Писать о любви трудно. Писать о любви, которая возникает тогда, когда, казалось бы, она совершенно неуместна, — еще труднее. Она так же стремительна, как смена эпизодов в романе Эллы Дерзай: смешных, нежных, трагических — разных. Ее героиня порой цинична и необузданна, а порой тиха и скромна — она живая. Поэтому так понятен нам переход от сарказма и острого юмора к философии и психологии. Книга великолепно подходит как для вдумчивого и сопереживающего чтения, так и для гадания по эпизодам и сценам. Все напророченное сбывается.
1.0
Этот роман написан ради последней фразы, хотя, возможно, я и пошутила.
Интересно, многие ли из тех, кто прочитал первую фразу, тут же заглянут в конец, чтобы узнать, чем же прифрикованная авторша решила завершить свои рефлексии?
Я бы заглянула, признаюсь. У меня есть дурная привычка: любую книгу начинать с последней страницы, а потом уже переходить к началу.
Не люблю грустные финалы, стараюсь их избегать или хотя бы узнавать о плохом заранее, чтобы успеть подготовиться, набраться сил. А как иначе? Только привыкаешь к героям, начинаешь болтать с ними, обсуждать подробности личной жизни и загадки мироздания, как автор-мизантроп решает прикончить твоего прекрасного собеседника. И вот поневоле приходится по нему скорбеть, хоронить в сердце своем и ставить виртуальные свечки за упокой.
А если сразу понятно, что в последней главе бедняга засунет кирпич в карман и случайно свалится с небоскреба, то можно будет общаться с героем как с мертвецом: отстраненно и ласково, как с ребенком, а не с равным.
Впрочем, если он действительно погиб так нелепо, то лучше с ним не общаться вовсе. Дурной пример, как мы все помним, заразителен.
Вот, пожалуйста, например.
Марина, красивая девушка двадцати лет от роду, одна из пресловутых «героинь с изломанной судьбой», стояла на краю крыши девятиэтажного дома, где оказалась совершенно случайно, и с нездоровым любопытством смотрела вниз: там темнота и смерть.
Нет, она вовсе не думала об этом! Ночь, старшая ее сестра, желая помочь младшей, была сказочно прекрасной, а потому не могла навевать печальные мысли и похоронные настроения.
Напротив, она будила надежду.
Мучительно пахло влажной сиренью. Марина чувствовала, что утопает в ароматном теплом воздухе цвета уснувшего хрусталя, голова ее кружилась, как и весь мир вокруг.
Быстрее! Стремительнее! Громче!
Многоголосый счастливый хохот и колокольный перезвон, прилетающий издалека, удивлял своей стройной мелодичностью и выверенным математическим ритмом.
Или все это лишь чудилось Марине?
Вокруг мелькали чьи-то лица, ласково улыбающиеся и скалящие зубы, знакомые и нет, приятные и отталкивающие.
Выпьем на брудершафт, крошка!
Хоровод и шампанское!
Марина упивалась нереальностью и бессмысленностью происходящего, наслаждалась высотой и безудержной силой восточного яростного ветра, который по непонятным причинам, казалось, ополчился против беззащитной девушки на крыше.
— Смешно! — сказала себе Марина. — Если я сейчас случайно упаду отсюда, то все решат, что это самоубийство из-за несчастной любви.
Она тихонько захихикала, радуясь этой идее, но внезапно сорвалась с места и побежала по краю крыши.
Жизнь прекрасна и при наличии пресловутой несчастной любви, хотя бы потому, что можно вот так бегать в темноте наперегонки с собственной тенью и хохотать над глупыми несчастьями. Во многом надуманными, да, Марина?
Она иронично ответила:
— Это так, я уже не ребенок, чтобы распускаться из-за пустяков.
А он? Герой ее романа, безысходного и сумбурного?
— Да пошел он! — кричала Марина, продолжая свою сумасшедшую пробежку по лезвию бритвы. — Кто я ему? Кто он мне?
Какая-то другая ночь возникала в памяти Марины калейдоскопическими разноцветными картинками, и непрозрачность сырого воздуха наполнилась радужными искрами и чьими-то голосами, которые шептали еле слышные слова на ухо:
— Ave! Ave!
И она верила им. Верила, что все будет хорошо, а небеса сейчас не обрушатся ей на голову, а ее веселый риск не приведет к ужасному финалу. Может ли быть иначе в такую ночь?
Скорость Марины все увеличивалась, стало легко и приятно, но вдруг новый порыв коварного ветра подхватил худенькое девичье тельце за талию и бесшумно, красиво сбросил с крыши.
Как будто бабочка вспорхнула. Тишина и покой царили повсюду.
Лишь треск веток внизу спустя мгновение напомнил о Марине.
И это в самом деле сочли самоубийством. А зачем еще прыгать с девятиэтажного дома?
Итак, я поступила беспредельно политкорректно: сбросив случайную прохожую с крыши в затянувшемся вступлении, лишила себя необходимости угробить кого-нибудь из основных персонажей в финале. Да, настоящая литература трагична, я понимаю! И если я буду поступать с героями иначе, мне не дождаться Нобелевки даже к семидесяти годам. А что за писатель без Нобелевки, смех один!
А потому еще раз поблагодарю эту несчастную Марину и перейду уже к рассказу о Мариам.
Я несколько лет не решалась взяться за эту историю. Точнее, за эти истории, потому что матрешечный пэчворк, в который я тут играю, предполагает десятки разнообразных историй, словно бусины в экзотических бусах — деревянные, стеклянные, янтарные, пластиковые, нанизанные по очереди на тонкую леску, переплетенные цветными нитями и мелким бисером.
Основной вопрос был в том, как именно написать ее. Во-первых, не хотелось скатываться до стандартных женских рыданий по поводу детских болезней. У всех матерей болеют дети, и разница даже не в том, что одни недуги легко излечимы и проходят быстро, а другие тяжелы или пока не подвластны современной медицине.
Нет, основное различие между детскими болезнями — в отношении к ним родителей.
Обычно принято говорить на эту тему с надрывом. Мол, какая трагедия, рыдания-страдания, а мы, родители, справившиеся со свалившейся на нас напастью, — истинные герои.
А чего в этом героического, позвольте?
Все дети болеют. Абсолютно все, как бы ни уверяли меня мамочки некоторых уникумов в том, что их чада даже насморк в жизни не подцепляли. Услышав об очередном таком случае, я всякий раз думаю, что речь идет не о живом человеке, а о роботе или кукле.
Сейчас такая передача идет на одном из наших каналов — «Ребенок-робот». Это не скрытая реклама, я из этого шоу видела лишь рекламный ролик. Просто название замечательно подходит к ситуации.
Впрочем, я уверена, что и ребенок-робот подвержен разнообразным проблемам со здоровьем.
Ведь даже тамагочи может подхватить ангину или сломать палец. А роботы куда подвижнее, нежнее и уязвимее, чем тамагочи. Не говоря уж о том, что — банально! — аккумулятор может сесть, или что там у них служит мотором, у роботов? Не от сети же они работают!
Еще один способ описания детских страданий заключается в бесконечном сюсюканье и демонстративных попытках вызвать у читателя жалость. Ах, бедненький-несчастненький мой малипусенька, как же у него болят ручки-ножки — и даже глазик! — у кровиночки ненаглядной! Скорее рыдайте вместе со мной, если у вас есть душа и сердце! Мучили, мучили маленького! Но в конце концов, все стало хорошо-хорошо, загляденье, лепота! Плачем все хором — теперь уже от счастья!
При всей моей любви к хеппи-эндам — в литературе и в жизни — подобная манера спекулировать на этой теме кажется мне непристойной. Эти сюси-пуси способны растрогать только человека с сильной эмоциональной восприимчивостью и не слишком высоким интеллектом.
Иногда мне кажется, что любой подробный рассказ о болезнях — однозначное зло. Меня обвинят в аморальности, но я считаю: чем больше людей узнает о чьей-либо болезни, тем больше этой болезни станет в мире. Симулякры порождают Всадников апокалипсиса. Едва выношу врачей, с упоением рассказывающих о своей работе, а уж тех, кто пишет книги о своей профессии, лишала бы дара речи, окажись у меня такая власть.
Возможно, меня бы тоже следовало ударить по голове за то, что я решилась поведать миру о лимфангиоме Лешки. Успокаивает, что эту книгу не прочтут миллионы и миллиарды людей — не те сейчас тиражи! — а потому ее разрушительная сила не слишком велика. Да и лимфангиома — штука неприятная, но не смертельная. Вот в живом журнале и прочих блогах постоянно о раке пишут во всех подробностях, приводя в ужас ипохондриков вроде меня. Я стараюсь не читать подобные заметки, чтобы не провоцировать свой безумный страх перед онкологией, но иногда натыкаюсь на какой-нибудь очередной дневник работника хосписа или умирающего от меланомы отважного человека, который цепляется за жизнь и сообщает миру о каждом своем шаге: «Я смог! И вы сможете!» — и тогда прощай, спокойствие. И здравствуй, дотошное выискивание симптомов и тягостные раздумья: «А я? А я смогу? Я же слабая! Я стану рыдать и готовиться к смерти!»
Признаюсь, я боялась, да и по сей день боюсь рецидива Лешкиной болячки. Этот страх порой угнетает меня, лишает сил и спокойствия, не дает спать ночами. Конечно же как только я принимаюсь думать о наших филатовских приключениях, мне чудится, что эта хаотичная карусель вот-вот завертится снова.
Утешаюсь я одним: количество моих фобий не поддается исчислению. Я боюсь десятков, если не сотен вещей и ситуаций.
И большинство из них лишает меня сна.
Одной больше, одной меньше…
В данный момент я боюсь еще и того, что написанный мной текст не будет никому интересен, то есть я пишу его лишь для себя — в психотерапевтических либо самолюбовательных целях. Вроде как, изливаясь на бумагу, изживаю неприятные воспоминания. Но в таком случае и приятные тоже.
Но… творчество «для себя самой» меня никогда не привлекало. Однажды я смогла сформулировать это внятно: я и сама знаю то, что могу написать. Никакое вдохновение либо полет мысли, никакой эзотерический экскурс в глубь себя или в другие миры не расширит мое сознание (кстати, и знание тоже!) настолько, чтобы я обнаружила в собственном тексте нечто новое и полезное для себя. Я его знаю вдоль и поперек, ведь записываю текст я лишь тогда, когда он вдоволь порезвился в моей голове, покатался с горок, попрыгал с трамплинов, поел вкусных пирожных, отдохнул после многочисленных приключений… Некоторые тексты живут во мне годами!
Я начала придумывать бесконечные истории лет в двенадцать. Поначалу это были романтические продолжения романов Дюма или Вальтера Скотта, а то и вовсе сиквелы «Рабыни Изауры». Потом, когда граф де Ла Моль окончательно удалился в мир иной, а Изаура стала прабабушкой, в моих сказочках появились «оригинальные» герои. Конечно, они почти ничем не отличались от любимых Атосов и рыцарей Айвенго, но, по крайней мере, я дарила им имена и интересные судьбы.
Впрочем, повзрослев и принявшись за серьезную литературу, я осознала, что мои первые герои были шаблонны и карикатурны. Все женщины как одна — рыжеволосые красавицы (о, как я мечтала стать одной из них!), все мужчины… Вот тут у меня слегка нестандартно получалось. Нетрадиционно. Несмотря на наличие горячо любимых рыжеволосых красавиц, бледные юноши веками хранили верность своим сюзеренам. Кажется, без этого мотива у меня ни одного сюжета не было. Каждый мой герой рано или поздно целовал свою женушку или невесту и шел совершать подвиги во имя своего господина, которому был беззаветно предан.
Я не описывала интимности между мужчинами, но, черт возьми, когда я думала об отношениях какого-нибудь очередного Рауля Хрю и герцога Шарля де Ляля, внизу живота делалось горячо. Ах нет, невинная девочка не догадывалась из-за чего, но никогда не отступала от этого направления.
Да-да, я всегда была последовательна. Рыжеволосые красавицы из моих бесконечных историй всегда отличались экстерьером и поведением в стиле унисекс. Порой носили короткие стрижки или прятали роскошные шевелюры под шляпы, наряжались в мужскую одежду и — если этого требовал сюжет — шли на войну вслед за своими избранниками. Я штамповала «Гусарские баллады» одну за другой, но это было весело и приятно.
А как бы иначе размножались герои-мужчины? Им надо было видеть в боевых подругах парней, а иначе старинные благородные рода остались бы без наследников.
Позже я узнала, что такой тип литературы очень популярен у юных девиц, он называется слэш. Вот только многие авторы не ограничиваются лишь намеками на интимную близость между героями.
А я была еще девственницей, когда увлеклась слэшем, потому секс описывать остерегалась: не стоит болтать о том, в чем ничего не смыслишь.
Однако все мои чудесные, волнительные, полные тайн и приключений слэш-истории остались во мне. Порой их герои жили очень напряженной жизнью, порой засыпали на недели, хотя последнее случалось крайне редко.
Мне нравилось думать о них, играть в них, общаться с ними, порой целовать бледного юношу Рауля и его рыжеволосую Гастон. Я была с ними, когда мыла посуду и делала прочую работу по дому (о, как я тогда любила эти хозяйственные тяготы, которые не требовали для привлечения мозг, но отнимали много времени), когда гуляла в одиночестве (к чему мне подруги, которые треплются о прокладках и губной помаде, когда у меня есть Гастон, свежая и прекрасная без всякой косметики?), долгие часы без сна (едва ли не единственное время в моей жизни, когда бессонница воспринималась как благо)… Порой времени на моих вымышленных приятелей не хватало, и тогда я прогуливала уроки и шла куда-нибудь помечтать о приключениях Рауля.
Иногда я думала, что неплохо бы все это записать. Но тут же вставал вопрос: а зачем? У других есть Дюма, есть множество его подражателей, и вряд ли кого-то, кроме меня, заинтересует идеальный герой, которого я выдумала для себя. Трепетный, нежный, женоподобный, но бесстрашный, влюбленный в своего герцога и мальчикоподобную Гастон (а имечко-то — мужское!). Кому он нужен, кроме меня?
Ответ находился быстро: никому.
Потому ребятки продолжали занимать все мое свободное время, и только я знала об их существовании.
Когда я пару лет назад рассказала об этом маме, она была потрясена. Ей казалось, что мой отстраненный вид и не слишком активное присутствие в этом мире объясняются влюбленностью в настоящих людей, а не в героев, которых я же сама и выдумала.
От них почти не осталось следов. Но я не боялась забывать своих героев, а для других сохранять их не имело смысла. Потому материальные приметы, свидетельствующие о существовании Рауля и Гастон, почти незримы. Несколько коротких рассказиков, записанных на клочках бумаге, парочка стихотворений Гастон (конечно, она писала стихи! Весьма идиотские, следует признать), синопсис романа об их детях (стоит ли говорить, что дочурка Гастон и Рауля, Коринна, одевалась в мужские шмотки и, по примеру матери, выручала своего возлюбленного из любых передряг) и рисунок. Генеалогическое древо, подробное настолько, насколько позволили четыре листка из альбома, склеенные скотчем. И добрая память, конечно.
Но все эти артефакты — исключительно мои. Я не стану их показывать даже самым близким друзьям. И не потому, что не доверяю им.
Просто я уверена, что это никому не может быть интересным. Пожелтевшие листочки, изрисованные именами Гастон и Рауля, пошлейшие стихи… Они похожи на первое мое платьице, которое мама хранит уже почти тридцать лет. Малюсенькое голубое платье в тюльпанах, сшитое, когда мне не было еще и года. Оно вызывает слезы умиления у мамы и бабушки, смешит меня, но остальные — те, кому теоретически можно предъявить это сокровище, — либо пожмут плечами, либо почувствуют что-то, отличное от канонического, исключительно нашего варианта реакции. И нам с мамой это будет неприятно.
Записывать тексты я начала, когда мне показалось, что это будет кому-то полезно или интересно. Рауль — моя первая любовь, и он навеки со мной. А вот то, что появляется на бумаге, — это уже только для других. И хочется сделать этот выдуманный мир максимально интересным.
Да, я пишу о том, о чем хорошо знаю или представляю. О том, что пережила — в реальности ли или в собственных фантазиях. Мне хочется поделиться этим с окружающим миром.
И я взываю к благосклонности читающих мои бредни. Надеюсь, мой несостоявшийся роман будет интересен миру, и мне удастся совместить в одном тексте две несовместимые на первый взгляд темы — болезнь ребенка и влюбленность в не-под-хо-дя-щу-ю женщину.
Это и есть последнее — и главное! — препятствие для легкого рождения этого романа.
Сочетать несочетаемое трудно и порой больно.
А делать это органично и вовсе почти невозможно. Гораздо проще играть в романтический слэш.
Но я попытаюсь, раз уже написано столько страниц, то мне не остается ничего, кроме как продолжать.
Увы, длинные вступления давно уже вышли из моды (предвижу угрозы от редактора! Тем более это уже вторая серия предисловия!), и хотя мне хочется еще покрасоваться и пококетничать — ах, я умею философствовать, и иногда делаю это красиво! — пожалуй, начну рассказ о Мариам.
Обещаю счастливый финал. Мне нравятся хеппи-энды, хотя и считается, что в серьезном произведении все должно заканчиваться трагично. Главные герои либо умирают, либо понимают тщетность своих надежд на лучшее, либо уезжают в Тибет за новым знанием, бросив на произвол судьбы несколько несовершеннолетних ребятишек.
Не понимаю, признаться, чего в этом хорошего. Мир вокруг и без того несовершенен, а своими трагедиями мы делаем его и вовсе эсхатологичным. Возможно, печальный исход заставит кого-то задуматься и изменить собственную жизнь. Но вероятнее всего, ими окажутся люди, которые и без того постоянно рефлексируют и спасают человечество.
Мариам мне почти приснилась, а потому у наших отношений не мог быть печальный финал.
Точнее, у отношений не могло быть конца вовсе, поскольку мы благополучно пропустили и начало, и все прочие части традиционного романа.
Наш с ней роман не мог бы состояться, даже если бы изменились почти все начальные условия.
Мы с Мариам принадлежим к разным культурам, а возможно, и к разным вселенным. По крайней мере, мне иногда так казалось, когда я смотрела в ее темные странные глаза.
Передо мной инопланетянка. Человек из далекого космоса. На земле такие не живут! Разве что можно предположить, что они появятся через тысячелетия эволюции. Такие, как Мариам: идеальные и гармоничные.
Забавно, что эти характеристики относились не к внутреннему миру Мариам, оставшемуся для меня загадкой, — возлюбленная редко приподнимала край плотного покрывала, скрывающего мысли и чаяния, а к ее внешности.
Других таких красавиц на свете нет, как бы ни банально это звучало.
Но я не сумею описать ее. В русском языке — да и в любом другом тоже! — нет слов, способных передать глубину и мудрость взгляда этой женщины, пластичность ее тонких рук, мимолетную игру эмоций на лице, почти незаметную, такую, что, уловив усмешку или грусть в глазах Мариам, я не верила в ее реальность. Казалось, что передо мной сфинкс или Мона Лиза: существо одновременно совершенно неподвижное, нарисованное маслом или изваянное в камне, но живое и способное глубоко чувствовать.
Мариам казалась неправдоподобной даже в самых обыденных вещах.
Ее низкий, спокойный, почти лишенный модуляций голос будил во мне страсть и трепет. Но теперь я даже и не вспомню этот тембр, хотя храню в памяти голоса сотен случайных знакомых. Свойство памяти, присущее многим близоруким, — хорошо запоминать звуки, запахи, тактильные ощущения — все, что стоит вне визуального ряда, которое почему-то иногда подводит в ответственные моменты.
Изгиб бедра Мариам, полускрытый плотным, даже, скорее, толстым халатом, агрессивно-красным, неприятным и подлежащим осмеянию, будь он надет на кого угодно, кроме нее, заставлял меня на миг забыть даже о болезни сына.
Тягучая, медлительная манера двигаться и мягкая походка вынуждали почти рыдать от восторга.
Как будто мне не из-за чего было тогда плакать!
Безусловно, моя тайная платоническая возлюбленная даже не догадывалась о моих чувствах, которые и для меня до сих пор непостижимы.
Как такое могло случиться со мной в столь трагических и тяжелых обстоятельствах?
Так-просто-не-бывает.
Наверное, я это выдумала потом, переосмысливая тогдашний опыт в иной, спокойной и размеренной жизни, лишенной трескучих фейерверков и бессильных слез.
Или мне это приснилось тогда, привиделось полубредовыми тягостными ночами, душными, нескончаемыми, полными страха, молитв всем богам мира и надежды.
А может, это действительно произошло и помогло мне банально не сойти с ума. Когда малыш тяжело болен, безумие в минуты слабости кажется многим спасительной гаванью. Там — за безумием — все хорошо, нет этого постоянного напряжения и самого невыносимого переживания: невозможности помочь самому дорогому человеку. Что-бы-я-ни-делала-я-бессильна.
С этим справиться труднее всего.
И Мариам была человеком, который невольно помог мне преодолеть свою слабость и обрести веру в лучшее.
Как уже было сказано, несколько лет я не решалась писать об этой истории, опасаясь повторения ситуации, связанной с болезнью моего сына, с болезнью редкой, тяжелой и не поддающейся окончательному излечению, по крайней мере, пока ребенок мал. Каждый день, прошедший со времени нашего выхода из больницы, можно считать победой. Я с тоской думаю о возможности рецидива, хотя врачи и сказали мне, что вероятность этого ничтожна и чем старше сын, тем меньше стоит опасаться возвращения болезни.
Но, черт побери, я ипохондрик и паникерша! Как я могу поверить в хорошее?
Стоп.
Так не годится.
Я давно уже знаю, что одно из главных условий прихода гармонии, спокойствия и радости к человеку, живущему в этом мире, — правильно назвать этого человека. Подходящее имя должно отражать какой-нибудь позитивный момент из жизни называемого, миг, когда он был счастлив и безмятежен.
Этот момент спроецируется на настоящее, и оно заиграет яркими красками минувшего счастья.
Чтобы этот рассказ не испортил Лешке и мне теперешнюю жизнь, я подарила нам новые имена для того периода. Сына теперь зовут Прыгающий с подоконника, и это имя разбудит в окружающем мире энергию и бодрость.
Впрочем, это будет его второе имя, внутреннее, то, которое я использую, когда думаю о сынишке. В моем рассказе Лешка останется Лешкой. Иначе я буду подозревать, что рекламирую некую тоталитарную секту, в которой гражданские имена принято скрывать, а можно использовать лишь специальные, сектантские.
И это тягостное ощущение способно разрушить мое повествование, сделать его неровным и даже нервным.
Что, безусловно, неправильно. Оно и без того не отличается излишней плавностью.
А меня? Как же будут звать меня тогдашнюю? Кем я была тогда?
Над этим придется задуматься. Или… нет? Все вполне очевидно и прозрачно?
Я оглядываюсь назад, прокручиваю в памяти эту историю и понимаю, что меня зовут Та, которая смотрит на Мариам.
И это прекрасно.
— Почему это случилось с моим ребенком? — подобный вопрос задавала врачам каждая женщина в нашем отделении, да и любая женщина мира, чей ребенок болен, спрашивает себя, окружающих и своего Бога о том же.
— Причин может быть много, — отвечали врачи, — например, болезнь матери во время беременности. В начале срока, примерно на пятой-шестой неделе. Или алкоголь с никотином. Прием антибиотиков — тогда же, на первом-втором месяце. Экологические условия неблагоприятные. Даже просто подскока давления в нужный момент достаточно! А иногда это генетические проблемы…
— Я не болела ни одного дня, когда была беременна! Не выпила в жизни ни капли алкоголя! Не выкурила ни одной сигареты! Почему же так случилось? — в отчаянии спрашивала Мариам.
Она уже знала, что любой ответ врача ее не устроит, ведь он был далеко не первым. В Филатовку Мариам и ее сын попала после больниц в Грозном и Ростове-на-Дону.
— Достаточно стресса простого. Перепсиховала — и вот…
На это ей нечего было возразить. Она жила в Грозном с мужем и старшей дочерью, когда носила Маги. Стрессов там достаточно.
Хотя Мариам неоднократно говорила мне, что все эти пустяки в окружающем мире ее не волнуют. Лишь бы муж и дети были здоровы, а остальное… А что остальное? От судьбы не уйдешь, так зачем нервничать заранее?
«Спокойствие, только спокойствие» — великолепнейшая волшебная формулировка Карлсона, которую многие склонны недооценивать. Однако эта фраза помогает хранить если не мир во всем мире, то мир в своем уютном уголке вселенной.
И Мариам следовала этому простенькому совету. В отличие от меня.
Моя недавняя — но уже бывшая — подруга Татьяна, психотерапевт, вообще не верит в иную, кроме психической, природу пороков развития, а взгляды на этот вопрос врачей считает глупыми и неверными. Таня верит в психосоматическое происхождение любых проблем со здоровьем, исключая разве что несчастные случаи. Да и они, безусловно, стремятся воссоединиться не с произвольно взятыми индивидами, а с людьми особого качества.
С теми, кто пессимистичен, не уверен в себе, во всем склонен видеть плохое. С теми, кто не умеет убедить себя, что мир прекрасен.
С такими, какой частенько бываю я. Чаще всего пессимизм у меня сочетается с изрядной долей самоиронии, что нивелирует любой негатив, но случаются и периоды сплошного нытья и страха перед жизнью.
Сейчас такие моменты бывают все реже и реже, и Мариам помогла мне достигнуть этого состояния. До безмятежности еще далеко, но первые несколько шагов в этом направлении сделаны.
Психотерапевтиня Татьяна уверена, что любая болезнь — следствие страхов, сомнений, неправильного поведения людей и нежелания брать на себя ответственность за все вышеперечисленное. Легко догадаться, что болезни детей по этой теории — вина лишь их родителей, а пороки развития в массе своей — отражение дурных мыслей матери во время беременности. Например, ей в какой-то момент не хотелось, чтобы малыш родился, — и вот, пожалуйста: когда он появляется на свет, он уже болен, частенько — неизлечимо.
Мне кажется, что такой взгляд на мир слишком идеалистичен, а потому напоминает скорее веру, а не знание. Никаких эмпирических подтверждений своих верований у Татьяны нет. Точнее, она уверяет, что есть, потому что столкнулась в своей жизни с парой десятков случаев такого рода. Те же, кто не подпадает под «правильную» статистику, Татьяной игнорируются, или выдвигается предположение, что все они врут. То есть когда в абсолютно счастливых и гармоничных семьях рождаются больные дети, Татьяна глубокомысленно поднимает палец вверх и с пафосом заявляет, что не все благополучно, значит, у этой женщины. Врет она, болезная, будто любит своего ребенка и тем более мужа. Если покопаться в тетенькиной душе, выяснится, что она мечтает о пляжах Карибского моря, об «Оскаре» за лучшую звукорежиссуру или о разнузданном шопинге в Риме и готова променять на эту гламурную шелуху любого из своей семьи.
Болезнь моего Лешки Татьяна тоже объясняет однозначно. Для меня малыш не был важен, раз я смогла даже в больнице влюбиться. Мысли матери в такой момент должны быть только о ребенке, а я посмела вожделеть женщину. Значит, я дурная мать. А если еще учесть мои отношения с мужем, то диагноз очевиден: ребенок, находясь в животе, отрастил себе лимфангиому, реагируя на равнодушие матери к нему и ее конфликт с отцом.
Одно не вяжется в эту стройную теорию: в момент, когда формируется лимфатическая система эмбриона, у нас с мужем все было прекрасно. Мой супруг радовался скорому отцовству, так громогласно, открыто и искренне ликовал, что моя собственная робкая радость, омраченная страхом, становилась ярче и полновеснее.
Да, я боялась рождения ребенка. Меня одолевал традиционный комплекс неидеальной мамочки, который присущ многим беременным. Как я смогу родить малыша, если у меня чертовски слабое здоровье? Как воспитаю его, если сама себя еще не воспитала? Будет ли ребенок счастлив, если учесть, что я сама склонна к неврозам, ипохондрии и хандре? Пожалуй, мне помогли бы какие-нибудь американские (или написанные у нас, но в американском стиле) пособия на эту тему из разряда популярной психологии. Такие, где написано: «Не пытайтесь стать идеальной матерью, это путь в никуда. Вы только истреплете нервы себе и другим, пытаясь достичь совершенства. Просто любите своего ребенка, а остальное приложится».
Но, увы, такие книжечки мне не попались, а потому впоследствии я совершила также и самую распространенную материнскую ошибку: начала соперничать со своими коллегами по счастью.
Все матери собирались на детской площадке со своими малышами. Детишки резвились в песочнице, мамашки взбудораженно трындели за жизнь. Рано или поздно начинались олимпийские игры под названием «Я идеальная, а вам до меня далеко».
— Девочки! Я все еще кормлю своего ребенка грудью! — провозглашала одна из нас.
— И я! И я! — радостно подхватывали другие.
Две-три мамочки непременно оказывались не в мейнстриме, но они не удовлетворялись обороной, а сразу переходили в наступление.
— Я работаю в крупнейшей европейской компании, — заявляла одна из оппозиционерш, вальяжная, стильно разодетая и ярко раскрашенная. — Мне не до ваших глупостей с грудью. У нас няня есть, а ребенка сейчас можно и смесью выкормить. Думаете, почему я на площадку прихожу только по субботам? Э-э-э, золотые мои! У меня рабочий день по двенадцать часов, какие тут прогулки? Я на работу вышла, когда Артемке было полтора месяца. А вы со своими небось будете по горкам скакать до самой школы, если не дольше.
Последующие полчаса сторонники грудного вскармливания резво бодались с искусственниками.
Порой направление спора менялось.
— Я сама родила своего! Это единственно верный выбор для адекватной женщины, если она здорова.
— А мне сделали плановое кесарево. Вот еще, рожать! Это как раз неадекватно и даже глупо! Ребенок и мать не проходят через все эти муки, никакого стресса, все довольны, шов быстро заживает. Ты до трех месяцев враскорячку ходила, а я через пару недель летала уж со своим!
— Нет, у тех, кто сам рожает, дети получают необходимый иммунитет. Это как с кормлением грудью: никакая смесь не заменит материнское молоко. Никакое кесарево не заменит настоящие роды. А стресс — он необходим при появлении ребенка на свет. Если малыш не пройдет этой дорогой, то ему потом сложнее приспосабливаться к тяжелому миру.
И это соперничество длилось бесконечно. Мне оно быстро надоело, но наблюдать за другими было весело. Перепалка не прекращалась годами. Сколько раз в день укладывать детей спать, таскать ли в слинге и кенгурушке или использовать только коляску, варить ли обычные кашки на молоке или употреблять специальные младенческие смеси…
Потом я обнаружила точное отражение этих противостояний в Интернете, на различных «мамских» форумах и в специальных сообществах в блогах. Естественницы бесконечно воевали с искусственницами, сторонницы традиционной медицины — с фанатками разнообразных нетрадиционных практик, любительницы учить читать двухлеток — с теми, кто считает, что у малышей должно быть нормальное детство, без излишней зауми.
Познакомившись с Таней, я поняла: некоторые ищут очень экзотические поводы для материнского соперничества. Простые способы самоутвердиться их не устраивают. И даже болезнь чужого ребенка может превратиться в повод показать себя с «лучшей» стороны. Мол, я хорошая мать: мой-то здоров! Я люблю его правильно! А ты — плохая, твой больной. Убей себя об стену.
Но одно я так и не поняла: зачем для того, чтобы убедить себя в собственной значительности и значимости для мира, использовать столь сложные и изысканные теории? Сама Татьяна как-то в беседе на другую тему уверяла меня, что использование в бытовой речи «сложных» слов свидетельствует о невероятных психологических проблемах у «не умеющего» говорить просто. Якобы он закомплексован, несчастен, зависим, раз употребляет сложные слова там, где можно обойтись простыми.
Что ж тогда говорить о тех, кто оправдывает свои «плебейские» взгляды с помощью аристократических теорий? И вместо того чтобы просто заявить: «Я круче! А ты полное ничтожество!» — они придумывают многосложные и многословные доказательства неполноценности оппонента? Чем лучше они?
Или слова и теории — это разные вещи, с точки зрения доморощенных психоаналитиков? Но почему? Слово «экзистенциальный» запретно в обычном разговоре, а обоснование своей материнской идеальности с помощью мудреных психосоматических теорий — вполне допустимо?
По-моему, наоборот. Свои недостатки стоит принимать в первозданном виде, не выдумывая для них невразумительных объяснений, повышающих собственный статус в глазах других.
Самым же главным аргументом против теорий Татьяны для меня всегда была ее собственная история. В психотерапию Таня подалась после того, как ее спас психолог, да не от чего-нибудь, а от желания покончить с собой. Для меня это само по себе непростительно — суицид считаю прибежищем безответственных негодяев, которым нет дела до их родителей и друзей, — а уж в таком виде, в каком это случилось у Татьяны, тем более.
У нее был маленький ребенок. И то, что он существовал на свете, не оградило Таню от мыслей о самоубийстве. Они были так навязчивы и нестерпимы, что Татьяне пришлось обращаться за помощью к психотерапевту. А потом, победив свои мысли, она наскоро окончила какие-то курсы и принялась сама работать с людьми, которым необходима помощь.
Это — диагноз. Наверное, склонный к суициду человек может потом излечиться от своей инфантильной безответственности и стать психологом. Помогать другим избавиться от того, что смог преодолеть сам. Многие считают, что хорошие психологи непременно должны обладать целой корзинкой собственных неврозов, комплексов и психопатий.
Но лично я специалисту с патологиями не доверюсь, даже если мне будет очень тяжко. Я не смогу забыть о его собственных проблемах с психикой ни на минуту общения с ним.
И выслушивать болтовню о хороших и плохих матерях от матери, которая когда-то едва не бросила своего ребенка на произвол этого жестокого мира, я не стану. Если для Тани важно самооправдаться, выставив мамочками-монстрами тех, кому не повезло со здоровьем детей, это ее право. Но, увы, ее теории выглядят в лучшем случае современной схоластикой и пустым умствованием.
Она будет горячиться, когда прочитает это, а я пожму плечами.
Находясь в больнице, я старалась себя занять чем-то, чтобы постоянно не думать о сыне и не паниковать. Паника появляется легко и быстро, а вот исчезает после многих усилий. Потому я пыталась предупреждать ее приход с помощью различных глупых игр. Например, считала полоски на линолеуме в коридорах или составляла географическую карту пациентов. Хабаровск, Камчатка, Омск, Воронеж, Владимир, Москва, еще раз Москва, Сергиев Посад, Чечня, Чечня, Чечня… Из Чечни больных детей — именно больных, а не привезенных после аварий или бытовых травм — было намного больше, чем из любого региона страны. Видимо, виноваты в этом именно стрессы, которые не переплюнут даже московская плохая экология и безумный ритм жизни.
Или то, что этому региону уделялось
Казалось — и не только мне, — что нужно помочь в первую очередь этим детям, а потом уже остальным.
У малыша Маги была шишка на шее величиной с голову, из-за которой ребенок казался сказочным двуглавым драконом. В свои год и три месяца он даже не умел ходить, впрочем, и ползать тоже. Большую часть дня Магомет сидел на руках у матери и тоскливо смотрел по сторонам.
Мой сын непрерывно бегал по палате и коридорам, лишь иногда собирал мозаику в игровой комнате или бренчал на детских гуслях. Мариам (я называю свою тайную возлюбленную Мариам, хотя ее звали иначе, я забыла как — смешно, что можно забыть такое! Но если учесть, что она мне почти приснилась…) сажала Маги рядом с хохочущим Лешкой и пыталась развеселить своего ребенка. Я помогала ей, трясла погремушками, найденными в общем ящике для игрушек, подсовывала мальчугану мягких зайцев и медведей, мячики, яркие книжки… Но все почти бесполезно. Маги улыбался три-четыре раза за день, а иногда и реже. Но даже это было счастьем для его матери.
Наверное, мальчуган испытывал боль, хотя доктора и утверждали обратное. Мол, это совершенно безболезненно. Да, Лешка вообще не чувствовал своей опухоли в периоды, когда она не воспалялась. Просто шея с одной стороны немножко искривлена. Почти незаметно. Но я-то знала, что почем!
Когда Лешке был месяц, я впервые заметила, что его шейка несимметрична, будто припухла с одной стороны. Совсем чуть-чуть, но все же странно. Жалоба педиатру ничего не дала.
— Вы где-нибудь видели симметричных детей? — заорала на меня женщина-врач.
Я действительно не встречала таких, но не припоминала и того, чтобы у кого-то из детей были кривоватые шеи.
— Может, у него лимфоузлы воспалены? — спросила наивная юная мамочка, но в ответ услышала:
— Девушка! Они воспаляются парами! Это же элементарно!
Страстность педиатра меня убедила, и я многие месяцы не вспоминала о Лешкиной припухлости.
Но потом, когда сыну было около полутора лет, на шее у него выросла шишка. Появилась после прогулки на ветру, вскочила в одночасье, напугав меня до слез. Врачи разводили руками: температуры у мальчишки не было, шишка почти не болела. Решили, что это какая-то экзотическая форма лимфаденита, нас положили в больницу, прокололи несколько курсов антибиотиков и выпроводили на все четыре стороны.
На месте шишки снова осталась небольшая припухлость, но мне велели не беспокоиться из-за нее.
Через полгода она вернулась в еще большем формате, на сей раз окончательно сведя с ума нашего педиатра и еще десятка полтора одинцовских хирургов и стоматологов.
В те дни, когда мы познакомились с Мариам, едва окончился долгий период неведения, разъездов по больницам нашего района, идиотских диагнозов, сменявших друг друга изо дня в день. Режем? Да, режем! А что это? Разрежем — разберемся!
Мамочка в полуобморочном состоянии, бабушка лезет в сумку за нашатырем, ребенок плачет, чувствуя неладное.
Каждый следующий врач пугал меня все сильнее. Их диагнозы различались, но метод лечения предлагался один — отпилить непонятную штуковину на шее, раз уж антибиотики — даже линкомицин! и еще какой-то …син! и еще один! — ее не берут. Наконец подруга, работающая в медицинской фирме, предложила свозить Лешку в Филатовскую больницу. Мол, там прямо с улицы берут детишек на осмотр. Не нужны никакие специальные направления. Мы уже несколько дней мотались по инстанциям с полным набором вещей, с горшком, с какой-то едой, нас давно хотели положить в одну из больниц, об этом наперебой твердили все эскулапы — такое можно вылечить только в стационаре, мамочка! — но никто из них не решался взять на себя эту ответственность. Мы побывали в Одинцовской центральной районной больнице, в стоматологическом отделении нашей поликлиники, в каких-то деревенских больничках, где якобы хорошо разбирались в лимфатической системе… В Перхушковскую больницу — полуразвалившееся здание, построенное еще в девятнадцатом веке, — нас едва не госпитализировали в отделение гнойной хирургии, предложив койку в одной палате с несколькими безногими-безрукими взрослыми мужчинами и удивившись, что я предпочла попытать счастье в другом месте. А как я могла поступить иначе? Мне сказали, что резать надо немедленно, а что за шишка, увидим по итогам исследования ее содержимого.
— Вырежем, сделаем биопсию… Вот и разберемся! — ласково улыбался мне старичок доктор.
— А вы уверены, что оперировать надо? — лепетала я, раздавленная.
— А вы хотите, чтобы ваш ребенок жил с такой вот шеей? Шутница вы, мамочка!
В момент, когда мы убегали из этого страшного места, и раздался звонок от подруги:
— Как вы там? А в Филатовской больнице уже были? Вряд ли в нашем районе лечат болезни лимфатической системы у таких малышей. Это ж нечастое отклонение. Поезжайте в Филатовку, там и не такое видали. Мне посоветовал друг, он с ними работает, говорит, врачи там волшебники.
— О’кей, — меланхолично ответила я, — спасибо. Мы уже на грани отчаяния вообще-то. Поедем туда. Хоть какой-нибудь бы конкретики.
Странно даже, что мы тогда не попали в аварию, ведь напряжение достигло предела и мы неслись не разбирая дороги. Муж вел машину слишком резко, дергался и лихачил в ситуациях, где следует вести себя предельно осторожно. Моя мама после разговора с очередным врачом ругалась все изобретательнее. А я сама была запугана настолько, что иногда забывала, кто я вообще такая. И мелкого своего тоже не всегда могла вспомнить. Глядела на него непонимающе и думала: ты кто? Какой маленький, красивый, зеленоглазый… Кто ты, солнышко?
А я кто?
Что за странный аттракцион захватил нас всех и мотает по бесконечным лабиринтам? Разве в парке развлечений не принято самим выбирать, каким способом испугаться? Американские горки или замок с призраками, чертово колесо или комната страха — и еще десятки вариантов экстремальных приключений. Да-да! Мы платим, мы выбираем.
А в тот раз нас бесплатно посадили в зеленую разваливающуюся «копейку» и запустили в хаотичной пляске по медучреждениям Одинцовского района Московской области.
Покинуть этот заколдованный круг можно было лишь одним способом — разорвать его насильно. Выпрыгнуть из него на повороте.
Лучше разбиться, чем провести остаток жизни в зеленой карете, следующей по неясному маршруту.
Так почему бы в Филатовку не съездить, решили мы. Вдруг хоть там чего-то внятного добьемся? По крайней мере, этот путь мы выбрали сами. И он явно находится в стороне от наших ставших уже бессмысленными шатаний.
И как оказалось потом, мы были правы.
В приемном отделении хирургии нам сразу сказали, что все предыдущие диагнозы — полная ерунда. Дежурный врач-микрохирург даже засмеялся:
— Надо же, такая элементарщина, а они не могут определить верно! Провинциальные коновалы! Семечки им лузгать на завалинке, двоечникам, а не детей лечить. Тут же совершенно однозначные симптомы! Да, надо оперировать. Обязательно! Но это не срочно, не беспокойтесь. Мы вас в очередь поставим, только сначала получите направление к нам от врача в нашей поликлинике. Это по форме полагается. Но мы вас возьмем!
Нам выдали какую-то бумажку, и с ней следовало отправиться на консультацию к другому врачу, который вручит еще одно направление, а с тем необходимо вернуться в приемное отделение, где нас обрадуют еще одной верительной грамотой… Далее нужно будет в местной поликлинике обойти десяток врачей и сделать два десятка анализов… «А как вы хотели, мамочка? Это же сложнейшая операция! К ней важно как следует подготовиться».
Но по крайней мере, лед тронулся.
Мы еще не знали в тот день, что наш аттракцион просто перешел на новую стадию, а дальше мы увязнем в бесконечных походах-расходах-разъездах, сборах десятков необходимых бумажек. Мы не подозревали, что нам назначат операцию сначала на ближайший месяц — окажется, что все же лучше сделать ее побыстрее! — а затем будут откладывать из-за царапины на носу (а как наркоз давать с этой царапиной?), из-за насморка (мамаша, ваш ребенок дышать не сможет через трубочку, раз у него сопли!), из-за плохой кардиограммы (а с чего бы ей оказаться хорошей, если ребенок при виде проводков и прочих штучек принимался в панике рыдать?), из-за новогодних праздников (врачи тоже люди, в праздники они пьют), из-за редкой группы крови Лешки, в связи с чем вовремя не привезли плазму… Операцию переносили шесть раз! Мы приезжали в больницу с традиционным скарбом, оформлялись, занимали места в палате, проводили там два-три дня… Потом нас снова высылали. Последний случай, когда операцию отложили, меня даже обрадовал, потому что перспектива попасть под нож к хирургу седьмого января в девять утра не вдохновляла. Почему — вполне ясно, ведь, как уже говорилось, врачи тоже люди. И у них бывает похмелье.
В итоге операция состоялась в понедельник, тринадцатого. Не слишком удачное сочетание.
Но тем не менее в момент истины — постановки диагноза — мы были счастливы, что нашлись доктора, которые не разводят руками при виде шеи нашего мальчика, не кидаются к медицинским книгам, чтобы отыскать там ответ на сложный вопрос: «Что с нашим ребенком?» — а также не начинают с пафосом орать, что узнать диагноз можно, лишь вскрыв опухоль на шее малыша. Вскрытие покажет, ага. Черный юмор, который и на страницах сборников анекдотов выглядит ужасно неприятно для каждого, кто попадал в ситуации, подобные нашей.
Когда мы впервые оказались в больнице, Мариам и Маги там еще не было. Это случилось в начале декабря. На кровати, которую спустя месяц заняла моя тайная возлюбленная, лежала полная пожилая цыганка с младшим, как она его отрекомендовала, сыном, бойким мальчуганом лет двух, случайно рубанувшим себе топориком по кисти. Прекрасные нравы в этой семье, подумалось мне: дети с грудного возраста рубят дрова, помощники растут. Не то, что наши неженки, цветочки-ягодки. Я скорее съем топор, чем дам его в руки Лешке!
На соседней кроватке располагалась маленькая армянская девочка Лиля с невусом на всю спину, который требовалось убрать. В противном случае при подрастании малышки невус стал бы причинять ей сильную боль. Он сам не увеличивается, как оказалось, но стягивает собой всю кожу на спине ребенка. До сих пор с трудом себе это представляю, хотя и наблюдала Лилю в течение недели. Она не выглядела больной, и эта огромная родинка на ее спине смотрелась вполне безобидно. Разве что некрасиво. Мне, человеку со стороны, сначала показалось, что родители Лили просто заботятся о ее красоте.
Мать девочки так и говорила:
— Ей же замуж выходить. Кто на такой женится? Она армянка, а армянская девочка должна быть красавицей.
Однако врачи насчет этой болезни думали иначе. Поглядеть на Лилю и ее невус являлись огромные делегации эскулапов. Случай небывало тяжелый, с грустью сообщали они матери, девочке потребуется множество операций, чтобы жить полноценной жизнью. Если я правильно запомнила, по одной в полгода в течение шести лет.
— Боже-мой-какой-ужас, — бормотала я из своего уголка, — каждые полгода сюда. Шесть лет! Малышка-малышка…
Остальных из нашей половинки палаты я не помню. С трудом схожусь со случайными людьми в больницах, поездах, на отдыхе… В таких местах хочется побыть в одиночестве, а не разговаривать с незнакомцами и уж тем более — не заводить с ними дружбу.
Потому, оказавшись в ситуации, когда вокруг полно незнакомцев, которые мне не интересны, я молчу и смотрю в окно либо изучаю близлежащие трещины. Во всех общественных местах есть прекрасные трещины! На полу, на стенах, на потолке, на стеклах…
По ним можно тихонько гадать — любит-не любит-плюнет-поцелует — и надеяться, что окружающие оставят меня в покое, убоявшись строгого лица и напряженной агрессивной позы.
Отчего-то многие думают иначе. Они стремятся везде найти приятную компанию, тусовку по интересам или, как обычно бывает в больнице, товарищей по несчастью. Добрая мамочка из соседней палаты, плотоядно улыбаясь, спрашивала:
— У вашего малыша лимфангиома? Ах, бедняжечка! А у нашего гемангиома. Но в ухе. Поглядите, какой ужас! Красная, толстая… У него все щеку разнесло, заодно с ухом. Нас хотели в республиканской больнице оперировать. Но мы не настолько богаты. Там три тысячи долларов за операцию берут! А тут бесплатно, хоть и врачи похуже. А вы вообще не должны беспокоиться! У вашего опухоль маленькая, ерунда, не страшно.
Я злилась на эти «страшно-не страшно» и, уподобляясь этим странным болтливым теткам, выкладывала все карты на стол. О, только дайте мне повод побыть жестокой с людьми! Особенно если они того заслуживают.
— Опухоль у нас небольшая, зато граничит с яремной веной. Операция будет очень сложной.
— С какой-какой веной?
— С яремной, — я показывала на шее собеседника расположение этой вены, — знаете, что будет, ежели ее задеть?
— А что будет?
Я злилась все сильнее. У них больные дети, а они совершенно не знают анатомии! Однако услужливо отвечала:
— Трындец будет, что ж еще? Кровь хлынет неудержимым потоком!
За четверть часа до разговора с этой мамочкой со мной беседовал анестезиолог Андросов. Я в который раз убедилась, что анестезиологи — самая циничная разновидность врачей. Хирургам до них далеко, а уж безобидным терапевтам — тем более.
— Ничего не бойтесь, — весело и спокойно говорит Андросов, внимательно следя за моими реакциями. — Возможен любой исход, включая летальный, но последнее случается крайне редко. Ну просто неприлично редко! Понимаете, мамочка? Операция начнется так: вашему ребенку введут наркоз, после него малыш уснет, а затем ему вставят в горло трубку и подключат к аппарату, который станет дышать за него…
Я сама едва не забываю, как нужно дышать, услышав эдакое. Но добрый доктор Айболит продолжает подробно и улыбчиво объяснять мне все возможные осложнения. Например, малыш может не проснуться после наркоза.
— Не все просыпаются, они же маленькие, а вы что хотели! Операция тяжелая, да-да-да! Мамочка, это не страшно, поверьте! Тогда его положат в реанимацию. На несколько суток, если откачают. Обычно откачивают, а как иначе? Тут хорошие специалисты работают! Не сомневайтесь в нас. Или сынок ваш проснется, но будет плохо дышать. Не у всех легкие справляются! Легкие, знаете ли, штука такая… Сложная штука легкие! Не смогут работать нормально — тоже в реанимацию. Или вот еще…
Я после третьего примерно «или» отключаюсь. Не совсем отключаюсь, но достаточно, чтобы смысл сказанного с трудом доходил до меня.
— Мамочка, вы в обморок собрались падать? — язвительно интересуется врач. — Как же мы тогда вашего мальчугана разрезать будем? Вы же потом ухаживать не сможете за ним, раз такая впечатлительная. Надо держать себя в руках, милая! Сотрудничать с врачами, а не мешать им. Иначе нам работать тяжело.
Потом я узнала, что почти каждая мать в отделении примерно так реагировала на общение с этим анестезиологом, однако он не прекращал хихикать, рассказывая о возможном летальном исходе. Из чистейшего садизма, видимо. Хотя его профессионализм неоспорим, это признавали все — и другие врачи, и родители, чьим детям приходилось иметь дело с этим доктором. Одни считали черный юморок Андросова непростительным и просили назначить другого анестезиолога, другие, как я, терпели эту небольшую слабость, считая ее залогом успеха. Ведь будь все действительно настолько ужасно, вряд ли об этом стоило шутить, казалось тогда мне.
Сейчас я уже сомневаюсь в этой теории, но в тяжелый момент поступила правильно: все же успокоилась и доверилась врачам, пусть и с грубоватыми шуточками.
Но ладно — врач, сладострастно рассуждающий о болезнях пациентов, а мамочки-то сами? Им зачем болтовня о поломках своих чад? Стоит ли усугублять и без того трудную ситуацию? К чему накручивать себя? Как это может помочь?
Мамаша в ответ на «трындец» поджала губы. Нежная какая!
— Зачем хамите мне? Мы же все в одной лодке!
Я не сменила гнев на милость, вот еще. Она первая начала.
— А вы серьезно спрашиваете, что будет? Тогда вам с Василь Иванычем Андросовым надо встретиться срочно! Он с удовольствием доложит о всех осложнениях! Подробно и красиво. Мне вот сегодня рассказал, классно!
Мадам окончательно обиделась, но, подумав пару секунд, предложила пойти покурить, чтобы помириться. Больничные ссоры недолговечны, к счастью. Тут каждый играет свою сложную партию, и лишние ходы никому не нужны. Пришлось последовать за малознакомой тетенькой на лестницу.
Ведь у нее были сигареты!
У меня тогда не водилось своих сигарет. Я вроде как не курила уже давно, бросила еще до рождения Лешки, лишь иногда проблемы на работе вынуждали одну-две сигаретки себе позволить.
Полгода до того, как нас с Лешкой окончательно накрыло проклятущей лимфангиомой, я работала в школе учителем обществознания. Чудесный предмет, один из самых интересных в старших классах! Так мне казалось в бытность школьницей, хотя у нас его почти не преподавали. Приходилось самостоятельно какие-то книжки штудировать, учебнички, брошюрки… И я настолько всем этим увлеклась, что потом пошла в вуз общественные науки изучать.
Хотя, если честно, причина поступления на отделение политологии отыскивается еще в детстве.
В четыре года я безнадежно влюбилась в Ясира Арафата. В садик меня не отдали, мест не было — я жила в деревне с бабушкой и дедушкой. Детей моего возраста по соседству почти не нашлось, у меня появилась лишь одна подруга тремя годами старше, уже школьница. По утрам она отсутствовала дома, вечерами же делала уроки, а мне было чертовски скучно, и я коротала часы перед телевизором и за чтением книг и газет. По телевизору тогда шла одна программа, мультфильмы показывали пять — десять минут в сутки, но смотреть чего-нибудь хотелось. По выходным прекрасных передач крутили много: «Клуб путешественников» и «Вокруг света», «В мире животных», «Что? Где? Когда?», «Очевидное — невероятное». Они вполне удовлетворяли мою тягу к знаниям. Но вот по будням с интересным было хуже, а потому я смотрела все подряд.
Неясно, почему я запала на «Международную панораму», но это было так. Мне нравилось слушать «интересненькое» о политике и экономике зарубежных стран. Да, я так и объясняла это родственникам:
— Они рассказывают интересненькое! Как же можно не любить это?
С Ясиром Арафатом, моим детским кумиром, не могли сравниться ни снежный человек из «Очевидного — невероятного», ни Юрий Сенкевич, ни Тур Хейердал со своими лодками, ни советские фигуристы на чемпионате мира, ни даже похороны руководителей партии и правительства, которые тоже были неплохи.
Клетчатый платок Арафата был тогда моей самой заветной мечтой. Конечно, мне нравились и другие иностранные политики, в основном из Африки. Я знала их в лицо и по именам, бойко рассуждала о проблемах строительства социализма на Черном континенте и, следует признать это, вела себя крайне непристойно для четырех-пятилетнего ребенка.
Но сейчас африканцы забыты. Не могу вспомнить ни одного из них, а вот Арафат… Когда он несколько лет назад умер, я объявила в своем живом журнале день траура.
Однако, поступая в МГУ, я не думала о клетчатой арафатке. Мне казалось, что интерес к политологии возник спонтанно и не связан с детскими переживаниями.
Сначала я попыталась взять совсем уж неподъемный рубеж: Институт стран Азии и Африки. Но конкурс там чертовски большой, и мне, с вечной неудачливостью и способностью вытянуть именно тот единственный невыученный билет из двух десятков, делать там было нечего.
В свое оправдание скажу, что родители даже обрадовались моему непоступлению, ибо планы чокнутой дочурки изучать язык зулу не слишком их воодушевляли. Проболтавшись пару лет без дела (ведь не считать же, в самом деле, работу в арбитражном суде делом), я рванула на сей раз на философский факультет, решив, что жить не могу без политологии.
Пара курсов и пара лесбийских романов убедили меня в том, что это решение оказалось ошибочным, но отступать было уже некуда. Пришлось делать вид, что я изучаю в университете политологию, а не пью пиво, пишу «гениальные» рассказы и шляюсь по девочкам, а иногда, если повезет, и по мальчикам.
Четыре года развеселой жизни пролетели как несколько дней, а к началу пятого курса я неожиданно для себя вышла замуж за длинноволосого барабанщика, юного и восторженного, и у меня родился Лешка. После завершения кутерьмы с учебой я еще год нянчила грудника, а потом безденежье в семье стало угнетать меня.
Следовало поискать работу, но такую, чтобы не отнимала по десять часов в сутки. Что-нибудь на полставки. И по возможности не связанное с продажей энциклопедий — один приятель предлагал этим заняться, говорил, прибыльное дело — или обзваниванием каких-нибудь бедолаг по телефону.
Я еще не знала о том, что вся приличная работа ищется в Интернете, и использовала его не по назначению — для болтовни со случайными знакомыми.
Не догадывалась я и о том, что вся интересная мне работа связана с написанием текстов, а не с болтовней о чужих.
Мой университетский диплом позволял преподавать политические науки, и стоило директору одной из наших одинцовских школ позвать меня на должность учителя права — так в этой школе называлось обществознание, — я согласилась.
В течение первой своей четверти я «учила» детей действительно праву. Школа, в которую я опрометчиво попала, дает старшеклассникам возможность получить не только среднее образование, но и одну из десятков профессий, по большей части пролетарских. Без всякой иронии! Из нашей СТШ выходили швеи-мотористки, автомеханики, парикмахеры, водители и даже спасатели. Последних потом с удовольствием забирало под свое крылышко МЧС, курировавшее это направление.
Две же специальности были сложные и предназначались для юных интеллектуалов: бухгалтерское дело и юриспруденция. Те, кто получал эти профессии, платили за обучение, а потому их класс назывался «колледжским». Считалось, что там учились детишки умненькие и совсем не трудные, в отличие от большей части школьников СТШ.
Когда мне предложили преподавать у них право, я просто не поверила своим ушам. В дипломе-то моем значилось «преподаватель политологии», а вовсе не права, о котором я имела весьма смутное представление. Пара семестров на первом курсе — вот и все, что я изучала из юриспруденции.
В ответ на мои вялые возражения директриса СТШ заявила, что все гуманитарные науки одинаковые, детей мне придется учить по конкретным учебникам, а их легко проштудировать и разобраться, что к чему. Мол, опомнись, девочка! Погляди на себя — ты легко осилишь любой предмет. Не зря ж тебя пять лет учили в университете молоть языком.
Сама она преподавала математику, а к гуманитариям относилась как к людям второго сорта.
Моя любимая Мариам тоже была учителем математики. Это один из немногих фактов о ней, что я запомнила. Многое забылось, поскольку всякий раз, слушая ее, я находилась в какой-то странной экзальтации, почти в бреду. Я млела от интонаций, не разбирая слов. Именно поэтому я сейчас легко восстанавливаю в памяти каждый жест и взгляд Мариам, ее голос и запах, который, увы, больше никогда и нигде не встретится мне, но вот подробности жизни своей возлюбленной я позабыла. Меня не слишком интересовало, что она говорит, гораздо сильнее цепляло, как Мариам это делает: как склоняет голову к левому плечу, подпирает щеку ладонью, сжимает ворот халата — единственное, что выдавало ее беспокойство и волнение, — как кивает в ответ на какие-то мои слова. Каждая деталь тех ночных разговоров стоит перед глазами.
Однажды мы пили чай в темноте, и она вдруг сказала — как обычно, бесстрастно:
— Ученики не видели меня уже полтора года. Я планировала выйти на работу в этой четверти, но болезнь Маги опять не позволила. Меня там некому заменить, дети остались совсем без математики. У нас многих учителей нет. А считается, что среднее образование дети получают. Сплошное вранье.
Я стала расспрашивать ее об учениках, о грозненских школах, но Мариам вдруг закрыла эту тему, бросив лишь:
— Школы везде одинаковые. Есть плохие учителя, а есть хорошие. Мне всегда хотелось стать хорошим, с самого детства. Теперь, наверное, уже не получится. Я не смогу относиться к каждому ученику так, как к своему Маги. Я буду думать о сыне, находясь в школе. Тебе кажется, что я спокойная и терпеливая? Хочешь пример с меня брать?
— Да, — ответила я, пораженная тем, что она прочла мои мысли последних нескольких дней.
Она продолжала отрывисто, с внезапно появившимся кавказским акцентом, которого обычно не было:
— Я вижу, ты на меня глядишь, как мои ученики. Восторженно и жертвенно! Только они никогда больше так не посмотрят. И тебе не надо. У меня внутри руины, словно после бомбежки. Я знаю, что так нельзя. У меня есть Амина, муж, мои ученики, могут родиться еще дети. Но иногда знание не помогает сердцу. Оно болит.
В тот единственный раз, когда она открылась передо мной, я не нашла что ответить. Впрочем, насчет природы моего взгляда она ошиблась. Я смотрела на нее восторженно и влюбленно, а отнюдь не жертвенно.
Но я была пристыжена словами Мариам: последние, о ком я думала в больнице, были мои ученики. Точнее даже, бывшие ученики. Я уволилась из школы за несколько дней до начала нашего хаотического путешествия по лабиринту ужасов.
Уволилась, когда четко осознала: преподавание не мое призвание. Мне оно не нравилось настолько, насколько вообще может не нравиться человеку его занятие. На момент увольнения карьера уборщицы или официантки казалась мне более привлекательной, чем обучение детишек тому, что им совсем не нужно.
Да что уж там говорить… Я бы с радостью стала продавать пресловутые энциклопедии!
Немалую роль в формировании моего отношения к работе в школе сыграли мерзавцы ученички из коррекционных классов. Изначально директриса — гламурная пожилая дама в золоте и бриллиантах, обладательница дорогой немецкой иномарки, красненькой красотки, притулившейся во дворе за окном ее кабинета, — обещала, что коррекционные классы мне давать не будут. Когда я успешно отбарабанила четверть, обучая старшеклассников правовым дисциплинам, мне предложили перейти на полную ставку. Мол, справляюсь я отлично, ученики меня полюбили, и даже Дима Иванов, юноша, по непонятным мне причинам постоянно ходивший по классу на первых моих уроках, под конец четверти послушно сидел на месте, глядя мне в рот.
— Я не смогу с вашими восьмыми и девятыми, там слишком трудные детишки. Мама, когда в инспекции по делам несовершеннолетних работала, очень близко с ними общалась. И мне частенько рассказывала об этом. Я — девушка тонкая, нервная, по призванию совсем не педагог. Они меня с ума сведут!
— Что вы, Елена Александровна! Никаких коррекционных классов, только десятые и одиннадцатые. Там ребята хорошие, серьезные! — не моргнув глазом соврала директриса, постоянно испытывающая проблемы с поиском кадров в свою экстремальную школу.
Я не ожидала подобной лжи от холеной стильной дамы с безупречным макияжем и с золотыми цацками в ушах и на пальцах, она казалась серьезной и благожелательной, а потому для меня стало шоком расписание на первую же «ставочную» неделю. Мне все же доставалось шесть часов общения с замечательными асоциальными школьниками, детьми алкоголиков и наркоманов. Некоторые из учеников тоже уже вовсю пили-ширялись, да еще и психические отклонения имели, и я не испытывала особого облегчения из-за того, что отклонения эти были не слишком серьезными — ребятишки все равно меня пугали.
Почти каждый из восьми- и девятиклассников отличался той или иной формой девиантного поведения. Одни кричали на уроках — молчать они просто не умели, другие не могли усидеть на месте — они ходили и прыгали, третьи постоянно мечтали о сексе и не считали нужным это скрывать от окружающих. Эротоманы радовали более других: многим из мужскополых подростков хотелось секса именно со мной, и они это всячески демонстрировали соученикам. В связи с этим мое так называемое преподавание превращалось в опасную прогулку по злачному кварталу, во время которой постоянно приходилось отбиваться от назойливых любителей клубнички.
Один мальчик четырнадцати лет от роду, по фамилии Паламарчук, даже задумал жениться на мне. Сначала он пару недель осторожно щупал почву, выясняя у всех, кто мог владеть подобной информацией, замужем ли я. Узнав, что не просто замужем, но еще и успела обзавестись сыном, Паламарчук на некоторое время успокоился. Возможно, ему не хотелось воспитывать чужого ребенка. Или мальчугана смутил возраст будущей супруги: школьникам сначала показалось, что мне не более девятнадцати-двадцати — до меня у них пару лет вели занятия студентки-второкурсницы из педвузов, — и известие о моих стариковских двадцати пяти они встречали не слишком радостно.
Им хотелось найти в моем лице подружку, как в моих предшественницах Марине и Кристине, но меня подобная перспектива не привлекала. Эмгэушный фирменный снобизм мешал мне поддерживать приятельские отношения с асоциальными типами и двоечниками, собранными со всего района. Даже подумать о таком было страшно. Кристине, предыдущему кумиру этих подростков, едва исполнилось восемнадцать, и она дружила с ученичками по полной: прогуливала с ними уроки («Собираем вещи и тихонько валим отсюда вместе»), ставила хорошие оценки всем («Это такой сильный класс! Пятерки по предмету у половины!»), курила на заднем дворе в кустах, стреляла у своих пятнадцатилетних подопечных сигареты, врала директору при всех, защищая какого-нибудь провинившегося разгильдяя… Конечно же ребятки Кристину обожали и предвкушали во мне нового товарища по играм «в школу».
А нарвались на строгую мрачную особу со склонностью говорить красиво, требовать много и не давать спуску ни в чем.
Однако по-настоящему держать дистанцию с противными детишками я не умела и постоянно страдала из-за этого.
Они хамили просто виртуозно! С невинным видом сообщали, что машина моего мужа, на которой тот подвозил меня по утрам, — полное дерьмо, изображали идиотов, высовывая язык и пуская слюни, отказывались выполнять мои задания, аргументируя это тем, что все равно придется в армию идти, и даже — верх остроумия! — предлагали мне отсосать. Когда я услышала это, окончательно поняла, что педагогика — не мое призвание. Точнее, не так: я осознала, что надо бежать, пока не поздно. После второго предложения отсосать я тресну мальчугана книжкой по макушке, а после третьего — выброшу его в окно и не испытаю из-за этого ни малейших угрызений совести.
Увы, мне было далеко до прекрасных героических учителей из книг и фильмов, которыми я восхищалась в детстве. Никаких «Больших перемен» и «Вверх по лестнице, ведущей вниз», срочно надо сматывать удочки и исчезать в неизвестном направлении, пока эти вахлаки не свели меня с ума, как нескольких других учителей этой школы. Все педагоги СТШ, кроме сверхчеловеческой директрисы, постоянно дергались и орали на детей и коллег по весьма безобидным поводам. Одна классная руководительница, дерганая мадам с красивыми усиками, как-то накричала на меня лишь потому, что я отпустила ее класс с последнего урока на пять минут раньше. Точнее, не весь класс, а тех, кто закончил писать контрольное задание. Дописали — ушли чуть раньше, чтобы не мешать другим.
Я искренне не понимала, чего от меня хотят. К чему весь этот шум? Пять минут! Не полчаса, не пятнадцать минут — пять!
— Мы отвечаем за этих ур-р-родов во время занятий! Если один из них р-р-решит выйти на улицу через окно, а ваш ур-р-рок еще не закончится, вы будете отвечать за его увечья! И я — как классный р-р-руководитель! Это уголовная ответственность, вы понимаете? — вопила усатая учительница, упирая на «р», а также размахивая руками перед моим лицом и угрожающе оттесняя меня к тому самому окну, в которое неплохо было бы вышвырнуть десяток-другой учеников.
— А часто они выходят через окно? И что будет, если это случится после звонка? Кто тогда будет отвечать-то? — невинным голосом поинтересовалась я.
— Если после звонка — то завуч! Слава богу, не мы! — завопила мегера, проигнорировав первую часть моего вопроса.
И такие инциденты происходили в этой школе постоянно. Завуч по техническим вопросам, болезненно худая особа с тонкими растрепанными волосами и тонкими дергающимися губами, была рекордсменкой по истерикам. Порой ее нравоучительные выступления во время урока слышались даже с другого этажа. А уж если этой чудесной даме, переживающей тяжелый ранний климакс, доводилось уловить посторонний шум в школе во время своего «окна», то пощады провинившимся не было. Каждый раз, когда завуч врывалась в кабинет, где я проводила занятия, я мысленно заключала сама с собой пари на мороженое.
Предметом аутоспора была возможность выбрасывания школьников или даже меня из окна, коль уж в этом учебном заведении так неравнодушны к окнам.
К чести отечественной педагогики, за полгода моего пребывания в СТШ ни одного человека или даже стула, покинувшего здание столь экзотическим способом, не было выявлено.
Однако мысли об окне в какой-то момент стали навязчивыми, и я решила ретироваться из этого места, пока сама не сиганула с подоконника. Тем более денежный вопрос эта работа никак не решала, поскольку с оплатой меня тоже слегка объегорили.
Позорное бегство с преподавательской стези свершилось после одной четверти общения с милейшими Паламарчуком и К°. Я устала от бессмысленной борьбы за детские души, которая не принесла бы мне удовлетворения, даже если бы я вышла из нее победителем. В лучшем случае я бы встретила эту победу равнодушием и апатией, четко осознавая, что делать подростков чище и добрей не настроена.
Видимо, это действительно призвание, и тот, кто вступил на этот путь, следуя голосу свыше, уже не сойдет в сторону.
Я же спрыгнула с подножки этого трамвая легко и весело, поскольку это был мой единственный шанс на тот момент обрести спокойствие.
За два месяца милейшие дети превратили свою учительницу в законченную неврастеничку.
Особенно усердствовал мой любимец Паламарчук, упорству которого мог бы позавидовать любой, если бы оное упорство не было направлено в пустоту.
От выяснения моих семейных обстоятельств — у меня, у других учителей, у учеников, да и черт знает где еще — мальчуган перешел к активной фазе покорения сердца избранницы. На каждом уроке он сообщал о начале нового этапа наших отношений: то выбран ЗАГС, в котором мы поженимся, то церковь, где нас ожидает батюшка (такой хороший батюшка, душевный!), дабы повенчать, то будто бы уже закуплены кольца. В ответ я вручила мальчику Семейный кодекс, велев как следует проштудировать.
К сожалению, это требование оказалось невыполнимым. Подросток настолько был дезориентирован в социуме, что просто не понимал, что от него хотят. Паламарчук радостно схватил Семейный кодекс, засунул в портфель, и больше я эту книжицу не видела никогда. Полагаю, милый мальчик по сей день дрочит на столь интимный подарок, если не выбросил его, не обнаружив иллюстраций из «Камасутры».
Паламарчука нужно было не обществознанию или основам права учить, а прививать навыки бытового поведения.
А это не входило в круг моих интересов, да и обязанности никак не затрагивало.
Играть в героя в тот момент и вовсе не хотелось.
В один прекрасный день я перестала пускать Паламарчука на свои уроки, так как его стиль поведения уже начали перенимать другие восьмиклассники.
Двоек за четверть мне ставить не разрешало руководство, поскольку наличие в журнале подобных оценок будоражило роно, оттуда приходили проверяющие, а их в школе не любили — да и где их любят-то? Помимо феноменальной неуспеваемости, ревизоров интересовали коммерческие делишки директрисы, сдававшей различные школьные помещения под склады для торгашей, офисы маленьких фирмочек и парикмахерские.
Но ко всеобщему счастью, разоблачить эту железно-гламурную женщину не удавалось, и она благоденствовала.
Никому не пожелала бы ее в качестве врага.
Когда я писала в школьной канцелярии заявление об уходе, директриса сочла своим долгом отчитать меня по полной программе.
— Какое вы имеете право бросать детей в середине полугодия? — язвительно поинтересовалась она.
— КЗОТ мне это вполне позволяет, — ответила я почти спокойно.
— А совесть?
— Не просто позволяет, но настоятельно требует исчезнуть отсюда навсегда! К тому же меня позвали в место, где я заработаю сумму, на которую можно жить.
Этот намек ее не смутил. У нас с директрисой были еще и финансовые счеты. Когда я переходила с преподавания в «колледжском» классе на ставку, мне было обещано платить по уже привычному тарифу за количество проведенных уроков. Но потом оказалось, что зарплата моя ничем не отличается от обычной ставки начинающего учителя.
— Договор был другой! — заявила я директрисе. — Я получаю в три раза меньше, чем мы договаривались изначально.
— Не напасешься денег на всех вас по спецтарифу платить, вы должны понимать, что финансовые дела школы не слишком блестящи, а потому я буду доплачивать лишь за два класса колледжа. Остальные пойдут из бюджета.
И вот накануне моего ухода директриса решила изобразить оскорбленную в лучших ожиданиях юную институтку.
— Елена Александровна, неужели вы уходите из-за денег? — возмущенно вскричала она. — А как же учительская честь?
— А нету ее у меня, плохой я учитель, уж простите. Не могу я на ваших ребятишек орать, как другие педагоги.
— На них не надо орать, надо завоевывать их авторитет! — дидактично наставляла меня директриса.
Она единственная во всей школе говорила с детьми спокойно. Но у нее был властный ресурс, и ученички прекрасно понимали, что это последнее место в районе, куда их взяли. И от воли этой красивой и суровой дамы зависит, останутся ли они тут или пойдут работать в четырнадцать лет.
Хотя случалось, когда и эту школу бросали.
— Насчет авторитета я бы вам порассказала кое-что. На мой взгляд, детей надо в первую очередь учить. А они не желают учиться. Вчера у меня зачет сдавала некая девушка Оля, существо с пустой, но красивенькой головой, так вот, она не смогла ответить на вопрос, где находится Западная Европа и какие там есть страны. Я заглянула в журнал на страничку географии. У Оли стояла за четверть пятерка. Угадайте, каким географическим регионом занимались они всю четверть со своим учителем? Западная Европа, конечно. Все страны по очереди. Говорят, у учителя географии огромный авторитет среди школьников. Только кому он нужен, этот авторитет?
Так я и ушла из этой школы. Решение было правильным, но по сей день иногда кажется, что мне следовало принять вызов и попытаться обуздать эту стихию.
Это гордыня во мне играет, я перфекционистка, а моя педагогическая деятельность оказалась провальной. Единственный полный провал в моей жизни! Вот порой и хочется вернуть все обратно и попытаться отстоять этот матч хотя бы под ноль.
Но тогда я уходила оттуда с легким сердцем. Думала, что подлечу расшатавшиеся нервы и займусь чем-нибудь более интересным, чем преподавание обществознания детишкам с девиантным поведением.
Заодно и курить брошу, а то после каждого рабочего дня за полчаса дороги до дома выкуривала сначала по одной-две, а потом и по пять-шесть сигарет, чтобы растворить в дыму Паламарчука, коварную директрису и краснолицего одиннадцатиклассника, предложившего мне у него отсосать.
О, если бы я догадывалась, как ошибаюсь! Мне не удалось успокоиться. Через неделю после увольнения из школы у Лешки выросла огромная шишка на шее.
Признаюсь, что в первый момент мне почудилось, что это директриса наслала на нас проклятие, прошипев в спину:
— Ты еще пожалеешь, девочка!
Сейчас она иногда звонит моей маме и расспрашивает, как у меня дела. И заметно расстраивается, узнав, что у меня все не просто нормально, но даже отлично. Ей было бы приятно убедиться в том, что я оказалась распоследним лузером, как и следовало ожидать.
Если у меня когда-нибудь случится по-настоящему трудный (но не трагический!) период в жизни, я разыщу эту мадам и расскажу, что ее печальнейшие предсказания сбылись. Она обрадуется, возликует, возможно, даже пустится в пляс (хотя и не покажет этого на публике, танец будет тайным), и это впрыскивание позитива в мировой разум поможет и мне. Черная полоса сменится радужной.
Не думаю, что чужое злорадство порождает зло. Это было бы слишком просто. Куда интереснее и правильнее генерировать добро, не желая того.
Когда у вас неприятности — сообщайте о них тем, кто изображает ваших врагов. Их радость способна погасить любые проблемы. Впрочем, радоваться чужой смерти или тяжелой болезни даже так называемые враги вряд ли могут. Потому стоит фильтровать истинные несчастья от мелких, но разрешимых проблем.
Один знакомый провинциальный литературный критик категорично утверждает, что сигарета в литературном произведении — это литературный штамп, призванный заполнить возникшую сюжетную или смысловую паузу.
Герои курят, автор тем временем отдыхает, а читатель страдает из-за никотиновых отношений творца и его творения.
Наверное, мне не стоит писать о важной роли курения в то рассыпающееся, рвущееся время. Штампы-штампы-штампы и так постоянно норовят меня съесть.
И сигареты тоже!
Сигареты — однозначное зло, даже если иногда они и помогают выжить.
Мне — человеку слабому и зависимому — они действительно помогали успокоиться и удержаться на плаву. Порой утомительный и почти безнадежный клочковатый мир исчезал на кончике сигареты, превращаясь в тонкий дымок. Сначала пропадали самые неприятные его фрагменты, затем нейтральный, под конец уходило даже то, что еще могло быть приятным.
Могло, но не было таковым, не преодолев барьера моего агрессивного равнодушия.
Я бездумно смотрела на этот дым, и мне становилось хорошо в минутной нирване блаженного неведения.
Я оживала, убивая себя.
В больнице курить хотелось постоянно. До, во время и после операции. Когда Лешка еще с опухолью на шее носился по коридору, задирая детей старше себя, когда он лежал в реанимации, привязанный бинтами к кровати, а я ехала домой, холодная и бесстрастная, прекрасно зная, что сын всю ночь будет рыдать без меня, но к нему меня все равно не пустят. Ибо не принято. Идиотизм? Жестокость? Единственно правильное решение врачей? Однако в любом случае бороться с системой не было сил, пришлось покориться.
И во время операции… Четыре часа я провела на Проклятой лестнице возле чердака, наше обычное место курения. Муж сидел в холле, он не раб никотина и меня постоянно уговаривал бросить, но в тот раз он сам принес мне сигареты, сбегав в магазин на Садовом.
В больнице сигарет не продавали вообще.
Я где-то читала, что в эмоционально опустошающих обстоятельствах нужно попытаться делать что-нибудь позитивное. Например, картины рисовать, стихи писать, плести из бисера разноцветные фенечки, расписывать прозрачные стаканчики красками… Или работать, не отвлекаясь ни на что. Представить, что трагедию переживаешь в одном мире, а в другом идет обычная жизнь. Там все в порядке и не из-за чего волноваться.
Человечество очень выигрывает из-за того, что мизерная его часть следует этому совету. Иначе сколько депрессивных, вызывающих тоску произведений появилось бы и какое количество недобросовестных сотрудниц уволили бы с работы!
Я прекрасно понимаю, что существуют дамочки, не теряющие головы из-за проблем — в том числе весьма серьезных — со здоровьем у своих детей. Материнский инстинкт — вовсе не безусловная штука. А главное, даже при его наличии совсем не обязательно паниковать и выкуривать по три пачки сигарет, пока ребенок на операционном столе.
Ему ведь это не поможет! А вот матери может и навредить.
Но в тот день я смолила одну за одной, сидя на корточках возле грязной стены, и думала о сыне. И… о Мариам.
Признаваясь в этом, я рискую вызвать всеобщее осуждение.
— Как ты можешь?! — воскликнут разномастные ханжи, но интонация у них будет одинаковой. — В такой момент женщина должна думать только о ребенке!
— Да? — удивлюсь я в ответ. — Вы в этом уверены? Или даже в том, что она должна о чем-то думать? Ведь состояние, в котором находится мать, ожидающая приговора, более всего напоминает ночной кошмар, тягучий, липкий, невнятный, состоящий из образов, обрывков слов, а уж отнюдь не связных мыслей. А вы понимаете, что эти мысли, если они присутствуют, могут быть лишь двух разновидностей: молитва или отчаяние? Не каждый способен молиться и зазывать хороший исход, поскольку не все верят в богов и могут настроиться на хорошее. Не все умеют твердить часами: «Пусть все будет хорошо!» — при этом не исключив возможности плохого. А отчаяние, безусловно, худший выход. Мысль материальна, как и слово, и, если мать в своем внутреннем монологе допускает, что ее малыш может умереть, это может отразиться на его состоянии.
Сейчас я понимаю это. А тогда я тупо смотрела на грязные стены, стряхивала пепел в банку из-под «Нескафе» и представляла Мариам.
Мы приехали в больницу в четвертый или пятый раз, и нам после трех часов пребывания там вновь сообщили, что все отменяется, потому что из-за празднования Рождества врачи не заказали вовремя плазму, а просто так ее не достать, у Лешки редкая группа крови. Третья, резус-фактор отрицательный.
— Уезжайте домой до понедельника! — велели нам, но пришлось задержаться.
Мужа не отпускали с работы, а до дома от Филатовки было далековато. И мороз на улице минус восемнадцать, даже такси сложно поймать. Наверное, надо было вызвать по телефону, но именно та мобильная сеть, которой я тогда пользовалась, в больнице не ловила сигнал. А просить у кого-нибудь… К тому моменту меня вымотали постоянные просьбы к чужим людям настолько, что проще было молча посидеть в углу. Мы вынуждены были ждать до вечера, и — о, счастье! — именно в это время я познакомилась с Мариам.
Они тоже оказались в микрохирургии не в первый раз. Летом, за полгода до того раза, Маги не решились делать операцию, потому что опухоль была слишком велика, а сам он чересчур мал. Его подвергли какой-то пыточной терапии и отправили домой подрастать. Малыш-то подрос, но его опухоль резво увеличилась вместе с ним, превратившись в нечто невиданное.
Когда Маги в октябре исполнился год, его разрешили оперировать, но до Филатовки он и его мама добрались лишь к январю.
Я часто думала потом: какая радость, что они оказались там одновременно с нами! Мариам произвела революцию в моей душе, стала моей музой, научила правильному отношению к болезни сына и вообще ко всему плохому, что происходит в этом мире.
Хотя уже тогда я догадывалась, что она притворяется.
Мариам сразу поразила меня своим небывалым спокойствием. Все поступающие в больницу мамочки напряжены и взволнованы. Некоторые уже не скрывают перманентную истерику. Дергаются, чуть что — плачут. Многие выглядят очень усталыми.
Мариам была свежа, красива, доброжелательна и совершенно невозмутима. Ни в ее лице, ни в голосе, ни в жестах не было суетливости, паники, недовольства. Она умиротворенно разговаривала со своим Маги, с моим Лешкой, с шестипалой малышкой Алей, с мамашами и даже с врачами, которые явились впятером рассматривать нового пациента. Вынести эти коллективные разглядывания тяжелых пациентов было весьма тяжко. Доктора вели себя совершенно бесцеремонно! В этот раз, не стесняясь соседей по палате и самой Мариам, принялись рассуждать об интересном случае: мол, придется позвать знаменитого профессора Пожарского… Он один в нашей стране способен удалить такую огромную опухоль. А им самим придется ассистировать, ведь тут стандартной бригадой не обойдешься. Операция может продлиться часов десять, всех остальных пациентов в этот день надо отменить.
Но до чего же интересный случай, а, коллеги?
Мариам бесстрастно слушала их, не меняя выражения лица, казалось, она просто не понимает, о чем идет речь. Я не выдержала и выскочила из палаты вместе с Лешкой.
Мы тоже были не совсем стандартным случаем. Да и вообще, в этой больнице простые пациенты не лежали.
Но врачам вовсе не обязательно демонстративно обсуждать это при родителях маленьких пациентов.
Потом, когда моему сыну уже сделали операцию, Мариам мне объяснила, почему она не показывает своих переживаний — а они, как оказалось, все же были, хотя изначально мне и почудилось, что моя возлюбленная умеет отрешиться от всего неприятного. Мы пили чай в темной палате, наши дети уже спали, я угощала Мариам бутербродами и шоколадом, и вдруг ее прорвало:
— Вы, русские женщины, а особенно москвички вроде тебя, очень избалованные. Нежные. Понимаешь? Не приспособленные к жизни. У вас отключают горячую воду — и вы не знаете, как мыть посуду. Ломается троллейбусная линия из-за мороза — вы не можете выбраться из своего района. А заболевает ребенок — начинается непрерывное нытье и паника. Ой-ой-ой, солнышко мое, почему это случилось с тобой? Будто малышам легче от ваших мрачных лиц и причитаний.
Впрочем, сама Мариам почти никогда не улыбалась. Ее душевных сил хватало на внешнее спокойствие, но не на улыбки.
— У меня еще девочка есть. Там, в Грозном. Она здоровая, вообще ни разу в жизни не болела. Ей пять лет. Если Маги умрет, я нужна Амине. Так что же зря рыдать? Вылечат, надеюсь. Если не здесь, то уже нет надежды. Из Ростова нас сюда отправили, ужаснувшись. Сказали, что здесь творят чудеса, а нам нужно именно чудо.
Она не могла себе позволить даже вздохнуть.
Я думала о ней на этой чертовой ненавистной лестнице. Проклятой, как называли ее почти все, кто побывал в этой больнице. Как там Мариам? Она бы не металась на моем месте, не тряслась бы от страха, не курила бы… Она вообще не курит. И не пьет. Религия ей не позволяет. Интересно, а предается ли Мариам преступным страстям? Не сейчас, до того ли ей? А когда-то, в молодости…
Мариам моложе меня на год. А я за несколько лет до встречи с ней завязала с лесбийскими играми, которыми увлекалась в юности. Да-да, именно увлекалась! Своеобразная мода была в студенческой среде столицы — романтические отношения с девушками, подразумевающие публичные поцелуи и нежные объятия, посвящение песен и стихов возлюбленной, иногда — татуировки в ее честь и мечты о долгой совместной жизни. Гораздо реже в комплект романа входила постель.
А для меня важен именно этот, последний аспект. Даже в восемнадцать — двадцать он был одним из главных. Я с трудом понимаю целомудренные отношения, не важно, является ли моим партнером женщина или мужчина. Мне нужна физическая нежность, а не вербальная или демонстрационная. Но так как почти все мои подружки — и, что там скрывать, я сама — лишь делали вид, что пылают страстью друг к другу, «романы» меж нами были, скорее, романтической дружбой, окрашенной легким флиртом.
Секса при этом хотелось, изменять партнеру, какого бы он ни был пола, я не умею, а потому с подружками-ровесницами быстро приходилось расставаться.
Но… Я попала в замкнутый круг. Мужчинам в то время не было места в моей жизни, а следование моде превратилось в образ жизни. Я покидала одну девушку, чтобы уютно обжиматься с другой и умирать ночами от неосуществленных желаний.
Или мечтать о мужчине, с которым все просто и понятно. Я люблю его, он любит меня, мы спим вместе.
Встречаясь с девушками, я быстро выяснила, что они слишком утомительны в своих бесплотных страстях. Любить мужчину — весело, легко и горячо. Любить женщину — тяжело, нервно и утомительно. И холодно, аж мороз по коже!
Как только мужчины их выдерживают?
Возможно, я просто встречалась не с теми женщинами, но, скорее всего, это просто не моя игра.
Единственная, кто заставил меня усомниться в очевидном, — Мариам, до которой я дотронулась лишь несколько раз и которой не сказала о любви ни слова.
Последние серьезные отношения с девушкой — ее звали Вероникой — довели меня до полного эмоционального опустошения. Моя пассия оказалась патологической скандалисткой и собственницей, считающей меня своей вещью. Когда Веро находилась рядом, я будто носилась босиком по раскаленным углям. Каждый миг становился испытанием: а что она выкинет в следующий момент? К кому приревнует меня: к мужчине, прохожему, бросившему на улице мимолетный взгляд на мои ноги, или к подруге детства, с которой мы идем в кино? А может, к преподавательнице французского, пожилой, но импозантной даме с искусственными рыжеватыми кудряшками? Или к рабочим-таджикам, делающим ремонт в квартире моих родителей? А то и к гонщику «Формулы-1», за которого я болею последние пять лет. Что мне вменит в вину эта придира? Пятиминутное опоздание или крошки от пирожного на столе? Полученные от двоюродной сестры подарки или слишком короткую юбку? Как мы потом помиримся? В постели? Но там меня поджидает другой персональный ад, связанный с почти целомудренностью наших отношений. Моя девушка снова станет стесняться своих слишком широких, по ее мнению, бедер и небольшой груди.
И не даст мне насладиться и подарить наслаждение.
У нее были идеальные бедра и самые очаровательные в мире небольшие грудки в виде груш. И соски идеальной формы. Но Вероника ненавидела свое тело. И грудь считалась одним из самых позорных фактов в биографии моей возлюбленной.
— Погляди! — с раздражением говорила Вероника, оглядывая себя. — Они свисают, как два мешка с мукой! Они похожи на половые тряпки! То ли дело твои… Крепкие и стоячие. А большие какие! На них можно носить чашки с кофе, как на подносе.
Насчет кофе она сильно преувеличивала. Во-первых, мне и в голову бы не пришло таскать на себе кружки с почти кипятком, слишком уж жестокое и бессмысленное развлечение. Во-вторых, размер моей груди казался Веронике куда больше, чем это было в действительности. Пожалуй, Веро путала В и D.
Интересно, а какой формы бюст у Мариам? Мало что можно угадать под толстым вельветовым халатом агрессивного ярко-красного цвета, напоминающим пальто. Сочетание фасона с материалом создавало просто идеальную форму для камуфляжа.
В одном я уверена: ее груди теплые и пахнут молоком. Молоком! Как хочется молока, оно бы смягчило мое горло, измученное никотином. Молоко из женской груди…
У Вероники она была почти ледяной, и я не могла представить, что там когда-либо появится молоко для вскармливания младенцев. Веро слишком боялась, что не нравится мне, а потому никогда не расслаблялась. И мерзла в моих объятиях в те редкие моменты, когда удавалось ее раздеть и склонить к интиму.
А детей она не хотела и не понимала самой идеи кормления грудью. Мол, к чему портить этот шедевр, созданный природой?
Моя грудь отличается традиционной приятной прохладностью, воспетой еще Пушкиным. Ею я отлично выкормила Лешку, до полугода он вообще никакой пищи не знал, кроме материнского молока. Уже ходить начал вдоль стеночек, обзавелся шестью зубами, а все еще лишь сиськой питался. Я отняла сына от груди, когда ему было год и семь месяцев.
А Мариам? Скорее всего, ее дети тоже получили то, что полагается. Это сразу понятно.
Теперь пришла моя очередь утолить жажду! Я так устала бояться, курить и бояться! Хочется прижаться к маме. Или к Мариам.
О чем ты думаешь, Лена?
Твой ребенок, тот самый, которого ты полтора с лишним года кормила этими самыми сиськами, лежит на операционном столе. Его опухоль отрезают от яремной вены огромным острым ножом. Или скальпелем? Да, операции делают скальпелем. Наверное. Там еще десятки других блестящих инструментов, я же смотрела «Скорою помощь», я знаю.
Господи, как же страшно, и почему я не могу преодолеть этот страх? Почему я не умею молиться и думать о позитиве?
В те редкие моменты, когда я прихожу в себя и понимаю, что еще долго, представляю обнаженные груди Мариам. Мусульманской женщины, спокойной и прекрасной. Если судить только по внешности — то, скорее, античной богини, любимицы Зевса. Нет, не любимицы — любовницы. Этот парень не тратил времени на платонические или псевдоотеческие чувства. Он знал, что ему нужно, и всегда добивался этого.
А я…
Я волчица, а не мать. Нет, ехидна. Волки — прекрасные родители, да и в первоисточнике было «ехидна», насколько я помню из рассказа подруги. Сама я не видела фильм, не люблю советский кинематограф. Я и «Семнадцать мгновений весны» не смотрела. И «Берегись автомобиля» тоже. И ни одну из многочисленных некрофильских военных трагедий тем более. К чему мне эти печальные творения, воспевающие смерть?
Они воспевают как раз жизнь, спорят со мной фанаты «старых добрых фильмов». Но я не согласна. Смерть во всех этих «В бой идут одни «старики» и «А зори здесь тихие…» показана сладострастно. Явное прославление мортидо! Никакого жизнелюбия я за этими сюжетами, а особенно за их воплощением, не обнаруживаю. Аргументы вроде «Они погибли за свою страну, а значит, за продолжение жизни» не принимаются. Показывают-то именно их смерть. Причем смерть часто бессмысленную, если вдуматься.
Уникальный случай, говорят друзья, мое невежество и бесчувственность достойны «Оскара» за лучшие спецэффекты. Я не спорю, но втайне уверена, что, напротив, просто чувствую острее, чем они, вся такая тонкая и ранимая. Понимаю глубинную суть вещей и процессов. Потому мне трудно выносить апологетику смерти.
Смерти. Все мы смертны. И приходим в этот мир лишь затем, чтобы уйти. Но к чему напоминания об этом в фильмах и книгах? Они что, помогут уйти достойно, как с пафосом формулируют некоторые китчелюбивые деятели культуры?
Разве можно уйти достойно? Любая смерть нелепа и некрасива, сколь бы трагична она ни была. Достойно следует жить, а не умирать.
А после смерти лучше всего исчезнуть. Совсем! Я имею в виду, пропасть из этого мира физически. К чему могилы и кладбища, сеющие скорбь и занимающие место? Почему люди тратят деньги для поддержания «жизни» своих родственников после смерти? Мраморные ангелы, цветники и кованые ограды — к чему все это? Ведь если хочется развести цветник в честь умершего предка, это лучше сделать не на кладбище, а там, где люди бывают ежедневно.
В соседнем подъезде моего дома живет печальная дама, несколько лет назад потерявшая сына-подростка. Мальчик повесился в ванной за полчаса до прихода родителей с работы, напуганный перспективой получения двойки за четверть. Кажется, по географии. Очень красивый был мальчишка, большеглазый и большелобый, на первый взгляд весьма умненький и открытый. Встречая его, я улыбалась. А как еще реагировать на очаровательного ребенка, выглядящего как ангел?
Оказалось, внешность порой обманчива. Он был двоечником и грубияном, асоциальным и неврастеничным, едва переходил из класса в класс и с трудом общался с ровесниками, а взрослым постоянно хамил. Парнишка умер, и несколько дней спустя его одноклассники боязливо, тихо шли за гробом, а мать голосила не переставая. Вероятно, ее вина в случившемся была немалой. Если ребенок погибает из-за страха перед наказанием за плохую оценку, это характеризует в первую очередь родителей. Стоило бы пораньше объяснить своему чаду, что двойка — это плохо, но ее стоит исправить, а не лезть в петлю.
Но так или иначе — мальчишка умер и был похоронен, а через пару лет возле нашего дома появился огромный цветник. Мать погибшего подростка не работает, она уже на пенсии, и превратилась из громкой вульгарной хабалки в Печальную Даму с тонким и одухотворенным лицом. Все свои дни посвящает клумбам, красивее которых нет во всем нашем городе. Там еще в апреле появляются какие-то таинственные ранние подснежники, а затем, сменяя друг друга, разнообразные яркие цветы радуют своим видом прохожих почти до ноября.
— До чего же в вашем дворе красиво! Какая клумба, сколько сортов цветов, какие изящные дорожки! — восклицают они.
Те, кто не знает о юном симпатичном самоубийце. А для остальных это вечное напоминание о несчастном мальчике и укор в адрес его родителей.
Каждый раз, проходя мимо цветника Печальной Дамы, я думаю об этом мальчике. И о многих других, превратившихся в цветы. Клумбы, посаженные в его честь, эффективнее мраморного памятника на кладбище.
И выглядят намного лучше.
После смерти мне бы хотелось стать удобрением для цветов на даче у родителей. Вот только вряд ли они согласятся так использовать мой прах. Устроят идиотские похороны, зароют гроб в землю, и я буду мерзнуть там до самого Страшного суда.
А ведь мне так нравится тепло! Крематорий — штука намного более приятная, чем кладбищенский холод. И из того, кого кремировали, легко можно сделать удобрение для фиалок.
О чем это я опять? Что за глупости? Мысли мутятся. Нельзя в такие моменты думать о погостах и колумбариях. Ведь мысли материальны! Лешечка, прости меня, я сейчас сотру из своей глупой головы все эти кладбища!
Снова закуриваю. Жадно, взатяг. Никотин снимает напряжение и дарит минутное успокоение.
Эти ступеньки были свидетелями сотен истерик, подобных моей. В наш первый приезд в Филатовку я курила тут с Лерой, матерью шестилетней Даши, которой делали уже седьмую операцию. И сколько их еще предстояло… Кажется, больше десятка. У Даши что-то с ручками, я не осмелилась спросить, как называется заболевание. Все пальцы искривлены и почти не шевелятся.
— С работы меня увольняют, — с внешним равнодушием говорила Лера. — Устали от моих больничных отгулов. Кому мы нужны, такие убогие? Про Дашку в двух газетах написали. Даже в «МК». Незнакомые люди стараются помочь. А фирма, где я работаю главным бухгалтером двенадцать лет, больше не нуждается в моих услугах. Помощница давно справляется с моей работой.
Я не умею сочувствовать и соболезновать, стараюсь избежать этого, если есть возможность. Не вижу в соболезнованиях особого смысла. Мало кому в трудную минуту помогут слова, да еще и от малознакомого человека. В такие моменты либо очень плохо и мир рушится, либо все прочее, кроме собственной боли, безразлично. Во всяком случае, других вариантов реакции мне пока не встречалось. Невозможно утешить родителей, у которых тяжело болен ребенок, или тех, кто потерял своих близких. Лучший вариант сопричастности для меня — промолчать, поскольку слова в некоторых ситуациях лишние.
В случае с Лерой это оказалось нетрудным. Она погрузилась в свою беду и не воспринимала внешние сигналы. Общение с ней сводилось к ее формальным жалобам, привычным и обкатанным, в ответ на которые смиренная Лера не ждала ничего.
Зато Даша всегда весела, подвижна и общительна.
«Я обязательно буду играть на пианино, когда вырасту! И когда врачи мне починят пальчики. Нет, я не боюсь операции. Мне их делали уже много. Это совсем не больно. Больно потом, когда просыпаешься! Темно, и все перед глазами кружится. Но если мама рядом — все равно не страшно», — прочла я в одной из тех газет. Мужественный ребенок. Кажется, статья примерно так и называлась.
Я сейчас пишу это, а Даше, которой уже десять, возможно, в очередной раз пытаются сделать пальчики, чтобы она научилась играть на пианино. Врачи ей обещали, что эта мечта осуществима.
Просто надо немного потерпеть.
Вот только это «немного» растянется на долгие годы.
Однажды, через несколько дней после операции, я вышла в холл у Проклятой лестницы ночью. Ребенок уже спал, а мне в эту ночь мечтать о сне не стоило. Взяла с собой книгу, огромную чашку с кофе и пакет жареного миндаля. Уж лучше сидеть в кресле, чем пытаться заснуть в тесной и душной палате. Мне тогда не хватило банкетки. Ведь места для мамаш в палатах-закутках шириной около трех метров не предусмотрены. Лишь три кровати для детишек, куда взрослый никак не может поместиться. И одна длинная железная койка для кормящей матери с младенцем.
Это спальное место досталось Мариам, хотя та и не кормила грудью своего Маги. И он не был самым младшим из детей в нашей палате. Просто случайно Мариам с сыном попали в Филатовку в тот момент, когда относительно удобная кровать, на которой можно лежать вдвоем, освободилась. Мариам положила на нее малыша, и никто из мамаш не решился это оспорить. Слишком уж больным выглядел Маги. При взгляде на него не оставалось сомнений: такое вообще не лечится. Пусть хоть этой спокойной решительной женщине будет удобно в больнице, раз уж нельзя помочь ее ребенку иначе.
Остальные мамочки выходили из положения по-разному. Кто-то спал в коридоре на скамейке. Кто-то затаскивал банкетку в палату и ложился рядом с ребенком в проходе. Это лишало остальных возможности передвигаться свободно. Даже ночное вставание в туалет превращалось в настоящее испытание. Нужно было изящно семенить ногами в узеньком проходе, рискуя заработать синяки. Или лезть напролом и выслушивать недовольное ворчание потревоженных мамаш.
Скамеечек в коридоре было пять: две длинные, в человеческий рост, широкие, мягкие, обеспечивающие почти комфорт, и три коротенькие, узкие, жесткие, на которых можно было лежать, скрючившись и поджав под себя ноги. Матерей, остающихся на ночь в двух палатах для младших детей — что формально не разрешалось, — обычно шесть-семь.
Каждую ночь кому-нибудь не хватало лежанки, и бедолага дремала в продавленном скрипящем кресле, втиснутом между детской кроваткой, столом и принесенной в палату банкеткой. Там невозможно принять удобную позу, слишком уж тесно. И постоянно хочется в туалет — это нервное! — добраться до которого ночью весьма затруднительно. Между основным лежбищем мамашек и кроватками меньше десяти сантиметров свободного пространства. Ноги туда помещаются теоретически, но на практике все намного хуже. Ведь нужно не просто проползти к выходу из палаты по этому узкому желобу, еще хорошо бы проделать это тихо! А я отличаюсь особой неуклюжестью, следствием вегетососудистой дистонии. Потому этот путь для меня превращался в экстремальный вид спорта: как бы врезаться не десять раз, а хотя бы семь? Как бы не разбудить всю палату?
В кресле я спать не умею. У меня вообще проблемы со сном вне дома. То есть проблемы со сном имеются в любом месте, но в гостях, в гостиницах, в поездах я мучаюсь всегда, кручусь с боку на бок частенько до самого утра. А уж больница, как и следовало ожидать, обернулась хронической бессонницей. Весь день приходилось носиться за Лешкой, который обрел свою обычную гиперподвижность на третий день после операции, отнимать у него чужие игрушки, ловить на руки, если маленькому хулигану приходило в голову прыгнуть с подоконника… Или играть в футбол мячом, найденным в шкафу, куда убирали пластмассовую елку, отыгравшую свою роль в этом году. Врачи почему-то не возражали против этих прыжков. Один из микрохирургов даже сказал мне, что это очень хорошо. Мол, если бы восстановление Лешки шло медленно, он бы так не прыгал. Дети, как и животные, не делают себе больно.
— Разве что случайно, свалившись с такого вот подоконника, — бормотала я, — плавали, знаем.
В футбол однажды играли часа три подряд. Мяч мой мелкий достал из шкафа для игрушек еще в позапрошлый наш приезд, в середине декабря, когда медсестры наряжали для детишек елку. Затем мячик убрали, все же тут микрохирургия, а не ЛФК. Следует соблюдать осторожность.
Но когда в январе елку решили разобрать, Лешка вспомнил о любимой игрушке и снова нашел мяч.
Мне проще было пофутболить с сынулей, чем ловить его по углам больницы.
За нами наблюдала миловидная девушка в голубой рубашке и джинсах. У нее на руках вальяжно раскинулся малыш месяцев восьми-девяти. Он мне кого-то напоминал, наверное, какого-нибудь пухлого красавца из рекламы памперсов.
Вскоре я выдохлась и упала на лавку рядом с джинсовой девицей.
— Хватит, а то шов разойдется! Нельзя быть таким неистовым. Тебе недавно сделали операцию. Пойми ты это, о дитя безрассудства!
— А вы не могли бы еще немножко поиграть? Нам с Ваней так нравится! А мы вам поможем. Отбивать будем, — вдруг попросила меня незнакомка.
— Если только недолго, — пробормотала я почти в отчаянии.
— Меня Вика зовут! А вас — Лена?
— А откуда вы знаете?
— Я тут третий час сижу, то одна, то с Ваней. Когда его зашивали, я смотрела, что вокруг происходит, чтобы не волноваться. И слушала разговоры. Вас это не смущает? Зато уже всех запомнила! Так гораздо удобнее, чем каждому по отдельности представляться.
Как будто ей нужно было знакомиться с кем-нибудь! Через несколько часов после нашей игры Вика, ее Ваня и няня мальчика покинули Филатовку, чтобы затем иногда приезжать на перевязки. Богатым и знаменитым необязательно лечиться так же, как простым смертным.
Вика отбивала мяч, держа малыша на руках. Это продолжалось минут пятнадцать. Малыш Ваня визжал от восторга, Лешка хохотал, я была готова лечь на пол от усталости. Потом мы вместе уселись на лавочку, и моя партнерша по игре… тоже рассказала, как ее ребенок попал в Филатовку. Я восприняла это как предательство! Мы так здорово играли, и вдруг традиционное… Ну почему, почему нам всем так хочется выложить все трагические подробности первому встречному? Потому что он не выкажет притворного сочувствия? Он равнодушен и пестует свои собственные проблемы? А потому ему можно довериться?
Маленький Ваня разбил хрустальную вазу и осколком поранил сухожилие на руке.
— Представляете? Я рядом, няня рядом, Настя, старшая сестренка Вани, тоже рядом… И вдруг такое. На меня тут смотрят как на кукушку. Бросила младенца без присмотра.
О да, ответила я, очень легко представляю. Однажды, когда моему Лешке было семь месяцев, он подошел к электрочайнику на кухне, где я готовила соус для спагетти, дернул за провод и опрокинул на себя полтора литра горячей воды.
— Как это — подошел? Он что, ходил у вас?
Да, именно. Ходил. И очень даже ходил! Начал примерно в шесть с половиной и передвигался по квартире, держась за стены одной рукой. Но я не подозревала, что мой малыш ходит настолько хорошо. И врачи потом не верили мне. Подозревали, что я сама случайно ошпарила ребенка. Уже тогда возник мотив матери-волчицы. Или ехидны? А в версии Вики — кукушки? Лешка, повезло тебе с мамочкой!
— Вот это да! Семь месяцев! Ване девять, он еще ползает плохо, о ходьбе и речи нет. А шрамы у вас остались?
Конечно! Огромные жуткие шрамы! Причем у нас обоих. У Лешки на животе и на ноге, у меня на сердце.
Девушка артистически расширила глаза (ах! какой ужас!), и тут я вспомнила ее. Яркий персонаж в московской тусовке, актриса, дочь актеров, причем известнейших. Жена знаменитого шоумена. Мать двоих детей, ага. Настя и Ваня. Странно, откуда у меня эти сведения? Я же не интересуюсь светской хроникой.
А! Вика мне сама только что рассказала о детях. Кстати, мальчуган ее очень похож на отца, вот почему мне показалось знакомым его личико.
Она почти плакала. Я поспешно объяснила ей, что пошутила. Все следы от ожога чудесным образом исчезли через полгода. Ножка выглядит как новенькая, а вот с животом хуже — он подвержен появлению прыщиков. Но все же вода была не кипяток. Да и заживает все у малышей быстро.
Сейчас Вика и вовсе звездой экрана стала. Частенько вижу ее в рекламных роликах новых фильмов и сериалов. Но ни один из самих фильмов не решилась посмотреть, потому что сразу воспоминания неприятные накатывают о Филатовке. Руки трясутся! Сколько лет прошло, а изжить эти несколько недель не получается. Хотя нет, вру, один телесериал видела, совсем недавно. Посмотрела его, поскольку он был о роддоме, и при этом без трагического надрыва.
Почему-то о роддомах и больницах принято писать и говорить с такими истерическими интонациями, что даже слушать страшно. А те, кто читает и слушает, но при этом сам никогда там не бывал или бывал редко, воспринимают этот надрыв не только как должное, но и как руководство к действию.
А потому, попав в больницу, многие люди подхватывают этот образец поведения и реакции на ситуацию.
Я знаю, о чем говорю. Сама такая. Филатовка поначалу вызвала у меня почти мистический ужас и желание помчаться куда-нибудь к канадской границе. Убежать и забыться.
Куда угодно, только бы это печальное место осталось вне моего восприятия, в уголке памяти, а затем и вовсе стерлось навсегда.
Негативный опыт следует как можно скорее забывать, казалось мне. Боль и страдания не стоит хранить в себе.
Сейчас я так не думаю. Всякий опыт дается нам правильно, если использовать его лучшим образом. То есть мои боль и страдания были благом для меня. Они научили меня радоваться.
Не знаю, как насчет Лешки. Сейчас он не помнит ничего из тех времен. Недавно я ему рассказала все, что случилось с нами тогда. Он потрогал шрам на шее и заявил, что эти швы были, наверное, не слишком интересными, не чета тем, что ему накладывали на разбитую качелями бровь. А иначе бы он это непременно запомнил!
Целыми днями я опекала Лешку, а вечером падала на банкетку, поставленную возле его железной кроватки, и часами пыталась заснуть. Лишь пару раз это получалось без проблем, когда меня подкашивало недомогание. В остальные ночи я ворочалась на неудобной лавке, мерзла, хотя жара в палате была ужасающей, градусов двадцать восемь, но мне приходилось натягивать на себя шерстяные носки, брюки и свитер, потому что иначе меня трясло от холода.
А в ту ночь, когда мне не досталось лежанки, я и вовсе пошла ночевать на лестницу. Я долго сидела там одна, читая роман в письмах Катрин Панколь, пока ко мне не присоединилась медсестра, моя тезка. Она отличалась от коллег какой-то вызывающей бесшабашностью, почти на грани идиотизма. Наверное, этим она похожа на меня.
Друзья частенько сообщают мне, что я выгляжу как беззаботная кретинка, только что условно-досрочно выпущенная из Кащенки под подписку о невыезде. До встречи с Леной я не понимала, что они имеют в виду.
К моему счастью, наше с Леной сходство было исключительно внешним. Она тоже врезалась во всю попадавшуюся на пути мебель, смотрела мимо собеседника и хихикала о чем-то своем, пугая этим окружающих.
Кроме того, Леночка, как это часто случается и со мной, безостановочно болтала. Ни о чем, как ни удивительно это звучит. В данном случае «ниочемность» выражалась не в расплывчатости тем, а в том, что Лена не умела закончить ни одной начатой фразы. Каждая поднятая ею тема подвисала. Ее монолог был невероятно познавателен! С переживаний по поводу «бедных, больных ребятишек, крошечек ненаглядных» Лена, не договорив, перескочила на описание собственной трагической судьбы, приведшей ее работать в такое страшное место. Затем последовало перечисление любовниц заведующего отделением за последние пять лет, потом тон стал более страстным: рассказ завертелся вокруг шоумена X., чей сын Ваня с порезанной ручкой все еще числился в больнице, но не оставался тут ни на одну ночь, поскольку его отвезли домой, приставив специальную медсестру в дополнение к няне.
В эту часть монолога я смогла вклиниться и сообщить Лене, что X. буквально шесть часов назад стрелял у меня на лестнице зажигалку, а потом, прикурив, вернул в целости-сохранности.
Глаза моей визави округлились и поменяли цвет: из светло-серых превратились в ярко-зеленые. И такое со мной бывает, хотя и в других обстоятельствах. Более приятных, скажем так.
— Ты разговаривала с ним? — завопила Лена так, что легко могла разбудить не только наше отделение, но и парочку тех, что этажом-двумя ниже.
— Ну, если это можно назвать разговором. Я случайно оказалась в нужном месте в нужное время. А он просто попросил зажигалку. Очень вежливо. А потом поблагодарил за нее.
— И как он тебе? — теперь Лена почти шептала. Румянец залил ее лицо, шею и грудь, видневшуюся в слишком глубоком вырезе халата.
— Обычный дядька. Выглядит моложе своих лет. Глаза у него красивые, темно-карие. И у мелкого тоже такие.
— У какого мелкого? — Лена впала в свое обычное состояние умственной отсталости, а мне предстояло позаботиться о том, чтобы выводить ее из этого своеобразного полутранса.
— У Ванечки, сына его. Пациента здешнего! У него рука повреждена, ты что, не видела малыша? Он вазу разбил и о стекло сильно порезался. С матерью и няней провел здесь позавчерашний день, а сегодня его привозили на перевязку. Мать-то ты встретила? Обаятельнейшая особа! А глаза у пацана такие же, как у папашки. Удивительное сходство! Хотя чего ж удивительного, если подумать? Все же отец и сын, родня-то близкая. Как думаешь?
Но Лена уже не могла думать, а потому не заметила моей глумливой интонации. Она страдала из-за упущенной возможности познакомиться с самим X.! Ей грезилось, что уж она-то не упустила бы такой шанс! Попросила бы у знаменитости автограф, поцеловала его в щеку, а потом, потом, потом…
— Подожди меня пару минут, — пробормотала она. — Я принесу коньяк, у меня есть фляжка для экстренных случаев, мы выпьем за то, чтобы я больше не упускала таких возможностей.
И мы сделали это, когда Лена вернулась.
— Не бойся, я не напьюсь, — сообщила она мне доверительно. — Это для настоящих трагедий! В такие моменты я могу пить не пьянея.
Глотнув пару раз из фляжки, Лена разрыдалась, упав в мои объятия. Я гладила ее по сухим пережженным волосам, утешала, но при этом едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться.
Все же девушки — одни из самых смешных на свете штуковин. Слушая и наблюдая за ними, можно забавляться безостановочно. Причем порой даже не тихонько хихикать, а во весь голос хохотать. Никаких дополнительных юмористических стимулов не нужно, если рядом есть слегка эксцентричная девушка. Я не сексистка, отнюдь, но все же уверена — мало кто из мужчин дотягивает по комическому потенциалу до любой среднестатистической девушки. Почти все великие писатели-юмористы лишь пародировали в своих творениях образ мыслей наиболее смехотворных девушек, а любой приличный комик копирует мимику и жесты классических женско-полых страдалиц.
Собственно, потому-то я так и люблю девушек. Они делают мир веселее, а следовательно, лучше.
Впрочем, не всем девушкам это дано. Мариам была начисто лишена способности вызывать чужой смех. Она была вызывающе антикомична! Это бы показалось мне недостатком в любой, но только не в ней. Наоборот, я бы вряд ли обратила на нее внимание, если бы она, как обычная девушка, несла чушь о парнях, падала физиономией в лужу, выходила из дому, позабыв надеть юбку, или, пригубив коньяку, рыдала бы о великом шоумене X., который не одарил ее автографом.
Вечер, когда меня накрыло особенно сильной страстью к Мариам, запомнился почти поминутно. Я возвращалась в Филатовку после выходных, проведенных дома, — с Лешкой вызвался подежурить муж. На Садовом, в паре сотен метров до больницы, я встретила Любку. Обрадовалась, ведь мы давно не виделись, думала, сейчас мы поболтаем. Но в наступающих сумерках Любка не узнала старую подругу, она очень близорука — почти так же, как я, — но, в отличие от меня, пижонит, не носит очков, а на линзы у нее аллергия. Потому Любка живет в мире без лиц, и совсем немудрено, что она проходит мимо тех, кого ну никак не могла позабыть.
Впрочем, мы уже несколько лет не общались. После рождения Лешки Любка потеряла ко мне интерес. Не она одна, конечно. Примерно половина приятельниц прекратила со мной общаться, не понимая, о чем можно разговаривать с новоявленной обладательницей грудника. О памперсах, марках ползунков и детском питании — скучно тем, у кого малышей нет. Обо всем остальном — якобы неинтересно самой мамочке, ведь, как известно, мать маленького ребенка способна на адекватное общение не лучше, чем поленница дров или стог сена. Я знала об этом феномене задолго до родов: многие юные девушки (не обязательно чайлдфри!) теряются, когда у их подруг появляются дети. Считается, что свеженькая мамаша способна думать только лишь о ребенке, а потому для общества она умирает.
Когда Лешка родился, это вызвало поначалу прилив восторженных эмоций у моих подруг, у большинства из которых детей еще не было. Как же, настоящий живой младенец в их окружении! Его можно потрогать, сладострастно потыкать пальцем в живот, подарить яркую погремушку…
Какое-то время мой дом подвергался нашествиям любопытных, желающих получить свою порцию причастности к новорожденному. Мелкого фотографировали, изумлялись его аппетиту и раннему развитию, восхищались тем, какой у малыша умный взгляд, горестно смотрели на мой бюст четвертого размера и округлившуюся фигуру. А потом уезжали, обсуждая и осуждая на обратном пути мою отныне закончившуюся жизнь. И появлялись у нас все реже и реже. Я ж не в Москве живу, а в ближнем Подмосковье. Для большинства же столичных жителей место, куда не ходит метро, — гиблое и недостойное посещения. К моменту, когда Лешке исполнилось полгода, из сонма моих приятельниц осталось всего трое. Любка не относилась к числу самых стойких, она отстала на каком-то из первых поворотов и не делала попыток догнать остальных.
Я не жаловалась и не устраивала патетических рыданий по поводу потерянных друзей. Мелкий появился у меня на пятом курсе, потому молодая мамочка часто бывала в мире. Сессия, написание диплома, бесчисленная череда праздников и общественно значимых событий, которые нельзя было игнорировать… Мне вполне хватало общения. Да и зачем нужны друзья, считающие, что после рождения ребенка женщина превращается в тупую фанатку памперсов и слюнявчиков?
Я, между прочим, диплом защитила с младенцем на руках. Нет, не в буквальном смысле слова. Полугодовалый Лешка в момент защиты информационных войн от ретроградов-преподавателей прыгал себе дома в кроватке. Но суть от этого не меняется: никакие кашки-малашки-какашки мне не помешали.
Смешно, но несколькими годами позже оказалось, что этот факт остался незамеченным для многих моих однокурсников. На вечере встреч, где собралась большая компания эмгэушников с нашего факультета, некоей гламурной девой-женевьевой, из числа неплохо устроившихся в жизни, был задан вопрос:
— У кого уже есть дети?
Я машинально подняла руку. Меня вежливо спросили, сколько лет ребенку. И, поняв, что малыш родился еще во время учебы, однокурсница удивленно захлопала длинными фальшивыми ресницами:
— А как это? Почему я ничего не заметила? Ведь ты беременная ходила, наверное!
Ага, ходила. Безусловно! С кругленьким животом. Даже преподаватели это отлично видели! Один — мой самый любимый — обнаружил, что я в положении, еще на четвертом месяце, когда редкая женщина могла что-нибудь понять.
А Александр Петрович, зоркий и наблюдательный, а также хитрюга, все понял. Он объявлял на семинаре предварительные оценки за семестр, поясняя, кому и за что получился именно такой балл. И мне вдруг досталась пятерка, хотя сама я рассчитывала в лучшем случае на четыре.
— Я не могу ставить будущей матери что-либо, кроме «отлично», — заявил Александр Петрович в ответ на мой удивленный взгляд.
— Но как вы догадались? — выдохнула я, покраснев.
— Легко! Во-первых, у беременной женщины изменяется выражение лица. Оно делается мягче и загадочнее, женщина будто показывает своей улыбкой, что хранит от окружающих большой секрет. Хотя суть этого секрета у нее на лице написана! А во-вторых, вы, Лена, стали опаздывать на первые пары. Я в вашей группе уже пять семестров занятий провел! Никогда вы не опаздывали, а тут вдруг начали. Это странно для такой пунктуальной девушки!
— Но разве девушки только беременные опаздывают? Может, я просто обленилась к четвертому курсу! Или счастливо влюбилась, а потому просыпаю.
— Да, вы правы, опаздывают не только беременные. Но не забывайте о первом признаке! Если сопоставить эти опоздания с первым признаком, то все становится совершенно ясно.
Еще один преподаватель, имени которого я не помню, еще больше потряс меня во время той, «животастой» сессии.
Зачет, принимаемый этим преподавателем, был построен по какой-то изысканной абсурдной системе. Всей группе, собравшейся в аудитории, задавались вопросы. Отвечать можно было по желанию на любой из списка. Ответившим ставились плюсики, половинки плюсиков, кружочки, крестики — в зависимости от сложности опроса. Когда этих значков у кого-нибудь набиралось нужное количество, счастливчик этот объявлялся сдавшим зачет и отправлялся восвояси. Видимо, дяденька был любителем криптографии.
После двух часов такой вот болтовни в душной аудитории сидело более половины группы, и, конечно, я тоже. Я никогда не отличалась большой активностью и сообразительностью, к тому же панически боюсь выступать публично. Мне проще десяток письменных экзаменов сдать, чем один устный.
А если уж совсем честно, мой и без того не слишком высокий интеллект к тому моменту опустился на отметку «умственная отсталость» и прочно завис там. Некоторых беременность делает умнее, я же временно совершенно поглупела. И кстати, рождение ребенка поправило дело: я быстро восстановила девичью скорость мысли и память.
Надежды сдать сложный зачет было мало, поскольку я просто не понимала половины вопросов и набрала к тому моменту лишь один жалкий плюсик. За окном набирающий силу июнь плавил асфальт и распускал цветы, а я наглухо застряла в клетушке на одиннадцатом этаже, почти без шансов выбраться наружу, вероятно, до позднего вечера.
Что ж, грустно подумала я, вот он, извечный женский выбор: материнство или карьера. А я-то сама уже себя исчерпала.
Обреченно поднявшись, я отправилась в буфет, попить водички. А вдруг после этого марш-броска мой мозг придет в норму? Во время этого зачета нам разрешалось свободно перемещаться по аудитории и выходить в коридор.
О дальнейшем мне рассказали подруги. Преподаватель увидел мой уже изрядно подросший со времени той истории с Александром Петровичем животик. И когда я исчезла за дверью, он нервным шепотом вопросил аудиторию:
— Эта девушка что, беременна?
— Да! — тоже шепотом хором ответила аудитория.
— Старый я мерзавец! — вскричал преподаватель, ударив ладонями по столу.
Когда через десять минут я вернулась, он протянул мне зачетку.
— Как вам не стыдно, девушка? Почему вы не сказали мне, что ждете ребенка?
— А что, я должна была? — искренне поразилась я.
— А как же? Во время своих занятий я отвечаю за вас! И за ваше здоровье тоже! А ну как из-за этого зачета что-нибудь случится с вашим малышом?
— Что ж с ним от этого может случиться? — недоумевала я. — Сдавать зачеты — обязанность каждого студента, даже если он и в положении.
— Он может быть в любом положении! А вот она на моих занятиях будет получать зачеты вне очереди. Это ж такой героизм — ребенка родить, да еще и учебу не бросить при этом!
Меня рассмешила эта странная поблажка, но потом я узнала, что это принципиальная политика преподавателей нашего факультета. В основном они все с трогательным пиететом относились к будущим мамашкам, выставляя оценки за животик, а не за знания. Исключение составляли лишь некоторые молодые аспиранты, не имевшие еще своих детей. Те вели себя как садисты, очевидно превентивно мстя в лице брюхатых студенток будущим матерям своих детей за воображаемые неудобства, которые беременные должны причинять кавалерам.
Впрочем, эти деятели отечественной политологии смешили меня еще больше, чем те, кто с трепетом сдувал с беременных пылинки.
Не менее весело мне было пять лет спустя узнать о том, что моя беременность, казавшаяся мне такой заметной и значительной, осталась вне зоны внимания некоторых одногруппников. Наверное, это верное доказательство моей незаметности в коллективе.
Вот и Любка меня не признала, хотя прошла в метре от меня.
Я долго смотрела Любке вслед, любуясь ее чуть нервной размашистой походкой, и вспоминала наш выдуманный роман. Когда-то на первом курсе университета мы объявили о помолвке. Это воспринималось как шутка, причин для помолвки не было никаких. Мы даже не были влюблены друг в друга! Любке просто нравилось, что я похожа на молодого Шостаковича. Во всяком случае, она это постоянно повторяла:
— Ах, за человеком, похожим на молодого Шостаковича, я готова пойти на край света! И за молодым Вертинским бы пошла, но где найдешь в наши дни Вертинского? Везение, сиречь рок, одарило меня лишь молодым Шостаковичем, придется принять свой удел как должное и пойти с ним по жизни рука об руку.
Меня забавляла ее манера говорить — вычурная и нарочито «под девятнадцатый век», со словечками и оборотами того времени, порой звучащими невпопад, — ее однообразные шуточки, часто на физиологические темы, и очень привлекала ее широкая, густая и длинная челка, ниспадающая до бровей и отлично сочетающаяся с каре на ножке. Любка казалась с такой прической настоящей французской барышней. А французские барышни всегда были моей тайной слабостью. Самой хотелось подобную стрижку, но челка не лежит у меня естественно, ее надо укладывать каждое утро, что неподъемно для меня. Я и косметикой-то не пользуюсь в основном из-за непреодолимой лени. Да, девичье лицо, украшенное тенями-помадами и прочей дамской мишурой, мне тоже не нравится. Но лень все же тут стоит на первом месте. Тратить на макияж полчаса в день, а то и больше, чтобы добиться сомнительного результата и походить на искусственного человека — а мне всякая накрашенная дама, даже если она предпочитает косметику естественных тонов, кажется фальшивой, — не слишком полезное и приятное занятие.
Лучше уж сохранять лицо таким, какое досталось мне от природы. Оно не слишком красиво, но привлекательно.
Я сужу об этом, исходя из своего собственного вкуса. А уж я-то в девической красоте разбираюсь неплохо!
Любка тоже почти не употребляла грим, довольствуясь лишь краской для ресниц.
Она полагала, что это подчеркивает выразительность карих глаз. Но вообще-то Любкины глаза были и без этого оттенения великолепны.
Как и глаза Мариам, на которой я ни разу не видела ни капли косметики. До встречи с ней у меня составилось представление о восточных женщинах как о манекенах для разрисовывания дешевыми красками. Во всяком случае, все знакомые мусульманки считали неприличным выходить из дому без килограмма косметики на лице.
Однажды я встретила мужчину, который думал примерно так же, как эти загримированные красотки. Возмущенно разглядывая меня, он с пафосом рассуждал о том, что женщина, появляющаяся на людях без макияжа, подобна стриптизерше. Отсутствие косметики он приравнивал к непристойности, фактически к тому, что женщина себя предлагает каждому встречному. Его девушка, стоявшая рядом со мной, согласно кивала, дергаясь так, будто ее голова приделана к телу с помощью специальной пружинки.
— Надеюсь, ты не на меня намекаешь, милый. А если на меня — то попробуй воспользоваться моей доступностью. Только учти, что я хоть и тургеневская девушка, но ударом ноги убиваю лошадь. Если меня разозлить, конечно. А ты к этому близок.
Странно, но парнишка не был восхищен моим любезным предложением. Наверное, его раскрашенная до самых ушей пассия не позволила попытать счастья. А жаль, было бы весело!
Любкин силуэт уже едва угадывался вдалеке, когда я вспомнила о нашем единственном поцелуе.
Это случилось на какой-то студенческой вечеринке в общежитии, где недоставало кавалеров. Когда все сложившиеся парочки разбрелись по коридорам и комнатам, нас осталось шестеро девчонок.
— Ну-с, mademoiselles, и что же теперь делать будем? Все по углам целуются, а мы чем хуже? — воззвала Любка, всегда идеальная челка которой, к моему удивлению, растрепалась, а дворянская бледность сменилась плебейской краснотой щек и носа. — Ладно я, у меня жених есть в лице данного юного Шостаковича, сейчас он покроет мое чело страстными лобзаниями. А вам что делать?
Девушки выразили желание продолжить пьянку, а меня Любка увела под пожарную лестницу целоваться.
Лестницы постоянно преследуют меня.
Невестушке не понравилась моя методика поцелуев.
— Друг мой, вы совершенно напрасно используете для этой цели язык! Это вульгарно и совершенно не сексуально! Что вы себе позволяете, дорогуша? Целоваться надо губами!
— А вот мне приятнее целоваться с языком. Мне нравятся французские поцелуи! И никто из моих парней и девушек не жаловался пока. Даже наоборот — хвалили!
— О, друг мой, они вам льстили! Вы целуетесь совершенно бездарно, поверьте мне, старой распутнице! Язык в чужом рту — это моветон, если не сказать — глупость. Приличные люди такого себе не позволяют. А я льщу себе надеждой, что мы с вами — люди приличные.
В этот момент я поняла, что наша игра в жениха и невесту зашла слишком далеко, раз эта особа позволяет себе указывать, что мне делать. Причем уже не в первый раз! За пару дней до того Любка заявила, что я должна непременно побрить лобок, если хочу быть допущена до ее тела.
В тот раз я рассмеялась в ответ: тело невесты меня совсем не привлекало. Оно было ширококостным, тогда как я предпочитаю девушек а-ля фитилек, тонких, воздушных, похожих на фей.
Странно, но Мариам, которую я хотела сильнее, чем любую другую женщину, совсем не походила на девушку моей мечты. С моим самым любимым мужчиной несколькими годами позже получилось то же самое: он совершенно не вписывается в мой эталон привлекательности.
Любовь — штука стохастическая и непредсказуемая, ее не запихнешь в тесную клетку с решетками из стандартов.
С Любкой тот наш поцелуй оказался первым и последним. Мне стало противно изображать пусть даже юмористический роман с девушкой, намеренно будившей мои комплексы. Мне и без ее оценок моих действий бывает плоховато из-за низкой самооценки. Как накатит порой ощущение собственной никчемности, так хоть на остров Маврикий! Или в Тибет, там не такие комфортные климатические условия, зато, по отзывам очевидцев, душевный покой обрести проще простого.
Виноваты в низкой самооценке человека обычно родители, хотя мало кто из них догадывается об этом.
Наверное, однажды Лешка припомнит мне эту фразу и будет совершенно прав.
Когда мне исполнилось лет тринадцать — четырнадцать, папа вдруг решил просветить нелюбимую дочурку насчет ее внешней непривлекательности и беспросветной глупости. Сам-то он от большого ума закончил двадцатилетнюю военную службу в звании капитана, в то время как почти все его ровесники уже подполковниками были. Карьера не сложилась из-за слишком сильного вовлечения в хобби (назовем его винопитием), вот капитан и отрывался на жене и детишках. Постоянно внушал нам с братом чувство вины за то, что мы появились на свет, а маму упрекал в том, что «подобрал» ее на помойке и привез в лучший город земли.
Мама слушала эту чушь и терпела, вместо того чтобы запустить в папочку сковородкой, собрать вещи и гордо удалиться далеко-далеко. Но маме нравилось воображать себя жертвой мифического злодея, страдать ради детей и чахнуть.
Когда мерзавцы-дети подросли, ни один из них не сказал: «Спасибо!»
А вот «Почему же ты не развелась с этим недоумком?» мы произносили почти хором.
Однажды папа мне рассказал, как он неделю пил горькую после моего рождения. Страдал, что у него не мальчик, а девочка. Дочка у военного — это ж позор на всю жизнь!
— А как же капитанская дочка? Помнишь такую? — спросила я.
— Но я же еще лейтенантом был! — резонно ответил папа.
Очевидно, у лейтенантов по определению должны были рождаться только сыновья. А тут я — неясно, что такое. Как же не запить от отчаяния?
Мама удивилась этому странному поступку мужа, но почувствовала легкие угрызения совести из-за того, что не смогла его удовлетворить. Через пару лет родился мой брат, но папа так и не смог смириться с тем, что его первенцем оказалась девочка.
— Я армеец! — кричал он в минуты экзальтации, ощущая себя центром вселенной. — У меня не должно быть никаких девок!
В какой-то момент это стало меня беспокоить. Не так-то просто переварить подобное поведение собственного отца, будучи нервным подростком. А папуля еще и конкретизировал непрерывно: то мои ноги ему казались кривыми, то нос слишком толстым, то косы жидкими.
— Ну ты и страшненькая у нас! — ласково говорил папаша. — Вся в мать!
Это «в мать» раздражало меня еще больше. Моя мама — очень красивая женщина, но папе почему-то казалось, что она почти урод.
— Никто бы на тебе не женился, кроме меня! — важно говорил он, снисходительно чмокая ее в макушку. — Ты же страшилочка у меня! У-у-у, глазенки маленькие.
Мама смущенно улыбалась. Черты ее лица далеки от классических, а потому в словах муженька чудилась если не правда, то полуправда. Лет до тридцати пяти мама верила, что папа действительно оказал ей услугу, женившись на ней.
Мой брат серьезно болел в детстве, и мама не работала, стараясь его вылечить. Массажи, диеты, зарядки, прогулки, спортивные секции… Брата почти никогда не клали в больницу, хотя собирались частенько. Мама занималась сыном сама, часами, сутками, неделями, годами, вызывая у меня какой-то почти мистический ужас. Брат рос мальчишкой глуповатым, пустым, вредным и склонным к вранью, а потому понять, зачем столько возиться с тем, кто потом непременно устроит какую-нибудь подлянку, я, с детства правоверная ницшеанка, не могла.
— Надо было выбросить его со скалы при рождении! — говорила я иногда маме. — Как в Спарте. Отличный способ поддержания здоровья нации! Выживают сильнейшие.
— Вырастешь — будешь профессором, — отвечала на всякий случай мама, вместо того чтобы объяснить всю ошибочность моей позиции. В частности, то, что меня, хилую и крикливую в младенчестве, тоже бы пришлось зашвырнуть на дно пропасти, ко всеобщей радости.
Материнский инстинкт был мне еще неведом, а понять, ради чего надо спасать неудачного ребенка, если можно родить парочку поудачнее, я не могла.
Наверное, Лешкина болезнь мне была милостиво подарена небесами в том числе и за это.
Нет, это не была обычная детская ревность. Я брата тоже очень любила, хотя и считала никчемным пацаном. Но мне казалось, что мама слишком уж отдает себя ему. Выматывает себя до изнеможения, пытаясь спасти его, не замечая, что гибнет сама.
Мама стихийно верила в психосоматику, ничего о ней не зная. Следуя еще не произнесенным заветам моей будущей приятельницы Тани, мама мечтала искупить перед сыном мнимую вину, которая и привела мальчика к астме.
Мне же казалось, что ничего страшного в этой астме нет. Братику моему недоставало чуток страданий, чтобы немного поумнеть, а мама умело гасила их бесконечными процедурами и массажами, из-за чего брат делался все здоровее, глупее и хамоватее.
И она в конце концов вылечила противного мальчишку! К четырнадцати годам брат избавился от астмы, и с тех пор болезнь возвращается лишь в одном случае: если он слишком много пьет. А потому приходится постоянно следить за тем, чтобы парнишка не злоупотреблял спиртным.
Но многолетняя игра в медсестру подорвала здоровье мамы, не говоря уж об уверенности в себе. Папа же умело играл в благодетеля.
— Ты понимаешь, что я содержу тебя и твоих детей? Я вытащил вас из грязи! — пафосно декламировал он временами. — А ты — неблагодарная.
— Это наши дети! — возражала мама.
— Значит, мы должны содержать их вдвоем! — не сдавался папуля. — А я вынужден делать это один! Ты не работаешь!
Постоянно звучащие в нашем доме такие вот диалоги привели меня к мысли о вреде феминизма. Папашка был явным феминистом, а любая идеология, которую он поддерживал, выводила меня из себя. В результате годам к двадцати я была уверена: женщина должна жить на содержании мужчины, рожать ему детей и работать в каком-нибудь благотворительном фонде.
Эта убежденность не мешает мне воспитывать сына в одиночку, без малейшей помощи его отца. Мало ли какие заветные мечты у нас есть! Житуха-то, она все на места расставит.
Иногда обидно, что в книгу пока еще невозможно вставить смайл.
Когда я впервые познакомилась с Интернетом, я не поняла, для чего нужны смайлики. Сопровождать ими шутки? Улыбаться собеседнику? К чему эти бессмысленные кривляния?
А главное — как с помощью смайликов передать сарказм? Как однажды верно заметила моя давняя подруга, в Интернете адекватно воспринимают любую интонацию, кроме саркастической.
Ставить смайлики после саркастических высказываний — какой-то вопиющий моветон. А главное — смайлики превращают сарказм в глупые шутки. Но глупым шуткам, как ни странно, иногда придают более тонкий вид.
Наверное, книга, наполненная смайлами, лишилась бы части интерпретационного потенциала. Они выступали бы в роли закадрового смеха в ситкомах: а вот здесь, мальчики и девочки, необходимо хохотать. Или хотя бы иронично улыбнуться. Или просто скривить губы. Но не вздумайте воспринимать эту фразу серьезно!
Хотя некоторым читателям такие маячки бы не помешали. Меня регулярно упрекают в излишней серьезности и в том, что я пишу тексты с видом мрачным, как у скунса, вместо того чтобы плясать и кривляться, как это положено приличному фрику. Мне это тем удивительнее, что, перечитывая свои тексты, написанные давно, я смеюсь. Автор предстает передо мной глумливым мерзавцем, обстебывающим все святое, включая собственное «эго».
Что, разве на свете есть что-нибудь святее, чем «эго»?
Ах, оставьте этот дешевый гуманизм!
Нет, нет и нет. Издеваться над своим «эго» — самое страшное преступление против человечества, которое может совершить любой из нас.
И это то, что каждый обязан делать беспрестанно, потому что иначе человечество сделается хиленьким, страшненьким, горбатеньким, маленьким, а то и вовсе вымрет. Ибо трудности закаляют, придают сил и вдохновения, позволяют развиваться и расти.
Если хотите взлететь — вляпайтесь в неприятности. Низкий старт часто служит залогом успеха, хотя мало кто осмеливается в этом признаться.
Внутренняя борьба с папиными установками сделала меня гением, красавицей и тонко чувствующей личностью. Мне не удалось доказать его неправоту ему, но себе и остальному цивилизованному человечеству — вполне. Миллионы поклонников моего таланта тому подтверждение.
Из массовки услужливо подсказывают, что я погорячилась с миллионами. Но миллион или десять — это, в сущности, одно и то же. Количество в данном случае не слишком важно, балом правит качество.
Впрочем, папа давно сдался на милость победителя. С тех пор как родился Лешка и быстро сделался кумиром своего деда, я тоже обросла авторитетом для папули.
— Это — моя дочь! — гордо сообщает он даже тем, кто отлично осведомлен о моем статусе в жизни капитана в отставке. — Она родила моего внука!
Каким-то непостижимым образом Лешка стал метафизическим первенцем и звездным часом моего отца, и это примирило последнего с не слишком удачной жизнью. Гулять с внуком, водить его в зоопарк, цирк или музей стало любимейшим увлечением папаши.
Однако был в его жизни и еще один звездный час, достойный прославления в веках.
Однажды мой любезный папенька, гроза морей и ужас, летящий на крыльях тьмы, здорово выпил. Он курил на балконе, наслаждался теплым летним днем, жена была в отпуске, детишки — мы с братиком, еще совсем юные, — где-то устраивали свою личную жизнь. Мир и спокойствие царили вокруг. На соседнем балконе буянили и хохотали молодые люди, годящиеся папуле в сыновья.
— Привет, парни. Смеетесь? Вас угостить пивком?
Конечно, те с радостью согласились, и мой непутевый родитель отправился в другой подъезд пить с молодежью. Судя по всему, вскоре он перестал себя осознавать. И случилось нечто страшное, о чем папа не помнит и никогда уже не вспомнит.
Четырьмя часами позже я сидела на кухне с друзьями и тортиком. В дверь позвонили.
На пороге стояла женщина в белом халате.
— Девушка, это не к вашему папе вызвали скорую? Ему голову пробили.
Ох, тогда я не очень жаловала папашку. За пару лет до этого он уволился из армии, и его вечными спутниками стали разнообразные проблемы. Как-то раз он заблудился в лесу ночью, проехав на последней электричке пару лишних остановок и возвращаясь домой пешком. Пришел под утро, похожий на испачканного и потрепанного Деда Мороза. Пару недель спустя ключи потерял вместе с паспортом, и нам срочно пришлось менять замок. Как минимум раз в месяц в подобные истории папа попадал стабильно и завязывать с приключениями не собирался.
Поэтому я вздохнула и пошла смотреть, кто там лежит в машине скорой помощи. Конечно, это оказался именно он. Папина одежда была залита кровью, а его темное загорелое — цыганское, как он сам говорил, — лицо стало серым.
— Его нашли во втором подъезде на полу. Скорую вызвали какие-то мальчишки. Крови очень много вытекло, он там долго лежал, — объяснили мне. — Вы поедете с ним в больницу?
Я отклонила предложение спокойно и непреклонно:
— Нет, спасибо, меня тошнит при виде крови. Подождите пару минут, приведу сопровождающего с нужным темпераментом.
И я помчалась на школьный двор за младшим братом, который был вынужден сопроводить отца до больницы.
Вернулся братец уже ночью. Врачи сообщили, что зашили папину голову, наложили кучу швов. Но в сознание отец не приходил, лежал в реанимации. О возможных последствиях говорили уклончиво, что нас братом сильно напугало. Не то чтобы мы очень жалели папу… Скорее нас беспокоило, что маму придется вызывать из далекого южного санатория. Первый раз она в отпуск поехала одна, и такой конфуз! Муж помирает.
Мы просидели с братом на кухне до четырех утра, размышляя, как бы потактичнее сообщить обо всем родственникам, а также начальству отца.
В шесть в дверях загрохотало. Я открыла, увидев в глазок папу, по официальной версии, лежащего в реанимации. Он был в грязных семейных трусах и носках.
— Суки! — взревел папа. — Засадили меня в больницу? Где мои сигареты? Скурили все? Поубиваю!
Он тяжело ввалился в квартиру и рухнул на ковер. На его голове была спекшаяся кровь, много крови. А вот большую часть волос ему сбрили.
Позже папа рассказал, что проснулся под утро в палате, голый, обвязанный бинтами, сначала удивился, затем взбесился. Кто посмел? Его, настоящего мужика, армейца, перевязать бинтами? Он встал и отправился искать выход. Заблудился в коридорах, спустился по лестнице, зашел в какую-то дверь. Это оказалось отделение хирургии. Папа попытался уйти оттуда законным способом, но медсестра на вахте, хотя и была изрядно ошарашена таким явлением, строго предупредила его, что непременно нужно дождаться врача, который будет только часа через два. И принялась названивать куда-то с требованием забрать дикого пациента. Ей ответили, что она может положить буяна в свободную палату.
Но отца такой поворот дел не устраивал. Обувь и одежду несчастного заключенного забрали домой, а в одних трусах бегать по улице он не хотел, хотя и был июль. Папа забрел в первую попавшуюся палату и попросил у бодрствующего пациента тапочки и сигареты. Тапочек ему не отдали, но услужливо предложили носки.
В этом месте рассказа я поняла, что папа случайно побывал в абсурдной пьесе в образе главного персонажа, а нам с братом пришлось довольствоваться ролями из категории «подай-принеси».
Папеньке ничего не оставалось, как согласиться принять носки, алкоголь еще туманил его мозг и дарил смутную уверенность в том, что носки вполне могут побыть какое-то время обувью. Но тут фурией влетела недовольная медсестрица и устроила разгон. Она попыталась водворить осчастливленного носками дебошира в бокс. О реанимации, откуда герой исчез вообще непостижимым образом, речи уже не шло. Но отважный папа, который очень к месту вспомнил, что он капитан Советской армии, так просто сдаваться не собирался. Он заявил, что хочет в туалет.
— Поссать-то здесь разрешают? Мне, капитану?
Медсестра отпустила беспокойного пациента, поставив условие, что, вернувшись, он моментально ляжет на кровать и успокоится. Папашка зашел в туалет, посмотрел в зарешеченное окошко. Второй этаж, не слишком высоко. Похмелье всегда придавало бравому капитану нечеловеческие силы. Он выломал решетку голыми руками, выпрыгнул из окна и пошел домой. Естественно, в носках. От больницы до нашего дома минут тридцать тихим пешим шагом. По дороге папе несколько раз встречались милицейские машины, поэтому он вынужден был бежать, изображая рассветного физкультурника. Машины замедляли ход, но не останавливались.
Эта странная лояльность милиции меня до сих пор удивляет.
На вопрос, почему нельзя было дождаться прихода врача, папа ответил просто и трогательно. Ему показалось, будто эта неприятность случилась с ним в рабочий день, а не в субботу. А работу наш герой не прогуливает, нет-нет! Капитаны Советской армии люди ответственные.
Когда через несколько месяцев эта история дошла до папиных коллег (я приятельствовала с дочкой его начальника), ему повысили зарплату. Начальник сказал, что ответственные люди должны поощряться.
Иногда я думаю о том, что напишу о папуле абсурдный приключенческий роман под названием «Жизнь советского офицера», главный герой которого абсолютно будет лишен целеполагания, парусов и ветрил. Но боюсь, что получится слишком злой текст и меня обвинят в неуважении к родителю, если, конечно, кто-нибудь догадается о прототипе. А сам папа, прочитав, замучит меня излияниями на тему прекрасности нашей армии, которую я позабыла отметить в романе, выставив советских офицеров как дебоширов, пьяниц и мерзавцев. Но папаша сам виноват в таком моем взгляде: все его приятели, которых он притаскивал домой, были именно пьяницами, дебоширами и негодяями. В первую даже очередь — негодяями.
Папа был военным строителем, и всю мою юность я бесконечно слушала истории об армии, а некоторые наблюдала. И по сей день папа иногда спрашивает возмущенно:
— Почему ты не любишь армейцев, дочка?
Отчего же не люблю, отвечаю я скромно. Я их обожаю! Особенно таких, как ты и твои друзья.
Истории об армии рассказывались примерно вот такие.
Папины бойцы (фирменное словечко товарища капитана!) нашли в районе Красных Ворот, где копали огромную яму для какой-то канализации, склад старинных вин. Ребята долго скрывали это от офицеров, употребляя драгоценный продукт втихомолку, но потом все открылось. Начальство тоже ведь не глупое, умеет делать выводы: слезает человек в яму трезвый, а вылезает несколькими часами спустя пьяный в хлам. При этом с собой захватить выпивку он никак не мог. В конце концов особенно любопытный офицер не выдержал и спустился, дабы поискать таинственную трубу, из которой льется алкоголь. Источник наслаждения.
Дальше нежданную амброзию пили уже офицеры, но хватило ее надолго: древние вина были приторно-сладки и забористы.
Однажды, напившись от души в славном городе Ленинграде, папуля потерял несколько десятков новобранцев. Потерял всерьез: они все уехали в Москву с папиным помощником на поезде, а сам незадачливый командир рванул в столицу ближайшим самолетом и встречал группу на вокзале с раскаянием во взгляде. Однако начальство все равно было взбудоражено и решило растяпу-капитана из армии выгнать.
Но тут в дело вступила мама, отважная маленькая женщина, вытащенная из грязи. Она позвонила папиному начальнику и вскричала:
— Вы понимаете, товарищ полковник, что он больше ничем не способен заниматься, а у нас двое детей, один из которых серьезно болен? И я не работаю. А он пьет.
Папашу оставили в армии, но четыре звездочки превратились в три. Он много лет с гордостью делился этой захватывающей байкой, называя ее романтично — «звездопадом».
В начале восьмидесятых в каком-то маленьком городке в Узбекистане товарищу, уже старшему лейтенанту, не хотели давать новобранцев местные аксакалы, представляя, что с ребятами будет в далекой и страшной Москве. В столице с бойцами — а данная их разновидность называлась «чурбанами» и «чурками», что меня раздражало до слез, — поступали недобро: учили их мыть полы, тыча тряпкой в лицо и отнимали все деньги.
Ни тряпку в качестве педагогического средства, ни отнимания денег я никогда не понимала, но папа меня уверял, что эти действия для воспитания «чурок» были необходимы. При этом считалось, что дедовщины в армии нет: ведь глумились над новобранцами не старослужащие, а офицеры.
Московской группе пришлось вступить в неравный бой с ополченцами из Узбекистана, не желающими отдавать свой долг Родине. Дрались поначалу бутылками и ножами, а потом кто-то из офицеров вытащил из чемодана пистолет. Мне данная часть рассказа — про огнестрельное оружие — всегда представлялась сомнительной. Однако, как и следовало ожидать, никого не убили, а насчет покалечили — неизвестно. Папа эту часть истории всегда опускал. В итоге новых бойцов увезли, хотя до сих пор неясно, как это получилось у офицеров. На платформе сгрудилась плотная толпа бородатых мужчин непризывного возраста, а из окна поезда высовывался тот самый грозный офицер с пистолетом, обещая пристрелить первого, кто сунется.
— Эх, дочка! Не увидала б ты больше отца. Пистолет, верный друг офицера, нам помог сбежать! — повторял папа годами напролет.
Иногда бравые офицеры устраивали изысканные перформансы на нашей территории. Как-то раз два капитана и майор Советской армии на кухне разрубали топором «дипломат» одного из них, чтобы достать оттуда бутылку водки. Военные отмечали какой-то профессиональный праздник, кажется День строителя. И во время торжества что-то пошло не так.
Хозяин «дипломата» вдруг забыл код, и это было страшно. В недрах чемоданчика, надежно прикрытого шестизначным числом и двумя замками, лежали две бутылки водки. Тогда нельзя было купить вожделенный алкоголь среди ночи. Потерянный код грозил сделать несчастными троих офицеров, да еще в праздничный день.
Всем троим чертовски хотелось водки, и они не нашли ничего лучшего, как достать из ящика с инструментами топор и попытаться вскрыть «дипломат» с его помощью и выпустить страдающую узницу на свет божий.
Чемоданчик решили разрубить, но возник спор из-за линии раздела. Ведь был риск погубить самое святое, то есть водку.
Три разъяренных офицера, вырывающие друг у друга топор, — одно из самых ярких воспоминаний моего детства. Пожалуй, его способно затмить только то, что, освободив сорокаградусную заключенную, вояки решили закусить водку вареньем, но не удержали трехлитровую банку в руках.
Впрочем, это было не варенье, а тертая черная смородина. Много лет прошло, но я до сих пор едва выношу ее запах. Уж слишком тяжко было отскребать сладкую фиолетовую массу от пола и стен.
Но самая моя любимая история, символ всей папиной службы на благо Родины, случилась вовсе не с ним. Некий его коллега, старший лейтенант, сменившись с дежурства и выпив водки, дабы расслабиться, отправлялся домой на метро. Стартовал старлей с «Планерной», где находилась их рота. В центре ему следовало пересаживаться. Однако утомленный офицер моментально засыпал и проезжал нужную остановку. На конечной его будили метрошные работники:
— «Ждановская», выходите!
Бедолага пересаживался на обратный поезд и тут же снова засыпал. И снова его расталкивали люди в форме.
Все повторилось еще раз или два.
В какой-то момент оказывалось, что на часах уже час ночи или около того: пересадок больше нет, да и метро закрывается. Парень добирался до «Планерной» и плелся в часть.
Там его уже ждали сослуживцы, и пьянка продолжалась. Офицеры знали, что частенько он возвращается, так и не сумев доехать до дому.
Метропутешествие под названием «Ждановская» — «Планерная» повторялось несколько десятков раз, превратившись в своеобразный стилистический эталон армейской жизни столицы.
По крайней мере, для меня это было так.
С выпестованной папой непоколебимой уверенностью в том, что я ничтожный и тупой урод, началась моя взрослая жизнь. Бороться с этими установками тяжело и сейчас, когда я знаю, что прекрасна и удивительна. А уж в ранней юности задача объяснить себе, что я кое-что стою, была практически непосильной.
Сколько бы я ни смеялась тогда над папой и его нелепыми приключениями, сколько бы ни говорила себе, что родитель мой измучил свой интеллект пьянкой, а потому произносимая им чушь не стоит и пятака, противный комплекс неполноценности и не думал отступать.
Каждый шаг я делала со страхом, а порой и с паническим ужасом потерпеть неудачу, а потому большая часть шагов вела в никуда.
И эти пустые попытки укрепляли уверенность в том, что мои тараканы непобедимы, неистребимы и вечно будут мешать мне жить.
Пожалуй, только в последние годы я научилась идти туда, куда нужно, и делать там именно то, что необходимо, а не смотреть растерянно по сторонам.
И Филатовка очень помогла мне в этом.
Там надо было действовать, не задумываясь, правильно ли я себя веду. Приходилось выбирать между сомнениями и риском причинить сыну боль.
Наверное, на превращение в совершенно полноценного в собственных газах человека уйдет еще не один десяток лет. Высокая самооценка не зависит от внешних обстоятельств. Я делаю неплохую карьеру? Ну-ну, зато в сомнительной сфере жизнедеятельности. Меня любит лучший на свете мужчина? Нет, конечно, он просто притворяется, а любят меня одни лишь инфернальные негодяи или шизофреники. Да и те наверняка просто врут! Я напишу гениальный роман? И еще один? Два? Три? Безусловно, но их — всю пачку — не решится опубликовать ни одно издательство, боясь разориться. Я родила чудесного талантливого ребенка? Но у него порок развития, а дети с пороками развития…
Стоп. Это уже было. Много-много раз. Сколько можно крутить эту испорченную пластинку на двух-трех заезженных фразах? Эдак можно иглой проигрывателя продырявить ее, а после этого выбросить на помойку.
Аналогия вполне ясна, а мне пока рано на свалку.
Я знаю, что справлюсь с этими дурными мыслями.
Я обещаю себе это каждое утро.
Итак, мы с Любкой прекратили наши бессмысленные кривляния. Однажды она побрилась налысо, и в тот же день я объявила о нашем разрыве. Причина была весомой: мне и самой хотелось пощеголять с такой прической, а Любка, зная об этом, нахально опередила меня. Она понимала, что я никогда не решусь на изменение своего облика, которое кто-нибудь сочтет модным.
И я сказала:
— Прощай, моя прекрасная невеста! Или это я была твоего невестой? Не важно. В любом случае спешу тебе сообщить, что мы навеки расстаемся.
Любка смешно надула губы и сделала реверанс, но, не удержавшись, шлепнулась на пол, подведя финальную черту нашего романа.
Воспоминанием об этом трагическом событии осталась абсурдная комедия для чтения под названием «Объяснение в любви». Когда-нибудь она войдет в собрание моих сочинений, в последний том, где обычно хранятся пьяные письма любовникам и собратьям по перу, мудрые и грустные, полные размышлений о тайнах вселенной и о красоте настоящего живого слова. Или об истинной красоте слова?
У меня и письма любовникам есть, а как же! Не бумажные, а электронные, мы, дети эпохи постмодерн, эпистолярным жанром в традиционном понимании увлекаемся лишь как экзотической кухней, от блюд которой лучше откусывать небольшими кусочками, да и вообще — не стоит злоупотреблять, чтобы не отравиться непривычным ядом. И не пьяные, поскольку пьяная и двух слов на родном языке связать не могу, шпарю исключительно по-французски и только стихами, а не каждый возлюбленный оценит эдакие экзерсисы. Кстати, Любка как раз восхищалась этой моей способностью и постоянно издевательски превозносила ее.
— Моя невеста не только похожа на молодого Шостаковича, но и под воздействием алкоголя французские вирши сочиняет, это так прелестно! — повторяла она каждый день.
Признаюсь, мне льстила такая форма ироничного поклонения. Я находила в ней что-то пикантное, но в то же время предельно комичное, недоступное большей части моих ухажеров-мужчин.
Любка была не последней, с кем я изображала лесбийскую страсть.
Потом я крутила амуры с двумя другими девушками, такими же неврастеничками, как я сама. С лысыми, лохматыми, меланхоличными, холеричными. Разными-заразными.
Но вот осознать, что это была именно игра, мы смогли лишь много лет спустя. А в разгар наших бурных романов с Вероникой или Мариной каждая из нас верила, что все всерьез и по-взрослому. Нежность и страсть, которую мы выплескивали друг на друга, была, в сущности, одной из форм повышения самооценки.
Я-так-хороша-что-даже-девушки-меня-любят.
Каждой из нас этот тренинг помог найти себя и научиться удерживать.
С Мариам, недоступной и непостижимой, я ощутила, что такое настоящая любовь женщины к женщине.
Впервые это случилось на Садовом, когда я провожала взглядом растворяющуюся в зимнем московском воздухе Любку.
Я представляла, как сейчас войду в здание хирургического корпуса Филатовки, поднимусь на шестой этаж, переоденусь в больничные шмотки, а потом подарю Мариам огромный букет роз. Нет, лучше одну розу, но зато самую красивую, какого-нибудь уникального, совершенно неповторимого оттенка, «Закат во Вьетнаме» или «Первый поцелуй фламинго».
А потом я поцелую Мариам в губы.
И она не отпрянет, не отвергнет мою любовь, напротив — прижмется ко мне, содрогаясь от желания, и не будет на свете человека счастливее меня.
Или нет, пусть отвергает, плюет мне лицо, возненавидит меня. Без Мариам мне не жить, без нее мир потухнет в ближайшие двадцать четыре часа.
Я вернулась к метро, чтобы купить для своей возлюбленной букет. Порыв оказался настолько сильным, что я не смогла ему противостоять, хотя потакать подобному желанию не стоило.
Мариам все равно бы его не оценила, она сочла бы меня сумасшедшей! Пришлось бы еще и оправдываться.
Но я выбирала розы в течение получаса, утомив десяток продавцов своими капризами. Мне не нравилась то форма, то размер, то оттенок цветов. Некоторые были недостаточно свежи, другие выглядели неестественно, третьи были недостаточно прекрасны, чтобы можно было сравнить их с Мариам.
Там, в нескольких цветочных магазинчиках возле «Баррикадной», я испытала одно из сильнейших любовных переживаний в своей жизни. И уж во всяком случае, это было самое сильное чувство, подаренное мне женщиной. И она даже не подозревала об этом!
Я ощущала необычайный эмоциональный подъем и мистическое единение со всем миром. На какой-то миг я превратилась в величайшего пророка современности, сумев увидеть невидимое и познать непознаваемое.
Мир превратился в огромный пульсирующий шар, и эпицентр этой пульсации — Мариам, легко дирижирующая огромными волнами любви и согласия, наполняющими Вселенную.
Я слышала пение райских птиц и грохот извергающегося за тысячи километров от меня вулкана, я ясно разглядела переход от жизни к смерти и обратно, я разгадала все загадки, которые мне были известны.
Ответы же на вопросы, о которых я тогда не подозревала, и по сей день аккуратно поджидают своего дня, сложенные штабелями на моем чердаке.
Несколькими годами позднее я научилась чувствовать и видеть нечто подобное в объятиях любимого мужчины, но это было связано с духовной и физической близостью с ним. Он ласкал меня, и мир открывал передо мной свои тайны.
Но эти экзистенциальные опыты, несмотря на свою яркость, интенсивность и величие, являются лишь развитием того, первого случая, связанного с возвышенной платонической любовью к женщине, которая и не догадывалась о моей страсти.
Я так и ушла без букета, поняв глупость и тщетность подобного подарка. Неуместные подарки — одна из самых неприятных вещей в жизни, не стоит этим утомлять близких людей.
Есть у меня чудесная подруга — чемпионка мира по неуместным подаркам. Она умудряется торжественно вручать бутылочки с сосками кормящим грудью мамашкам, а заколки и шпильки для волос — коротко стриженным девушкам, осчастливливать православными иконами атеистов, а книгами Пауло Коэльо — тех, кто считает этого автора бездарным популистом, и так далее. Почти каждый подарок этой удивительной девушки попадет в цель: он оказывается именно тем, что совершенно не нужно одаряемому. Причем не помогает даже подробное описание требуемого подарка (сюрпризов в отношениях с этой чудачкой ее знакомые стараются и вовсе избегать), поскольку она умудряется напортачить и в этом случае.
Однажды она позвонила мне и спросила, не хочу ли я получить на свой день рождения что-нибудь из белья. Видимо, это был ее хит сезона. Я согласилась, но подробно описала размер, фасон, материал, цвет и даже по буквам продиктовала название любимой фирмы.
Через пару дней раздался повторный звонок:
— Ты уверена, что хочешь оранжевые или зеленые трусы? А желтые подойдут?
— Они яркие?
— Да, очень яркие!
— Из хлопка?
— Да, конечно!
— А фирма? «Атлантик», подростковое белье? Я всякие кружавчики не ношу, сама знаешь.
— Ну ты же мне сказала, я не дура, в самом деле! — Ее возмущение было неподдельным.
Я почти успокоилась, но, как оказалось, напрасно. В день рождения мне были вручены бежевые трусики с кружевами какой-то неизвестной мне итальянской фирмы. Наполовину синтетические и на размер меньше, чем требовалось мне.
Последнее обстоятельство меня особенно удивило. Ведь я совершенно точно сообщила подружке свой размер! Выяснилось, что она считала себя намного толще меня, а узнав, что размер у нас одинаковый, просто не поверила в это. И купила мне «на всякий случай» трусики поменьше.
В итоге я получила прекрасную вещь не того цвета, вида и состава, в которую не могла втиснуть свою немаленькую задницу.
Кружевное чудо до сих пор поджидает, когда я похудею. А так как я лишь наращиваю объемы, то это ожидание, скорее всего, затянется надолго.
Уподобляться этой девушке мне не хотелось. Мариам совершенно не нужны цветы, а значит, мои сентиментальные излияния будут неуместны и бессмысленны.
Но подарить что-нибудь возлюбленной — долг всякого любящего.
Мне нужно было срочно придумать что-нибудь полезное для Мариам. Или, скорее, для ее сына, ведь именно Маги сейчас более всего волновал мою музу.
Из-за нее я начала писать, а потому могу признаться: она была лучшей музой в моей жизни. Невероятно привлекательной и будоражащей, заставляющей дерзать и летать, но в то же время вовремя исчезнувшей, что немаловажно.
Хотя нет, я снова вру себе и другим. Особенно теперешней музе, которая, читая это, вряд ли подозревает о своей роли в моей жизни. Если я не признаюсь ей ненароком в пьяной беседе или в минуту слабости, если не надпишу ее имя на первой странице книги.
Его имя.
Женскополых муз после Мариам у меня не бывало.
Она неповторима. Она эталон музы.
Но каждая муза — лучшая. А как же иначе! Каждая приходит в свое время и занимает свое место.
Моими музами всегда были красноречивые язвительные умники, из-за влияния которых тексты наполнялись язвительностью, саркастичностью, а порой даже жестокостью.
Этот роман тоже жестокий, хотя он и написан о Мариам.
Но рассказы, возникшие после нашего несостоявшегося романа с нею, тоньше и нежнее других: без намека на насилие, сарказм, злые шутки и прочие типичные приметы времени.
Там есть лишь душераздирающий лиризм, подростковая романтичность и героические нотки.
Мариам была поистине героем, молчаливым и ускользающим от внимания публики, и такими же женщинами стали все мои героини, появившиеся в ее честь.
Но когда я шла по Садовому кольцу к Филатовке, то и не думала о писательстве. Не сочиняла любовные сонеты во славу Мариам бессонными ночами, не пела серенад под ее окнами, не устилала розами ступеньки ее подъезда.
Я просто хотела купить подарок ее годовалому сыну, мальчишке с тоскливыми глазами, которому за пять дней до того сделали сложнейшую операцию.
Маги отрезали опухоль в течение девяти с половиной часов. Традиционный рабочий день, да еще и с хвостиком! Бригада врачей, участвующих в операции, насчитывала более десятка человек. Впрочем, потом я выяснила, что это не рекордное число для Филатовки, — сиамских близнецов Зиту и Гиту разделяло еще большее число медиков, — однако в тот момент количество хирургов поражало воображение. И все они были весьма заслуженные доктора. Операцию переносили три раза, чтобы суметь собрать всех необходимых специалистов в одном месте в одно время.
Мой Лешка, уже отошедший от наркоза, в тот день еще был не очень активен, но начинал прыгать и бегать. Всякий раз, выходя с ним из палаты в больничный коридор, я встречала там Мариам, которая сидела то в кресле, то на банкетке, серьезную, исполненную достоинства и силы, с прямой спиной и открытым взглядом.
Безупречно красивую и находящуюся в гармонии с миром, как всегда.
Я уверена, что в то время, когда оперировали Лешку, я выглядела совершенно сломленной. Даже в зеркало не стоило смотреть, чтобы убедиться в этом. Синее лицо, пластмассовый взгляд, потускневшие волосы. Бесконечные слезы и сопли почти до пола, которые не удавалось вытирать как следует.
Хотя когда я ехала из Филатовки домой — Лешку ведь в реанимацию забрали, мне было незачем оставаться в отделении, — пару раз ловила себя на том, что разглядываю свое отражение в дверях метро. Я имела такой трагический и прекрасный вид! Жертвенный и невинный. Орлеанская дева в ожидании казни.
— Тьфу! — говорила я себе вслух. — То о сиськах соседки по палате мечтаешь, то о собственной красоте. Да, в тяжелых обстоятельствах многие женщины хорошеют. Но разве психически полноценная мать думает о том, как выглядит в такой момент? Нет, только сатирические великосветские графини, бегущие к пруду, и голливудские звезды могут. Ноблесс оближ, такие дела. И я, эдакая ехидна, я с ними заодно.
Впрочем, я знала, что все будет хорошо. Мнительность подталкивает к тому, чтобы воображать худшее, но интуиция настраивает на иной лад.
Меня не обманут и самые скверные ожидания.
Я их перехитрю в любом случае, потому что чувствую, как оно будет на самом деле.
Ощутив однажды, что мой личный звездец настал, я потеряю рассудок, хотя бы на какое-то время. И будет уже не до болтовни с отражением в двери метро.
Могу поспорить, что у Мариам подобных мыслей не было. Хотя… Раз она жестко ограничивала себя в проявлении эмоций, значит, скорее всего, ее внешнее спокойствие было тщательно контролируемым. Лишь по ее частым перемещениям из конца в конец коридора можно было судить о том, как Мариам плохо.
В очередной раз пробегая мимо нее с Лешкой под мышкой, я мимоходом заметила в глазах этой мудрой женщины совершеннейшую пустоту — и, потрясенная, остановилась. Как будто штиль посреди открытого моря, куда ни глянь, всюду одно и то же. Бесконечное голубое Ничто. И не важно, что глаза Мариам карие.
Казалось, эта женщина достигла почти нирваны, окружающий мир исчез для нее, и больше никто и ничто не может взволновать.
Никогда!
Она познала пьянящую власть равнодушия.
Можно поливать ее раскаленным воском, плясать рядом разнузданные танцы нагишом или кричать в уши через рупор. Все одинаково бесполезно.
Кажется, сама я ни разу в жизни не находилась в таком состоянии. В тяжелых ситуациях мой мир не пропадает, а превращается в жестокого мучителя, в мастера, бьет меня по пяткам, преследует волнами боли и отчаяния, заставляет громко кричать и кататься по полу, останавливает мое сердце неумолимыми пальцами.
В моих глазах при этом не Ничто, а Чистилище.
Или уже Ад?
Впрочем, все еще впереди, когда-нибудь и я познаю эту пустоту. А может, пустота милосердно заберет меня в иные миры раньше, чем я познакомлюсь с ней в этом.
Меня накрыло тяжелой волной жалости, такой плотной и удушающей, что я поняла: если не помогу своей возлюбленной, не выражу ей свое сочувствие, не вытащу ее из небытия, сейчас же погибну. Воздуха не хватит.
Трудно смотреть в глаза любимого человека и не находить там ничего.
Или — как в случае с Мариам — находить Ничто. То самое, которое многие так никогда и не встретят на своем пути.
Не соображая, что делаю, я оттащила Лешку в игровую комнату, а потом медленно вошла в палату и взяла там мандарины, привезенные мне подругой. Я очень люблю мандарины, но в то время не могла их есть, послеоперационный мандраж похитил аппетит окончательно. Однако почему-то идиотская уверенность в том, что Мариам необходимы в трудный момент фрукты, заставила меня совершить этот странный поступок.
Я вернулась в коридор и обнаружила ее на банкетке в другом конце коридора. Мариам необходимо было передвигаться, от этого ее страх и волнение уменьшались.
В этом я усмотрела сходство между нами: я тоже всегда хожу, когда волнуюсь, только остановить меня трудно, почти невозможно. Никаким услужливо подставляющим спинки лавочкам и креслицами не удается прекратить мое движение. Я бегаю, когда жду кого-нибудь на станции метро, нарезаю круги по залу перед посадкой в самолет, ритмично хожу туда-сюда накануне любого испытания — собеседования, экзамена, тяжелого разговора. Это помогает мне успокоиться, а мандраж, даже самый сильный и глумливый, вытаптывается до основания.
А вот Мариам, утомленной беспокойством за сына, в конце своей недлинной пробежки требовалось упасть — пусть даже на неудобную банкетку — и немного передохнуть.
А потом снова вскакивать и бежать-бежать-бежать.
Я присела рядом и обняла ее. Это был первый и последний случай плотного физического контакта между нами, обычно я стеснялась трогать Мариам, слишком уж она была самодостаточна и холодна, чтобы нарушать ее личное пространство. Но в тот раз был случай особый. Моя возлюбленная страдала от боли и страха! Разве я могла остаться безучастной?
Мариам вздрогнула, сбросила руку с плеча и посмотрела на меня:
— Он там один, под наркозом! За него дышит эта железяка. А я тут. Это самое ужасное! Почему они не пускают туда родителей?
Я отвечала ей что-то бессвязное. В тот миг мне тоже было непонятно, почему родителям противопоказана операционная, где спасают их детей, хотя я много раз смотрела сериал «Скорая помощь», в котором подробно показывали все неправильные реакции родственников в подобных ситуациях. Однажды, несколькими годами позже, я испытала это на собственной шкуре.
Лешка рассек качелями бровь, пришлось ехать в травмопункт, зашивать рану. Там записали все наши данные, а потом положили мелкого на операционный стол, покрытый зеленой клеенкой, и велели лежать спокойно. Я вяло утешала сына: мол, тебя сейчас кольнут — как комарик укусит.
Медсестра заподозрила во мне паникершу и предложила выйти вон. Но отважная мамаша в ответ гордо заявила, что не боится ничего, поскольку у нее уже есть опыт выхаживания этого ребенка после реанимации, дежурство с капельницей и прочие прелести послеоперационного периода.
— Как хотите! — пожала плечами медсестра. — Если начнете в обморок падать, предупреждайте. Дам нашатыря. У меня тут не что-нибудь, а скорая помощь!
Я кивнула и взяла Лешку за руки, чтобы он не мешал врачу колоть обезболивающее. Доктор воткнул шприц прямо в разбитую бровь, а потом еще раз — в другое место, и еще, и еще… Текла кровь, медсестра стирала ее марлей. Потом врач взял голубую проволоку и стал втыкать ее в край раны.
И тут я почувствовала головокружение и дурноту, которая грозила свалить меня под стол. В ушах зазвенели тысячи колокольчиков, как это обычно бывает перед обмороком, и мне стало ясно, что сейчас я с позором упаду на пол, а медсестре все же придется откачивать меня нашатырем.
— Кажется, вы правы, — едва выговорила я. — Пойду посижу на кушеточке, если вы не против.
— Мы за! — ответил доктор, продолжая неторопливо зашивать Лешкину бровь.
Прислонившись лбом к холодной стене, я пришла в себя. И сразу вспомнила тот разговор с Мариам, об операционной.
Они не пускают нас туда ради нашего же блага. Это очевидно.
Но попробуй объясни это матери, чей ребенок распят на операционном столе, а ей остается ждать приговора.
Часами.
И возможно, результат окажется совсем не таким, на который надеешься.
Когда мне сказали, что в ходе Лешкиной операции было несколько непредвиденных осложнений, я тоже едва не сползла на пол. Но женщина-врач была молода и хороша собой, к тому же — о чем я в тот момент не знала, но почувствовала — беременна. Она испугалась моего страха не меньше, чем я испугалась за сына.
— Не беспокойтесь так, ведь сейчас все нормально! И это не повышает вероятности рецидива, которая и без того минимальна. Мальчик отлично все перенес, сейчас он в реанимации, а потому вам придется уехать, но завтра с утра его отдадут сюда, в отделение, — зачастила она.
Хорошо. Отдадут так отдадут. Я позвала мужа, чтобы доктор повторила все это ему — до меня плохо доходил смысл ее слов, — медленно собрала свои вещи и покинула это место, подарив прощальный взгляд лишь Мариам.
Уходя, я знала, что, проведи я с ней ночь, мне бы не было так тяжело. Я бы целовала ее прекрасные груди, ласкала бы жесткий живот, позабыв обо всем на свете. А может, просто тихонько всхлипывала бы, прижавшись к ее ароматному плечу.
Но ведь это невозможно, невозможно!
Ту ночь я горевала одна, муж почему-то решил остаться у родителей в Москве. Видимо, его не вдохновляла перспектива утешать меня.
Впрочем, он всегда был таким. Не способным поддерживать тех, кто в нем нуждается.
Меня это не обижало.
Наверное, я и сама такая. Сидя рядом с Мариам, я не представляла, что мне делать. Потом, повинуясь возникшему еще в палате импульсу, протянула возлюбленной мандарин.
— Возьми, ты небось ничего не ела с утра! Свалишься ведь.
— Я съела овсяную кашу и бутерброд с маслом на завтрак, — ответила она ровным и лишенным модуляций голосом из детского фильма. В сказке этот текст звучал так: «Что воля, что неволя — все равно».
— Мандарин тебе не повредит, — настаивала я. Очевидно, на меня в тот момент напал приступ полной неврубастости.
Мариам резко и вымученно засмеялась.
— Ты помнишь, когда твоего резали, я тебе сок приносила? Яблочно-персиковый. В магазин за ним бегала, на улицу! Ты ведь не взяла! Я тебе его пять минут пихала.
Не взяла? Ого. Более того, я впервые слышала об этом! Но вряд ли она могла ошибаться, скорее всего, это у меня отшибло память. Да и немудрено. Эта операция легко проглотила несколько лет моей жизни, а потом переварила и спустила в унитаз.
Впрочем, я не жалуюсь. Взамен мне были подарены любовь к Мариам и желание писать.
Я пыталась говорить с ней о каких-то отвлеченных вещах, но тишина была мне ответом. Мариам не желала и не могла общаться, да Лешка, соскучившийся в игровой, снова тянул меня побегать, а потому пришлось покинуть мою музу.
Но потом я вернулась, примерно через час, уложив своего ребенка спать. В этот раз я не трогала свою возлюбленную, поскольку четко уловила, что ей это было неприятно.
И вот тут Мариам раскрылась передо мной. На одну минуточку, случайно, невольно, отчаянно. Но я успела разглядеть то, что подарили небеса.
По лицу восточной красавицы, самой восхитительной из всех, живущих и живших, потекли крупные слезы. Кинематографичные выпуклые капли, прозрачные и переливающиеся всеми цветами радуги, превращались в полноводные ручейки и стекали с ее подбородка на халат.
Я молчала, завороженная удивительным зрелищем. Ничего подобного этому материнскому плачу по эмоциональной силе и визуальной яркости мне не доводилось видеть, и я уверена, что это просто невозможно.
Такие откровения нам даются единожды, как любовь или смерть.
Примерно через пять минут — это если судить по часам, а для меня прошло гораздо больше времени, наверное, и для Мариам тоже, — она вздрогнула и остановилась. Наклонилась к своему плечу, вытерла слезы халатом, а потом взглянула на меня, и глаза ее были спокойны и безмятежны.
— Все прошло, — твердо сказала Мариам. — Я в порядке. Спасибо за участие. Иди к твоему сыну!
— Он спит, — возразила я, желая остаться с ней еще на минуточку. Это был уже не акт сострадания, а почти похоть. Мне хотелось дышать рядом с ней, смотреть на нее, раз уж нельзя было потрогать или поцеловать.
Но любимая была непреклонна, и ее следующие слова были почти грубыми. Очевидно, то, что я стала свидетелем этих слез, символизирующих, по ее убеждению, слабость, распущенность и капризность, вызвало у Мариам резкую неприязнь ко мне.
Я смирилась, а что мне оставалось делать? Больница научила не только терпению, но и смирению. Раньше, до этих событий, я могла сделать вид, что принимаю все плохое в жизни таким, какое оно есть. Но при этом внутренне я не соглашалась с этим конформистским решением, измышляла варианты борьбы с неприятностями, бунтовала даже в тех случаях, когда это было пустым барахтаньем и заведомо не приводило ни к какому позитивному результату.
После больничной круговерти я стала спокойнее и мягче, поняв, что биться головой о закрытую дверь не стоит, все следует оставлять так, как оно сложилось. Единственный верный способ справиться с этой дверью — это вообразить ее открытой, тогда, возможно, окружающий мир и подстроится под эту картинку.
Что толку умирать от страсти к мусульманской женщине, которая не способна на взаимность? К чему страдать, рыдать и спорить с судьбой? Лучше тихо удалиться, пока все не стало еще хуже.
И я ушла, оставив Мариам с ее горестным ожиданием. В конце концов, она сама выбрала одиночество в тяжелый момент, и я должна уважать ее выбор.
А вот выбрать подарок Маги я так и не смогла, как до того не справилась с аналогичной задачей для его матери.
Что можно подарить незнакомому годовалому ребенку, который пятые сутки лежит под капельницей? Игрушку? У него просто нет сил играть, да и много у него этого добра, родственники приносят. Книжку? А откуда мне знать, какие книжки Мариам читает своему малышу? Вдруг я притащу что-нибудь неполиткорректное? Ведь они принадлежат к культуре, о которой я не знаю почти ничего. А ну как там у них вообще не принято читать детям?
— А может, чеченцы вообще подарки детям не дарят? — взволнованно вскричала я, стоя у прилавка аптеки с веселенькими погремушками, клеенчатыми слюнявчиками с красивыми фруктовыми аппликациями, бутылочками и утками-лягушками-дельфинами для купания, куда меня привели мои поиски.
— Бросьте! — ответила мне аптекарь. — Еще как дарят. Детям все подарки дарят! Причем обычно чем меньше ребенок, тем больше подарок. Новорожденным — огромных медведей.
— О! А ведь эта тенденция сохраняется еще долго! Чем ребенок больше, тем подарок меньше. Выросшему ребенку женского пола полагается совсем малюсенькие презенты дарить! Кольца с брильянтами, сережки… Интересное наблюдение, спасибо вам огромное! — обрадовалась я.
Отчего-то моя реакция ее озадачила и даже будто расстроила.
— А вы что вообще собираетесь покупать? Что-то повседневное? Памперсы? Поилку? Сколько лет ребенку?
— Ему год, но памперсов у малыша достаточно. А остальное… Ему сейчас не до чего, у него на шее и подбородке шов длиной почти двадцать сантиметров. Пятнадцать точно! — Я ласково и гипнотизирующе смотрела ей в глаза. Кажется, мне стало совсем дурно, безнадежная любовь к Мариам лишила меня последних остатков рассудка.
Выйдя из аптеки под недоумевающими взглядами провизоров, я посмотрела на часы. Муж уже третий час ждал меня в больнице, мое опоздание становилась просто неприличным. Я махнула рукой: «Еще посидит, я его десятки раз ждала! Если не сотни» — и продолжила свой путь неспешным шагом, вспоминая, попадутся ли еще магазины до Филатовки, да не просто магазины, а такие, где бы можно было приобрести-таки подарок Маги. По всему выходило, что не попадутся. Вечер уже, даже те, что могли бы пригодиться, закрылись. На территории самой больницы имелась еще одна аптека, но я подумала, что одного абсурдного аптечного диалога с меня вполне довольно. Ощущение собственного безумия зашкаливало, хотелось выть и кататься по мерзлому асфальту, стучась головой в канализационные люки, чтобы выбить из себя эту дурь.
Чтобы-забыть-Мариам-вычеркнуть-ее-из-своей-жизни-прощай-крошка-прощай.
Впрочем, я сразу и безоговорочно смирилась с тем, что наш с Мариам роман не состоится, а потому держала себя в руках, вполне сознавая, что истерики эти бесплотны и бесплодны, почти нафантазированы. Мнимый порыв страсти, до чего же смешно!
Глубоко внутри я была спокойна и готова предстать перед своей возлюбленной, продолжая ломать комедию, имя которой — равнодушие.
Муж встретил меня истерикой: якобы он срочно куда-то опаздывал, а я даже на звонки не отвечала. Штук на сто за последние три часа! Взглянув на экранчик мобильного, я обнаружила один пропущенный звонок, десять минут назад, видимо, не услышала его из-за шума Садового. Спорить и оправдываться не стала, все без толку. В наших с мужем отношениях я всегда была не права и постоянно подвергалась глупым нападкам. Чаще всего он кричал на меня после своих промахов, то есть банально проецировал.
Это было самое тяжелое в наших отношениях. Я не против отвечать за собственные ошибки, но подвергаться унижению за чужие — увольте.
Наш брак и закончился увольнением несколькими годами позже. Я отправила себя в пожизненный неоплачиваемый отпуск и теперь не вижу от бывшего супруга даже алиментов. С другой стороны, самого ненаглядного я встречаю крайне редко, что не может не радовать.
Интересно, он купит мою книгу? Вообще-то отец моего ребенка всегда поддерживал отечественного производителя. Но кто знает, посчитает ли он необходимым поддержать бывшую жену в безумном начинании, каковым является больничный роман?
Те две недели в Филатовке повлияли на нас с мужем. Мне даже стало казаться, что больничные страдания помогут мне простить его и послужат фундаментом для будущей совместной жизни. Трагические заботы иногда сближают, но, очевидно, мы чуток не дотянули до нормы по части трагизма.
Совместной жизни до болезни Лешки у нас почти не было. Возможно, именно это и привело к появлению лимфангиомы. Все же психосоматика — не слишком точная наука. В любом случае ребенку наша бесконечная конфронтация не шла на пользу, и как это ни кощунственно звучит, сейчас Лешка спокойнее и счастливее, чем был, когда его отец жил с нами.
Муж не мог мне простить нашего брака. Он был готов жить со мной, радовался беременности и сыну, но брака панически боялся. Когда наши родственники — и мои, и его — заявили, что ребенок должен родиться в «нормальной, полноценной семье», что подразумевало регистрацию в ЗАГСе, тогда-еще-не-муж принялся устраивать мне безобразные сцены.
— Ты решила женить меня на себе! — орал он, нервируя и пугая мой растущий животик, в котором, между прочим, уже зрел будущий младенец Леша.
— Вот уж нет. Собирай-ка свои вещички и проваливай к маме-папе, — отвечала я почти спокойно. — А я буду эмансипированная сука без всяких там.
Очень уж не хотелось провести в таком вот лае долгие-долгие годы. Но мальчик-муж почему-то отказывался уходить назад в первую семью, а я тогда не понимала, что его родители были слишком довольны, что сумели избавиться от него, а потому не имели намерений пускать его обратно.
Так он и остался в квартире моих родителей, где до того жил почти год, совершенно не стесняясь питаться со мной и моими родными, не вкладывая в это ни копейки, а редкие заработки растрачивая на дружеские попойки.
Почему я довела наши отношения до беременности, не выставила сомнительного кавалера вон раньше, чем положение превратилось в безысходное? Не знаю. Могу сочинить десятки оправданий, но очевидно, что главным из них будет моя беспримерная глупость. Или, если выражаться точнее, закомплексованность. Мысль под заголовком «Меня мальчики не любят», подогреваемая папиными истериками, мучила меня много лет до знакомства с бывшим будущим мужем, а потому я находила утешение в девочках или случайных связях. Но как только появился мужскополый обожатель с яркими ласковыми глазами и убедительной аргументацией, я сдалась.
Он почти сразу стал ночевать у меня, хотя я и делала вид, что против. Но в действительности возможность прижаться к кому-нибудь холодной ночью перевешивала даже то, что я не любила своего нового юного поклонника.
Хотя, не буду врать, мне он очень нравился.
Мы познакомились в новогоднюю ночь и еще до утра оказались вместе в одной постели. Студенческая вечеринка у моей подруги запомнилась двоим сексоголикам как разнузданная оргия. То, что началось как разухабистые псевдоэротичные танцы под елкой, переросло в неудачный брак длиной в несколько лет.
Будущий муж моложе меня почти на четыре года, и впервые он внятно предстал передо мной субтильным очаровательным юношей с тончайшей талией и красивыми светлыми локонами, в тщательно проработанном беспорядке разложенными по плечам. На создание таких причесок способны многие женщины и некоторые геи. Метросексуалы, если они гетеросексуальны, — уже вряд ли, ведь они крайне редко носят волосы такой длины и вида.
Черные брюки «с искоркой» в обтяжку, белая рубашка, галстук, элегантный жилет, сверкающие летние ботинки — все поражало взор в этом чудесном юноше.
Он позвонил в дверь, и открывать выпало мне.
Точнее, это было искупление за мой смешной промах: за пару часов до полуночи я запихнула все шампанское, имеющееся в квартире, в морозилку. А за пять минут до Нового года, увидев по телевизору господина президента, мы — развеселая компания из десятка человек, в основном девушек, — решили немедленно выпить. Разнузданные барышни полезли в холодильник за шампанским, но, увы, то, что мы извлекли оттуда, пить было невозможно. Много льда, совсем чуть-чуть шипучки сверху — мне очень повезло, что бутылки не полопались. Еще бы несколько минут…
Вытащить пробку из бутылок не удавалось никому из нас. Открывали сразу трое, тянули изо всех сил, но ничего не получалось: проклятые пробки будто намертво приклеились к стеклу. Парни через пару минут борьбы с шампанским переметнулись к ящику с пивом, хохоча над нами, а я продолжала зубами выгрызать свое будущее счастье.
Секунд за тридцать до часа икс бутылка поддалась, и те несколько капель, что удалось извлечь оттуда, достались нам с хозяйкой дома, Яной.
— Ты теперь встречаешь гостей, сейчас придут мои одноклассники! — заявила она, чокнувшись со мной. — Мне на сегодня выпало достаточно страданий. Не хочу общаться с этими уродами.
— Тогда зачем ты их пригласила? — поинтересовалась я, разгрызая «шампанские» льдинки.
— Понятия не имею! Видимо, затем же, зачем и тебя: чтобы испортить себе праздник. Люди на новогодней вечеринке — плохая примета. Новый год хорош лишь для индивидуалов. И индивидуалок.
Для меня этот праздник был уже испорчен, если не считать словечка «индивидуалки», ни к месту произнесенное Яной. Смешное происшествие, которое легко можно было перевести в шутку, подруга восприняла как личное оскорбление. Что ж, она перфекционистка, а потому я не могла ее осуждать. Я и сама люблю, чтобы все было по высшему разряду. Я надменно улыбалась перед зеркальной дверцей мебельного гарнитура и готовилась напиваться в одиночестве. У меня была традиционная несчастная предновогодняя любовь, несколько вялых поклонников и уверенность в том, что все будет хорошо, несмотря ни на что.
На эту вечеринку я попала, потому что туда собиралась парочка интересных мальчишек, но мерзавцы не явились, предпочтя, видимо, каких-то более умопомрачительных красавиц, чем мы с Яной. Впрочем, и неудивительно: я в то время неудачно покрасила волосы в попытках превратиться в блондинку, а потому моя голова напоминала разноцветную швабру с истекшим сроком годности. Ну а Яна перешла на какой-то невероятный модный макияж для пэтэушниц — голубые тени и ярко-красные сверкающие губы, в связи с чем ее ухажеры слегка поумерили активность. Остальные же девицы на вечеринке были и вовсе товаром некондиционным — провинциальные отличницы, трудяги и синие чулки, не слишком привлекавшие придирчивых московских женихов.
И вот когда вечер ощущался почти окончательно загубленным, явился этот юный эльф. Блондин, субтильный и элегантный. Смутно знакомое лицо: кажется, он уже встречался мне на каком-то рок-концерте, по которым мы с друзьями частенько ходили. Вроде бы я видела его на сцене за барабанами, а Яна тогда даже пыталась нас познакомить.
— Он влюбился в тебя, Леночка! — твердила она мне еще дня три, а я отмахивалась от этой глупости.
Но я помнила тот концерт крайне смутно, а потому первая встреча с мужем считается состоявшейся в новогоднюю ночь, в квартире моей подруги, в тесном коридорчике.
Увидев тонкокостного красавца, внешне почти мой идеал, я чрезвычайно обрадовалась. Он был обворожителен, и мне почти пришлось броситься к нему на шею.
— Привет! — заорала я, даже не помня, как его зовут.
Он неловко поцеловал меня ниже виска и спросил:
— А как ты догадалась, что нравишься мне?
Плевать я на это хотела, честное слово, хотя после Яниных рекомендаций догадаться было немудрено. Он понравился мне, а все остальное в тот момент не имело значения.
Дальше начался пошлейший дамский роман с охами-вздохами и пламенем внизу живота, только он развивался в десятки раз быстрее, чем это принято.
Клип вместо фильма. Очень современно!
Мы с моим волосатым кавалером танцуем медляки в полутемном зале, освещенном лишь елочной гирляндой, а потом роняем на себя елку.
Мотор — хлопушка — герои валяются на полу и глупо хохочут.
Кавалер целует даму, публика (несколько девушек в возрасте от семнадцати до двадцати трех) потихоньку ретируется с ближайшего дивана, предвкушая некрасивый разврат в пределах досягаемости.
Парочка уютно устроилась на услужливо освобожденном месте, но не продолжила утехи, о нет.
Случилось страшное.
Молодой человек играет девушке на гитаре и поет песни собственного сочинения.
С этим действом мало что сравнится по идиотичности и смехотворности. Песни собственного сочинения обычно оказываются на редкость пошлыми, и соблазнить ими девушку в большинстве случаев не удается. Впрочем, я могу ошибаться на сей счет. Недавно узнала, что некоторые девушки соблазняются даже с помощью вопроса: «А сколько стоит такая потрясающая попа?» Я сама не из эдаких экстремальнец, а уж затащить меня в койку с помощью песен и стихов невозможно.
Хотя были два случая, когда мужчинам это почти удалось.
Мне было лет девятнадцать. Я только рассталась со своим первым мальчиком и была этому невероятно рада: наш роман был тяжелым и неприятным. Он окончился в январе, а февраль выдался совсем уж невыносимым. Бывший парень всюду преследовал меня, требовал любви и утверждал, что я с минуты на минуту обязана выйти за него замуж. Очень своевременное предложение!
Целый месяц я посвятила тому, чтобы освободиться от него. Я научилась убегать, маскироваться, прятаться в подворотнях, выучила все переходы в метро, расписание автобусов и даже стала ездить на такси, чего мой бедноватый преследователь не мог себе позволить. Но зато он изобретательно подкарауливал меня возле подъезда или возле университетской аудитории, звонил мне в три ночи, присылал страстные телеграммы и временами кричал под окнами:
— Лена Бодянская из тридцатой квартиры — б…дь!
О, это было упоительно. За месяц я поняла, что с удовольствием бы сделалась б…дью, лишь бы он отстал от меня, хотя ни раньше, ни позже этого периода беспорядочная половая жизнь не привлекала меня.
Я стала демонстративно приманивать самцов в общественном транспорте и на любых тусовках. Самцы, почуяв легкую добычу, кружили вокруг меня тучами, но назойливый поклонник, удивлявший меня необоснованными сценами ревности во времена, когда мы встречались, теперь никак не хотел признавать очевидное.
И однажды я не выдержала и решила перейти от метафизики к физике.
Было начало марта, на удивление тепло, а потому в тот день я нарядилась весьма недвусмысленно. Миниплатье, красное короткое пальто, синие колготки, сапожки на каблучке. Каблуки я терпеть не могу, но мне хотелось выглядеть женщиной-вамп, а потому я одолжила обувку у мамы.
На голове у меня была ярко-синяя шляпа с широкими полями и красным пушистым пером. Думаю, именно из-за нее на меня и обратил внимание тот поэт в метро.
В том, что он поэт, не было ни малейшего сомнения. Этот огромный неопрятный мужчина держал в руках бумажную табличку с надписью: «Пишу стихи на заказ, лирические, юмористические, поздравительные — по Вашему желанию». Я смотрела на глупую надпись и усмехалась. Усатый-волосатый в грязных ботинках решил, что я вожделею его, и пошел в атаку. Он приблизился и спросил:
— Девушка, а вы одна?
Гениальный вопрос, и я могла бы ответить честно, что в соседнем вагоне едет мой воздыхатель, который прячет под пальто огромный кинжал. Ну, не кинжал, но, по крайней мере, кулаки в карманах держит. Чтобы начистить физиономию тому, кто осмелится подойти ко мне ближе чем на метр.
Но я скромно сказала:
— Я одна, и мне интересно: а вы действительно пишете стихи на заказ?
Он очень обрадовался и повел меня обедать. «В кабак», — подумала я. «Отодрать по-быстрому», — подумал он.
Он жил неподалеку от метро, и обедать мы отправились на флэт. Я уже понимала, чем кончится этот экспириенс, и бредущий по моим следам бывший любовник тоже все прекрасно осознавал. Однако остановиться он не мог, видимо надеялся, что в последний момент я передумаю и вернусь в его объятия.
Он не ошибался: с каждым шагом мое желание побыть б…дью с первым встречным уменьшалось.
Но меня поманили кроликом, якобы приготовленным его мамой-старушкой.
Кроликов я обожаю с детства. Вкус тушенного в сметане с морковкой и луком (без специй — ни в коем случае! — чтобы не испортить чудесный букет) кролика вызывает у меня чувства, близкие к влюбленности. Он сладок, нежен и непостижим в своем очаровании, он пьянящ и увлекателен, он таит в себе чудеса и загадки. Разгадав эти загадки, можно узнать все глупости вроде смысла жизни, которые кажутся доступными в позднем пубертате, смешными в молодости, грустными в зрелости и окончательно потерянными для понимания в старости.
Да, кролики постигли смысл жизни сами и готовы поделиться тайным откровением с любым, кто подаст специальный запрос на эту тему. К сожалению, мысль постичь загадки мироздания за счет убиенного кролика далеко не каждому человеку представляется высокоморальной. Я неоднократно слышала: некоторые люди (особенно же люди-дамы) говорят о гуманности, не позволяющей им поедать кроликов даже затем, чтобы разгадать смысл жизни. Мол, как можно есть их, малюток? Как? Они такие малюсенькие, пушистые!
Впрочем, о какой гуманности идет речь? Ведь мы говорим о кроликах!
Кролики — это такие шерстяные грызуны, их не стоит бросать в терновый куст. Шубки из них плоховаты, но вот мясо… Ох, сейчас я спою еще одну серенаду крольчатине.
Хотя… Припоминаю, в одном модном фильме женщина страстно заявила, обращаясь к мужу:
— Я люблю тебя, Роджер! Я люблю тебя так сильно, как только женщина может любить кролика!
И это вполне типичная картина (при всей абсурдности и дешевеньком юморе первоисточника) — многие дамочки воспринимают своих мужчин и детей как кроликов. Некоторые — как зайчиков, что, в сущности, почти одно и то же.
— Зайчик мой! — восклицает красотка, с обожанием глядя на своего стодвадцатикилограммового любовника. — Зайчик мой!
Потому такие дамы и не едят тех кроликов, от которых я млею, когда они в сметане.
Людоедство ведь получается, не иначе. Негуманно!
Свежеиспеченный, но уже давно утративший первую свежесть ухажер привел меня в пустую квартиру. Мама, которая якобы дожидалась нас, чтобы накормить обедом, «ушла в магазин». Квартирка оказалась маленькой, и никаких следов мамы там не наблюдалось. Одна из комнат была завалена бумагами, журналами, книгами, уставлена стеллажами с кассетами и скомканными рубашками в клеточку.
На самом поэте Сереже, когда он стащил грязноватый плащ, тоже оказалось клетчатое великолепие.
— Ковбойки — моя слабость, — провозгласил поэт. — И женщины тоже! А еще стихи, конечно.
Мне понравился мир его увлечений, не стану врать.
Кролик оказался неплохим, хотя и не блестящим. Сережина мама натерла зверька кориандром, что весьма испортило вкус мяса. Да и подливка была жидковата. А гарнир — гречка — на мой взгляд, не слишком подходил к основному блюду по тональности.
Но пришлось есть то, что дали.
Я медленно ела остывшего кролика, запивая его вчерашним чаем, а Сережа читал стихи. В каждом втором рифмовались «розы-морозы» или «любовь-кровь». Ямбы постоянно сменялись хореями, а то и амфибрахиями. Пожалуй, настолько ужасные стихи мне не попадались даже в самоизданных книжечках провинциальных поэтов. Разве что на стихире… И то подозреваю, что роль всех стихирных гениев исполняет сам Сережа.
Он ведь поэт-то известный, я потом узнала. Когда Лешка был грудником, мы с ним по утрам смотрели канал М-1, передачу с Гордоном, который саркастично курил в студии и позволял юным коллегам и поклонникам самовыражаться. Они и самовыражались, причем порой весьма причудливо. А еще в прямой эфир постоянно приходили «позвездить» какие-то невразумительные неврастеники. Нет, в студию их не пускали, хвала небесам и великому Гордону, но вот на улице в микрофон поорать разрешали. Вот там я и увидела Сережу снова: мой мимолетный знакомец декламировал стихи, скромно представившись:
— Я — поэт известный, хотя и непризнанный. Зато народный. Народный известный поэт! Я!
Но в тот неудачный для Сережи день я даже и не догадывалась об его известности.
Я слушала стихи и с каждой минутой все яснее осознавала: «Надо бежать. Немедленно. Пока он не перешел к песням». Как в воду глядела! Сережа принес красный пузатый магнитофон и включил для меня песню под названием «Золотая осень». Я приготовилась пустить слезу умиления, но меня опередили.
— Лена, я хочу сделать тебе предложение! — строго сказал вдруг Сережа, промокнув клетчатым платком внезапно помокревшие глаза.
«Допрыгалась, деточка, — подумалось мне. — А главное, ведь снова допрыгалась. Одни сумасшедшие кругом, а я выбираю именно их! Что делать-то?» Да, преследующий меня бывшенький тоже постоянно делал мне предложение. Жениться хотел. И никакие разумные аргументы (я не люблю тебя, мы знакомы всего четыре месяца, мы бедные, нам негде жить, мы слишком молоды для этого, да что ты чушь несешь?) его не останавливали.
Впрочем, сейчас я вспоминаю период жизни как весьма приятный. Больше никогда меня не звали замуж по два-три раза ежедневно в течение месяца. Да и вообще не звали, если уж честно. Видимо, тот негативный опыт сказался: доводить отношения до предложения руки и сердца мне страшновато.
Но у народного поэта Сережи было совсем другое дело ко мне.
— У меня, — сообщил он, всхлипнув, — уже два месяца не было женщины.
— Сочувствую! — ответила я, едва удержавшись от кокетливого сообщения, что, мол, у меня тоже почти два месяца никого. Ни женщин, ни мужчин. А до того, не считая десятка страстных недель, девятнадцать лет воздержания. Трагедия какая!
— Я предлагаю тебе просто заняться любовью! — продолжал Сережа, хватая меня за руку. — Мы взрослые люди, мне тридцать шесть лет, и я смогу тебя удовлетворить, не бойся!
— Я и не боюсь.
— Я же вижу, что ты боишься! Чего ты боишься?
Я пожала плечами. В тот момент бояться было уже нечего. Разве что отвергнутого поклонника, наверняка караулившего меня в подъезде.
— А, ты боишься венерических заболеваний! Или беременности! — догадался поэт. — Так у меня презервативы есть. Пойдем покажу!
Он вскочил и потащил меня в комнату. Там, открыв какой-то комодик, предъявил презервативы. Их было несколько сотен, на первый взгляд, а может, и тысяч. Вот тут я действительно испугалась.
— Мне что-то не хочется, — пробормотала я и бочком двинулась в сторону входной двери.
— Лена! Почему ты отказываешь мне? — горестно воззвал поэт. О, он умел принимать трагические позы! — Неужели ты не хочешь?
— Нет. — Я была честна с ним. — Не хочу. Мало есть на свете незнакомцев, с которыми я это сделала бы.
— Но мы уже знакомы! Я тебе целый час читал стихи. И песню свою поставил. Ответь же: да или нет?
— Я пойду, пожалуй.
— Да? Дура ты. Непродвинутая.
Когда женщина отказывает мужчине, последний частенько сомневается в ее интеллекте. Естественно, умная женщина дала бы, невзирая на изрядный животик, грязноватые волосы и затхлый запах поэта. За одни лишь стихи дала бы! А как иначе? Поэзия нравится дамам, дамы млеют, кидают чепчики и раздвигают ноги.
Но я оказалась неправильной, непродвинутой.
Сережа моментально утратил ко мне интерес, поскучнел лицом, надулся. Подал пальто, страдающим тоном попрощался, хлопнул дверью за спиной.
Я облегченно вздохнула и побежала вниз по лестнице, совсем забыв, что в подъезде меня ждет новое испытание в лице отвергнутого ранее, но беззаветно влюбленного в меня кавалера.
Пожалуй, это был самый экзотичный любовный треугольник в моей жизни. Не уверена, что еще когда-нибудь дойду до таких высот.
Покинутый герой сидел на ступеньках на первом этаже, мрачный и непреклонный, со скрещенными на груди руками. Заступил мне дорогу:
— Ну? Потрахалась, тварь? Довольна?
Кошмар продолжался. Темный пустой подъезд не располагал к светской беседе, а стоящий передо мной мужчина казался маньяком.
«Спастись бы, — подумала я, — помру ведь ни за что».
И как накаркала, между прочим. Из подъезда он меня выпустил, но шел сзади, причитая, до самого Белорусского вокзала. Я прицепилась вагончиком к какому-то импозантному господину, который был не слишком доволен таким соседством, заметив мой эскорт, но терпел — пока не скрылся за дверями «Белорусской»-радиальной. Даже махнул мне рукой на прощание, добрейшая душа.
Я купила билет и, как мне показалось, затерялась в толпе. Мой незадачливый преследователь на несколько секунд отвлекся — читал объявление, висящее на стекле кассы.
Даже смешно: высокая цель рядом, а люди отвлекаются на пустяки. «Балагановщина какая-то», — решила я и, обрадованная, поспешила к своей электричке.
Однако герой не сдался. Он нашел меня на платформе:
— Почему ты убежала?
— Я не хочу с тобой общаться. А еще боюсь тебя.
— Боишься? И правильно делаешь! Ты не должна была спать с этим дебилом!
Конечно, как полагается настоящему Отелло, в этот момент он попытался меня изничтожить. Толкнуть под подъезжающую электричку.
Я упала на четвереньки, прекрасно понимая, что в такой позе он со мной не совладает. Он и не смог. «Камасутра» — не точная наука, что один раз получается под фанфары, в другой оборачивается позорным провалом. Электричка замедляла ход, останавливаясь: убийство не удалось.
Но испугаться до слез — в который уже раз за день! — я успела. Сидела на грязном асфальте, причитая о порванных синих колготках, испачканном пальто и погибшем честном имени. Не зря же он на меня бросился, а? Общественное мнение осудит не его.
Однако я ошиблась.
Вокруг нас засуетились люди, преимущественно женского пола, а окончательно погибший в моих глазах кавалер рванул наутек.
Хвала небесам, за ним никто не бросился, хотя в глазах дамочек помоложе я прочла такое желание.
— Он ненормальный! — сказала я, поднимаясь. — Еще раз подойдет — буду милицию звать.
Они легко поверили, поохали-пообзывались на сбежавшего почти убийцу, а потом меня оставили в покое. Только один мальчик с гитарой никак не отходил в сторону. Красивый волоокий длинноволосый брюнет, сказочный принц на вид. Он помогал мне отряхивать одежду, предлагал носовой платок, да и вообще был не прочь.
Но меня смутила его гитара. После приключения с поющим песни Сережей я возненавидела всех поэтов мира, а заодно и музыкантов, хотя формально Сережа не был виноват в том, что мой бывший бойфренд решился меня прилюдно убить.
Однако факт остается фактом: с тех пор люди с музыкальными инструментами расстраивали меня своим видом, а читатели собственных стихов доводили до нервной дрожи.
Так что у красивого мальчика не было никаких шансов.
Однажды этим же способом — чтением любовных стихотворений — мое сердце попытался покорить наш факультетский ловелас Яша. Причем речь шла именно о сердце, а отнюдь не о теле, с которым у Яши не возникло никаких проблем.
Мы были знакомы уже пару лет, когда к нему в руки попала тетрадка с моими тинейджерскими стихами, весьма и весьма компрометирующими меня своей неумелостью и непомерной сентиментальностью. Сейчас я выбросила этот сборник, но тогда-то некоторые из них мне казались почти гениальными, хотя ловить на стихи парней и в голову не приходило. Вроде как я о любви пишу, а это интимное. Подружкам иногда почитать давала, и тем, с кем у меня романы были. Реакции девчонок меня смешили: некоторые переписывали дурные стихи в тетрадку, а некоторые устраивали сцены ревности.
Яша был безответно влюблен в Яну — наверное, из-за сочетания имен, — но не брезговал и другими красотулями из числа ее приятельниц, особенно теми из них, кто не был лишен поэтического таланта. Меня сразу и безоговорочно записали в последние.
Быстренько пролистав на очередной пьянке мой шедевральный поэтический дневничок, Яша воспылал ко мне страстью. Он был поэтом и искал родственную душу — девушку, пишущую стихи.
Я была совсем не прочь встречаться с ним. Мальчик он высокий, порывистый, красивый. Мечта поэтессы, если кратко. А поэтесса как раз собиралась завязать с лесбийскими игрищами и закрутить интрижку с симпатичным парнишкой.
К обоюдному удовольствию мы стали встречаться. Это были совершенно невинные отношения — с походами в кино и в кафе, с прогулками на «Ракете» по Москве-реке и прочей сентиментальной мишурой, — хотя они и позволили расстаться с иллюзиями моей тогдашней фаворитке из насквозь бисексуального окружения.
Однако платонический характер общения с Яшей в какой-то момент стал меня расстраивать. Хотелось уже выяснить, на чем основывается слава этого теленкоглазого юноши с неловкими, но сильными руками и чарующим голосом.
Я намекнула, что не прочь бы погулять ночью по центру Москвы, точно зная, что Яша живет на «Павелецкой» в огромной квартире родителей, которые работали за границей. Один! Такое везение, что ни в сказке сказать.
Смутившись и обрадовавшись, он пригласил меня на свидание с соловьями в Коломенское.
О, это самое экзотическое свидание в моей жизни.
Мы встретились в полночь в метро и, взявшись за руки, отправились в парк. Меня не мучили предчувствия краха, хотя в голове вертелись слова какой-то детской песенки: «Не ходи ночью в лес!» Однако приключение обещало стать забавным и увлекательным. Я ощущала себя сильно захмелевшей, хотя не выпила ни капли. Но июньский воздух был дивно свеж и утомительно, пьяняще благоухал жасмином, а может, сиренью. Не миндалем — это точно, миндаль бы я узнала.
Еще возле метро я поняла: мне все равно, куда идти. Хотелось красного вина и секса, а вовсе не унылых коломенских соловьев. Но кавалер вел партию, и мне приходилось подчиняться.
Он притащил упирающуюся меня во тьму кромешную и предложил расположиться на пикник.
— Ты уверен, что тут можно сидеть? — Я утеряла веру в его здравомыслие.
— У меня с собой пенка! — отвечал он, совершенно счастливый. — А еще свитер, фляжка с коньяком и бутерброды!
— А ты в курсе, что там выше по склону кладбище?
— А… Да. Ты боишься мертвых? Бояться стоит живых, а мертвые не опасны.
Я моментально вспомнила одного своего старинного приятеля, любителя водить девушек на кладбище ночами. У него был такой приятный фетиш: женщины на кладбищах возбуждали бедолагу сильнее, чем вне их. Желая охмурить девицу, этот оригинальный перверт рассказывал ей о сентиментальной, высокой и чистой романтике кладбищ и, если дурашка была не прочь провести ночь среди мертвых, вел ее на любимую могилу, дабы вступить там в половую связь.
Нет, я не могу это формулировать иначе, пусть меня обвинят в страсти к канцеляризмам. А как еще можно назвать секс на кладбище?
К чести девиц, удостоившихся этой прогулки, отдалась моему приятелю только одна.
Впоследствии выяснилось, что она нимфоманка.
Я испугалась, что Яша тоже мастак по части траха на могилах, но он на первый взгляд вел себя невинно: пытался зажечь свечи для пикника, чтобы сделать обстановку еще более располагающей к сближению. Но, понаблюдав за ним пару минут, я решила, что, возможно, парень готовится к какому-нибудь специальному шаманскому ритуалу, по итогам которого я буду принесена в жертву языческим богам.
— Если ты не против, я предпочитаю Венеру!
— Что, прости? — удивился он. — Ты не подержишь одеяло? Свечи не загораются из-за ветра.
— Может, домой пойдем? Из-за этого ветра и я не загорюсь, не то что свечи. Холодно! Мурашки. Страшно.
Но Яша был непреклонен. Он задался целью устроить мне ночь, которую я запомню до конца своих дней, и отступать из-за тысячи-другой мурашек на моем теле он не собирался.
Я вытребовала коньяк, завернулась с головой в одеяло, спрятавшись от ветра и довольно злых комаров, и принялась погружаться в астрал. В час ночи в Коломенском это было весьма модное занятие.
Яша зажег свечи, красиво разложил на пенке бутерброды, украсив их зеленью, и пригласил меня на пир.
Вылезать из-под одеяла не хотелось, но я соблазнилась сигаретой. Я держала ее в правой руке, а Яша вдруг взял мою левую руку и произнес такие стихи:
— О, ты, похожая на ночь… На эту ласковую негу…
Я вздрогнула и попыталась вырваться. Но пальцы юного кавалера сильно стиснули мое запястье.
— Когда июнь умчится прочь… И мир окажется под снегом…
— Яша, — очень осторожно спросила я. — Ты не забыл, что после июня обычно бывает июль? Снег в июле — не слишком частая штука в наших местах.
— Тебе не нравится?
— Давай лучше выпьем, Яшенька. А стихи потом. Вообще-то я предпочитаю Ахматову.
Но он не унимался. Я страдала: несмотря на наличие собственной тетрадки с дурными стихами, мне был свойственен поэтический снобизм, который без стеснения грозил свести меня с ума, если я заставлю его выслушивать все эти «ночь-прочи».
Когда я курила десятую сигарету за час, пытаясь согреться от ее огонька и отогнать ею комаров, Яша решился поцеловать меня.
— Пойдем к тебе уже? — Впрочем, я не надеялась на успех.
— Зачем? Тут так здорово! Смотри — звезды. Представляешь, в Москве — звезды. И соловей поет! Дома нет соловьев и звезд.
— Зато, дорогой, там можно трахаться! А еще там есть душ. И чай. А нет мерзкого ветра и комаров.
Яша покраснел так, что я заметила это даже в темноте.
— Т-ты имеешь в виду — займемся любовью?
Я расхохоталась. Мне показалось очень забавным это словосочетание в устах двадцатилетнего верзилы, который слыл на нашем на факультете непроходимым бабником.
— Милый, я имею в виду — пое…мся, — вежливо разъяснила я, отсмеявшись. — Ты же не девственная институтка из Смольного в белых гольфиках, чтобы так говорить. И даже не домохозяйка — фанатка любовных романов про далекие острова. Пора называть вещи своими именами. И вот я называю: здесь дико холодно. Здесь кусаются. Рядом кладбище. У меня заканчиваются сигареты. Я циник. Твои стихи не слишком хороши. Прости.
— Я думал, что ты не такая! — заявил он вдруг. — А ты… Опошлила святое… Вставай, пойдем отсюда.
Потом, когда все уже свершилось, я спросила:
— Яша, а зачем стихи? Ведь я была и без них готова в койку.
— Да что значит эта койка без стихов? — возмутился он. — Я тебе читал стихи этого года… А еще есть с первого курса. И школьные!
Яшин взгляд был лучезарным и счастливым. Еще бы: он нашел девушку, с которой можно говорить о поэзии! И кроме умения говорить о поэзии, она прекрасно делает минет.
Утром я ушла и последующие просьбы о свиданиях жестко отвергала, хотя Яша был лиричен и настойчив. Мне хватило одного феерического свидания, о котором я в самом деле буду помнить до конца дней.
Но однажды меня легко добился лохматый барабанщик, который за неимением барабанов сбацал пару песенок на гитаре.
Но, защищая свою честь, скажу: я отдалась ему не из-за песен, а вопреки им.
Чем он отличался от остальных моих знакомых мужчин? Позже я пыталась разобраться в этом. Почему я выбрала его, а не кого-нибудь еще из тех, кто всегда был на подхвате.
Смешно, но причину я так и не нашла.
Нет, я не была особенно влюблена в него. Разве что иногда, несколько минут, после оргазма.
Мои поклонники — каждый из них, и это естественно, — хотели меня трахнуть. Для этого они использовали удивительные своей непродуманностью тактики: восхищались моими стихами, поили меня пивом, водили на концерты классической музыки в консерваторию и дарили умные книги.
Я же была продвинутая девушка, как иначе?
А этот… Он просто пришел и трахнул меня, и мне это вдруг понравилось. Никакой лишней болтовни, никакой бессмысленной лирики. Захотел — взял, да еще и мне приятное сделал. А потом еще и еще.
Через несколько месяцев я поняла, что мы живем вместе, хотя уж для такого развития событий просто не было причин. Не-бы-ло. Я не влюбилась, мне просто было с ним хорошо в постели. Иногда он смотрел на меня светлыми влюбленными глазами и нес всю эту романтическую чушь, которая раздражала меня в других. В его же исполнении она нравилась, и казалось, что он не врет. Это выглядело так забавно: юный мальчик, тонкий и красивый, запал на меня, двадцатидвухлетнюю старуху, приносит мне пиво и восхищается моими стихами.
Он просто сделал все наоборот. Оказывается, иногда изменение привычной последовательности событий способно привести к небывалым результатам.
Потом я слышала рассказы о нем от женщин, с кем он изменял мне. Все как одна говорили, что он плохой любовник, лишен сексуальной фантазии и быстро устает.
Меня это всякий раз потрясало, хотя такое утверждали люди, которым не имело смысла врать. Однако со мной юный Эльф вел себя иначе. Когда он закончил, наконец, свое треньбреньканье и приступил к поцелуям, мне стало совсем хорошо. Целовался он виртуозно, вызывая желание продолжить утехи в более уединенном месте.
Что мы и сделали. Заперлись в малюсенькой комнатушке Яны, быстренько разделись и совокупились.
Точнее, это я думала, что мы совокупляемся. Эльф посчитал, что встретил любовь всей своей жизни.
Ночь была бесконечной, мальчик неутомимым, оргазм сменялся оргазмом, и утро Нового года я встретила совершенно измотанной. В ушах звенели изящно сочетающиеся (малиновые?) колокола, ноги норовили раздвинуться и уронить меня на пол.
Однако я держала себя в руках. Мальчик был, но не более. Я не влюбилась, ни в коем случае!
Как уже говорилось, меня в то время накрыла очередная Большая Безответная Любовь — штука, периодически случающаяся в моей жизни. Весьма полезная вещь для тех, кому время от времени нужны эмоциональные кровопускания, но кто не хочет действительно страдать.
Делается это так: из окружения выбирается самый неподходящий мужчина, он же — по совместительству — самый загадочный и удивительный. Он может быть женоподобен, брутален, избыточно романтичен, хамоват, четырежды женат, склонен к алкоголизму и наркомании, религиозен, слишком умен, повернут на выращивании кактусов или на осознанных сновидениях и так далее — список почти бесконечен. Главное, избранник на роль ББЛ обязан обладать огромным количеством неврозов, комплексов и разноцветных тараканчиков в голове.
И еще одно важное условие: я (или любая другая, использующая подобную терапию) не должна ему нравиться, что тоже очень легко устроить, хотя я иногда прокалывалась с этим обстоятельством.
Но, воспитанная на дешевеньких латиноамериканских сериалах, приключенческих книжках и дурном мамином примере, я считала, что лучший способ привлечь внимание молодого человека — постоянно его доставать и спорить с ним по любому поводу.
Конечно, вскоре любой мой возлюбленный начинал испытывать ко мне отвращение.
А я принималась страдать: почему, почему они меня не любят? Почему гонят бедную девочку, такую симпатичную, яркую, остроумную и сексуальную? Я ведь готова подарить им себя в красивой упаковке, перевязав яркой ленточкой.
Мне и в голову не приходило, что ценность такого подарка минимальна, потому что я уже успевала испортить впечатление о себе. Я показывала свой дурной характер, свои собственные неврозы, суетливость, хаотичность, навязчивость.
И ради чего бедным парням это терпеть?
Ради лучшего в мире секса? Но мало с кем из них у меня был хоть какой-то секс, меня громко и бесцеремонно не хотели, и в конце концов я уходила к одной из своих женщин.
Да-да, женщины почти всегда оценивали меня по достоинству, а порой и переоценивали.
Лучшая школьная подруга лет десять уж твердит, что, будь она хоть капельку лесбиянкой, непременно влюбилась бы в меня. А как же? У меня потрясающее чувство юмора, богатый сексуальный темперамент и невероятное терпение. Кроме того, я прекрасно готовлю.
Что еще нужно для совместной жизни?
Я смеюсь в ответ. Мое чувство юмора обижает многих мужчин, сексуальный темперамент сжигает их, а демонстрация сверхтерпения приводит к мысли, что я мазохистка.
Открою страшный секрет — всего один раз на протяжении этого длинного нудного текста — я действительно мазохистка, хотя и не слишком радикального толка. Зато с раннего детства, еще со времен, когда ничего не смыслила в сексе и мало что знала о боли.
Мазохистами рождаются, а не становятся, как бы ни спорили на эту тему психологи. Страсть к боли — чистой воды физиология.
Мне хотелось боли! Я грезила о ней, пяти-шестилетняя, и при этом в животе что-то сжималось и приходило упоение. Вероятно, иногда я даже испытывала оргазм (мечтая о том, что меня накажут), только не узнавала его.
Впрочем, упоительными были лишь мечты о боли, а сама она казалась неприятной, и я старалась ее избегать. Сейчас я понимаю, что это вполне стандартная ситуация, но в детстве это меня удивляло: думать о боли сладко, испытывать ее — отнюдь.
Позже выяснилось, что таково свойство большинства сбывшихся мечтаний, особенно длительных и упорных: чем красивее и выразительнее нарисованная воображением картина, тем скучнее и невзрачнее оказывается оригинал. Мечты — как открытки с туристическими видами. На них всякая пыльная и полуразрушенная достопримечательность выглядит лучезарно. Нарочито-голубое небо, чуть более яркие краски, чем в действительности, и совсем не видно трещин на стенах и мусора на земле.
Но когда за страничкой рекламного проспекта скрывается что-нибудь смешное, а не возвышенно-трагическое, разочарование пережить легче. Мне хватает минимума физической боли в отношениях с мужчинами, иногда наслаждаюсь фантазиями о ней. А вот подруги, которые мечтали о волшебных свадьбах с прекрасными принцами, были надолго расстроены, пережив сомнительное празднество в реальности. Одних повергла в уныние развиртуализация с египетскими пирамидами или Лувром, другие ошалели от трудностей вожделенной семейной жизни, иные разочаровались, попробовав таинственные напитки для вдохновения — абсент или кальвадос, кто-то обнаружил, что в работе топ-менеджера крупной компании больше недостатков, чем достоинств, а обе мои великие мечты с детства — боль и море — остались в моем сердце, хотя и не совсем оправдали ожидания.
Да, часто я шучу со своими мужчинами лишь затем, чтобы на меня обиделись и выпороли как следует. Точнее, немножко. У каждого «как следует» есть конкретные пределы.
Мне — почти нимфоманке — нужно много секса, до боли и неспособности пошевелиться, потому что иначе я чувствую себя неудовлетворенной, несмотря на оргазм.
Забавно раскрывать в романе, написанном от первого лица, чьи-то интимные секреты, выдавая их за свои: у большинства из тех, кто это прочитает, не будет возможности проверить, говорит ли автор о себе или напропалую врет о герое-который-альтер-эго-самого-сочинителя. А если учесть распространенную точку зрения, согласно которой пишущий выводит в каждом из героев какую-то часть себя, игра становится еще более веселой.
Попробуй угадай, каков в тексте процент фальши и замаскированных болезненных фантазий, а что лишь искусный конспект.
Любимому мужчине я призналась, что порой я веду себя ужасно потому, что мне хочется испытать физическую боль. Ссориться-скандалить и так далее мне не интересно.
А море… Что ж, море предстало передо мной чуть менее голубым, чем грезилось в снах, не таким соленым и прозрачным, но вполне привлекательным.
Море когда-то помогло мне ненадолго полюбить мальчика Эльфа, ставшего моим мужем.
Первые полгода после нашего знакомства прошли динамично и романтично.
Утром первого января я заявила случайному любовнику, что у меня есть ББЛ, а в отношениях с кем-либо еще я не заинтересована, особенно это касается лохматых юных барабанщиков. Мальчик смотрел на меня ясными влюбленными глазами и просил:
— Испытай меня! Я же понравился тебе сегодня, может, и еще на что сгожусь!
Я отказывалась, но он был настойчив. Выпросил у меня адрес (а телефон тогда в нашем провинциальном Одинцове был не у всех, и наша семья не входила в число счастливчиков), я произнесла его лишь раз, хихикая в промежутках. Выпитое накануне и бессонная ночь уже сказывались на психике.
Он запомнил все до цифры и на следующий день явился в гости с белой розой на длинной ножке, купленной, очевидно, на последние деньги: Эльф был не просто беден, а вызывающе беден, хотя и работал в какой-то второсортной газетенке. Как позже я поняла, его подводила страсть к спецэффектам: понравившейся девушке он таскал звезды с неба, а нового приятеля поил самым дорогим пивом, какое только мог найти. Эта показушность в сочетании с маленькой зарплатой приводила к классическому нищебродству высокого градуса: парнишке порой не хватало денег на новые носки. А если учесть, что носки он предпочитал белые, то стирать единственную имеющуюся пару приходилось ежедневно, да еще и в специальном противопятнистом порошке.
Эта традиционная стирка перед сном меня даже покорила: раз молодой человек так заботится о своей одежде, он сможет позаботиться и о прочих пустяках в своей жизни.
Эта теория затем подтвердилась: Эльф действительно холил и лелеял пустяки, упуская многое важное для нас, обычных людей. Он мог месяцами не работать или жить у знакомых, таская все свое штучное имущество в рюкзаке, но трепетно ухаживал за ногтями и покупал к ужину самый лучший майонез.
После третьего или четвертого свидания Эльф окончательно поселился у меня. Он рассказал трогательную историю о трудностях с родителями, чему я охотно поверила, поскольку мои отношения с родителями оставляли желать лучшего.
Хотя в одном родители меня почти не ограничивали — в личной жизни. Их собственные дрязги были слишком неприглядны, чтобы я согласилась признать за этими двумя право указывать мне, с кем встречаться, а с кем нет.
Им пришлось смириться с тем, что нищий, но обаятельный Эльф с комфортом зажил в нашей квартире. Поначалу он расплачивался за постой мелкими, но существенными услугами по хозяйству: чинил сломанную давным-давно мебель, прибивал гвозди, менял прокладки в кране, точил ножи и ножницы, то есть делал все то, за что мой папа не брался в силу уверенности в аристократичности своего происхождения и непристойности участия в подобных развлечениях.
Мама была без ума от симпатичного мальчугана, всегда готового помочь в так называемых «мужских» делах. К тому же Эльф был вежлив и предупредителен, приносил сладости к чаю и ругал меня за неряшливость, что для мамы звучало как музыка.
Папа ворчал по поводу «бездельника», как он называл моего неожиданного сожителя, но иногда они пили пиво вместе с Эльфом и спорили из-за длинных волос последнего. Ничто так не сближает, как алкогольные споры об эстетике. Но нет способа лучше, если хочешь с кем-нибудь поссориться, чем алкогольный спор об эстетике. Два лика эстетики, не иначе.
Однако Эльф поселился у нас крепко: выгнать его не представлялось возможным. Иногда он пропадал на два-три дня, мои родственники вздыхали с облегчением, а я слегка скучала: все же с ним было весело.
И он постоянно говорил о любви. Приносил мне цветы, купленные неизвестно на какие деньги — зарплата Эльфа по-прежнему оставляла желать лучшего, — посвящал мне песни и концерты своей группы, но главное — никогда не умолкал.
— Любимая, единственная, самая красивая на свете, — пел он сладким голосом, и я таяла, как положено барышне моего возраста.
Уже потом я поняла, что Эльф здорово напоминал моего папу: тот тоже твердил, что жить не может без мамы. Только у него «самая красивая» чередовалась с «ну ты и страшненькая у меня». Но вообще — манеры у мальчуганов похожие. Смешно осознавать это спустя столько лет.
А еще смешнее то, что разнообразные бородатые и многими умниками высмеиваемые старики вроде Фрейда тоже бывают правы. Нужно только учиться находить в их теориях утилитарные нотки — и использовать по назначению.
В двадцать два я не смогла сделать это. Возможно, к тридцати трем научусь.
Иногда Эльф работал, чаще искал работу — ему не всякая подходила, мальчику-придире, — и колотил по барабанам в своей группе, а также охмурял меня и еще нескольких девиц, о которых я тогда и не догадывалась. Я считалась основной девушкой Эльфа, так как он у меня жил, но мне и в голову не приходило, что есть другие. Иногда он ночевал у родителей, и у меня не было причин сомневаться в его словах.
Об истинном положении вещей я узнала гораздо позже, когда уже родился Лешка, а у Эльфа начался синдром молодого отца и он перестал скрывать свои бесконечные приключения на стороне.
А в первые полгода нашего романа я наслаждалась бесшабашностью и страстностью юного кавалера, любовалась смешинками в его светлых глазах и накручивала на пальцы пушистые развевающиеся волосы, которые были так хороши и кудрявы, что порой я даже завидовала. Момент, когда бесшабашность превращается в безответственность, еще не настал или не был замечен мной.
Нам было хорошо вместе. Пару раз мы ссорились и собирались расходиться, но потом как-то оба разом возвращались на прежние рубежи.
Меня смущало, что он не желает найти серьезную работу, перебиваясь то мытьем машин на автозаправке, то вскапыванием клумб у не слишком раскрутившихся подмосковных богачей, то ученичеством в троллейбусном парке.
А Эльф развлекался вовсю. Ему было восемнадцать, и учиться в вузе он тоже не собирался, считая это бессмысленной тратой времени. Пару раз мой кавалер уже учился на первом курсе, выдержав по одному семестру, и больше ввязываться в это не желал. Его родители думали иначе, ставя в пример меня, но Эльф в ответ фыркал и уверял их, что это лишнее и он и без учебы прекрасно проживет.
Я была уверена, что когда-нибудь мальчик передумает. Высшее образование здорово приводит в порядок голову, он должен это понимать. Да и профессию какую-нибудь получить надо! Не в «Макдоналдсе» же карьеру делать! Эльф ведь собирался жить со мной долго и счастливо, стать отцом нескольких ребятишек — он сам говорил. А не докумекает сам, что вуз — это важно, так я объясню, у меня дар внушения имеется.
Эх, до чего ж самонадеянны бывают юные девы!
Летом мы собрались с Эльфом в Крым. Денег у нас при этом не было, точнее, имелось сто долларов, оставшихся с последней моей халтурки, трепетно хранимых в книге Альберто Моравиа «Я и он». Я училась в университете — причем в тот момент без стипендии, — а Эльф официально считался профессиональным тунеядцем.
Мне было бы удобнее поработать месяц-другой, а потом поехать в Крым нормальным способом, но герой моих грез заявил, что этот способ для жлобов, платить за поезд и жилье — последнее дело, а в путешествии главное — романтика. Что ж, прекрасно, женщины должны уступать мужчинам, я так и сделала. Вот на мои сто долларов покупалась та самая романтика.
Причем романтика, замечу в скобках, весьма высокой пробы: в дни нашего пребывания у моря должно было состояться Великое солнечное затмение, предвестник конца света, которое из Москвы не просматривалось даже в бинокль. Мы решили его посмотреть с Аю-Дага, хрустальной мечты всех советских пионеров.
Это начинание по градусу превосходило даже знаменитое свидание с Яшей в Коломенском, и я ввязалась в это с радостью.
Итак, мы набили рюкзаки тушенкой и рыбными консервами, взяли палатку, коврик-пенку и спальник — весь туристический инвентарь нам одолжили друзья — и отправились в путь. Попытались еще занять легких денег у общего друга Саши, пропивавшего и проигрывавшего в игровых клубах недавно полученный грант, но Саша в последний момент самоустранился от спонсорства.
Старт осуществили ранним утром, около пяти, со станции Депо Курского направления МЖД, чтобы поймать так называемую волну. Ночь до того мы провели в гостях у приятеля по соседству с этим самым Депо. Уж очень не хотелось в начале путешествия ночевать на вокзале!
Но ночевок в странных местах нам еще немало предстояло, как оказалось. В первой же электричке — от Москвы до Тулы — нестерпимо захотелось спать. Сиденья оказались неудобными, рюкзаки жесткими, а контролеры — настырными. Приходилось от них бегать с периодичностью раз в час. Только приляжешь — и вот снова надо срываться с места.
Примерно в районе Орла, уже в третьей электричке волны, с контролерами стало полегче. В тех краях тогда водилось столько зайцев, что их предпочитали не отлавливать и отстреливать, а минимизировать. Собирали со всех по два рубля и выписывали десяток штрафных квитанций на вагон. Рациональное и выгодное для всех решение!
Спать в электричках я тоже научилась быстро. Дрыхла даже при переезде границы с Украиной на перегоне Белгород — Казачья Лопань. И в самой этой Лопани тоже, пока утреннюю электричку до Харькова ждали. Вокруг кричали челноки-торговцы, ссорились и даже дрались, но мне это было безразлично. Удивительно, но никаких привычных мне бессонниц по дороге в Крым не наблюдалось. То есть условия для сна были настолько невыносимыми, что мое извечное «не умею спать не в своей постели» вдруг перестало работать и сменилось своей противоположностью — «я умею спать везде и засыпаю по щелчку пальцами».
Единственное время, когда я освоила в совершенстве этот метод, кроме той поездки в Крым, была беременность и начальные этапы кормления. Беременность повлияла на мои гормоны и подарила хороший сон. А кормление… Кормившие когда-то мамочки беспокойных младенцев вполне поймут меня и без всяких специальных объяснений. Чем сильнее грудничку хочется питаться и общаться по ночам, тем нестерпимее желание спать.
Когда Лешка был совсем маленьким, он тоже не желал спать. Унаследовал от мамочки склонность к бессоннице. Всю ночь мелкий весело колотил ногами по воздуху и хихикал с тем, кто не отказывался проводить с ним время.
Обычно это была не я, а его отец, что очень меня радовало. Мне разрешалось поспать, а парни о чем-то болтали ночами, слушали музыку и играли, засыпая к утру. Я умилялась: у нас с Лешкой чудесный папочка. И ничего, что легкомысленный и зарабатывает мало, зато как трепетно ухаживает за малышом!
Я не могла предвидеть, что этот всплеск отцовских чувств продлится всего полгода, а потом будет наблюдаться эпизодически и совсем прекратится, когда сыну исполнится три года.
Некоторые женщины очень любят играть в грудничков, как в пупсов: таскать их и тискать их, тетешкать, кормить грудью, одевать в кружевные чепчики и малюсенькие носочки… Как только дитя подрастает и теряет свой гламурный облик, избавляется от младенческих припухлостей, но обзаводится ободранными коленками и грязными башмачками, такие мамочки начинают тосковать:
— Хочу маленького! Такого, который лежит и агукает, а не носится по площадке, верещит и набивает шишки.
Некоторые рожают второго, а затем третьего пупсика, если позволяют материальные и прочие условия. На меня — мать шестилетки, собирающегося в школу, — такое тоже иногда накатывает. Лешка уже слишком голенаст и говорлив, еще немного — и он превратится во вредного подростка, совершенно не похожего на того рыженького малышулю, которого я когда-то не спускала с рук и с которым бегала на четвереньках по коридору. Этот опыт настолько приятен и позитивен, что повторение его кажется почти необходимостью.
Эдакий кайф — неуклюже улепетывать на четвереньках от маленького изящного метеора, который грациозен и быстр, будто какой-нибудь ягуар или пума. А непередаваемые ощущения, возникающие, когда малыш сосет грудь? Одновременно физическое удовольствие, радость от единения с ребенком и слияние с космосом. Нечто подобное бывает лишь при очень удачном сексе с любимым человеком, да и то не всегда.
Я много раз пыталась описать это нерожавшим подругам или тем, у кого с грудным вскармливанием были проблемы. Обычно они спрашивают:
— Это похоже на секс? Ты не шутишь?
— Да, похоже! — честно отвечаю я. — В каком-то смысле это лучше секса.
И оглядываюсь испуганно: не притаились ли в кустах злобные ханжи, которые считают, что отношения между матерью и ребенком априори лишены сексуальной подоплеки. Некоторые и в самом факте кормления грудью усматривают нечто неприличное, а уж удовольствие, получаемое матерью в процессе этого священнодействия, однозначно относят к преступлениям против человечества.
Да, многие мамочки хотят снова понянчить маленького, потому что не успели наиграться в первенца. Мой бывший муж Эльф тоже слегка разочаровался в сыне, когда тот подрос и прогулки с ним превратились из размеренного павлиньего разгуливания вокруг дома с коляской в беспрестанную кутерьму на детской площадке и вытаскиванием резвого младенчика из луж.
Эльфу стало скучно и неуютно с Лешкой, а когда тот стал задавать примерно по вопросу в минуту — откровенно страшно.
С тех пор как мы расстались, отец почти не навещает сына, хотя мы сохранили видимость хороших отношений. Эльф не понимает, о чем говорить с мальчишкой, а потому предпочитает делать вид, что Лешки не существует в его жизни.
Впрочем, в его жизни Лешки действительно нет.
Наше Великое путешествие в Крым складывалось удачно: волну мы поймали хорошую, ждать дольше двух часов не пришлось нигде, а в большинстве пересадок мы даже попить или сбегать в туалет не успевали, так быстро отходила следующая электричка.
Питались в основном хлебом и пивом. Иногда — жареными сосисками с кетчупом, купленными в пристанционных буфетах. Это изысканное блюдо называлось «гриль». Кто бы сомневался!
Попутчики попадались душевные и отзывчивые: они регулярно угощали нас воблой, семечками и кефиром в обмен на байки о путешествии или о Москве. Это был приятный бартер.
Пиво Эльф покупал в каждом городе местное, задавшись целью перепробовать все сорта, которые только встречались по дороге. Я не большой фанат пива, но приходилось поддерживать попутчика в его хобби.
Я ведь очень покладистая девушка, даже сабмиссивная. Угождать мужчине — первейшая обязанность женщины, чем я и занималась всю жизнь. Но как-то безуспешно, если честно. В последнее время мне даже стало казаться, что это была неверная тактика и следовало попытаться справиться со своей желающей подчиняться самцу природой и потребовать, чтобы он подчинялся мне.
Возможно, из этого бы вышло больше толку. Хотя насиловать себя в вопросах краеугольных камней персональной картины мира тяжко: не факт, что цель оправдала бы эмоциональные и физические затраты.
Из-за пива мы слетели с волны и оказались в Днепропетровске: кто-то рассказал Эльфу, что там очень вкусное светлое. Светлое оказалось паршивым, а я видела в этом городе самую грязную реку на свете. Вода в ней была коричневая и отливала мазутом. Надеюсь, сейчас река выглядит и чувствует себя лучше.
Часть ночи мы провели в славном городе Запорожье. Один мужчина с упоением нам рассказывал, что в этом городе все жители — мутанты. На обратном пути другой житель Запорожья звал нас навеки поселиться в этом славном городе, аргументируя это тем, что завещает нам свою квартиру. Мы отказались, но адрес квартиры до сих пор записан у меня в «блокноте великого русского писателя». На тринадцатой странице, очень символично.
Наутро мы достигли преддверия Крыма. Но туда не ходили электрички, а лишь пригородные поезда, два раза в день. У нас с Эльфом было шесть часов в запасе, и мы их проспали в окрестном леске. Да-да, бессонница окончательно сказала мне «пока-пока» и позволила расслабиться. Но это было трагической ошибкой, поскольку на следующий поезд мы опять опоздали. И провели в итоге еще одну ночь в Симферополе, где у нас постоянно проверяли документы местные часовые.
Но в конце концов мы разобрали палатку в Гурзуфе, на крутом берегу над нудистским пляжем. Я разделась и нырнула в море, а мой рыцарь жарил на костре остатки хлеба и купленную по дороге палку деревенской колбасы, поскольку панически боялся воды.
И по сей день боится, скорее всего. Фобии — штука долгоиграющая, по себе знаю.
Так и повелось. Я плавала русалкой, мой безлошадный рыцарь готовил еду и смотрел на волны, пожирающие меня. Каждый раз, когда я выбиралась на берег после часа-полутора отсутствия, Эльф был бледен под ярко-красными пятнами плохо ложащегося загара. Где-то в районе Запорожья парнишка раздавил свои единственные очки, а близорукость не позволяла идентифицировать меня, если я отплывала за полсотню метров от берега.
Я понимала, что Эльф боится за меня, но отказаться от плавания не могла. У каждого свои главные увлечения в жизни, и совсем необязательно, чтобы это было пиво. Подросший Лешка, между прочим, тоже оказался фанатом моря: научился плавать в четыре, а в пять отважно нырял на глубине и пугал окружающих.
Мылись мы с Эльфом в небольшом родничке поблизости. В нормальном состоянии это вызвало бы у слабенькой девочки вроде меня воспаление легких на первый же день, но особая крымская экзальтация спасла мне жизнь. В мытье головы под холодной струей даже нашлась какая-то неповторимая прелесть!
Спали в палатке, вставали в шесть, ложились с закатом. Питались по-прежнему пивом и тушенкой и иногда самыми дешевыми местными креветками, очевидно теми, которые годились лишь на переработку в креветочную пыль. Деньги стремительно убывали тем не менее.
Однако крымская магия сделала свое дело: у меня там совершенно поехала крыша. Я почти постоянно находилась в состоянии эзотерического безумия, смотрела видения на звездном небе, болтала с давно позабытым Богом и дышала воздухом вечности.
Эльф смеялся надо мной и не разрешал мне курить. Нет-нет, речь не шла о марихуане — это бы мой кавалер употребил с радостью, кабы нашлись финансы на покупку такой роскоши. Эльф не выносил запах табака, а я вполне продвинутая и последовательная курильщица. Сейчас не настолько зависимая от никотина, как тогда, порой я бросаю на месяцы и даже годы, но никогда не делаю это под давлением.
А Эльф давил. Он угрожал лишить меня секса, если я не избавлюсь от вредной привычки. На резонные возражения, мол, давай тогда уж баш на баш: я бросаю курить, а ты прекращаешь подзаряжаться пивом, — он реагировал нервно:
— А ты разницы не видишь, нет? Пиво — это просто пиво. Вкусный и полезный напиток. А сигареты — наркотик.
— Травка тоже наркотик, но ты ее с удовольствием покуриваешь.
— Много ты понимаешь! Травка полезна. От нее умнеют.
Потрясенная информацией о полезности пива и марихуаны, я курила свои «Вог» с ментолом, спрятавшись на пляже за большими камнями или соврав, что отправляюсь гулять по окрестностям. Это тайное курение было настоящим удовольствием: от сигарет кружилась голова, как от поцелуев, тело делалось легким и желало взлететь, а временами накатывали волны сладострастия.
Эльф что-то подозревал, но я проявляла чудеса ловкости: ему так и не удалось подловить меня с сигаретой. Зато моя многократно усилившаяся похоть его весьма радовала.
В урочный день мы залезли на Медведь-гору и насладились затмением с верхотуры, как и планировалось. А надо сказать, что я, в отличие от своего спутника, панически боюсь как раз высоты, а потому тряслась на этой чертовой горе от страха, понимая, что, даже если конец света не придет с затмением, я словлю здесь свой, локальный, тыгдын. Камни осыпались из-под ног, и чудилось, что я лечу за ними следом, вниз с обрыва, и мне повезет, если смерть будет быстрой и безболезненной.
Конечно, хотелось броситься в бездну, чтобы прекратить этот ужас. Традиционная, но всякий раз неожиданная составляющая страха высоты.
Наблюдаемое зрелище не стоило таких страданий. Солнце скрылось в пасти крокодила почти целиком, но, так как специальных стекол на гору мы не взяли, посмотреть на это не удалось: болели глаза.
Но густая и вязкая тишина, которая укутала Аю-Даг в минуты затмения, до сих пор иногда вспоминается и снится. Умолкли цикады и прочие насекомые, птицы прекратили петь, артековские пионеры застыли в мистическом экстазе, успокоился сильный ветер, а мы сидели на валуне и пили пиво, заедая его хлебом и тушенкой. Эльф пытался сделать мне куннилингус, вдохновленный странным цветом моей кожи:
— Ты стала совсем оранжевая! Смотри!
Оранжевым сделалось многое: земля, гравий, стволы деревьев, трава… Листва и море не поддались на оранжевую провокацию, но и они поменяли оттенок. Небо быстро темнело, слегка похолодало, а тишина обволакивала и казалась просто невыносимой.
Я пыталась стучать жестянкой из-под тушенки по валуну, чтобы отпугнуть нагоняющую жуть тишину, но звуки получались не такими, как полагается: ватный воздух приглушал их, донося до нас лишь небольшую толику от привычных децибелов.
Почти пропали и запахи. Напрасно я громко принюхивалась: реакция извне на мое придание ноздрями не поступала.
Ощущение, что мир действительно умер или находится в агонии, не оставляло меня. Эльфу было легче: несмотря на свою музыкальность и нарочитую душевную тонкость, он был спокоен, не слышал беззвучные колокола Апокалипсиса и не понимал, почему его спутница так взволнованна. Пришлось пояснять:
— Я хотела стать матерью! А тут жизнь собирается накрыться. Или свернуться. Я не успею!
— Ты что, беременна? — удивился он. — Таблетки же пьешь! Как это могло случиться?
— Я не беременна, но, если чертов мир сейчас рухнет, мне точно уже не грозит стать матерью.
Он махнул рукой:
— Вряд ли он рухнет. Как ты говорила час назад? Крокодил наше солнце проглотил… Но выплюнет!
И Эльф снова полез целоваться, не понимая всей трагичности момента.
Один из модных вопросов в дневничках навеки тринадцатилетних барышень: как вы хотите встретить свой последний день? Если завтра наступит конец света, чем вы займетесь сегодня?
Я всегда отвечала, что предпочла бы оказаться в объятиях любимого мужчины. Но, попав в ситуацию, слегка напоминающую пресловутый конец света, я шарахалась от находящегося рядом мужчины. Конечно, Эльф не слишком походил на возлюбленного из девических фантазий, но в некоторой прелести ему нельзя было отказать. И он сидел рядом на теплом оранжевом камне, желая обнять меня, а я отстранялась, дабы подумать о подступающей вечности.
Зато узнала, что мой ответ на вопрос о последнем дне был лишь кокетством.
Через полчаса все звуки, запахи и цвета стали привычными, снова загалдели дети и птицы, зашуршал в кустах ветер. Поздний вечер сменился ярким и жарким днем. Наша миссия была выполнена. И не важно, что само солнце мы как следует не рассмотрели.
Зато насладились чудесным оранжевым и узнали, каким может быть последний день жизни.
Конечно, он может быть и другим, кто ж спорит. В этом месте снова хочется поставить смайл — второй раз за сотню страниц.
Ах, прекрати это заигрывание с читателями, такой стиль многих выводит из себя!
(Интересно, а как насчет болтовни с самим собой? Это тоже запрещенный прием?)
Оранжевый с тех пор — мой любимый цвет. Это цвет внезапно нагрянувшей мудрости, и очень жаль, что его иногда используют не по назначению.
Через пару дней у нас кончились деньги, и мы поехали домой. Выяснилось, что от моего любимого города мутантов Запорожья до Москвы можно добраться без копейки в кармане, с одной буханкой хлеба в рюкзаке.
Безусловно, это знание пригодится мне, если я вдруг сойду с ума и решусь повторить этот чудесный подвиг.
Да и любому пригодится, чего уж там.
Мои стенания в ответственный момент по поводу будущего материнства не прошли даром: через полгода мы с Эльфом обнаружили, что скоро станем родителями.
Это случилось из-за выборов-99, на которых мы с ним работали, и из-за моего желания активно проявить свою гражданскую позицию.
Я голосовала тогда из материнских чувств к одному из трио СПС. Легко угадать, к кому именно, — его звали Киндер-сюрпризом, что добавило небесной иронии ситуации. Молодой человек мне казался таким беззащитным и в самом деле будто похожим на ребенка.
В день голосования я должна была находиться на одном из избирательных участков в Москве, где-то в районе Нахимовского проспекта. А это чертовски далеко от родного Одинцова!
В какой-то момент, поддавшись нестерпимому желанию сделать свой выбор, я улизнула оттуда, оставив Эльфа в качестве прикрытия, и поехала домой, чтобы проголосовать. Я ведь была студентом-политологом, как же можно иначе? Ноблесс оближ и все такое.
Дорога туда-обратно на метро и электричке заняла три часа и вымотала меня чрезвычайно. Ведь и встать в тот день пришлось часов в пять, и до того несколько дней мы не покидали избирательный штаб какого-то позабытого ныне кандидата. А потом работали вплоть до утра — пока не посчитали все бумажки на том участке, где я волею собственного идиотизма (или желания заработать много денег) оказалась.
Денег этих мне так и не довелось получить: мой милый Эльф поехал за ними, а на обратном пути его ограбили. Типичная для него ситуация, как это ни печально. Примерно половину любой зарплаты он терял по дороге домой или тратил на б…дей, а мне рассказывал трагические байки.
В этот раз история была поистине страшной. Эльфа избили, чуть не сломали ему руку — барабанщику! Без рук ему не жить! — и даже отняли у него самое святое: паспорт.
Мы ездили писать заявление в милицию, а также ходили вместе в паспортный стол. Развлекались по полной программе, особенно если учесть нашу почти одинаковую ненависть к казенным домам.
Спустя какое-то время выяснилось, что стресс тех дней не прошел напрасно. Я запуталась в противозачаточных таблетках настолько, что просто не могла вспомнить, когда принимала их в последний раз. Затем неудачно с них соскочила, а обратно заскочить не смогла в силу вышеупомянутого идиотизма.
Через десять месяцев после знаменательного дня выборов мои материнские чувства были обращены уже по адресу: у меня родился чудесный Лешка. По сей день я иногда раздумываю: а полагаются ли мне специальные алименты за столь оригинальное выражение гражданской позиции? И если да, то почему господин Киндер-сюрприз не платит их? Неужели потому, что я не назвала сына в его честь?
Как только наши с Эльфом родители прознали про зреющего во мне младенца, они хором завели речь о легализации отношений.
— Жениться надо, дети! — говорили нам каждый день те, кого мы ввели в курс дела. Мой папа, например, вовсе не был поставлен в известность: его нервный нрав мог стоить бедняжке Эльфу головы.
Жениться нам не хотелось. Эльф жутко боялся попасть в кабалу, а я остерегалась его легкомысленности. Одно дело — весело проводить время с приятным мальчиком или даже жить с ним, не рассчитывая, что это на всю жизнь. А совсем другое дело — на всю жизнь отдаться тому, в ком не на сто процентов уверена.
Да, я не была уверена в Эльфе. Мне было страшно представить десятилетия впереди с ним. Несмотря на то что я уже ждала от него ребенка, впрягаться в это насовсем не хотелось.
Эльф летал вокруг, довольный предстоящим отцовством, покупал мне дорогие витамины, одежки для беременных на аванс с очередной работы и бурчал из-за предстоящего похода в ЗАГС.
Мы собирались туда раза три и всякий раз умудрялись поссориться где-нибудь в начале пути. Я злилась, плакала и заявляла, что больше — никогда, но потом он являлся с розами и откровенными глазами, выдавал традиционный набор сентиментальных штампов, главным из которых был: «Ты — женщина моей жизни», и я сдавалась.
— Малыш! — говорила я внутреннему Лешке. — Ведь это твой папа. Мы с ним помиримся и будем любить друг друга, потому что потому. Ты понимаешь?
Он не просто понимал, а был рад. Отца Лешка любил, еще будучи эмбрионом.
Эльф с упоением читал моему животу сказки: Карлсона и Винни-Пуха, а иногда, когда у меня было грустное настроение, Гофмана и Гауфа. Нам с малышом нравилось, и мы были готовы все же попробовать стать семьей.
На четвертый раз в ЗАГСе нам удалось подать заявление, а еще через полтора месяца состоялась так называемая свадьба.
Вообще-то эти церемонии я терпеть не могу и за тридцать лет побывала лишь на одной. Думаю, она же была и последней.
Когда я вижу Иринку, то всякий раз вспоминаю ее свадьбу, ту самую, единственную, на которой я имела несчастье присутствовать. Иринка, моя школьная подруга, тогда была на третьем месяце беременности. Ее мучил постоянный токсикоз, мутило двадцать четыре часа в сутки, кружилась голова, жить не слишком хотелось. Иришка собиралась тихонько расписаться и отметить радостное событие дома, в тесном кругу, но жестокий жених и родственники настояли на настоящей свадьбе с полным набором ритуальных плясок.
Запомнилось человек семьдесят — восемьдесят приглашенных, поездка на открытую всем ветрам Поклонную гору и двухчасовая прогулка там, потом кафе с нелепым убранством, традиционно нудный и пошлый тамада, брачные игры в распеленывание куклы и много еще высокосортных глупостей.
Я шла на это мероприятие с недоверием, и, как потом оказалось, не напрасно. Жених оказался милейшим мордатым юношей; что могла в нем найти тонкая романтичная Иринка — неясно мне до сих пор. Когда молодые ждали своей очереди на регистрацию, невесту в очередной раз затошнило. Она попросила у своего суженого воды, на что тот ответил:
— Потерпишь, сволочь! Прекрати мне тут праздник портить! — поскольку все бутылки с водой остались в машине, припаркованной в пятидесяти метрах от ЗАГСа. Далековато идти-то!
Я тихонько предложила Иринке сбежать со свадьбы, аргументируя это тем, что лучше уж одной, чем с мужем, который в день свадьбы воды не подает беременной невесте. Безусловно, шансов на то, что он изменится и подобреет, крайне мало.
Иринка, влюбленная в своего хамоватого Вадика, героически отказалась. Она вообще была героем в тот день. Отважно бродила по Поклонке, пошатываясь на каблуках, отважно пробовала ненавистные закуски на брачном пиру, даже в каких-то викторинах поучаствовала, имитируя задор и заинтересованность.
Возможно, Иринка вела себя так потому, что Вадик тихонько грозил ей на ухо страшными карами, в случае если поведение невесты не будет безупречным.
Больше всего на этой свадебке мне понравился букет невесты. Его жених Вадик сам собрал на городском рынке для Иринки. Длина цветов в этом произведении флористического искусства была около метра — огромные толстые розы. Розовенькие, неприятного оттенка, как помада у девочек-эмо. Диаметр верхней части букета (там, где бутоны) был сантиметров семьдесят, а весило это монументальное сооружение несколько килограммов.
Кто-то из гостей мило пошутил:
— Ирина, потаскав этого монстра, к весу ребенка ты привыкнешь легко.
На Поклонной был сильный ветер — как обычно, место располагает, — и от букета отмоталась огромная голубая гофрированная бумажка, которой он был изысканно декорирован. Точнее, обернут раза три, а сверху завязан красивыми ленточками.
Иринка нервно прижимала к себе колючие стебли, чтобы не уронить свое счастье на землю. Иногда букет забирали добрые мужскополые гости. Девушки остерегались: каждая подозревала, что силенок таскать букет у нее не хватит.
В кафе цветочный шедевр поставили в напольную вазу в углу. Пару раз я ловила тоскливый взгляд Иринки, обращенный в сторону букета, не менее грустно туда смотрели и прочие девицы. Ведь им, горемычным, предстояло в конце праздника розочки поймать!
Я не дождалась этого знаменательно момента: торжество меня утомило. Тамада нес чушь, гости несли чушь, жених выглядел как идиот, а невеста будто ожидала восхождения на эшафот.
Выпив несколько рюмок водки и поспорив с гостями о красоте и правильности брачных обрядов, а также восхитив их старой историей о том, что платье невесты — это саван, а не символ невинности, я поднялась и молча ушла.
Мне не хотелось наблюдать, как подруга детства хоронит себя заживо.
Недавно мама встретила Иринку с семейством на автобусной остановке, их дача в том же направлении, что и наша, и мы частенько раньше ездили вместе. Вадик, обросший несимпатичным брюхом, томно потягивал пивко, а сама Иринка с двумя огромными пакетами, наполненными продуктами, носилась вокруг остановки за невменяемым сыночком трех лет. Иринка выглядела изможденной: черные круги под глазами и вес — на вид — меньше пятидесяти при почти ста восьмидесяти роста.
Что ж, этого и следовало ожидать.
До сих пор не понимаю, как мне самой удалось выкрутиться. По всему выходило, что такая участь ждет и меня. Но побег из несчастливых жен в разведенки и даже матери-одиночки прошел для меня очень успешно.
Мы с Эльфом встали утром назначенного дня, поругались слегка, а потом облачились в специальные туалеты — я надела белый свитер, пеструю длинную юбку и белые ботинки, а Эльф с ног до головы нарядился в голубую джинсу — и поехали в ЗАГС. Почему-то свадебный дворец мы выбрали в Москве, в жутком окраинном районе, добираться до которого от любой станции метро нужно не менее двадцати минут. Конечно, наш троллейбус попал в пробку, и мы опоздали.
— Молодые люди! Вы — последние на сегодня. И вы смеете опаздывать? — застыдила нас церемонная тетушка из ЗАГСа. — Мы должны ждать вас до ночи?
Я стеснялась и недоумевала: дамочка предлагала нам торжественную регистрацию, от которой мы отказались еще в момент подачи заявления.
— Где ваши кольца?
— Мы просто расписываемся! Зачем нам кольца?
Я бы им сказала, что вообще не ношу колец, если бы это кого-нибудь интересовало, — у меня пальцы от них болят.
К моему удивлению, Эльфу предложили оставить автограф в огромном золотисто-красном талмуде, а меня проигнорировали.
Это упущение распорядителей свадебного протокола до сих пор заставляет меня усомниться в самом факте замужества. Или, возможно, в нашей стране давно установилась такая форма патриархата, при которой расписываются в брачной книге лишь мужчины, а женщины вынуждены смотреть своим богам в рот и благоговейно молчать.
Паспорта нам быстренько проштамповали, вручили розовенькую бумажечку-свидетельство и отправили восвояси.
Прекрасная получилась свадьба, я считаю. Не странно ли, что я уделила в своем романе ей чуть меньше строк, чем замужеству подруги?
Кстати, последующих бракосочетаний подруг детства я научилась ловко избегать. Сначала я приглашаю девушек на какие-нибудь неформатные литературные мероприятия: презентацию своей книги или чтение стихов. Затем, когда девушки под благовидным предлогом отказываются, победно сообщаю, что игнорирование моей гениальной презентации влечет за собой ответное игнорирование будущей свадьбы.
Еще ни одна из девчонок не обиделась!
Я спросила Мариам о ее свадьбе (кажется, за две с небольшим недели знакомства я успела проявить назойливое любопытство на все классические женские темы: от рождения до родов), но она лишь пожала плечами:
— Это у вас, русских девчонок, свадьба — самый счастливый день в жизни. А у нас это грустно и глупо. Человек двести родственников. Много тяжелых золотых украшений. Мужчины отдельно, женщины отдельно. Мне не понравилось, а вот мои сестры были в восторге.
— У нас тоже глупо! И потому я с блеском самоустранилась с собственного бракосочетания. Хотя там присутствовало всего полтора десятка гостей, в основном бабушки и дедушки жениха. Они требовали, чтобы мы постоянно целовались.
— Лучше бы ты вообще не выходила замуж за этого красавчика. И не целовалась с ним вообще. Тебе следует его бросить.
Услышав это, я не поверила своим ушам.
— Ты что говоришь? Разве у вас принято бросать мужей?
— У нас нет, а у вас да. Хотя если бы мой муж вел себя так, как твой, я бы убежала от него, забрав детей.
— Но он же их отец!
— Твой-то вряд ли отец. Почему он тебя тут навестил всего пару раз за столько времени? Почему не приезжал на машине или не присылал такси, когда вас отправляли домой? И с ребенком он вообще не разговаривает! Молчит и смотрит в угол. У вас разве так принято? А почему он притаскивался сюда с той вульгарной девицей? Кто она ему? Любовница? Странные вы, русские. Позволяете мужчинам втаптывать себя в грязь и будто бы даже довольны, когда это делают.
Я хотела возразить, порасспросить ее подробнее о нравах гордых мусульманских женщин, но она умолкла — в очередной раз. Выдав что-нибудь парадоксальное, Мариам почти всегда уходила в себя.
Сейчас, когда прошло несколько лет, я вдруг стала понимать: она говорила обо всех этих вещах неспроста.
Возможно, инопланетная женщина Мариам не была так уж невинна, как всегда думалось мне. Начав писать о ней, я уговаривала себя: этот секрет никому не открою, ибо сама до конца не понимаю, что к чему.
Но глупо делать вид, что хранишь от других секрет, который в действительности скрываешь лишь от себя.
Несколько месяцев назад мы с Лешкой гуляли по зоопарку и встретили там Риту и ее дочурку Алевтину, бывшую когда-то шестипалой. Малышку оперировали в Филатовке примерно в те же дни, когда и отрезали опухоль Лешке, а с Ритой мы неоднократно курили на Проклятой лестнице.
Узнав друг друга и нарочито радостно поздоровавшись, мы обе испытали неловкость, как обычно в таких случаях. Рита с деланым возбуждением расспрашивала о Лешке, я ее в ответ — об Алевтине, сами дети крутились неподалеку, как вдруг прозвучало:
— А как там та красивая чеченка? Айгюль? Айша? Алсу? Забыла ее имя. Ты общаешься с ней?
— Нет, конечно, она же в Грозный вернулась… наверное.
Рита заметно удивилась:
— Как — наверное? Ты даже не знаешь точно? У тебя нет ее телефона?
— Нет.
— Как странно. А мы с мужем и с Танькой — помнишь, мать Илюшки из соседней палаты? — были уверены, что у вас роман.
На несколько секунд я разучилась дышать и говорить. Потом пребольно укусила себя за палец, однако не проснулась. Передо мной по-прежнему стояла жизнерадостная кудрявая Рита, и не было похоже, что она врет.
— Но почему? Почему вы так думали?
— Ты на нее всегда смотрела как влюбленная лесба. А она на тебя — как мужчины средних лет на своих совсем молоденьких любовниц. Хотя ты ведь старше, да?
— На год. На полтора.
— Ну вот. Вы все время шептались по углам. И даже иногда обнимались! Она тебя так нежно трогала за плечо! Моя сестра лесба, мне ли не узнать? Потому и странно, что вы не общаетесь. Такие страсти… А ты ничего не знаешь о ней.
Сказать, что меня все это потрясло, значит не сказать ничего. Я была просто уничтожена. Мне-то казалось, что тайна, не произнесеннаа вслух, является действительно тайной!
А выяснилось, что страсть мою не только заметили, но и вовсю сплетничали об этом.
Неужели, если бы не моя робость и уверенность в невозможности подобного поворота, наш роман состоялся бы в реальности, а не на бумаге?
Или наоборот: начав записывать эту историю, я превратила Мариам в почти лесбиянку? У меня бывали такие случаи: изобразив в роли какой-нибудь городской сумасшедшей свою вполне безобидную знакомую, я метафизически сводила ее с ума. Прототип принимался проделывать в реальности то, что я нафантазировала и настучала по клавишам в припадке графомании.
Поначалу мне казалась безобидной эта писательски-солипсистская особенность, потом забавляла, а вскоре я стала использовать ее в своих целях, обычно вполне альтруистических. Награждала героев желанными детьми, женами, мужьями, новыми работами, квартирами, книгами, поездками на экзотические острова. Стихийный симорон, как сейчас выяснилось. К сожалению, несмотря на гордыню сатанинскую, одну штуку, подаренную мне небесами, эти колдовские пассы не всегда срабатывали. И осечки случались в самых важных случаях!
После того как мне встретился писатель, сладострастно и жестоко убивающий в романах неугодных героев, я окончательно решила завязать с мистическим превращением других в слова. Есть в этой игре что-то порочное, провоцирующее пробуждение зла.
Впрочем (кстати, это любимое слово большиства начинающих писателей), сначала мне нужно закончить роман о Мариам. А потом — никаких прототипов и пересказа историй, случившихся с моими знакомыми.
Только чистые, абсолютные, незамутненные выдумки!
(Странно, что даже я себе не верю. Что уж говорить о других?)
Конечно, я бросила мужа не из-за случайного совета Мариам. Жизнь с ним временами становилась невыносимой. Вскоре после свадьбы у него появилась милая привычка исчезать на пару-тройку дней. Тогда еще не изобрели мобильных телефонов (или изобрели, но не для бедных), а потому пропадания эти казались почти трагическими. Каждый раз я мысленно хоронила Эльфа, объявляла будущего ребенка сиротой и принималась вышивать черным бисером черный платок. Иногда рыдала: мне было обидно стать вдовой, хотя еще недавно я имела шанс избежать этой печальной участи.
Спустя какое-то время муж возвращался, смотрел на меня ласковыми глазами, улыбался, рассказывал очередную фантастическую историю, и я прощала. У меня богатый опыт по части прощения, закрепленный, кажется, на генетическом уровне. Мама бесконечно прощала папу, а я — своего юного золотоволосого супруга.
Постепенно Эльф почти научился систематически работать: на каждом новом месте он задерживался ровно на пять месяцев. Поначалу ему везде нравилось, но вскоре появлялось легкое разочарование, затем недовольство маленькой зарплатой, мечты о миллионах на новом месте, и на исходе пятого месяца работы мой суженый расправлял крылья и летел в новое гнездо. Профессию грузчика он менял на тяжкий удел кровельщика, бодрую продажу бетона заканчивал, переквалифицировавшись в программисты в небольшой фирмочке, торгующей овощными консервами, а попутно получил права и принялся бомбить.
Повсюду его притесняли, не давали раскрыться его широкой и одновременно тонкой натуре, и лишь я одна поддерживала Эльфа во всем.
Впрочем, позднее выяснилось, что, кроме меня, у него было еще полдесятка постоянных и очень верных любовниц. Когда у мальчика начинались неприятности на работе, кто-нибудь из добрых и щедрых дамочек брал его (а заодно и меня с пузом, а потом и с грудником Лешкой) на содержание.
То, что я ни разу не предлагала денег Эльфу, впоследствии было вменено мне в вину. Мол, я должна была догадываться, как ему тяжело, и всячески поддерживать любимого мужа.
Поддерживать его было трудновато, хотя я и старалась вовсю, следуя своей концепции «покорной и всепрощающей жены, хранительницы семейного очага». Эльф продолжал барабанить в своей бесперспективной группе, проводя на репетициях и в студии все выходные, и гордо таскал меня по концертам, демонстрируя своим друзьям-музыкантам мой растущий живот.
Я была на зажигательнейшем концерте за неделю до родов, и младенец внутри радосто пританцовывал в такт партии отца.
Когда Лешке исполнилось год, он сам начал стучать по ударной уставновке отца, гостившего пару месяцев у одной из любовниц.
Я писала об этом поэмы в прозе.
…Он барабанил уже второй час почти без перерыва, когда пришли разгневанные соседи снизу. Двое, пожилые муж и жена с расшатанными нервами, ничего не понимающие в музыке. Хозяева их встретили приветливо и попытались извиниться.
Под профессиональные барабаны, прикрученные к стойке, несколько дней назад подложили толстое шерстяное одеяло, чтобы смягчить шум, но это не особенно помогло. Игра музыканта была слишком экспрессивной и энергичной. Он колотил палочками с таким воодушевлением, что во всей квартире тряслись стены.
В кухонных шкафчиках, тихонько позвякивая, подпрыгивала посуда. Что творилось за стенкой и наверху, семейство ударника могло только догадываться.
Иногда он прекращал игру и размышлял над новой партией. Но затишье редко продолжалось дольше двух-трех минут. Потом все начиналось снова. Временами барабанщик невнятно частил, теряя ритм, мгновением позже ловил его, и слышался звук канонады: «Та-та-та-та-та-та!», четкий и геометрически правильный.
Но в целом музыка была неровной, будто бы языческой, вызывающей мистический, почти первобытный ужас перед непознаваемыми силами природы. Ураган. Цунами. Извержение вулкана. Прекрасная стихия, создаваемая человеком в обычной городской квартире.
Домашние — все пятеро: родители, бабушка с дедушкой и дядя ударника — передвигались по квартире короткими перебежками, чтобы не попасться под руку барабанщику. У него была привычка показывать свои композиторские находки тому, кто оказывался ближе всех к эпицентру событий. Несчастного за руку подтаскивали к барабанной установке, непреклонно, не слушая отказов, сажали рядом на диван, и начиналась демонстрация. Мало кто выдерживал хотя бы пять минут в роли зрителя. Стиль игры был слишком резок и устрашающ. У жертвы закладывало уши, и она пыталась поскорее исчезнуть. Обычно это удавалось быстро, музыкант уже не видел ничего вокруг, погружаясь в безумие творимой им бури.
Он не запоминал свои композиции. Изо дня в день барабанщик сочинял одни и те же ритмы, не замечая этого. Но он был счастлив, играя на своем инструменте. Каждый раз создавать, выстукивать мир заново, не может быть лучшей судьбы! Единственное, что омрачало жизнь музыканта, — часто ломались палочки. Он разбивал их в щепки, но в комоде всегда лежала запасная пара.
— Вопиющий беспредел! Безобразие! — перебивая друг друга, твердили соседи. — Мы не можем уложить ребенка от этого грохота. Бедная наша внученька! Уймите своего музыканта.
— Мы тоже не можем уложить ребенка. Как это ни смешно — по той же причине. Но мешать из-за этого росту талантливого ударника я не стану, — ответила мать барабанщика. — Да, я сделаю, что смогу. Однако… когда у него вдохновение — я бессильна. Простите.
— Какое счастье, что он перестал играть по ночам, — смеялись соседи через полчаса, когда их угостили чаем с пирогами и ватрушками. — Но все же постарайтесь его утихомирить на несколько часов! Викуля очень возбуждается от этой игры.
Мать барабанщика встала и пошла в комнату к своему непутевому сыну.
— Миленький, ты не хочешь обедать? — спросила она. — У тебя уже ушки и ручки устали. Давай, сделай передышку!
Музыкант оторвался на минуту от своего занятия и посмотрел на мать, усевшуюся на диван.
— Э-э-э, м-м-м, сисю! — заныл он невнятно и, забравшись к маме на колени, поднял широкую футболку. — Моя!
Мать вздохнула, потом улыбнулась, устраивая своего годовалого мальчугана поудобнее.
— А вдруг действительно гений?
В эту историю почти никто не верил, когда я ее рассказывала. Но это действительно правда! Грудной ударник своими страстными упражнениями сводил с ума полтора десятка соседей. С одной лишь оговоркой: в рассказе никак не отражено наличие у маленького музыканта папашки-барабанщика. Когда Эльф вернулся в семью после длительного отсутствия и обнаружил появление спарринг-партнера, счастливее его не было человека на свете.
— Я люблю тебя! — кричал он мне. — Ты женщина всей моей жизни! Ты родила мне не просто сына, но сына-барабанщика! Мы образуем династию!
Я улыбалась, довольная. В то время наши с Эльфом отношения были таковы, что заслужить от него похвалу представлялось почти невозможным.
А еще я не могла заподозрить страшное: через год-другой Эльф вдруг разочаруется в музыке, бросит все свои группы, а купленную за огромные деньги ударную установку оставит на даче случайных знакомых.
— А почему бы тебе не пойти работать дворником? Желательно, отказавшись от зарплаты? — несколько раз спрашивала я у Эльфа в первые три года совместной жизни.
Он обижался: профессия дворника не казалась такой респектабельной, как, например, грузчика или кладовщика, не говоря уж о менеджере по продажам. Однако мои слова были не оскорбительны, а предельно практичны: дворникам нашего города, работающим без зарплаты, полагались квартиры через пять-семь лет блестящей карьеры.
Сейчас я понимаю, что, как хорошая жена, должна была сама записаться в дворники или хотя бы лифтеры, чтобы по-быстрому заработать нам на жилье. Но тогда мне казалось, что раз Эльф все равно не несет финансы в семью, растрачивая их где-то по дороге с работы, то почему бы не порадеть хотя бы о квартире?
Его родители считали меня квартирной аферисткой. Оснований для этого было много, но главными считались два. Во-первых, я неизвестно зачем вышла замуж за их сына-разгильдяя, предварительно нарочно забеременев и понимая, что, как честный человек, он на мне женится. Во-вторых, когда родился наш сын, я попросила прописать его в их московской квартире, претендуя, очевидно, на столь ценные для каждого столичного жителя метры. Уверения, что мы с Эльфом и Лешкой лишь хотим попасть в программу «Жилье — молодой семье» не доходили до цели. Мать Эльфа решила играть в оскорбленную в лучших чувствах и обманутую свекровь, а потому перестала принимать нас с Лешкой в своем доме. Всякий раз, когда Эльф привозил нас «погостить у родителей», его мамочка устраивала представление под названием «Зачем сюда явились эти люди».
Вскоре Эльф, заламывая руки, сообщил, что его мама ненавидит меня и при каждом моем появлении у нее делается мигрень, крапивница и ревматизм, а потому нам лучше не приезжать в их дом, из-за чего мы вряд ли многое потеряем.
Эльф не слишком любил родителей, и они охотно отвечали ему взаимностью. Он стал неудобным ребенком после того, как достиг четырнадцати лет: плохо учился в школе, порой убегал попутешествовать по стране автостопом, отказывался стричь волосы и носить приличную одежду, играл на барабанах, не желал получать высшее образование, а в довершение всех ужасных проступков женился на чудовище, мечтающем оттяпать пару метров шикарной московской двушки.
Прекрасно понимаю и даже не осуждаю свою бывшую свекровь, поклонницу смешных социальных предрассудков. Родив сына от ее отпрыска, я совершила ужасное преступление: превратила цветущую сорокадвухлетнюю женщину, уверяющую всех окружающих, что ей тридцать пять, в — о, небеса! — бабушку. Если уж всерьез задуматься о степени моей вины и о положенном за нее наказании, то, пожалуй, меня, понаехавшую из ближнего Подмосковья лимиту, следовало изолировать от общества.
Но юная бабушка не в силах была совершить такой прорыв в общественном сознании, а потому просто прекратила общаться со своим внуком, нагло лишившим ее статуса молодой женщины, а заодно и семейку, бывшую у нее под каблучками, уверила, что мне в приличных домах не место. Что ж, зато теперь ее младший сын снова уверен, что легкомысленная мамочка родила первого ребенка, еще не успев окончить школу.
У каждого ведь свои понятия о том, что такое комильфо!
В родителях мужа я разочаровалась как раз во время наших филатовских приключений. Если до того они пытались делать вид, что мой сын их интересует, — звонили в его день рождения и однажды подарили Лешке расческу, — то его лимфангиома окончательно уверила эту парочку в том, что ничего хорошего от внука ждать не приходится. Они не звонили и не интересовались здоровьем малыша, не говоря уж о том, чтобы приехать.
Когда Лешка лежал в реанимации, Эльф решил переночевать дома. Его родители там отмечали старый Новый год с друзьями и пригласили сына попраздновать совместно.
— Мой ребенок в реанимации, я не могу и не хочу веселиться! — ответил Эльф.
— Ну и что? — удивился его отец. — Он же живой вроде? Так почему бы не выпить в хорошей компании?
Я до сих пор надеюсь, что эта история — вранье.
После пары лет совместной жизни я осознала, что Эльф — патологический лгун. Сначала мне казалось, что парнишка просто многословен и иногда путается в подробностях своей богатой биографии, но затем стало ясно: он просто их сочиняет, не всегда заботясь о сведении концов с концами. Он врал всегда, везде и обо всем. Уходя за хлебом, сообщал, что отправляется в аптеку. Собираясь на водительские курсы, брал с собой барабанные палочки, железо и педаль, будто бы для репетиции. Уезжая на выходные навестить бабушку в Тулу, выдумывал историю о том, что сломала ногу его двоюродная сестра в Оренбурге и ее срочно надо госпитализировать, а без Эльфа в этом деле не обойтись.
— У тебя нет двоюродных сестер, ты забыл? — говорила я. — Только братья! И все они в Подмосковье. Их всего двое.
— Она дочь внебрачного сына моего деда! Зовут Маша. Мы познакомились совсем недавно, когда она приехала в Москву знакомиться с родственниками, — быстренько находился он и в очередной раз исчезал.
Я не успевала систематизировать и оценивать мужнины фантазии, терялась в выдуманных мирах, задыхалась и тонула в бесконечной, бессмысленной и бесцельной лжи.
Наверно, насчет бесцельности я не права: его целью было создать повсеместно имидж загадочного и обиженного злой судьбиной байронического героя. Или, в крайнем случае, классического лишнего человека, благо образцов хватало в учебнике по литературе, коль уж так получилось, что других книг Эльф не читал: самообразование ему претило не меньше, чем любая другая форма образования.
Этот тонкий и трепетный красавец был всегда одинок и никем не понят по-настоящему, томно любовался морем на закате и находился в пути к далеким островам, всемирной славе и любви прекраснейших женщин мира. Кроме того, его постоянно преследовали враги, ненавистники и просто недоброжелатели, от которых приходилось скрываться.
Удивительно, до чего трусливыми порой бывают патологические вруны. Им не страшно плести вокруг себя паутины легенд, частенько бредовых и противоречивых, им не страшно потеряться в этих выдуманных мирах. Но они панически боятся, что те, кому они врали о себе, начнут делиться друг с другом разными версиями одних и тех же событий.
Эльф всегда опасался, что его байки признают просто сказками, а не самой что ни на есть правдой. Поэтому он держался за свое вранье до последнего.
Пару раз доходило до рукоприкладства: не убедив меня в правдивости рассказанных историй, муженек применял правый хук. Однажды я парировала, но от второго раза на моей щеке остался небольшой шрам. Потом до меня доходили слухи, что он рассказывает друзьям и знакомым о том, что драка произошла из-за ревнивой попытки спятившей жены откусить его член.
Замечательная версия! И, признавая это, я отдаю дань богатейшей и оригинальнейшей фантазии бывшего мужа. В попытках подражать ему я стала писать рассказы с бредовыми сюжетами, и, таким образом, Эльф был вторым катализатором творчества в моей жизни. Оговорюсь сразу: не музой, нет. Музы — это совсем другое. Музы дарят вдохновение, а не пендель под зад отвешивают в нужный момент. Многие так называемые творческие люди не начинают создавать шедевры даже при наличии десятка муз, а вот мощный катализатор еще никому не повредил.
Одним из таких катализаторов и был тот самый пресловутый правый хук: я после него написала первую повесть.
За мордобоем обычно следовало исчезновение супруга: прыжок в кусты, переезд к родителям (первые пару недель они были рады принять у себя милого мальчика, потом утомлялись и выставляли сына Эльфа обратно к жене или любовнице), а то и неожиданный рывок в другой город на заработки. Пару раз он отчаливал даже в мифический город Бобруйск, и тому были свидетели.
Эльф работал там программистом. Тут уже надо ставить не смайл, а огромный смайлище — величиной со страницу. Желательно, чтобы он был анимированным и приплясывал в экстазе, показывая зеленый язык.
Я до сих пор иногда думаю, что сакральный статус Бобруйска в Интернете обеспечил мой бывший муж своими безрассудными путешествиями туда.
Выбери он другой город — глядишь, новейшая история иначе бы повернулась. Или история виртуальности?
Да, вруны предоставляют право разбираться с их многоуровневым бредом тем, кому наврали. А сами отправляются в Бобруйск, дабы поправить нервы, расшатанные борьбой с мерзавцами — ценителями правды.
Мне всегда хотелось понять, что у этих странных людей в голове, и написать роман от лица патологического лгуна. Я до сих пор с удовольствием общаюсь с Эльфом, хотя он и не собирается участвовать в жизни сына. Однако возможность понять этот удивительный феномен перевешивает обиды и разногласия. Частенько боюсь, эта задача не по силам. Люди, подобные Эльфу, слишком глыбисты, глобальны, туманны. Мотивы их понятны, но хочется знать, как врунишки объясняют бесконечные выдумки себе, как они оправдывают себя. Узнать их собственную версию. Изнутри. Но вряд ли я узнаю. Ведь ради этого придется перевоплотиться в патологического лгуна, а это тяжело. Да и с ума сойти можно!
Я иногда пробовала лгать обо всем на свете, но больше пяти минут эдакого перформанса не выдерживала.
В любом случае, наврал Эльф о реакции своих родителей на Лешкину операцию или нет — они не приехали и даже не позвонили. Нас навещали там мои родители и подруги, а родственники со стороны мужа заняли выжидательную позицию.
Мариам смотрела на Эльфа с презрением.
— Он еще и сирота? И без друзей? — спросила она меня в последний день перед нашей выпиской.
— Нет. Почему ты так решила?
— Тут были твоя мама, твой папа, брат. Две твои подруги и один друг. Все твои! А его где? Может, приезжий? Так мои и из Воронежа на выходные вырывались!
Да, родственники Мариам и ее мужа, который остался в Чечне с дочерью, в больнице перебывали десятками.
— Мариам, твой муж ведь тоже тут не был! А ты моего упрекаешь беспрестанно!
— Зато здесь были шесть его братьев, три сестры, тетки, дядьки… Родители его умерли, а то бы и они приехали. А эти… В Москве только половина из них. Остальные — кто в области Московской, кто в Твери. А все хотят Маги проведать. И из Воронежа!
Я не сказала ей, что большая часть моих родственников не знали о болезни Лешки. Незачем это. Все равно они вряд ли помогут, а вот дурными мыслями и навредить легко.
Не люблю родственников, а некоторых даже терпеть не могу. В основном потому, что их не выбирают, а многие из них — люди неприятные, неблизкие, неинтеллигентные. Как-то так получилось, что мамины родственники все как один мне нравятся, а вот папины…
Сплошь пивные алкоголики, куда ни глянь. Есть парочка тех, кто из этой категории выпадает, но эти как раз снобы, да такие, что мой собственный снобизм рядом с ними бледнеет и тает.
Так что проблемы с Лешкой стали им известны лишь после промежуточного финиша.
В день, когда нас выписывали, Мариам была грустна, но, по обыкновению, спокойна. Она отрешенно сидела на лавочке в коридоре и читала книжки Маги. Я бросала в ее сторону умоляющие взгляды через открытую дверь, но Мариам почти не подходила ко мне, охваченной лихорадкой сборов.
За недолгое время в больнице мы скопили груды барахла, которое надо было вывезти. Лешка путался под ногами, муж опять куда-то пропал, не отвечая на телефонные звонки. У него это называлось «прекрати мне названивать, на работе запарка». Иногда запарка затягивалась на три-четыре дня, и угадать ее продолжительность было невозможно.
Однако я каждый раз изумлялась, когда Эльф исчезал в ответственные моменты.
Так, например, он пропал во время моих родов и появился лишь через три дня. Вечером, когда я визжала и материлась от боли в предродовой палате, пытаясь выпустить Лешку на волю, Эльф сказал моей маме:
— Я не могу это терпеть тут. Поеду проветриться.
Автомобиля у него тогда не было, потому представить, куда мальчик отправился в одиннадцать вечера в небольшом подмосковном городишке, было сложно.
Но тем не менее рожающий отец исчез. Ни о чем не догадываясь, я то лежала, то бродила на четвереньках по палате, вдохновленная примерном дамочки, у которой вылуплялся уже третий, то молилась святой Татьяне, чья иконка стояла на подоконнике.
Кажется, это был единственный раз в жизни, когда мне вздумалось помолиться. И подозреваю, что я что-то наобещала строгой даме и потом она меня наказывала за невыполнение слова. Мне много лет стыдно из-за того, что вспомнить суть обещаний я не могу. Как и поверить в мстительность святых.
Лешка явился в этой мир ровно в полночь. В момент, когда раздался его первый крик, большие электронные часы напротив пыточного кресла для рожениц показали мистические цифры 00.00.
— Хорошо, что не три шестерки! — сказала я кому-то из акушерок. — Такое с часами невозможно в принципе, но они иногда ломаются.
Лешку положили мне на грудь, и он секунд тридцать верещал мне в лицо, выпучив фиолетовые глаза. Я наслаждалась первыми минутами материнства, не забывая комментировать все происходящее:
— Мне вот что интересно… А в какой день он все же родился? Во вторник или в среду? Семнадцатого или восемнадцатого? Двусмысленность же какая-то получается!
— Успокойтесь, мамочка, — утешали меня медики. — Завтра вам все расскажут. Вот сейчас зашьем, а завтра с утра все расскажут.
Этот переход на «вы» показался мне интересным. За четверть часа до этого, за час, за два, за три, да и с самого момента начала сильных схваток со мной обращались исключительно по-хамски.
— Заткнись, что ты орешь? Слышишь, как в соседней палате третьего рожает женщина? То-то! Молча рожает. И ты молчи.
Из соседней палаты раздавались вопли, способные разбудить половину города. У меня даже появилось подозрение, что в роддоме установлены звуконепроницаемые окна. Только через пару дней я обнаружила, что окна родильной палаты выходят в сторону леса, потому людям крики разрешающихся от бремени страдалиц и не мешают. Но с другой стороны, сохранность животных в подмосковых лесах — тоже важное дело.
Едва меня принялись зашивать, общение на «вы» закончилось. Я снова кричала, и меня ругали за это:
— Ты же на обезболивающих! Когда прекратишь? Ты ничего не чувствуешь, не выдумывай!
Но боль я отлично ощущала. У меня организм такой: гиперчувствительный, реагирующий на такое, на что никак не должен, если по правилам. Повышенная чувствительность — это, с одной стороны, прекрасно. Во-первых, удобно для секса: самый экзотический оргазм я испытала на концерте Ирины Богушевской просто потому, что герой моих грез гладил мне руку. Я уж не говорю о том, что овуляция тоже прекрасно ощущается. Не надо подсчитывать дни, если используешь первобытный календарный метод предохранения. Впрочем, этот навык я освоила ближе к тридцати, и к счастью. Во-вторых, можно легко предсказывать погоду, ибо если уж чувствуешь слишком многое, то надо хотя бы часть из этого превращать в полезное.
Было приятно, когда Лешка стал во мне шевелиться, примерно на четырнадцатой неделе беременности. По мнению подавляющего большинства подружек, успевших побыть беременными до и после этого знаменательного события, почуяла я его шевеления неприлично рано. Гинекологи тоже сочли мой случай спорным: мол, нервишки. Но признали, что такое бывает. Как обычно, противоречие на противоречии.
Но отрицательных моментов в повышенной чувствительности, безусловно, больше. Падать в обморок от неприятного известия? Пожалуйста, не вопрос! Падала! Мне сообщили о несчастном случае с одним из героев моих грез — и я тут же свалилась на пол с громким бумом. Чувствовать по утрам чужое похмелье, не выпив накануне ни капли? Конечно-конечно! Легко. Причем не важно, пил ли человек, который живет со мной в одной квартире (например, горячо любимый родитель), или я побывала в веселой компании. Через расстояния ощущать, что у возлюбленного болит голова? Ха-ха, и не только голова! У него и других частей тела полным-полно. Не спать в предчувствии даже не своих проблем? А то! И уж если спать, так с мерзкими вещими снами. Просыпаться во время общего наркоза? О, и это не проблема. Просыпалась, когда в четырнадцать мне операцию делали на глазах. Села на операционном столе, напугав врачей. Потому что больно было! Сквозь общий наркоз больно, не говоря уж о местном, под которым меня зашивали после родов.
Когда я лежала в послеродовой палате, заштопанная и утомленная, мне хотелось лишь одного: чтобы волшебным образом явился Эльф, обнял меня и вылечил, и тогда я смогла бы заботиться о нашем ребенке, которого мне не доверили в первые сутки. Сказали, мол, покорежило тебя слишком, девочка, потерпи денек. Конечно, к обеду я вытребовала ребенка, изображая блестящее самочувствие. Лешку положили в колыбельку возле моей кровати, и теперь в семейной идиллии точно не хватало Эльфа.
Но он пропал, совсем пропал. Напрасно мои родители звонили ему на мобильник, искали в отчем доме, даже советовались с нашими общими друзьями. Эльф не объявлялся. Мама приносила мне в роддом бутылки с бульоном и паровые котлетки, передавала их с записками, что, мол, у муженька работы слишком много, но прийти не сможет.
Я поняла, в чем дело: не первый же день его знала.
— В командировку мужа послали! — жаловалась соседкам по палате, чьи благоверные толклись под окнами роддома. Врала, да, врала!
Все же ему удалось заразить меня лживостью.
Сейчас бы я не стала скрывать от малознакомых девушек истинное положение вещей. Какая, собственно, разница, что они подумают обо мне? Выйдя замуж за такого человека, как Эльф, я уже сильно подставилась.
Да-да, большинство женщин заводили романы с неподходящими людьми, а то и вовсе с негодяями. А некоторые особо удачливые вроде меня ухитрились еще и детей родить от мерзавцев.
В этой ситуации не стоит жалеть незадачливых мамаш: они уже наказаны за свою глупость и безрассудство. А стоит ли жалеть детей? Зависит от ситуации. С моим Лешкой все в порядке, он спокоен и счастлив. Особенно с тех пор, как его отец исчез с нашего персонального горизонта.
Странно, но иногда полные семьи — зло. Если это тайное знание появляется в детстве, вряд ли уже получится создать хорошую семью. Хотя мне всегда казалось, что я смогу, что мы с Эльфом преодолеем временные трудности, обогнем все подводные камни и отправимся все вместе в светлое будущее.
Увы, не получилось. Или ура — в зависимости от моего настроения.
В роддоме Эльф все же появился. Вернулся домой утром, в день выписки, быстренько собрал из разрозненных деталей деревянную кроватку для малыша, отгладил наряд, сбегал на рынок за огромным букетом и предстал перед моими родителями при параде. Длинные волнистые волосы, изящный костюм, белая рубашка, бабочка, со вкусом подобранные цветы… Все моментально простили Эльфа!
Даже я, когда он встретил меня на пороге роддома и со счастливой улыбкой взял из рук нянечки Лешку, завернутого в яркое одеяло. Как же можно обижаться на такого обаяшку? Эльф всегда был чертовски обаятельным и умел нравиться.
А вот сейчас разучился. Он прибавил два десятка килограммов и примерно столько же лет, хотя в действительности не прошло еще и семи, обзавелся животом, женскими бедрами и плечами, неожиданным целлюлитом (незаметным под одеждой, но отражающимся на ауре), красной толстой физиономией и неприятным запахом изо рта и от одежды. Волосы его потускнели, бороденка стала выглядеть клочковатой, ботинки всегда нечищены… Легко очаровывать всех, когда ты юн и прелестен. А вот если непригляден на вид, неуклюж и вонюч — это требует многих усилий.
Усилия же Эльфу были не по душе. Ему нравилось только то, чего можно было добиться стихийно. Супруг мой был неудачливым охотником за счастливыми случайностями.
Вероятно, он таким и остался. По крайней мере, я пока не слышала, чтобы судьба ему подарила что-нибудь приятное. Есть версия, что Эльфу глобально не повезло: он родился лучезарным халявщиком под жестоким небом протестантской этики. Там, наверху, от него ждут прилежания и трудолюбия, а он лишь растягивает в улыбке губы, демонстрируя подгнившие зубы. Ну и барабанит по нервам ближних для разнообразия.
В тот последний день в больнице он едва не разбарабанил мне череп на куски своим поведением. Адски болела голова после напряженных попыток дозвониться Эльфу. Я тогда еще не умела расслабляться и получать удовольствие от закидонов муженька. Все вещи были собраны, Лешка скакал по коридорам с шестилетним Максимом, которому месяц назад едва не оторвало палец эскалатором в метро. Мальчика прооперировали в тот же день, и все давно должно было зажить, но Максим постоянно натыкался пальцем на стены и полы. Ни минуты не мог находиться в покое! Швы расходились, за первой операцией последовала вторая, а потом и третья. Матерью Максима овладело отчаяние: единственный способ угомонить ее ребенка — привязать его к кровати. Но психиатры это не рекомендовали: для жизненного тонуса мальчику нужно находиться в движении. В противном случае Максиму грозили депрессии.
Иногда я думаю, что с Эльфом происходило примерно то же самое. Ему необходимо врать, выдумывать легенды о себе и окружающих, исчезать и появляться в последний момент. В противном случае он бы захандрил, а то и вовсе умер.
Или подводить — тоже в последний момент. Он приехал, мрачный и крутой, наорал на меня и помчался вниз по лестнице, схватив нашу сумку. Я оглянулась. Нам еще предстояло вернуться в Филатовку пару раз, но я хотела попрощаться с Мариам.
Она стояла в дверях холла с Маги на руках.
— Мы приедем в пятницу, швы снимать и забирать документы! — сказала я, делая шаг к ней.
Мелкнула мысль: «Сейчас я ее поцелую в губы». Мариам не шевельнулась. Лишь смотрела на меня сухо и осуждающе. Ее губы почти побелели, будто от нестерпимой боли.
— Лена! Я сейчас буду молиться, чтобы вы сегодня доехали. И чтобы ты… Пожалуйста.
Она повернулась и ушла, больше не оглянувшись.
В пятницу, когда Лешке снимали швы, Мариам и Маги не оказалось в отделении. Их увели на УЗИ на другой этаж, и я не дождалась их возвращения.
Последнее слово Мариам перед нашим расставанием — «пожалуйста».
Мы действительно попали домой не без приключений, плохие предчувствия Мариам подтвердились. Половину дороги Эльф кричал, что я оторвала его от важной работы своими глупостями, что мне стоило поехать на электричке, а не пользоваться ценной машиной «копейкой», что я испортила ему жизнь, претендую на его квадратные метры и замышляю его убийство. Лешка засыпал у меня на коленях, вздрагивая каждую минуту от криков отца, но в конце концов заплакал.
— Еще и ты меня предаешь? Все ясно, — резюмировал Эльф, останавливая машину. — Выходите! Мы приехали.
До Одинцова было еще не менее получаса, если слишком не гнать. Но супруг настаивал:
— Мне надо на работу. Вот «Беговая», видишь? Садись на электричку и катись отсюда! Не желаю больше слушать это неблагодарное нытье!
Я взяла в охапку Лешку, и мы оказались на обочине. Машина рванула с места: сумку муженек решил не отдавать нам.
— Ничего, малыш, мы сейчас поймаем такси, — бормотала я, размазывая слезы варежкой. — Сегодня не слишком холодно, всего минус пятнадцать, а у нас с тобой есть пятьсот рублей…
Спустя две минуты возле нас остановилась иномарка. Где-то там Мариам молилась за нас, и ее молитвы подействовали.
Вечером Эльф спокойно вошел в квартиру.
— Ну, извини, — сказал он спокойно. — У меня был тяжелый день. Ты и сама не подарок. Нечего было меня доставать!
— Мариам, я тебе обещаю, — шепнула я в зеркало. — Не сегодня. Но день придет!
Я выдержала еще год и выставила мужа вон лишь после случая, когда по его мобильнику мне ответила пьяная хамоватая девица:
— Прекрати звонить моему мужчине! Он тебя не любит и не хочет.
Признаюсь, я испытала облегчение. Прошлым летом Мариам чудилась мне повсюду. Мы с Лешкой оказались в Абхазии и провели две с лишним недели в прекрасном южном раю. Там я и начала писать о ней, чтобы не сойти с ума от знакомой походки, что мерещилась мне за каждым поворотом. Наверное, особенность пластики Мариам, которую я ошибочно приписывала ей одной, на самом деле присуща многим женщинам с Кавказа.
По крайней мере, каждая третья абхазка двигалась как моя потерянная возлюбленная.
Лешка плавал в море, а я томно грелась на песке — вода слишком холодная для меня — и строчила в псевдомолескин начало истории о Мариам.
После той зимы, что мы провели в больнице, я стала бояться холода. Меня перестали вдохновлять долгие лыжные прогулки, а снегопады уже не вызывали желания любоваться ими часами.
Наверное, те несколько раз, когда я ловила машину на «Беговой» в пятнадцатиградусный мороз, охладили меня навсегда и заставили разлюбить зиму. Замерзнув раз, можно затосковать о солнышке на клеточном уровне.
С тех пор зима стала для меня разновидностью ада. Ветряного, колкого, скользкого, засыпающего лицо острыми ледяными колючками, роняющего меня посреди улицы, полного простуд и мечтаний о грядущем лете. Я болела, умирала, не верила, что доживу до весны…
Да, я стала все время мерзнуть. Как-то похолодало вокруг! И не думает теплеть, хотя уже много лет прошло. Очень хочется переехать в маленький южный городок, тихий и пахнущий морем, кипарисами и можжевельником. Хотя есть ли на свете такие города?
В любом из них летом открывается филиал столицы, от которой мне хочется убежать. Не спрячешься от шума и толпы. Не поиграешь в Байрона или в городского интраверта.
И даже в гениального писателя в ссылке, каким я теперь частенько себя осознаю, когда самоирония иссякает из-за бессонницы, болезни или активности поклонников.
И я с пафосом восклицаю: разве гениальный писатель может жить в мегаполисе? Нет, ему необходимо прятаться в специальной пещере, усладе для мизантропа. Я не Хемингуэй, чтобы строчить свои шедевры за столиком кафе, мне нужно уединенное убежище. Что? Писателю не обязательно быть мизантропом? Вот с этим у меня промашка, конечно.
(Эх, почти уже научилась врать. Я не мизантроп, а только притворяюсь! Трепетно люблю даже тех, кого поругиваю.)
Едва выйдя из больницы с вылеченным ребенком, я вдруг ощутила в себе острый, доселе невиданный приступ графомании. Мне было тяжело войти в обычную жизнь, ту, в которой не было многодневного ожидания, уколов малышу, таблеток, попыток чем-нибудь его накормить, бессонницы на коротких банкетках и в клеенчатых креслах, постоянного потока врачей и медсестер, рыдающих детей… И Мариам. Я привыкла к ее мягкой улыбке, к плавной гармонии ее движений, к красоте ее глаз и рук. К ее постоянному присутствию рядом. Я слушала ее дыхание ночами, держа за руку Лешку и понимая, что до утра не удастся уснуть. Слишком много чужих звуков, слишком много боли вокруг. Сонное сопение Мариам казалось мне почти музыкой.
Иногда она стонала, даже вскрикивала, и мне хотелось положить ладонь на ее лоб, нежно погладить виски, расправить спутавшиеся волосы. И поцеловать свою ненаглядную.
Прогоняя от себя порочные мысли, я ласкала и целовала сына, и он вздыхал, не просыпаясь, мурлыкал, как маленький котенок, устраивался поудобнее…
Я знала, что у нас ничего никогда не будет с Мариам, но никто не мог запретить мне представлять ее обнаженной, влюбленной, страстной, припадающей ко мне.
Но я этого не делала.
Моя любовь к Мариам была настолько гармоничной и полной, что мысли о физической близости, мучившие меня во время Лешкиной операции и несколько последующих дней, сами сошли на нет. Я вдруг поняла: эту странную женщину можно любить, не касаясь ее. Ласкать взглядом. Нежить интонацией. А физическая близость с ней — величайший грех.
Это был единственный раз в моей жизни, когда я думала о сексе как о чем-то греховном и стыдном, тогда как обычно подобная точка зрения представлялась мне абсурдной. Один из любовников называл меня в пос-те-ли бесстыдницей. Нежно так, ласково шептал:
— Бесстыдница моя…
Услышав это, я зверела и моментально ощущала себя фригидницей, а не бесстыдницей.
Как он позже объяснил, это казалось ему величайшим комплиментом моей раскованности, страстности и способности выходить за рамки приличий. Для меня же это словечко звучало как мерзостное оскорбление.
— В любви не может быть стыда! И приличий этих твоих тоже. Я люблю тебя, и поэтому позволяю тебе и себе абсолютно все! А ты такое говоришь про меня… Это ж ругательство, не иначе!
Он удивлялся, но отказывался меня понимать. А меня так корежило от этого словечка, что в конце концов пришлось расстаться с человеком, его употреблявшим. Каждое интимное свидание с ним превращалось в сеанс аутопсихотерапии, во время которого я уговаривала себя перестать рефлексировать и расслабиться. Но как только слышала это свистящее: «БеСССтыдница!» — моментально напрягалась и уже не могла ни о чем думать, кроме как о стыде.
Впрочем, однажды я отреагировала правильно, видимо, какое-то озарение свыше словила.
— А ты — Горлум! Он тоже так артикулировал. Я бесстыдница, потому что отдаюсь такому кошмарному существу! О как!
Моему кавалеру не слишком понравилось быть Горлумом, как ни странно. Да и вообще героем этой книги. Он презирал фэнтези вообще и Толкиена в частности. Однако от идеи наслаждаться моим бесстыдством любовник отказываться тоже не желал.
Я продержалась примерно месяц, а потом сказала:
— Пока-пока, дорогой Горлум. Нам было хорошо вместе, но неожиданно во мне проснулся стыд, а потому мне необходимо обмозговать свое неправильное поведение в одиночестве.
Пару недель он не понимал, что из-за такой «мелочи» двое могут разойтись, но для меня-то это была серьезная проблема, о чем я неоднократно сообщала. Какие могут быть отношения с человеком, который в подобных «мелочах» не идет навстречу?
Но этот роман остался у меня в памяти похожим на серию «Секса и Сити», где героини регулярно расставались с ухажерами по самым фантастическим причинам. То из-за любви партнера к анальному сексу, то из-за пристрастия к групповухе или спанкингу… Да, одна из девушек бросила мужчину, который бранился в постели. Именно мой случай!
Каждое экзотическое окончание романа в этом сериале вызывало у меня искреннее недоумение или смех: неужели люди расстаются из-за таких пустяков? А потом я выяснила, что бывают причины и поэкзотичнее.
Когда больничный ад остался позади и дыхание Мариам уже не будоражило мое воображение бессонными ночами, я принялась писать, часами, иногда сутками, не думая об отдыхе, будто впала в творческий запой, вернувшись к почти позабытому после рождения Лешки хобби. Стоит ли говорить, что все мои творения были для нее? Но — увы! — не о ней.
Она долго оставалась тайной даже для самых близких людей.
О ней я не решалась рассказать ни лучшей подруге, ни маме, ни своему мальчику-мужу Эльфу, отношения с которым вскоре окончательно расстроились. Он так и не узнал, чей совет развестись — своей-то головой я никогда думать не умела! — оказался для меня решающим.
Сначала я переделала и закончила все старые рассказы, валявшиеся еще со времен студенчества. Среди них немало было посвящено лесбийской страсти (воспоминания о горячих и даже кипящих подругах), и их было дописывать особенно приятно. В каждой героине я видела Мариам, и не важно, что плотские желания к ней я победила целомудренной тайной нежностью. Я писала ей и о ней, прекрасно понимая, что, прочти она это, Мариам осталась бы совершенно равнодушной к моей страсти, а то и вовсе не поняла бы ее.
Через три недели после выписки мы ездили на контрольный прием в Филатовку, и я решилась спросить у врача о Мариам и Маги. В моем рюкзаке лежала новенькая яркая юла для мальчугана и коробка французских конфет для его мамы. В тот раз я отправила за подарками мужа, и для него не составило труда их выбрать.
— Они еще в Москве, у родственников, — ответила мне врач. — Мальчика еще пару раз сюда привозить придется, а потом, если все будет в порядке, они уедут в Грозный. Вы что-то хотели передать или подарить ребенку? Я видела, как вы всегда жалели его. Не переживайте, он поправится! Операция прошла успешнее, чем мы ожидали… Никаких осложнений, не беспокойтесь. А если что-то нужно передать — оставляйте мне.
Я испугалась, что эта симпатичная женщина заметила не только мое беспокойство из-за Маги, но и отношение к его матери. А вдруг это вообще видели? Когда я влюблена, то плохо себя контролирую, не умею скрыть обожание во взгляде. Конечно, ни о каких передачах любимой уже речи не шло. Не потому, что я побоялась осуждения врачей. Мне просто опять показалось, что Мариам не поймет этого и у нее обо мне останутся неприятные воспоминания. Она сочтет меня по меньшей мере странной.
А этого мне совсем не хотелось.
Раз уж нам с Мариам не суждено стать подругами, то она должна хотя бы думать обо мне хорошо.
Сейчас я не понимаю, как коробка конфет «Merci» и юла могли отразиться на отношении Мариам ко мне. Но тогда я ощутила странную уверенность в том, что, подари я шоколад, моя возлюбленная бы меня возненавидела. Это было страшно и неприятно, и я не совершила роковую ошибку.
Или, наоборот, совершила.
Эта юла до сих пор лежит под Лешкиной кроваткой-чердаком. Я так и не решилась никому ее подарить, и она осталась единственной материальной памятью о несостоявшемся романе с Мариам.
Подруга из мусульманской страны со смехом рассказала мне, что лесбийские отношения у них — почти норма. У многих городских замужних респектабельных женщин есть любовницы, о которых мужья либо догадываются, либо знают.
Мужей это якобы не смущает: секс женщины с женщиной они не считают изменой. Так, способ расслабиться, ничуть не грешный и не запрещенный.
Слушая историю обо мне и Мариам, подруга удилялась:
— Но почему ты не затащила ее в постель?
— В какую постель? В железную койку в больнице? В ту, где она лежала со своим ребенком?
— Дура ты! Телефон-то могла бы взять у нее. Раз пацан поправился, вы могли бы потом с ней потрахаться. Наверняка она была не против, судя по твоим рассказам!
Вот именно. Мне понадобилось написать сотни страниц, чтобы убедить себя: против из нас двоих была я. Мариам была хороша как муза, мечта, платонический идеал. Но тошно даже думать о том, что она могла стонать от моих поцелуев в постели.
— А вашей религии это не противоречит? — спрашивала я подругу.
Она в ответ лишь смеялась.
— Да кто в нашей религии женщина? И чем одна женщина отличается от двух, целующих друг друга? Мы на чужого мужчину и посмотреть не имеем права, а с женщиной — и поза шестьдесят девять не возбраняется. Если не при детях, конечно.
На пятый день после операции Маги — и первый день, когда его вернули в палату из реанимации и позволили матери ухаживать за сыном, — одна из медсестер, ярко пухлая накрашенная тетка в коротком халатике, сказала похудевшей на десяток килограммов Мариам:
— Ах, милая! Бог поможет вашему мальчику! Только молиться не забывайте!
Меня это покоробило. Все эти советы насчет молитв просто невыносимы. Хочется швыряться стульями в тех, кто позволяет себе говорить такие вещи.
Моя возлюбленная вдруг взвилась так, как это сделала бы я на ее месте:
— Какое дело Богу до моего сына? У него и без нас достаточно забот! Моему мальчику помогут врачи. И помогу я! Мы выходим Маги вместе. А богам оставьте божеские дела!
Я очень удивилась. Мне казалось, Мариам верующая, по крайней мере, я пару раз слышала, как она молилась. Из-за чего такая вспышка?
— А ты разве не мусульманка? Это мне, почти атеистке, такие сцены к лицу. А ты зачем? — спросила я, когда пышноногая медсестричка удалилась с традиционной обиженной гримаской на лице.
— Мусульманка, — ответила Мариам. — Но это потребительское отношение к Богу меня выводит из себя. Он же Бог, ты понимаешь? Мы должны угождать ему, а не наоборот! Все эти «Бог спасет» выводят меня из себя. И не важно, православные так говорят, мусульмане или постаскухи вроде этой. Ей бы немножко страха перед Богом и почтения не помешали.
Я сразу вспомнила, как в детстве жутко боялась того, кого называла Богом. Он снился мне, трех-пятилетней, в кошмарах, являясь огромным седовласым стариком, кричащим с небес малоприятные гнусности. Небеса угрожающе утопали в красноватых облаках, изо рта Бога шел пар, и это было поистине страшно.
— Ты виновата! Ты не попадешь в рай! — угрожал мне седовласый Бог, а у меня даже во сне тряслись руки и перехватывало дыхание. Я пыталась спрятаться от старого шантажиста, но он был повсюду.
Этот образ Бога был навеян соседкой, тремя годами старше меня, хорошей девочкой Олей Каммерцелль из католической семьи. Оля считалась лучшей моей подругой (а по сути, была единственной: я жила тогда в местах, не слишком богатых детьми, зато обильно заселенных пожилыми людьми). Она с упоением рассказывала о том, чем мальчики отличаются от девочек (с демонстрацией отличий на мне и своем маленьком братце), о том, что все нормальные немцы должны уехать в страну изобилия ФРГ — а мы обе были немками, — и о многих других чудесных вещах.
Рай же, со слов Оли, представлялся мне приятным и достойным местом. Там постоянно кормили конфетами, шоколадными батончиками и разноцветными жвачками Hubba-Bubba, привезенными аж из самой ФРГ, но попадали в невероятный жвачечный рай только очень хорошие девочки, а остальных Бог наказывал. Чтобы купить билет в рай, надо вести себя не просто хорошо, но идеально. Слушаться родителей (а в моем случае — бабушку с дедушкой), помогать по дому, не произносить плохих слов, не врать, никому не завидовать. Не есть конфеты! Ни в коем случае: злоупотребление сладостями сильно не нравилось Богу.
Это было, пожалуй, главное в Олином рассказе. Узнав о рае, я отдавала ей все дефицитные конфеты, которые родители присылали из Москвы.
— Я все равно туда не попаду! — грустно говорила Оля. — Я иногда вру маме с папой. Бог за это меня накажет.
И я с радостью утешала ее, одаривая «Мишками косолапыми» и «Белочками», не понимая, что мне подружка врет отнюдь не иногда.
Первые мои бессонницы, которые я припоминаю, тоже были связаны с Богом. Иногда я так боялась его увидеть во сне, что не засыпала до утра. Часами таращилась в белый потолок, не в силах пошевелиться, слушала лай собак на улице и молилась:
— Боженька! Дорогой Боженька, не надо меня наказывать. Я отдаю все свои конфеты Оле. И пирожки сладкие отдаю. И плюшки. Что же мне еще отдать ей?
Молчание было мне ответом. На потолке дрожали тени от сирени, которую за окном качал ветер, поскрипывала бабушкина кровать, монотонно жужжал холодильник. Иногда наверху что-то шуршало, и тогда я пыталась кричать, но дыхание перехватывало, и вместо крика получался писк, который не мог разбудить даже нашего кота.
Утром я жаловалась бабушке:
— На чердаке кто-то живет. Наверное, домовой! Мне Оля рассказывала, что у них он есть.
Это была еще одна из великих Олиных мистификаций, отравивших мне жизнь на долгие годы. Домовой. Страшное существо, живущее на чердаке, охраняющее обитателей своего дома, но легко карающее нарушителей спокойствия.
— Я залезла на чердак одна, хотя мне не разрешали! Но интересно же! Братья говорили, что там домовой водится. Прячется возле трубы, греется. И он там ждал меня. Маленький, белый, лохматый, — рассказывала подружка, кинематографично тараща глаза. — Я испугалась так, что в землю вросла. Стояла столбом, пока он не ушел.
Но на расспросы о подробностях Оля не отвечала.
Только уточнила, что домовой был похож на светящегося зайчика, но безухого.
Сейчас я понимаю, что она просто не смогла сочинить ничего сверх этой немудреной истории, и даже не важно, действительно ли ей удалось увидеть «зайчика» или нет. А тогда молчание подруги казалось особенно жутким. Забывая даже бояться Бога, я сама додумывала продолжение ночами, цепенея в темноте от ужаса и вслушиваясь в шебуршение на нашем чердаке. В моих фантазиях домовой размером с большую кошку был покрыт мягкой седой шерсткой, сверкал совиными очами и по-совиному же ухал, пружинисто прыгая вокруг остолбеневшей Ольги:
— Уххх-оди! Ухх-оди! Я хочу-у-у быть один!
Мне всегда казалось, что домовые не слишком любят человеческое общество, как, впрочем, и общество друг друга. Они самодостаточны.
Повзрослев, я неоднократно встречала нашего домового, — и он оказался совершенно таким, каким я его представляла, — а потом даже написала о нем в своем первом романе. Там мохнатый парнишка уже не ухал и не скакал мячом, а изъяснялся изысканно и велеречиво, наставляя героя — самовлюбленного болвана с экстрасенсорным даром — на путь истинный. Это был неправильный домовой, сильно отличавшийся и от Олиного, и от нашего. Единственное, что объединяло всех этих домовых, — самодостаточность и способность вызывать ужас у тех, кто их видит. Я испытывала традиционный эдгар-повский шок и превращалась в каменную статую при каждой встрече с загадочным соседом.
В больнице тоже был свой специальный домовой, один на весь наш корпус. Иногда по ночам он появлялся на Проклятой лестнице и вдыхал запах сигаретного дыма. Медсестра Лена уверяла, что Больничному нравится ментоловый «Вог», и будто стоит кому-нибудь из мамаш закурить такую сигаретку, как лохматый будто-бы-кот сразу же является составить компанию.
Ко мне он не приходил, хотя я была бы не прочь. Филатовка окончательно излечила меня от детских и юношеских фобий. Попадись мне на Проклятой лестнице домовой — я бы подарила ему целую пачку пресловутого «Вога» с ментолом.
А вот бессонницы в больнице только усилились, хотя я там и уставала ужасно. Единственные два с небольшим года, что я нормально спала по ночам, включали в себя беременность и кормление грудью. Видимо, это была гормональная гармонизация моего сонного баланса.
До того и после всегда находились страхи или сказки, которые мешали заснуть.
В четыре-пять я боялась Бога и домовых. В шесть, уже в городе, куда родители меня забрали, наконец, из деревенского бабушкиного дома, ужасы вполне ожидаемо урбанизировались. Посмотрев жуткий фильм «Всадник без головы», я стала бояться безголового монстра, который каждую ночь появлялся на потолке моей комнаты в виде тени от щели между занавесками. Треугольной длинной тени, которая колыхалась сквозняком из форточки, будто всадник все же был живым.
Я часами не могла отвести взгляд от этой сюрреальной фигуры. Всадник без головы гипнотизировал меня. Я даже в туалет пойти боялась!
А вдруг на обратном пути монстр с потолка на меня набросится?
Потолок для человека, мающегося от бессонницы, — это экран для отражения его страхов. А туалет — это и вовсе врата ада.
Когда я оказывалась в бабушкином доме летом, уже будучи школьницей, то тамошний идеально-белый потолок обычно провоцировал мысли о Женщине в белом.
Это был Олин «свидетельский» перепев традиционных детских ужастиков о «живых покойниках». Возлюбленная ее дальнего родственника была изнасилована и покончила с собой почти на глазах у своего жениха. Случайные собутыльники кавалера, выпив с ним водки, решили надругаться над девушкой, зашедшей в гости. Заперли хозяина в сарае и все ночь мучили девушку, а к утру сбежали.
Девушка повесилась, следуя канонам жанра, привязав веревку к крюку над дверью сарая и не внимая мольбам наблюдающего за ней сквозь щель парня.
Иногда обиженные бывают более безжалостны и аморальны, чем любые преступники.
Потом погибшая, конечно, стала призраком и бродила по деревне в поисках насильников, но чаще всего караулила их на огороде своего жениха, стоя в темноте посреди клубничных грядок. Ее белые одежды, как положено, развевались и реяли, подобно флагам, а всякий, кто видел бедняжку, заболевал энурезом или начинал заикаться.
Все это рассказывалось в темноте, в ночь ужасов, которую мы однажды устроили, когда Олины родители уехали в Германию и подруга осталась одна в доме. Ей было страшно спать, а потому Оля сделала все, чтобы этот страх перекинулся на как можно большее количество людей. Позвала в гости одноклассников, соседей, племянников… Попали на закрытую вечеринку и мы с двоюродной сестрой Аннушкой.
Одна кровавая история-пугалка сменяла другую, свет включать не разрешала хозяйка, и все мы, десяток девчонок и мальчишек в возрасте от девяти до тринадцати, вскоре впали в состояние мистического ужаса. Кто-то трясся молча, кто-то тихонько скулил. Двое ушли, не выдержав напряжения. О сне все забыли напрочь: Олина тайная миссия была выполнена. Моя старшая подружка светилась от счастья, а я получила многолетний ночной ужас в лице Женщины в белом.
Отныне я не могла выйти одна из дому в темноте, чтобы дойти до пресловутого туалета, который, как это часто бывает в деревнях, находился в другом конце двора. Приходилось будить младшую сестренку и просить ее составить компанию. Аннушка хмыкала: она берегла репутацию неисправимого материалиста, а потому никогда не призналась бы в том, что Женщина в белом пугает и ее. Сестра отважно провожала меня к туалету, а потом обратно. Я удивлялась ее терпению: ночные прогулки приходилось совершать почти каждую ночь.
— Когда ты уже научишься спать? — вздыхала Аннушка всякий раз, но шла за мной.
Иногда мы встречали Женщину в белом: она висела на веревках, притворяясь простыней или пододеяльником. Кричали в один голос и опрометью бежали в дом, где сестренка ложилась и спокойно засыпала, а я бодрствовала уже до утра.
Я не научилась нормально спать, став подростком, и потом, когда считала себя уже взрослой барышней. Одни ночные страхи сменялись другими: за Богом, всадником без головы и Женщиной в белом у меня появился страх умереть во сне.
Чтобы этого не случилось, до засыпания я проводила пару специальных ритуалов. Главный был в перечислении всех возможных способов умереть во сне. Мне казалось, что, назвав имя смерти, я тем самым отгоню ее. И вот я лежала и бормотала:
— Сгореть… да, у нас может случиться пожар… если загорится проводка или взорвется плита… Умереть от сердечного приступа… да кто ж знает, хорошее ли у меня оно… К нам могут ворваться бандиты и убить всю семью из-за видеомагнитофона и маминых золотых колец… И даже то, что я золото не ношу, меня не спасет… А еще война может начаться! На наш дом сбросят бомбу. И землетрясения иногда случаются… В наших местах крайне редко, но мало ли!
С каждым днем способы умереть становились все более экзотическими, но простые тоже не отвергались, а потому их количество вскоре превысило все разумные пределы — если слово «разумный» вообще уместно в такой ситуации. Вспомнить все и каждый из них назвать, не забыть ни один — вот что стало основной моей целью по вечерам. Я думала об этом задолго до момента, когда собиралась ложиться спать, а оказавшись в постели, как заведенная принималась проговаривать весь список.
Естественно, что через час-полтора такого интеллектуального времяпрепровождения сон обижался на меня окончательно и уже не думал приходить раньше чем под утро. А через несколько часов приходилось вставать и идти в школу. Этот изнуряющий ночной марафон длился около года. Я бледнела и худела, почти сходила с ума, но выбраться из этой трясины не могла. О психологах или психиатрах и не думала. Откуда ж мне было знать, что ситуация давно вышла из-под контроля и мой невроз нуждается в серьезном лечении?
Спасли меня скука, Рауль и Гастон. В какой-то момент идиотское монотонное прохождение по списку сделалось ужасно тоскливым и неприятным. Я понимала, что умру, если забуду какой-нибудь из пунктов, но смерть вдруг показалась отличным избавлением от скуки.
— Лучше смерть от шаровой молнии, чем от скуки! — сказала я себе и вернулась к своим возлюбленным Гастон и Раулю, которые частенько пытались прорваться сквозь барьеры невротических ритуалов и поболтать со мной.
Дальнейшие бессонницы были сплошным позитивом: я сочиняла романы, мысленно писала письма и стихи от лица Рауля, ответные от Гастон… Это по-прежнему мешало спать, но, по крайней мере, слегка улучшило мое самочувствие, а также определило интонацию и мелодию тысяч будущих ночей, а заодно и дней.
Когда я не мечтала о принцах, сочиняла романы. Впрочем, к утру понимала, что переносить на бумагу из головы их не хочется.
Я-то ведь и так знаю все, что придумала! Это и по сей день главное противоречие в моей жизни. Безостановочный полет фантазии не заканчивается ничем, но не потому, что автор ленив и не умеет работать (напротив, он почти трудоголик), а потому, что я уже обмусолила этот сюжет до того, что он потерял для меня вкус и аромат.
Именно потому я чемпионка мира по ненаписанным романам. Но я все еще надеюсь, что однажды мне станет интересно превращать выдуманные слова в те, которые можно прочитать.
Потом пришли ночи, полные страданий по выдуманным, а затем и реальным кавалерам. Гастон с Раулем, а следом все их дети, внуки и правнуки нашли покой на небольшом уютном кладбище где-то в Провансе, а я, нарисовав изящную родословную, из которой следовало, что моя история тоже отлично вписывается в семейную сагу, принялась за сочинение романа о себе.
Роман обо мне был преимущественно юмористическим. Я персонаж комический, и никак иначе.
Даже этот — несостоявшийся — роман оказался в финале если не комедией, то фарсом.
В редкие моменты, такие как наши с Лешкой месяцы в Филатовке, я пыталась изображать трагическую личность. Впрочем, почти безуспешно. Сквозь напускную серьезность и попытки сыграть пафос все равно просвечивала моя глупая физиономия.
Смешно быть комическим персонажем, не имея чувства юмора: получается эдакий чарли-чаплиновский персонаж в юбке. Мне могут возразить: мол, герои Чарли были очень даже о-го-го! Так и я о-го-го! Просто нормальное традиционное чувство юмора еще в детстве выродилось у меня в сарказм. Болезненный саркастик — это обо мне, хотя боль эта преимущественно от постоянно растянутых в улыбке губ.
Порой мне казалось, что я страдающая тонкая девушка, измученная неврозами, неизлечимыми болезнями, несчастными Любовями, неудачными романами, тяжелым детством и безотрадной юностью. Обычно через пару часов самолюбования в таком ключе мне удавалось взять себя в руки, похихикать над грядущей одинокой старостью и улыбнуться себе с неподдельным восторгом. Все же смешное существо — влюбленная в собственное отражение в зеркале девушка.
Иногда мне говорят:
— Твой нарциссизм невыносим! У тебя больше «я» на каждой странице текста, чем это позволяет себе начинающий писатель. Это цунами из «я», землетрясение! Снести половину — и то много будет.
Я внимательно выслушиваю это, а потом возражаю:
— Но ведь каждый, кто поддался разнузданной фантазии записать свои мысли, по определению нарцисс. И если он при этом якает меньше, чем — угадайте, кто? — то уровень его самоконтроля достоин восхищения! В каждой фразе обуздывать себя — дорогого стоит. Или у него был очень хороший редактор. А я как Веллер. При попытках редактировать мои тексты впадаю в буратоз и начинаю приготовления к самосожжению на Красной площади. Что? Веллер не планирует и никогда не планировал самосожжение? Но я все-таки женщина, и женщина эксцентричная. Мне сам (тсс!) велел!
Потому роман о Мариам — это, безусловно, роман обо мне, и только.
Теперешние мои ночи бывают бессонными преимущественно из-за мужчин, в которых я влюблена, то есть как раз из-за лихорадочных романов обо мне, сочиняемых на живую нитку. Романов в мыслях. Романов, которые никогда не будут написаны, потому что у них не найдется читателей.
Но если мне хочется писать, то это не называется бессонной ночью. Я просто не ложусь спать, а работаю.
А еще я отучилась не спать из-за Лешки. Этот позорный факт из моей биографии заставит еще несколько десятков лучших на свете мамочек воскликнуть:
— Чудовище! Как смеешь ты называть себя матерью? Ты же совсем не любишь своего ребенка!
Но в действительности я перестала нервничать по пустякам. Мне непонятно бодрствование у постели ребенка, у которого простуда или ветрянка. Я просто кладу Лешку спать с собой, шепчу ему, целуя, классическое:
— Спокойствие, только спокойствие! Ты же завтра поправишься, дорогой!
И моментально сама засыпаю. А к утру обычно все уже в порядке, он справляется с болезнью.
Сидеть всю ночь рядом, сбивая температуру тридцать восемь с помощью холодных компрессов с уксусом, как это делают правильные мамочки, я не умею. Спокойствие, только спокойствие — этот вечнозеленый рецепт от Карлсона помогает от детских болезней куда лучше, чем лишние метания, запихивания лекарств пачками в бедное дитя и прочие специально-мамские развлечения.
Впрочем, чтобы поверить в это, надо проверить, а кто ж решится-то?
Ночи ужасов в Филатовке прогнали мнимые ужасы из детства и затянувшегося пубертата. Нет ничего страшнее, чем грудной ребенок, лежащий под капельницей. И совсем не важно, что это чужой ребенок!
Он маленький, ему больно и страшно, и никто из взрослых не может помочь. Даже мама, существо по определению всемогущее.
В Филатовке никто не умирал, по крайней мере при мне. Там пришивали оторванные уши и откушенные носы, вырезали доброкачественные опухоли, отнимали лишние пальцы и чинили разнообразные порезы, которые были неподвластны хирургам из больниц рангом пониже.
Но познать смерть там было легко. Она витала над нами, близкая и понятная в таком месте, бесшумно размахивая крыльями и не давая расслабиться.
И, насмотревшись на ее щербатый рот, многие из мамочек ясно понимали: все прочее сущие пустяки. Шелуха. Глупости.
Лишь бы дети были здоровы. А остальное — приложится.
У меня еще случаются вспышки волнений по пустякам: я нервничала, когда мы с мужем все же расстались, психовала, когда он перестал платить алименты, страдала от размолвок с любовником и от проблем на работе.
Но особенно меня расстраивали отношения между Эльфом и Лешкой. Уйдя от нас, муженек почти перестал общаться с сыном. Поначалу иногда приезжал, водил малыша на прогулки, возил в гости к своим родителям, что всякий раз вызывало их недоумение, дарил игрушки… Но чаще их встречи случались в воображении Эльфа, не воплотившись в реальные действия.
Супруг звонил мне, обещал приехать через два часа, а потом, по старой своей привычке, пропадал на две недели. Или на два месяца. По дороге в Одинцово неожиданно уезжал в Бобруйск, забыв предупредить меня об этом, а явившись обратно в Москву, ругал меня за попытки дозвониться и выяснить, что с ним.
— Какого черта ты названивала? Я был в Бобруйске, а там роуминг дорогой!
Лешка плакал и просился к отцу, а я ничего не могла сделать. После десятка-другого таких представлений я перестала предупреждать сына о приезде бобруйского отшельника, и дела пошли на лад.
Но иногда у меня случались срывы. Однажды Эльф попросил к телефону сына и клятвенно заверил Лешку, что приедет к нему на день рождения. На шестилетие!
И снова исчез.
— Мама, он опять не приедет, да? — спросил Лешка спустя пару дней.
— Скорее всего, нет. Он, наверное, очень занят на работе. Или заболел. Не уверена, что мы можем позвонить ему и спросить. Папа не берет трубку, когда болеет.
— Не надо ему звонить! Мы и без него отлично справляемся! — ответил мой мудрый сын. — А то он наорет на тебя, и у тебя может начаться депрессия. Мне бы этого не хотелось.
Моя манера никогда не сюсюкать с сыном, наконец, сказалась на его собственном стиле общения. Ребенок читает исключительно энциклопедии, смотрит канал «Дискавери» и его производные и разговаривает так, будто ему не шесть, а по меньшей мере шестнадцать. Да и рассуждает примерно так же.
Если бы со мной сюсюкали в детстве еще и родители, я бы выросла преступницей. Когда я слышала от взрослых и вроде бы вменяемых людей «девоська нася холосенькая», то по-настоящему их ненавидела, мечтала о том, как их постигнут адские муки. Или о том, что их собственные дети подрастут, но останутся «холосеньками», что казалось мне самым страшным наказанием.
Когда родился Лешка, я сразу стала разговаривать с ним так, будто мы на семинаре по философии. Малыша это ничуть не расстраивало, он всегда с удовольствием меня слушал. А лет в пять и сам так заговорил. Я просто не оставила ему выбора! Именно потому он определяет вырастание голов у Змея Горыныча как сказочную регенерацию, сообщает о том, что малоснежные зимы редкость в средней полосе России, и угрожает, что станет контрабандистом, а не ученым-зоологом, если я буду иногда игнорировать свои ежевечерние обязанности по чтению «Карлсона» или книг Джеральда Даррелла.
А недавно после нескольких неудачных попыток освоить новую игрушку Лешка сказал следующее:
— Мама, кажется, я понял суть этой игры. Суть в том, что если не научишься проигрывать, то не научишься и побеждать.
Эта банальная кухонно-философская истина, которую рано или поздно понимает почти всякий, прекрасно подходит не только к детским играм, но и к любой жизненной ситуации.
Например, к той же истории с Филатовкой, если не считать ее жуткой трагедией, а воспринимать как учебную игру. Как школу для начинающих жить.
Испытание Филатовкой, стоит признать, было придумано небесным устроителем развлечений не для слишком продвинутых геймеров, но тем не менее после нескольких уровней этой игры я многое узнала и освоила. Или просто стала иначе воспринимать происходящее вокруг.
Выйдя из больницы, я окончательно смирилась с тем, что семью нашу уже не спасти. Филатовка лишила меня последних сил бороться за мнимое семейное счастье и бесконечно прощать взбрыки Эльфа, а мой юный муж слишком устал от ответственности и преждевременной взрослости.
Я узнала — и это главное, — что фальшивые страхи легко растворить в темноте, как только встретишься с настоящими.
Я не сомневалась в печальной истине, что никогда больше не увижу Мариам, а потому стала творить в ее честь. Писала жадно, взахлеб, отчаянно, боясь, что, когда образ моей прекрасной возлюбленной потускнеет (а это неминуемо должно было произойти), слова иссякнут.
Но случилось так, что, потеряв в своем сердце Мариам, я легко нашла новую музу, и еще одну, и еще. И с тех пор музы не покидают меня. Они приходят ночами и ласкают мои волосы и соски сильными пальцами, заставляя выгибаться и стонать:
— Да, пожалуйста! Да-да-да!
Некоторые из них — музы сезонные, временные — и не подозревают о своей роли в моей жизни. Они, прямые наследники Мариам, работают музами в моих фантазиях и снах, но справляются со своими обязанностями порой даже лучше тех, кто музирует осознанно и рассудительно.
В сущности, Мариам тоже была сезонной музой. Она появилась в самый короткий день года, на рассвете, и разбудила меня от долгого кошмарного сна.
И за это я буду вечно благодарна ей, хотя никогда не смогу сказать ей самую интимную фразу на свете:
— Я знаю, что ты знаешь.
Мне кажется, это более тонко и будоражаще, чем затасканное и залапанное миллионами девочек-подростков «я люблю тебя». «Я знаю, что ты знаешь» — высший уровень близости, за которым следует жить вечно и умереть в один день.
Но в нашем с Мариам случае все проще. Я никогда не увижу ее: никаких способов отыскать возлюбленную нет. Никаких! Ведь я не помню даже ее настоящего имени.
И я знаю, что она никогда не прочитает эту книгу.
(Здесь бы следовало для еще большей абсурдности написать, что она и читать-то не умеет, потому что в ее стране тяжело с грамотностью среди женщин. Однако стезя патологического лгуна пока не по мне.)
Но… Хватит пустой романтической болтовни. Вот, наконец, случилось то, о чем я уже предупреждала в самом начале. Этот роман написан ради последней фразы.
Элла Дерзай
ПРИДУМАННАЯ ЖЕНЩИНА
Она цинична — да. Она умна — да. Она остроумна — да. Она наблюдательна — да… Автор откровенен во всем — никаких стеснений в лексике, никаких языковых табу или барьеров. Жизнь в романе совершенно не кажется выдуманной для красного словца, она именно такова, какова есть. И это замечательно!
Вообще-то и Эллу, и ее лирическую (хм) героиню еще в детстве следовало скинуть с какой-нибудь скалы — как и всех «с детства правоверных ницшеанок», в случае чего апеллирующих к спартанству. Тут, правда, надо понимать, что эти две обязательно за что-нибудь уцепились бы в полете — да хоть друг за друга, господи, — а потом выбрались бы обратно к сбросившим, и всем стало бы как минимум неловко. Ну и книги бы этой не было, что гораздо хуже. Грешным делом, люблю книги больше, чем людей. Особенно такие.
Элла Дерзай с завидной фантазией соединяет в романе экзотику и обыденность: то, о чем всем было интересно услышать, и то, что все и сами переживали. «Потолок для человека, мающегося от бессонницы, — это экран для отражения его страхов», — формулирует она, и в сознании читателя сразу поднимается весь пласт его собственных ночных кошмаров и детского испуга.
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.