной цензурными пропусками и редакторской правкой журнальной версии романа «Мастер и Маргарита» в двух номерах «Москвы» конца 1966 года стало настоящим потрясением. Экземпляры журнала передавались из рук в руки. Для прочтения номера давали только на сутки, а то и вовсе на несколько часов. Вот и моему приятелю Мишке Шуровскому такой здорово затисканный, но тем не менее вполне читабельный сдвоенный экземпляр достался лишь на ночь. Мы у него дома как сели за читку вечером, так и не отрывались, пока под утренние радиопозывные не перевернули последнюю страницу. Потрясение было столь сильным, а прочитанное так властно затягивало своей достоверностью, что, отвезя поутру жившему на Пречистенке хозяину журнал, нам вдруг дружно загорелось продолжить банкет. И вместо того чтобы отправиться Мишке на работу в район проспекта Мира, а мне на Моховую, в учебный корпус МГУ – мы, не сговариваясь, потопали на Патриаршие пруды окунаться в булгаковский мир.

У нынешнего хорошо информированного читателя этот порыв, скорее всего, вызовет улыбку. Как и спонтанно выбранное направление. Ну зачем, к примеру, нужно было переть именно на Патриаршие? Ведь куда ближе было бы к писательской надстройке в Нащокинском, поскольку именно там буквально накануне своей кончины Булгаков поставил точку в своем потрясающем романе. Или – что тоже логичнее – к маловыразительному кооперативному жилью в конце Никитского бульвара – туда, где доживала свой век его Маргарита, сделавшая все, чтобы наша встреча с великим творением Мастера состоялась.

Но только что мы тогда в своем «совке» ведали? Что знали о Елене Сергеевне и ее состоянии в ту пору? А ее – пока несколько месяцев тянулась вся эта история с публикацией – бросало, что называется, из огня да в полымя. По выходе первой части «Мастера и Маргариты» в одиннадцатом номере «Москвы» за 1966 год превалировало сильно подпорченное цензорским произволом, но все же удовлетворение – процесс пошел! Затем сердце оборвалось, когда все логично ждали продолжения в двенадцатом номере, но его там вдруг не оказалось. Саму Елену Сергеевну в редакции, правда, успокоили, заверив, что таким способом решили «поднять градус читательского интереса». А вторая часть обязательно украсит первый номер нового 1967 года. Заждавшиеся окончания читатели встретили эту выпущенную «под елочку» книжку «Москвы» на ура. А вот Елена Сергеевна горько плакала. Завершающий публикацию текст так зверски покромсали, что не только вдова автора – знакомые с оригиналом машинистки рыдали в голос от такого «украшения».

И все-таки Симонов оказался прав. Это была победа. В смысле типично наша победа – с огромными потерями, невероятными жертвами, со слезами, как говорится, на глазах.

Но которую все-таки уж никак нельзя было замолчать. Тем более что шум поднялся на весь белый свет. Потому что после опубликования в «Москве» предложения о переуступке прав на издание булгаковского шедевра – да и заодно других вещей этого автора – посыпались из Англии, Франции, Италии, Польши, Чехословакии, Венгрии и еще из десятка стран. По существующему тогда в СССР закону никто из иностранных издателей выйти напрямую к Елене Сергеевне как наследнице авторских прав не мог. Все переговоры от лица государства вело Всесоюзное агентство авторских прав (ВААП). Оно же снимало все пенки, то есть оставляло правообладателю пять процентов, а всю остальную сумму перечисляло в бюджет. Поскольку во внешнеэкономических операциях советская власть к деньгам «не принюхивалась», на экспорт отправили не только оскопленный в «Москве» текст, но и некое приложение – за отдельные деньги, разумеется. Приложение включало в себя все те без малого три сотни купюр, что ради «сбережения идеологического целомудрия советских людей» были сделаны отечественной цензурой при подготовке первой публикации «Мастера и Маргариты». Дескать, нашим гражданам принимать такое «духовное зелье» никак нельзя. А «проклятые капиталисты» пусть травятся. Да еще за свои же деньги…

Помню, как мы тогда с Мишкой потешались над всей этой глупостью, когда полный набор изъятого попал в наши руки. Это был широко распространявшийся в молодежной среде самиздатовский машинописный вариант, не только вобравший в себя в первозданном виде все вырезанные или искаженные в журнальной публикации куски, но еще и снабженный точным постраничным указанием, куда что именно следует вставлять. Лишь через несколько лет мы узнали, что авторами этого «купюрно-го» сборничка были сама Елена Сергеевна и ее друзья. В 1969 году все включенные в него, но только набранные курсивом «врезки» вошли в один из вариантов четвертой (1940–1941) редакции романа, выпущенной издательством «Посев» (Франкфурт-на-Майне). К тому же наконец-то – примерно с одиннадцатимесячным опозданием – сдержал свое слово Симонов. В 1967 году он занял очень высокий по тогдашним номенклатурным меркам пост секретаря Союза писателей СССР. И употребил все свое влияние на то, чтобы началась подготовка полноценного, скрупулезно восстанавливающего редакцию начала 1940-х годов варианта. С последующей текстологической доработкой, выполненной в издательстве «Художественная литература», где готовили к печати роман, в 1970 году этот надолго ставший чуть ли не каноническим текст наконец-то пришел к широкому читателю.

Все бы хорошо, да только и в данном случае – увы! – триумф получился со слезами на глазах.

Потому что как раз в тот год на гладкой стороне булгаковской «Голгофы» на Новодевичьем кладбище рядом с именем автора «Мастера и Маргариты» появилась новая надпись «Елена Сергеевна Булгакова».

Как известно, Михаил Афанасьевич Булгаков был женат трижды. Еще своей первой жене – Татьяне Николаевне Лаппа – он как-то рассказал, что так еще в молодые киевские годы нагадала ему цыганка. Второй брак – с Любовью Евгеньевной Белозерской – похоже, несколько уточнил прогноз. Во всяком случае, расторгнув второй брак ради третьего, Булгаков не раз цитировал чью-то пророческую мысль, что первая жена – от Бога, вторая – от людей, а третья – от дьявола. Возможно, на самом деле у каждой булгаковской избранницы была своя – называйте как хотите – «изюминка», «чертовщинка» или даже «ведьминка».

Однако сильнее всех, по признанию самого же Михаила Афанасьевича, колдовское, инфернальное начало проявлялось в Елене Сергеевне. Недаром, воскликнув «Королева моя!», он обычно добавлял, что та его приворожила, чем полушутя-полусерьезно как бы намекал на ее связь с нечистой силой. Да и Маргарита, во многом списанная у него в романе с Елены Сергеевны, тоже идет на все. Ведь она тоже вступает в союз с дьяволом.

Вот только вспомните – ради чего?

А ради, оказывается, одного, самого главного – чтобы ей вернули Мастера.

Увы, с того света не возвращаются. Это не по силам никакой, даже самой беззаветной любви. И тут страшна даже не сама смерть – страшна бесследность. Грозила ли такая участь Михаилу Афанасьевичу Булгакову? На какой-то срок – да. Но Елена Сергеевна сделала все, чтобы его максимально сократить. И тем уже моему поколению подарила его книги, его героев, его неподражаемый, удивительный художественный мир, в который ныне может войти каждый, если, конечно, бесстрастно не пробежит глазами мимо ключевой строки из главного булгаковского романа: «За мной читатель! Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви?…За мной… только за мной, и я покажу тебе такую любовь!»

Ну а я, мой читатель, еще продолжу тебя вести по моему Бульварному кольцу. Ведь из всего десятикилометрового пути мы преодолели лишь первую треть. Впереди второй отрезок – от Тверского до Рождественского бульвара. А значит, вторая книга про когда-то «Аннушкин» маршрут, который автор так вольно позволил себе проложить от всегда, хотелось бы верить, востребованной станции «Любовь» до не совсем, хотелось бы надеяться, конечной станции «Разлука».