Незадолго до пяти часов утра 22 июня 1941 года мы с Молотовым (настоящая фамилия Скрябин (1890–1986), из семьи приказчика, с 1906 года в рядах большевиков. С 1921 года – член ЦК, с 1926 – член политбюро. Ближайший соратник Сталина. – Ред.) в последний раз пожали друг другу руки и вместе с Фридрихом Вернером графом фон дер Шуленбургом я покинул Кремль, зная, что уже никогда вновь не войду в его древние ворота. Никогда не забуду вытянутое и усталое лицо Молотова, когда он обменивался с нами привычной вежливостью рукопожатия, изо всех сил стараясь скрыть внутренние эмоции. Я сам был до крайней степени встревожен мрачными предчувствиями. Это не было простым расставанием. Это был конец трудов всей моей жизни. Я понимал, что это был и конец Германии. Граф фон дер Шуленбург, германский посол, только что сделал формальное заявление советскому министру иностранных дел, объявив о гитлеровском вторжении в Россию.

Пока мы возвращались этим ранним утром обратно в посольство, я с жадностью впитывал виды моей родной Москвы, которую больше никогда не узрею. И, как и вошедший в поговорку утопающий, который в долю секунды видит всю свою жизнь, я вспоминал эпизод за эпизодом те пять десятилетий, которые провел, с небольшими перерывами, в этом восхитительном городе. Многие из домов, мимо которых мы проезжали, если б они могли говорить, рассказали бы истории о моей жизни, такой богатой переживаниями, человеческими контактами и волнением. Некая знакомая улица вернула мои мысли к утру одного дня, почти за двадцать три года до этого зловещего 22 июня 1941 года. Суббота 6 июля 1918 года была одним из тех ярких дней, которыми природа компенсирует жителей Москвы за короткую продолжительность северного лета; прошло восемь месяцев с Октябрьской революции 1917 года, в результате которой большевики захватили власть. Намереваясь провести выходные с женой и детьми на нашей даче в деревне, я уложил в чемодан некоторые принадлежности, покинул свою маленькую квартиру и был как раз на пути на станцию, как вдруг ко мне подбежал мой коллега, запыхавшийся и бледный, и сообщил, что только что убили нашего посланника в России.

Четыре месяца назад, 3 марта 1918 года, представители Германского рейха и Российской Советской Федеративной Социалистической Республики подписали мирный договор в Брест-Литовске, договор, который был продиктован близорукой убежденностью победителя в том, что выгоды, извлекаемые из него, будут бо́льшими, поскольку условия, налагаемые на побежденных, стали более суровыми. Однако Ленин чувствовал себя вынужденным принять эти условия; столкнувшись с серьезным сопротивлением даже внутри своей собственной партии, он утверждал, что большевистский режим нуждается в срочной передышке, во время которой он мог бы попытаться укрепить свои позиции в России.

Когда официальный представитель политики Брест-Литовска граф Мирбах-Харф прибыл в Москву 25 апреля 1918 года, советское правительство включало в себя такие личности, которые войдут в историю как выдающиеся. Это Ленин – бесспорный лидер большевистского движения; Троцкий (Троцкий – украденная (вместе с паспортом) фамилия русского дворянина Троцкого; настоящая фамилия – Бронштейн. – Ред.), имевший огромный дар околдовывать массы, хотя ему и недоставало способностей настоящего государственного деятеля; Чичерин, который своим острым диалектическим умом оказал неоценимую услугу советской иностранной политике, и многие другие выдающиеся личности. (По другим, более обоснованным оценкам, это была компания «выдающихся дилетантов». – Ред.) И вот в качестве германского посланника им противостоял этот средненький дипломат, который мог быть дружелюбным, милым и ценным человеком, но у которого была лишь стандартная подготовка. Помимо этого Мирбах не привез с собой ничего, что могло бы делать его пригодным для трудной задачи, ожидавшей его в Москве. Он не знал страны, где ему предстояло работать, не владел и русским языком, не был достаточно осведомлен о проблемах, которые привели к большевистской революции в России (либо сделали вклад в нее). Сегодня имя Мирбаха было бы малоизвестно, не выбери его судьба жертвой внутренних схваток, которые в то время бушевали в России между большевиками, только что пришедшими к власти, и левыми социалистами-революционерами, которые нацелили свои атаки на самое уязвимое место в ленинской политике – заключение мира в Брест-Литовске. Последние утверждали, что этот договор – предательство революции, а также позор для русского народа. Они полагали, что убийство германского посланника станет самым серьезным средством для вовлечения Советской республики в новую войну с Германией, отчего положение большевиков станет безнадежным. И в субботу, 6 июля 1918 года, они приступили к исполнению своего плана. (Есть мнение, что убийство Мирбаха было организовано ЧК Дзержинского с ведома Ленина – чтобы расправиться с левыми эсерами. Убийца Мирбаха Блюмкин позже был оправдан. С 1923 года работал в иностранном отделе ОГПУ. В 1929 году его расстреляли. – Ред.)

В то время германская миссия располагалась в тихом переулке московского Арбата. Роскошный дворец ранее принадлежал сахарному московскому магнату Бергу, но победоносные большевики объявили его собственностью победившего пролетариата. Весной 1918 года он был отдан германскому правительству под его дипломатическое представительство. По своим размерам и великолепию интерьера дворец Берга превосходил почти все дома такого рода, существовавшие в Москве, – такое утверждение многого стоит, потому что роскошь, которой окружали себя представители приобретавшей вес буржуазии, вошла в поговорку. Еще с 90-х годов XIX столетия она далеко обошла по стилю жизни старое русское дворянство, которое уступило свое место «третьему сословию» промышленников и купцов после отмены крепостного права в 1861 году. Огромные богатства были сосредоточены в руках семей, владевших монополией на торговлю предметами потребления, пользовавшимися спросом у населения, составлявшего 170 миллионов человек (в 1914 году численность населения Российской империи составляла 180,6 млн; к концу войны в прежних границах выросла, видимо, до 190–195 млн. – Ред.); эти монополисты произвольно устанавливали цены на зерно, ткани, сахар, чай и т. д. Они открыто демонстрировали свою силу и богатство способом, который еще более, чем когда-либо, подчеркивал социальные противоречия, веками существовавшие в России.

Только что закончился обед, на который посланник ежедневно приглашал сотрудников своего персонала и других известных немцев, временно оказавшихся в Москве. Некоторые из гостей уже покинули дом, когда у главного входа в миссию двое мужчин позвонили в колокольчик. Они сказали открывшему им дверь лакею, что являются агентами ЧК – Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией – и что у них есть приказ обсудить лично с посланником некое дело огромной важности. Они предъявили удостоверения, подтверждающие их заявление и подписанные главой ЧК Феликсом Дзержинским, и их впустили. Удостоверения были поддельными. (Их объявили поддельными позже. – Ред.) Настоящими были только имена, под которыми их впустили в миссию, – Блюмкин и Андреев.

Этих двоих провели через вестибюль в приемную, стены которой были увешаны драгоценными гобеленами, а потом через огромный танцевальный зал – в гостиную. В ней – бесценные восточные ковры, стены затянуты малиновым шелком, тяжелые шторы с золотым шитьем, – короче говоря, эта комната могла бы быть подходящей для какого-нибудь восточного правителя. У стены противоположной окну позади стола стояла низкая софа, а сам стол с мраморной верхней частью и бронзовым орнаментом был настолько тяжел, что средний человек не смог бы сдвинуть его с места. С короткой стороны стола стояло кресло, а сбоку от него – еще одно со спинкой, повернутой к окну.

Советник миссии Рицлер и помощник посланника лейтенант Мюллер встретили этих двоих и подвели их к столу. Блюмкин, должно быть, оценил ситуацию наметанным взглядом опытного террориста, потому что он сел в кресло напротив софы так, чтобы окно оказалось за его спиной. Посему немцам пришлось сесть на диванчик, чтобы оставить свободным кресло у короткой стороны стола для графа Мирбаха. Андреев, который до сего момента не отходил от Блюмкина, сел в кресло, стоявшее у большой двустворчатой двери, ведущей в танцевальный зал. С этой выгодной позиции он мог держать под контролем зал и держать под прицелом двери в гостиную и из нее. Танцевальный зал имел примерно двадцать метров в длину и семь метров в ширину. С богато украшенного потолка зала свисали две огромные люстры, имелись два окна, выходившие на улицу, которую от дома отделял маленький двор, огороженный высокой решеткой из кованого железа.

После того как Рицлер и Мюллер сели напротив чекистов и тем самым фактически утонули в мягких подушках дивана, Блюмкин не стал торопиться с рассказом о цели своего визита. Похоже, он дожидался посланника, для которого, как он заявил, у него есть какое-то важное личное сообщение. А посланник все еще провожал своих последних гостей, но потом появился спустя несколько минут, очевидно заинтересованный в личном знакомстве с агентами Чрезвычайной комиссии. Мирбах вошел в комнату через большую дверь, подле которой сидел Андреев, и после короткого обмена приветствиями сел в свободное кресло слева от Блюмкина.

Блюмкин начал разговор, сообщив посланнику, что в одном из русских лагерей для военнопленных находится некий граф Мирбах, который, возможно, является родственником этого графа. Если это правда, заявил он, советское правительство с удовольствием освободит этого человека досрочно, стоит лишь посланнику выразить свое желание. Последний ответил, что данный военнопленный – очень дальний родственник из протестантской ветви семьи (сам он – католик). Тем не менее Мирбах был бы рад, если будет сделано все возможное для облегчения участи этого человека.

Затем Блюмкин заявил, что его руководство приказало ему проинформировать посланника о том, что ЧК раскрыла террористический заговор, имевший целью его убийство. Он принес, как он сказал, документы, из которых граф узнает подробности этого заговора и которые убедят его, что надо быть очень осторожным. Говоря эти слова, он сунул правую руку в свой портфель, выхватил оттуда револьвер, встал и с молниеносной быстротой произвел три выстрела, нацелив вначале оружие в посланника, а потом – в его двоих сотрудников. Все три выстрела были мимо. Никто из тех не был даже ранен.

Потом разгорелись споры, что произошло в последующие секунды. Как так могло случиться, что помощники графа не бросились на убийцу, стремясь разоружить его? Особенно яростные обвинения адресовались лейтенанту Мюллеру – этому гиганту ростом более 180 сантиметров. Потом, пытаясь разрешить эту проблему, я не раз пробовал восстановить ситуацию. Я сел на диван и обнаружил, что проникавший через окно свет слепил. Люди, сидевшие на диване, тонули в его мягких подушках. Кроме того, любая попытка сдвинуть стол, за которым забаррикадировались Рицлер и Мюллер, была бесполезна. Даже после ошеломляющего шока первых секунд помощники посланника были в невыгодном положении, потому что им недостало свободы движения.

При первом выстреле граф Мирбах вскочил. Он обежал Блюмкина сзади, пытаясь выскользнуть из комнаты, и уже понесся по залу, очевидно стремясь добраться до комнат в глубине дома, как Андреев, который до сих пор сидел не двигаясь у дверей, выстрелил ему вдогонку из малокалиберного револьвера. Пуля вошла в затылок посланника и вышла через нос. Мирбах рухнул на месте и спустя несколько мгновений был мертв[1].

Когда граф Мирбах упал, а резиденты этого дома, встревоженные выстрелом, бросились к нему на помощь, зал потряс взрыв, повредивший люстры и выбивший окна. Это убийцы бросили в зал две ручные гранаты (специальные бомбы, одна из которых не взорвалась. – Ред.), стремясь создать замешательство и обеспечить себе путь к бегству. Они выпрыгнули в окно, перебрались через чугунную решетку и умчались в поджидавшей их автомашине. Все произошло столь быстро, что немцы еще не успели прийти в себя, когда машина с террористами уже повернула за угол и исчезла в лабиринте московских улиц.

Убийство германского посланника было сигналом для восстания (фактически восстания не было, была имитация, провокация и зверское подавление «мятежников». – Ред.), устроенного следующей ночью партией левых социалистов-революционеров. До Брест-Литовска власть в Советском государстве делилась между большевиками и левыми социалистами-революционерами. После заключения мирного договора последние перешли в оппозицию, и ленинский режим их терпел; но их восстание положило конец терпению. В течение нескольких дней Москва находилась на осадном положении. Улицы патрулировались более бдительно, чем когда-либо, а всякий въезд в город и выезд из него был запрещен. В следующие две недели ЧК расстреляла около двухсот человек, хотя это убийство и восстание левых социалистов-революционеров были так тесно связаны, что невозможно различить, то ли эти расстрелы имели целью умиротворить немцев, то ли осуществлялись в наказание за мятеж.

Для большевиков ситуация была крайне тревожной. Им приходилось учитывать возможность того, что германское правительство воспользуется убийством своего дипломатического представителя в качестве предлога для нового объявления войны против Советской республики либо (по крайней мере) для возобновления политического и экономического давления. Ибо за четыре месяца своего существования Брест-Литовский договор еще не дал Германскому рейху всех тех выгод, на которые рассчитывало его правительство.

Поведение Ленина явно показывало, что он стремится успокоить Германию. Едва узнав об убийстве, он сразу же явился в миссию с выражением сочувствия от имени своего правительства и от себя лично. С ним были Яков Свердлов, который в качестве председателя Центрального исполнительного комитета возглавлял всю советскую иерархию и официально являлся главой государства; Лев Карахан, второй заместитель комиссара иностранных дел, и Бонч-Бруевич, секретарь Совета народных комиссаров (Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич, в 1917–1920 годах управлял делами Совета народных комиссаров. – Ред.), как тогда назывался советский кабинет министров. В резком контрасте с комиссаром иностранных дел Георгием Чичериным, первым советским официальным лицом, появившимся в миссии, Ленин был полностью собран и владел своими нервами. (Ленин прекрасно понимал, что немцы, которые завязли на Западном фронте, ничего большевикам не сделают – действительно, последнее германское наступление 15–17 июля 1918 года на Марне провалилось, после чего поражение Германии стало вопросом времени. – Ред.) С холодной вежливостью он выразил (по-немецки) сочувствие от себя и своего правительства Рицлеру.

Несмотря на политическую целесообразность, которую советские власти усматривали в исправлении последствий убийства, существовали определенные идеологические уступки, которые они не желали делать. Так, они упорно отказывались от посещения траурной церемонии у гроба покойного посланника. Чичерин также намекал на то, что некоторые ведущие соучастники преступления вроде ветерана-лидера фракции левых социалистов-революционеров Марии Спиридоновой сделали слишком много для революции, чтобы подвергать ее наказанию. Обмен нотами в отношении компенсации за убийство протянулся с самого ноября, так что вопрос так и остался нерешенным к тому времени, когда два правительства разорвали дипломатические отношения. Собственно говоря, германская неудовлетворенность советской непримиримостью в этом деле была одной из причин, ускоривших этот разрыв.

Прошло более тридцати лет после этих событий 1918 года. Но они все еще стоят перед моими глазами во всех своих подробностях. Тело дипломата предстояло доставить в Германию. Перед тем как процессия к железнодорожному вокзалу пришла в движение, все пришедшие более часа напрасно дожидались приезда народного комиссара иностранных дел Г.В. Чичерина, который твердо обещал появиться. Наконец кортеж тронулся в путь без него. За машиной с гробом следовала вереница автомобилей с представителями многих гражданских и военных учреждений, которые Германия в ту пору имела в Москве. Похоронная процессия уже достигла широкого Новинского бульвара, когда появилась какая-то открытая машина, двигавшаяся в противоположном направлении. В ней сидел невзрачный тощий мужчина с острой рыжеватой бородкой и без шляпы. Заметив кортеж, он стал возбужденно жестикулировать, обращаясь к водителю. Потом мы увидели, что палец его правой руки был как-то бесформенно перевязан бинтом, давным-давно не менявшимся, что можно было заметить даже на приличном расстоянии. Вероятно, народному комиссару было весьма неудобно так опаздывать. После того как его автомашина присоединилась к процессии, я то и дело посматривал на Чичерина по пути на вокзал. Его сутулая фигура и несчастный вид были чем-то вроде воплощения отчаянного положения, в котором находилась Советская республика в те дни.

Убийство германского посланника стало сигналом для мятежа, организованного следующей ночью левыми социалистами-революционерами. (Официальная большевистская версия. – Ред.) До Брест-Литовска большевики делили власть в Советском государстве с левыми социалистами-революционерами. После заключения мирного договора последние ушли в оппозицию и терпелись до поры до времени ленинским режимом; их мятеж (а точнее, провокация ЧК. – Ред.) положил конец этому терпению. Несколько дней Москва находилась на осадном положении. Ее улицы патрулировались бдительнее, чем когда бы то ни было, и всякий выезд из города и въезд в него были запрещены. И в эти выходные дни для меня не было возможности поехать на нашу дачу! В течение следующих двух недель около двухсот человек было расстреляно ЧК, хотя это убийство и мятеж были так тесно связаны, что было невозможно отличить, то ли эти расстрелы имели цель умиротворить немцев после убийства посланника, то ли осуществлялись в наказание за мятеж (то ли «подвели черту» под ненужными теперь одураченными «попутчиками» по революции. – Ред.).

Для большевиков ситуация была очень тревожной. Им приходилось считаться с возможностью того, что германское правительство воспользуется убийством своего дипломатического представителя в качестве предлога для нового объявления войны… (Не было никакой тревоги – см. примечания ранее. – Ред.)

Восстание, разразившееся в ночь с 6 на 7 июля, явилось серьезным испытанием для молодого Советского государства. Мятежники ранее обеспечили для себя ряд ключевых позиций в ЧК. Они арестовали Дзержинского, который проявил незаурядное личное мужество, отправившись в штаб левых эсеров, где его продержали ночь в качестве пленника (сейчас, когда открылись секретные документы, вырисовывается иная картина – Дзержинский сделал вид, что его арестовали. – Ред.). Сам Ленин едва смог избегнуть той же участи. (Из области сказок. Ленин, отлично обо всем осведомленный, был весел и шутил: «Что делать с ними? Отправить в больницу для душевнобольных? Дать Марии Спиридоновой брому? Что делать с этими ребятами?» – Ред.) Но у мятежников было недостаточно сил, а организация действий была слишком плоха, чтобы устоять перед большевиками. Фанатизм эсеровских террористов не мог сравниться с решимостью партии, только что захватившей власть в России.

Этот мятеж левых эсеров стал самой организованной и спланированной (в ЧК. – Ред.) попыткой из всех, когда-либо пред-принимавшихся для свержения коммунистического режима изнутри. Условия для успеха казались самыми благоприятными. Был выбран момент, когда власть еще не успела консолидироваться в нечто похожее на монолитный тоталитаризм нынешнего режима. Кроме того, в то время подрывная деятельность в Советской республике все еще поддерживалась с помощью денег и агентов иностранных посольств, в основном враждебных друг другу, но единых в своей оппозиции режиму. Несмотря на эти благоприятные обстоятельства, восстание ожидал полный провал, подтверждая тем самым хорошо известный аргумент, что никакая революция не способна свергнуть современный тоталитарный режим изнутри. Не имея шансов на успех, сегодня при таком режиме невозможно вообще начать какое-либо подрывное движение (то, что произошло с СССР, опровергает это утверждение – совместные усилия верхушки партии, КГБ и других привели к его ликвидации. – Ред.).

Тем не менее замешательство, вызванное убийством Мирбаха и мятежом, позволило двум убийцам бежать из Москвы той же ночью и тем самым ускользнуть от задержания и возможной казни. Поэтому, если им и удалось избежать наказания, на котором продолжало настаивать германское правительство, советское правительство нельзя было обвинить в отсутствии стремления удовлетворить это требование. Напротив, по иронии судьбы убийцы нашли убежище не в той части России, которая находилась под властью большевиков, а на Украине, в зоне германской оккупации. (Академия Генерального штаба РККА, на восточное отделение которой в сентябре 1920 года Блюмкин был зачислен по направлению Наркоминдела. – Ред.) Их последующая судьба известна. Андреев пал жертвой эпидемии тифа, свирепствовавшего на Украине в 1919 году. После разгрома Германии Блюмкин воспользовался амнистией, которую объявило советское правительство. В 1920 году он уже опять был в Москве в качестве слушателя Военной академии Красной армии. В свободное время он публично разглагольствовал, что якобы убил графа Мирбаха. Поскольку его сообщника уже не было в живых, никто в конце концов не мог оспаривать его «славу».

Я известил барона фон Мальцана, бывшего в то время главой Русского отдела германского министерства иностранных дел, о поведении Блюмкина, но избрал форму личного письма, чтобы дать ему возможность воздержаться от каких-либо официальных шагов, если он посчитает, что это будет более уместно. Барон ответил, что решил не заявлять никаких протестов против действий Блюмкина, чтобы не повредить советско-германскому сближению, которое было тогда в своей начальной стадии. Из-за такого мягкого отношения Блюмкин оставался в Москве еще в течение многих лет. Одним из наиболее часто посещаемых им мест был Клуб литературы и искусства, в который тогдашний народный комиссар просвещения А.В. Луначарский обычно приглашал известных иностранцев. Представьте себе ужас и беспомощность какого-то германского политика, которому Луначарский однажды показал на Блюмкина, задав при этом бестактный вопрос: «Не хотели бы вы встретиться с человеком, который застрелил вашего посланника?»[2]

Успех большевиков в подавлении восстания левых эсеров, а также нерешительное поведение германского правительства после гибели посланника способствовали укреплению уверенности советского правительства в себе и в своих силах. Кроме того, оно искренне верило, что и так уже достаточно компенсировало ущерб своим выражением сочувствия и выплатой некоторой суммы. А посему немецкому правительству было отказано в его просьбе разместить батальон немецких войск (этот батальон, сформированный из офицеров и унтер-офицеров, можно было легко развернуть в дивизию, используя немецких военнопленных. – Ред.) в Москве для защиты его миссии. Оно боялось, что немецкие вооруженные части в Москве смогут свергнуть большевистский режим; с другой стороны, советские власти чувствовали, что у Германии уже недостаточно сил, чтобы настоять на выполнении своего требования (немцы развернули свое последнее решительное наступление на Марне, 15–17 июля, которое провалилось. – Ред.).

И они верно оценили ситуацию. Германские власти отказались от своего требования, по крайней мере на данный момент, и назначили преемником Мирбаха Карла Гельфериха – хорошо известного политика и финансиста. Впоследствии, в первые годы Веймарской республики, Гельферих стал выдающимся и откровенным членом крайне правой националистской партии, которая не смирилась с поражением Германии и крушением монархии. Говорят, его яростные нападки на международную политику Германии в стенах рейхстага стали сигналом к убийству тогдашнего министра иностранных дел Вальтера Ратенау.

Новый посланник прибыл в Москву в конце июля 1918 года. Его беседы с представителями советского правительства скоро убедили Гельфериха, что оно и не желает, и не в состоянии выполнить условия, навязанные советским властям в Брест-Литовске, нацеленные на то, чтобы облегчить Германии ведение войны на Западе. Более того, посланник и его окружение жили в постоянном страхе, что те силы, что убрали его предшественника, все еще действуют и могут вновь попробовать найти какую-нибудь жертву. В опубликованных в декабре 1921 года воспоминаниях Гельфериха рассказывается, что за время пребывания в Москве он лишь один раз покинул свой дворец Берга. Убежденный, что советский режим скоро падет, он вовсе не был в восторге оттого, что должен находиться столь опасно близко от сцены, где нависала политическая катастрофа. А поэтому Гельферих покинул Москву по своей собственной инициативе, пробыв в ней всего лишь десять дней. Его бегство из Москвы являлось нарушением дисциплины, совершенно необычным в истории дипломатии; и оно так и рассматривалось в министерстве иностранных дел[3].

На мои личные дела внезапный отъезд Гельфериха повлиял в том плане, что это вынудило меня срочно отправить из России свою жену вместе с детьми. Я отчетливо представлял себе, как большевистский террор в сочетании с голодом и всеобщей нищетой скоро сделает жизнь в России невыносимой. Но самому мне пришлось еще в течение трех месяцев оставаться в Москве. Опыт, который я приобрел за эти три месяца, впоследствии оказался для меня очень полезным. Но перед тем как я расскажу об этом, позвольте мне представиться читателю, дав ему короткую зарисовку моего семейного прошлого и более раннего периода жизни.

Я родился в 1886 году в Москве и здесь же получил начальное и среднее образование. Мои родители были немцами, принадлежавшими к обширной колонии западноевропейских деловых людей и специалистов, которые в России нашли для себя второй дом. В каждом крупном городе, особенно в Санкт-Петербурге и Москве, была такая колония зажиточных и высокоуважаемых иностранцев, которые жили в мирном соперничестве друг с другом, сохраняя свои языки и обычаи в собственных церквях и школах.

Предки мои основали процветающее экспортное дело в городе Ремшайде в Рейнской области. Самого моего отца послали управлять отделением фирмы в Москве. По материнской линии я могу проследить свою семейную родословную до конца XVII века, когда предки моей матери были процветающими фабрикантами в Эльберфельде. Бродячий французский ремесленник раскрыл им секрет красителя из сушеного корня марены из Франции, и их фабрика являлась ценным прибавлением к текстильным предприятиям Эльберфельда. Экономический кризис 1830-х годов вынудил моего прадедушку перенести эту фабрику в места возле Москвы, на реку Клязьму, воды которой, как говорили, исключительно подходили для процесса крашения. Там дед моей матери и его потомки, которым удалось развить красильную мастерскую в крупное текстильное предприятие, накопили значительное состояние. Российская революция все это отобрала, а мои родственники разбрелись беженцами по всему свету.

После окончания в 1903 году одной из немецких средних школ в Москве я уехал в Германию, где получил диплом инженера в Дармштадтском техническом университете. Последующие два года я работал инженером-машиностроителем в Верхней Силезии. Я только успел настроиться на то, чтобы последовать совету отца и отправиться в Америку, где на крупном заводе по производству сельскохозяйственного инвентаря для меня имелась вакансия, как получил предложение вернуться в Россию, чтобы работать на большой мебельной фабрике, принадлежавшей одному немцу русского происхождения, ставшему впоследствии моим тестем. Поэтому в 1910 году я возвратился в страну своего рождения и стал работать в этой «Российской Crane Company», быстро поднимаясь на все более ответственные должности. В 1921 году я взял в жены верную спутницу, которой посвящаю эту книгу. Она активно делила со мной все переживания, описанные на этих страницах.

В годы, предшествовавшие Первой мировой войне, я объездил старую Российскую империю вдоль и поперек и очень близко познакомился с ней. С самой ранней юности я знал русский язык и был знаком с обычаями и образом жизни населения России. После того как весной 1939 года я представил Гитлеру пространный доклад, фюрер, как говорили, заметил, что считает меня наполовину русским[4].

В нашем доме немецкое влияние действительно преобладало, потому что мой отец был не только формально гражданином рейха, но и очень гордился своим немецким происхождением и стремился привить эту гордость и мне. Он отправил меня учиться в одну из лучших немецких средних школ в Москве. Но даже в этой школе многие из моих одноклассников были сыновьями российского дворянства и буржуазии, а учителя и студенты носили форму, выделявшую их как членов централизованной царской школьной системы. Всякий, кто знает о формирующем влиянии преподавания истории в средней школе на восприятие подростком элементов культуры, поймет, почему я фактически по своей культуре частично русский. Хотя в немецкой школе, которую я посещал, мировая история преподавалась на немецком языке, русская история, которую нам преподносили по официальным учебникам царского режима, более живо запечатлелась в моей памяти. Древняя Киевская Русь, Иван Грозный и Пугачев – для меня это более реальные и знакомые образы, нежели Священная Римская империя, Карл V или Крестьянская война в Германии. А русские классики Грибоедов, Пушкин, Гоголь, Толстой и многие другие мне, по крайней мере, так же знакомы, как и Гете, Гейне или Шиллер. Оглядываясь назад на годы своего становления, я четко понимаю, что в силу временных влияний я иногда разрывался между русской и немецкой культурой. В конечном итоге возобладало немецкое влияние; но не будет ошибкой утверждать, что у меня всегда было два отечества – как Германия, так и Россия. Я привязан к обеим странам душой и по обеим тоскую.

Начало войны и потом революция с национализацией частной собственности и политическим террором резко оборвали узы, связывавшие членов иностранных колоний в России. Правда, советское правительство временно пользовалось услугами многочисленных американских и немецких специалистов в 30-х годах; но очень немногие из этих специалистов пустили корни в Советском Союзе не только из-за скрытой ксенофобии этого режима, но также и потому, что советские представления о человеческом достоинстве, морали и свободе оставались чуждыми для большинства представителей Запада.

В августе 1914 года в самом начале войны я стал жертвой шпиономании, впоследствии охватившей все воюющие страны. Поскольку перед войной я по делам побывал в Германии, меня арестовали по подозрению в шпионаже и выдаче русских военных секретов. Хотя моя фирма сумела предоставить доказательства абсурдности таких обвинений, меня некоторое время продержали в одиночном заключении. И моя молодая и храбрая жена решила лично пойти к страшному начальнику царской тайной полиции в Москве полковнику Мартынову. Так как этот господин для простых смертных был недоступен, она обратилась к московскому начальнику барону Будбергу, чья дочь была ее подругой. Но даже Будберг не смог сделать большего, чем дать моей жене свою визитную карточку вместе с советом, как ее можно лучше всего использовать.

Вооруженная этой карточкой и золотым червонцем, моя жена пришла к дому охранки – достойного, но сравнительно более мягкого и неэффективного предшественника большевистской ЧК. Золотая монета помогла подкупить привратника, который в противном случае просто не взял бы визитную карточку шефа полиции от незнакомой женщины. Спустя несколько секунд моя жена оказалась перед очами полковника Мартынова, который, очевидно, не хотел заставлять начальника полиции ждать в приемной. Когда вместо него он увидел мою жену, он подумал, что она, должно быть, террористка, намеревающаяся лишить его жизни. Поэтому он принял меры предосторожности, вскинув обе руки вверх, а моя жена сделала то же самое, повторив его жест. Когда таким образом взаимное доверие было восстановлено, завязался разговор, который начался с замечания Мартынова, что он мог бы расстрелять меня в двадцать четыре часа. После соответствующей бурной реакции со стороны моей жены беседа закончилась обещанием, что меня отправят в ссылку в одну из отдаленных провинций России. Поэтому у меня была возможность знакомиться в течение двух месяцев с российскими тюрьмами и их заключенными, а также сделать ряд других наблюдений и приобрести опыт, расширивший мое знание страны и ее народа. Я нашел подтверждение многому из того, что я знал ранее лишь по книгам Толстого, Достоевского и других. Психология заключенных российских тюрем, а также отношение населения к ним определялось тем фактом, что русский народ веками жил «в узде», в условиях принуждения и самодержавия (типично западный, германский взгляд на русских. По-настоящему «в узде» жил человек на Западе (отсюда совершенно другое, чем у русских, отношение к законам). У русского человека были варианты, которых в Европе давно уже быть не могло: Дон, Сибирь, в разбойники и т. д. За два месяца русский коренной народ немцу не понять. – Ред.), отчего и родилась идея, что тюрьмы – это возведение в закон человеческих пороков, а их заключенные – жертвы людской несправедливости. Таков менталитет народа, и поэтому священник русской православной церкви включал в свои молитвы «всех заключенных, томящихся в тюрьмах». А по воскресеньям после посещения церкви набожные, добродетельные купчихи в российских провинциальных городах давали заключенным местных тюрем свежеиспеченный белый хлеб. Во время моего пребывания в вологодской тюрьме в сентябре 1914 года я также с благодарностью принимал такие прибавки к моему скудному рациону.

Если бы двадцать пять лет назад у меня были время и возможность рассказать о моем тюремном заключении в России, я бы, вероятно, не пощадил читателя и рассказал бы о камерах, кишащих клопами и вшами, камерах, в которые временами набивали в два-три раза больше осужденных, чем позволяли размеры. Я бы, может быть, заставил читателя сопровождать меня на тюремном транспорте из Москвы через Вологду до Вятки, потом обратно до Вологды и, наконец, в селение на берегу реки Сухоны. Я бы описал, как десятки заключенных были вынуждены обходиться одним котелком; как лишь с огромным трудом мне удалось избежать того, чтобы быть прикованным к какому-то русскому, осужденному за умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах; или об отвратительных сценах, свидетелем которых я был в течение ночи в тесной каюте маленького речного парохода, потому что заключенные женщины, как и мужчины, были отданы во власть мужской охране; или, наконец, как депортированные после отбытия своего срока заключения в местах заключения были оставлены на произвол судьбы, хотя у них не было ни денег, ни крова. It is not only the passing of time[5], которое заставляет бледнеть эти мучительные переживания, но также и печальное и отвратительное осознание того, что с тех пор преступления против человечества были совершены по всей Европе, оставив далеко позади эти грехи старой России[6].

Большинство интернированных в России немецких гражданских лиц находились в ужасных условиях, отчего естественным долгом для тех, кто был в лучшей ситуации, стало оказывать своим соотечественникам максимально возможную помощь. Вначале, до того как была организована помощь американского генерального консульства, я для помощи коллегам-интернированным обычно использовал свои ресурсы; и последующие три с четвертью года моего интернирования я посвящал свое время и труд делу помощи своим сотоварищам по ссылке, не представляя себе тогда, что моя деятельность окажет решающее влияние на всю мою последующую карьеру.

Несколько тысяч гражданских интернированных немцев во время Первой мировой войны были расселены по небольшим городам и деревням Вологодской губернии. Эта губерния была такой же по площади, как сегодняшняя Франция (551 тыс. кв. км. – Ред.), или примерно того же размера, что и штаты Калифорния (410 тыс. кв. км. – Ред.) и Арканзас (138,1 тыс. кв. км. – Ред.). Уезд, в котором я жил, был примерно такой же площади, как Бельгия (30,5 тыс. кв. км. – Ред.), или примерно в половину штата Западная Виргиния (62,6 тыс. кв. км. – Ред.). Но в нем был только один город с 3 тысячами жителей. В радиусе 100 километров имелся только один врач. В других уездах Вологодской губернии были города, расположенные в 800 километрах от ближайшей железнодорожной станции.

В то время радиосвязи практически не существовало; телефон еще не проник достаточно далеко в глубь России, чтобы достичь нашей губернии; а весной и осенью дороги временами были непроходимы. И тем более удивительным было то, как быстро и надежно доходили до нас новости о том, что происходит в мире (телеграф работал. – Ред.). Столь же важным был факт, что правящая рука царской бюрократии дотягивалась до самых отдаленных уголков огромной страны. Даже в те годы от нее нельзя было убежать. Легенды о каких-то поселениях в России или Сибири, в которых Первая мировая война не оставила никаких следов, не выдерживают серьезной критики. Они относятся к области сенсационных выдумок. Например, местная полиция, надзиравшая за интернированными, владела полной и точной информацией о каждом из нас. Было удивительно наблюдать, как быстро там узнавали о побегах; и проходило минимальное время до того, как репрессивные меры, объявленные властями в Санкт-Петербурге, стали чувствоваться и в нашем поселении в нескольких сотнях километров от ближайшей железнодорожной станции.

Когда в 1917 году царская империя рухнула и революция привела к захвату большевиками власти, главные события происходили в Петрограде и в Москве. Но в отдаленных уголках страны революционные события в столицах отражались в процессах, в ходе которых различные общественные и политические элементы среди населения успешно играли свои роли. В качестве местного уполномоченного Генерального консульства Соединенных Штатов, представлявшего интересы немецких гражданских интернированных, я имел контакты с царскими уездными и полицейскими чиновниками до марта 1917 года. После отречения царя их заменили поначалу буржуазно-либеральные представители местной земской администрации. За ними последовали социалисты. Наконец, после Октябрьской революции местная власть в нашем небольшом городке была представлена отъявленным бездельником, который демонстрировал свое пролетарское классовое сознание тем, что встретил меня босиком и в невообразимо рваной одежде. Вряд ли надо упоминать, как трудно было объяснить таким людям и в такое время потрясений физические и духовные потребности интернированных.

Многочисленные немецкие заключенные, как военные, так и гражданские, пользовались хаосом, созданным революцией. Законно либо нелегально они покидали места своей ссылки и уезжали в западном направлении, чтобы оказаться поближе к дому на случай, если закончится война. С помощью своей жены, которая вернулась в Москву тремя месяцами раньше, я получил официальное разрешение покинуть Вологодскую губернию и в начале 1918 года опять оказался в Москве.

После того как Соединенные Штаты вступили в войну (6 апреля 1917 года. – Ред.), обязанности по защите германских интересов взяло на себя Генеральное консульство Швеции. Огромные массы военнопленных, скопившихся в Москве, доставляли шведам немало хлопот. Учитывая это, гуманитарный энтузиазм и сознательность, с которыми они подходили к своей задаче, были выше всяких похвал. Особенную признательность заслуживает деятельность представителей Шведского Красного Креста, которые заработали прочную и добрую репутацию своими поездками в лагеря для военнопленных в восточной части Европейской России и Сибири. Дочь шведского посланника в Петрограде, покойная Эльза Брандстрем, вошла в анналы того времени как светлый символ истинного гуманизма. Слава, которую завоевал этот «ангел Сибири» среди тех, кто пользовался ее заботой, сопровождала ее многие годы спустя уже после переезда в новую избранную ею страну – Соединенные Штаты.

С помощью шведских консульских чиновников и несмотря на сопротивление, оказываемое большевистскими властями, которые рассматривали такую помощь как вмешательство в их дела, в январе 1918 года в Москве были устроены первые дома для военнопленных. В этой работе я отдал себя в распоряжение шведов. С помощью таких заведений в России были созданы основы для систематической защиты немецких военных и гражданских заключенных еще до того, как в Россию прибыло германское дипломатическое представительство и многочисленные комиссии по оказанию помощи, которые были распределены по стране. Эти комиссии по оказанию помощи, присланные после заключения Брест-Литовского договора, подчинялись Главной комиссии в Москве, которая, в свою очередь, была подотчетна прусскому военному министерству и Германскому Красному Кресту. Принимая во внимание мой предыдущий опыт деятельности по оказанию помощи военнопленным, оба этих учреждения наняли меня для работы в Главной комиссии в Москве. Вот почему я стал свидетелем событий, описанных в предыдущих разделах книги.

Моей обязанностью в Главной комиссии по оказанию помощи военнопленным был контроль и руководство всей работой по эвакуации, которая с каждым месяцем становилась все труднее и труднее. Советские власти все меньше и меньше сотрудничали с нами, когда осознали неминуемое крушение имперских властей.

(Это стало ясно уже после провала последнего германского наступления на Марне 15–17 июля. – Ред.) Приближение зимы с ее тяготами и растущая нехватка средств транспорта увеличивали трудности. На железнодорожных станциях по периферии Москвы, работая весь день, а зачастую и до глубокой ночи, я был вынужден использовать всю свою решимость и силу убеждения, чтобы получить вагоны и локомотивы либо не допустить произвольного обыска и разграбления личных вещей военнопленных. Возвращение домой по неосвещенным улицам Москвы после рабочего дня таило постоянную опасность, потому что то и дело слышались винтовочные и пистолетные выстрелы, происхождение и цели которых оставались весьма темными[7].

Террористические акты, совершаемые левыми эсерами, обретали все большие размеры. В Петрограде один за другим были убиты два высокопоставленных чиновника большевиков – Володарский и Урицкий (в свете современных исследований выясняется, что Володарского (Гольдштейна) прикончили с ведома Урицкого и Зиновьева (Радомысльского) (см., например: Коняев Н. Трагедия ленинской гвардии. С. 234–244). – Ред.), а Ленин едва избежал такой же участи. Со стороны большевистского руководства был объявлен так называемый красный террор, который начался со всей яростью после покушения на жизнь Ленина 30 августа 1918 года (в Ленина, по официальной версии, стреляла полуслепая еврейка Фанни Ройдман (Каплан), которая после неудачи была быстренько допрошена, расстреляна и сожжена в железной бочке в Александровском саду. Покушение весьма напоминает убийство Володарского, и без Дзержинского и Свердлова дело явно не обошлось. – Ред.). В списки его жертв, публиковавшиеся в то время большевиками, попало совсем немного людей, которых я знал лично.

Все это время отношения между Германским рейхом и Советской Россией становились все более напряженными. В первые месяцы после заключения мирного договора и возобновления дипломатических отношений советское правительство в немалой степени демонстрировало добрую волю. Но его готовность выполнять условия сурового договора непрерывно уменьшалась в прямой пропорции с приближением разгрома Германии на Западном фронте. С самого начала стратегия советского правительства имела целью выиграть время для передышки и накопления сил. Однако этот период близился к концу, потому что контрреволюционное движение, возглавляемое бывшими царскими генералами, охватывало всем большие территории России (автор ничего не говорит о массовых восстаниях крестьян, а также бунтах рабочих. – Ред.). Начиналась гражданская война.

В свою очередь, отношение Германии к Советской республике было весьма противоречивым, если не сказать больше. Продолжавшееся поддержание дипломатических связей с большевистским режимом было всего лишь удобной фикцией. В то же самое время противники режима получали активную поддержку от многочисленных германских учреждений, находившихся в то время в Москве, а большевистские элементы на Украине систематически преследовались и уничтожались германскими оккупационными войсками. Политическая напряженность на Украине, усугублявшаяся оккупацией, достигла критической стадии с убийством командовавшего здесь германскими войсками фельдмаршала Германа фон Эйхгорна 30 июля 1918 года. Он также стал жертвой террора левых эсеров. Убийцу позднее задержали, судили, и он был приговорен советским режимом к смертной казни.

Германская позиция неопределенности в отношении Москвы выразилась в решении вскоре после отъезда Гельфериха перевести посольство из Москвы в Псков. Это было равносильно роспуску посольства, потому что Псков находился на территории, оккупированной германской армией. И все-таки, поскольку немцы хотели сохранить по крайней мере видимость продолжающихся дипломатических отношений, исполнение дипломатических функций было доверено германскому генеральному консулу в Москве Гаушильду. Но как бы ни была высока личная порядочность Гаушильда, он не подходил для такого рода деятельности, какого требовала ситуация. В то же время, по крайней мере, сомнительно, смог бы это сделать любой другой немецкий представитель в этой стране, принимая во внимание надвигающийся крах Германии на Западе и дерзость, до которой доходил большевистский партнер в своем пренебрежении к условиям мирного договора (значительную часть условий мирного договора большевики выполнили, надолго отсрочив поражение Германии и ее союзников. – Ред.).

Что вызывало в Берлине наибольшую тревогу, так это все учащающиеся попытки Москвы вмешаться во внутренние дела Германии. Одновременно с открытием германского посольства в Москве в апреле 1918 года Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика (РСФСР) учредила свое собственное дипломатическое представительство в Берлине. Тем самым большевики получили беспрецедентную возможность вмешиваться во внутриполитические дела другой страны – под прикрытием дипломатического иммунитета, распространяя коммунистические пропагандистские материалы. В советское представительство официальной дипломатической почтой можно было посылать деньги. Таким образом, германские органы безопасности столкнулись с проблемой, у которой еще не было прецедента, и это парализовало их на месяцы[8].

Лишь в конце осени 1918 года, когда злоупотребление дипломатическим иммунитетом стало уж слишком очевидным, германские власти решили положить конец такому положению дел, даже если это могло означать разрыв дипломатических отношений. В то время германское правительство ни в коем случае не рассматривало непрерывные связи с советским правительством как политически полезные; напротив. Во внутренней политике все связи с большевиками были крайне опасны, а в международной политике также они все более и более рассматривались как обязанность. Поняв, что германская армия разбита, а война проиграна, творцы политики в Берлине стали изыскивать средства для обеспечения снисходительного мира с союзниками на Западе, и разрыв отношений с российским большевизмом мог бы явиться попыткой завоевать их расположение. Агитация за «мир с пониманием» с Западом при условии, что Германия будет с ним сотрудничать в борьбе против большевизма, – это следствие одной из многих идей и предложений, с которыми стали лихорадочно выступать германские генералы, политики и журналисты. В то же время генерал Макс Гофман, похоже, начал раздумывать над планом решающего наступления на Петроград. Как Карл Радек (настоящая фамилия Собельсон (1885–1939), один из ближайших сподвижников Ленина, идеологов и практиков мировой революции. Репрессирован. – Ред.) в своем типичном язвительном стиле писал: «Труп Советской республики предназначался в качестве приданого для брака по расчету между Германией и Антантой»[9].

Как оказалось, западные державы приняли услуги Германии в поддержании порядка на Востоке; германским войскам (как регулярным, так и нерегулярным) было приказано оставаться в балтийских губерниях России до дальнейших распоряжений. Но этот пункт в условиях мирного договора не привел ни к какому милосердию в формулировке Версальского договора (подписан 28 июня 1919 года между побежденной Германией и воевавшими с ней 27 странами. – Ред.).

Удобная причина для разрыва была легко найдена. В конце октября 1918 года во время разгрузки упаковок с советской почтой на железнодорожном вокзале на Фридрихштрассе в Берлине несколько ящиков «случайно» уронили углами вниз, они развалились, и их содержимым оказались революционные брошюры на немецком языке[10].

Поэтому Государственный секретарь по иностранным делам Вильгельм Зольф потребовал, чтобы советское правительство отозвало своего представителя. Это привело к взаимному разрыву всех дипломатических отношений.

Через несколько дней, 9 ноября 1918 года, пало правительство кайзера Вильгельма II (бежавшего в Голландию. – Ред.). Его место занял Совет народных депутатов, в котором независимый социалист Гуго Гаазе взял на себя ведение иностранных дел. Советское правительство, похоже, полагало, что новое германское правительство, целиком состоявшее из социал-демократов, отменит решение своих предшественников и восстановит дипломатические отношения, особенно поскольку Иоффе все еще не покинул Берлин. Но советские власти просчитались. Напротив, Гаазе категорически настаивал на отзыве советского представителя, тем самым зафиксировав пропасть, отделяющую даже крайне левых независимых социал-демократов (6 представителей этой партии, включая Гаазе, вошло в Исполнительный комитет Берлинского Совета; кроме них там оказались 6 правых социал-демократов и 12 представителей солдатских Советов. – Ред.) от большевиков, а также определенное единство, связывавшее новый режим с тем, что только что рухнул.

И двенадцати часов не прошло с момента прихода вести о революции в Германии, как в Москве был сформирован Центральный революционный Совет немецких рабочих и солдат, пользовавшийся полной поддержкой Российской коммунистической партии, а также советских официальных властей. Его возглавили какие-то левые немецкие военнопленные, которые вступили в большевистское движение – некоторые по убеждению, а другие из оппортунистических соображений. Большинство членов Совета рабочих и солдатских депутатов в предыдущие месяцы проникли в многочисленные германские учреждения в Москве под видом конторских служащих, курьеров и т. п.[11]

Таким образом они ознакомились с некоторыми внутренними делами этих учреждений. Полученная от них информация позднее была использована советскими властями в пропагандистских целях. Руководство Советской России смогло обвинить германские учреждения в контрреволюционной деятельности и в проведении незаконных сделок. Вообще-то говоря, официальный германский персонал в Москве рассматривал большевистский режим как преходящее явление и считал своей задачей поддержку тех сил, что работали на крушение этого режима (но это в будущем, а в 1918 году большевики были Германии очень нужны. – Ред.). Эта поддержка оказывалась не только в денежной форме, но и путем тайной переправки контрреволюционных лидеров и агентов в Германию с эшелонами военнопленных. Кроме того, бывшие российские дипломаты и другие члены старого высшего общества, бежавшие в Германию, обращались к своим старым друзьям в германском министерстве иностранных дел с просьбами оказать помощь своим родственникам, все еще остававшимся в России. У самого барона фон Мальцана просьб такого рода было по горло, и он всегда старался сделать все, что в его силах, не нанося вреда своей позиции и целям, которые он преследовал.

В результате члены германского генерального консульства, комиссий по оказанию помощи и других учреждений в Москве оказались в очень неудобном и затруднительном положении в течение десяти дней между 9 ноября и датой их отбытия из Москвы. Под руководством и при участии советских функционеров Совет рабочих и солдатских депутатов организовывал митинги для немецких военнопленных в Москве. На этих митингах произносились пламенные речи, а представителям «реакционной имперской Германии» было заявлено, что они еще ответят за их недружелюбное отношение к Советской республике. Ни одна из этих угроз не материализовалась. Возможно, это произошло благодаря факту, что советская миссия все еще находилась в Берлине, и правительство Советской России опасалось ответных мер со стороны немцев.

Хотя я никогда и не пытался скрыть свои антибольшевистские настроения, я тщательно воздерживался от каких-либо действий, несовместимых с моей должностью и моими обязанностями. Когда я потом вновь встретился с советскими властями и членами Совета германских рабочих и солдатских депутатов, этот факт значительно облегчил мои официальные отношения с ними.

19 ноября 1918 года германские официальные лица отбыли из Москвы. Примерно в то же время поезд, увозивший назад в Советскую Россию Иоффе и его многочисленный (но малоэффективный, состоявший в основном из выдвиженцев революции, а не специалистов. – Ред.) персонал, выехал из Берлина. Обмен миссиями должен был состояться на демаркационной линии, отделяющей территорию, оккупированную Германией, от остальной территории Советской республики. Тогда эта линия проходила через Оршу, в 119 километрах к западу от Смоленска на железной дороге из Москвы в Брест-Литовск. Советские власти предоставили для перевозки официальных германских лиц поезд с сиденьями с мягкой обивкой; для остального персонала и тех военнопленных, которые предпочли вернуться в разгромленную Германию, а не оставаться в большевистской России, были прицеплены товарные вагоны. Поскольку я не хотел отделяться от военнопленных, то вместе с некоторыми товарищами решил ехать в товарных вагонах. Это дало мне не только моральное удовлетворение, но также и весьма ощутимое преимущество в том, что товарные вагоны можно было обогреть, в то время как пассажирам в купе первого класса пришлось изрядно померзнуть.

Во время этой поездки я был до глубины души потрясен жалким видом десятков тысяч русских военнопленных, ехавших в противоположном направлении. После разрыва германо-советских отношений советские власти ликвидировали все средства для приема, приюта, выдачи пищи и перевозки возвращающихся военнопленных по свою сторону границы. Поэтому германская администрация по работе с военнопленными хорошо знала об отчаянной ситуации, в которую попадут русские военнопленные, как только окажутся на своей территории. Но в германских лагерях русские проявляли крайнее нетерпение, шумно требовали отправки домой и в беспомощном порыве негодования стали крушить лагеря, в которых так долго томились. Когда к тому же радикальные элементы среди них начали брататься с германскими левыми, германская администрация приняла решение выслать пленных. Их довезли до Орши в запечатанных товарных вагонах, а затем выгрузили и оставили на попечение советских властей, которые были совершенно не готовы к такому наплыву. В Орше не было ни средств транспорта, ни пищи, ни крова. Поэтому пленные, несмотря на свое жалкое состояние, отправились пешком на восток. Из-за отсутствия топлива и поломок локомотивов наш поезд часто был вынужден останавливаться посреди ночи. Я до сих пор слышу шаркающий звук тысяч ног, идущих справа и слева от поезда. Многие из русских падали от голода, холода или истощения и оставались лежать рядом с рельсами. Я не осуждаю маленькую группу этих несчастных людей за то, что они пытались силой ворваться в наш товарный вагон. Когда им это не удалось, они решили поджечь вагон. В последнюю секунду, как будто чудом мы избежали опасности сгореть заживо, когда поезд вдруг вновь тронулся с места.

Когда наш поезд прибыл в Оршу, там нас уже ждал встречный поезд с советскими дипломатами. Однако советский посол отказался дать согласие на обмен, потому что недоставало двух багажных вагонов, принадлежавших Советам. Два дня ушло на переговоры, пока, в конце концов, не было решено, что два багажных вагона будут отцеплены от одного из германских поездов, которые будут удерживаться советскими властями в качестве залога до тех пор, пока не придут пропавшие вагоны. Вскоре после этого мимо меня медленно проследовал железнодорожный вагон; из среднего окна выглядывало бледное лицо, обрамленное черной бородой. Это был Иоффе – первый посол, которого Советская республика отправила в мир и который сейчас возвращался после того, как его миссия провалилась.

Наш эшелон прибыл в Берлин через шесть дней. Берлин, видимо, серьезно пострадал от последствий войны и революции. Но что произвело на меня наиболее тяжелое впечатление, так это вид автомашин, мчащихся по улицам с развевающимися красными флагами и сидящими в них вооруженными до зубов людьми в кожаных куртках. Они напомнили мне улицы Москвы в начале большевистской революции, и я увидел в них воплощение опасности того, что и в Германии события могут повернуть на тот же большевистский курс. Если это и не произошло (несмотря на ужасные признаки), то только потому, что надо отдать должное германским социал-демократам вроде Фридриха Эберта, Густава Носке, Филиппа Шейдемана и других, которым удалось не допустить превращения Германии в коммунистическую страну в годы, последовавшие за Первой мировой войной. (В случае победы революции в Германии именно Германия становилась центром мировой революции, а Россия – ее периферией и обслугой. Но Ленин и его сподвижники, несмотря на огромные усилия и средства, брошенные на это, результата не дождались. И уже Сталину пришлось заниматься тем, что осталось от России. – Ред.)

Среди проблем, в то время доминировавших внутри Германии, вопрос военнопленных играл существенную роль. Отказ западных союзников разрешить немецким военнопленным, находившимся у них в руках, вернуться домой после заключения перемирия породил заметные волнения среди широких слоев населения Германии. Народная лига в защиту германских военных и гражданских пленных, созданная в конце 1918 года, быстро превратилась в могучую организацию, которая не только стремилась взывать к всемирной совести, но и оказывала сильное давление на германское правительство с целью ускорить возвращение пленных.

Германское правительство хорошо представляло себе политические последствия проблемы военнопленных. Поэтому в первые дни января 1918 года оно создало центральное учреждение – Центральное управление рейха по военным и гражданским пленным (Рейхцентральштелле), напрямую подчинявшееся кабинету рейха и занимавшееся всеми проблемами, связанными с возвращением пленных из-за границы. Официальным главой Рейхцентральштелле был депутат рейхстага от социал-демократов Штюклен; однако дух и душу этой организации придал Мориц Шлезингер. Демократический социалист по убеждению, а потому противник коммунизма, он, однако, был нетипичным представителем социал-демократической партии благодаря своему острому ощущению политического кооперирования и крайней необходимости, а также необремененностью доктринерством (что сильно мешало многим его товарищам по партии). Он не прошел все ступени партийной профсоюзной бюрократии, а вступил в партию только после падения монархии.

Хотя мои личные мотивы труда на благо тесного германо-советского сотрудничества могли быть значительно более сентиментального характера, общий курс, за который мы обычно выступали вместе со Шлезингером, помогал росту личных уз между нами, которые впоследствии превратились в теплую дружбу. Когда на сцене в качестве посла появился граф Ульрих Брокдорф-Ранцау, он знал, какую роль играла команда Шлезингер– Хильгер, и поддерживал близкую связь с нами. Шлезингер часто приезжал в Москву, и со временем между нами троими, так резко несхожими по происхождению, подготовке и личному мировоззрению людьми, выработалось почти идеальное трехстороннее сотрудничество. В течение многих лет мы с Шлезингером часто и регулярно переписывались. Эта переписка стала важным источником для этой книги.

Ближайшей целью Шлезингера было восстановление контактов с Москвой в интересах германских военнопленных. В декабре 1918 года, еще до создания Рейхцентральштелле, ему удалось добиться отправить для этой цели в Москву депутата рейхстага от независимых социалистов д-ра Оскара Кона. Кон служил юрисконсультом при советском посольстве Адольфа Иоффе в Берлине, и Шлезингер надеялся, что тот сможет добраться до Москвы и вернуться в Берлин с советским полномочным представителем, который мог бы вести переговоры о судьбе германских пленных, все еще находившихся в России. Этот план потерпел полный провал. Когда советское правительство узнало о миссии Кона, оно сообщило по радио о телеграмме, в которой утверждалось, что Кону советскими властями были выданы крупные суммы денег с целью поддержки германских левых радикалов. Получив такую новость, генерал Гофман задержал его в Ковно (Каунас, Ковно с 1795 по 1915 год. – Ред.), и Кону пришлось вернуться в Берлин.

В январе 1919 года союзные державы взяли под свой полный контроль всех русских военнопленных, остававшихся в Германии, и прекратили немедленую отправку всех дальнейших эшелонов в Россию, оставив за собой право посылать русских пленных туда, куда сочтут это необходимым. Было очевидно намерение заставить этих русских пойти на службу для интервенции против большевистского режима. Признавая это, Шлезингер категорически возражал против идеи перевода пленных от одного хозяина к другому, как скот, даже не спрашивая их согласия. Кроме того, он опасался, что советские власти в таком случае отыграются на немецких пленных, которые все еще находятся в их руках и чье положение и так уже было неописуемым. Поэтому он решил расстроить эти планы союзников, увеличив, а не прекратив вывоз русских пленных из Германии, хорошо понимая, какие трудности ожидают их в России, и что этих пленных советское правительство тут же станет использовать на своей стороне в гражданской войне. Все это, считал он, и станет ценой, уплаченной для блага германских военнопленных в России.

Я стал работать в Рейхцентральштелле весной 1919 года. Моя основная обязанность состояла в контроле всех германских лагерей для военнопленных, в которых содержались русские пленные. Потом я помогал организовать систематическую реабилитацию немецкого персонала, возвращающегося из России, и его повторную интеграцию в германское общество.

Благодаря инициативе Шлезингера Рейхцентральштелле попросили в первой половине 1920 года вступить в переговоры с советским правительством в отношении дальнейшего обмена гражданских и военных пленных, все еще остававшихся в этих двух странах. Виктор Копп, назначенный представителем советского правительства на эти переговоры, приехал в Берлин весной, а соглашение было подписано в этом же городе 19 апреля 1920 года. Это соглашение предусматривало создание обоими правительствами агентств по оказанию помощи на территории другой стороны для управления лицами, специально предназначенными для этой работы. Менее чем три месяца спустя, 7 июля 1920 года, было подписано еще одно соглашение, которое даровало личный иммунитет обоим уполномоченным. Потом им были даны права поддерживать курьерскую связь со своими правительствами, пользоваться кодом и выполнять консульские функции. При этом оба партнера проявили свое намерение оживить отношения между странами, разорванные в ноябре 1918 года. Обмен военнопленными в этом контексте представлял собой желанный предлог.

Со стороны советского правительства Виктор Копп был назначен руководителем организации по оказанию помощи гражданским и военным пленным (то есть военнопленным и гражданским интернированным лицам. – Ред.). Германское правительство назначило меня быть его коллегой в Москве. Таким образом, 7 июня 1920 года я вновь оправился в Россию. Следующие главы расскажут о периоде в двадцать один год, который я провел здесь впоследствии.

В июне 1920 года Советская Россия была окружена вдоль своей западной границы кордоном государств, которые либо еще не урегулировали свои отношения с советским правительством, либо, как Польша, все еще были с ним в состоянии войны. Единственным исключением была Эстония, которая заключила мирный договор с РСФСР в феврале 1920 года. Ее примеру последовали Литва в июле, Латвия в августе и Финляндия в октябре 1920 года. Но для того чтобы добраться до Москвы из Германии в июне, мне пришлось плыть по Балтике и дальше ехать через Эстонию. Регулярное пароходное сообщение между балтийскими портами Германии и Эстонии еще не открылось. По этой причине мне пришлось воспользоваться услугами небольшого парохода, который Германское международное транспортное агентство (Зеетранспортляйтунг) арендовало у частной пароходной компании в Штеттине для перевозки домой в Германию военнопленных из России (а также интернированных гражданских лиц). Советские организации переправляли этих людей к советско-эстонской границе возле Ямбурга[12]; здесь их принимали германские представители Международного Красного Креста и доставляли в транзитный лагерь на эстонской стороне границы, в Нарве. Оттуда после короткого карантина бывшие пленные и интернированные возобновляли свой путь домой.

После непродолжительной остановки в Нарве я поехал в столицу молодой Эстонской Республики – Таллин (бывший Ревель). Оттуда дважды в неделю ходил официальный российский «почтовый вагон»; он являлся связующим звеном между советскими представителями в Таллине и правительственными учреждениями в Москве и представлял собой единственное реальное средство законно пересечь советскую границу.

В то время советское правительство было представлено в Эстонии неким Гуковским (Исидором Эммануиловичем. – Ред.), ранее работавшим в Москве народным комиссаром финансов (с марта по август 1918 года. – Ред.) и в этом качестве сделавшим все возможное для ускорения девальвации рубля (то есть разваливший всю работу, в августе 1918 года его сменил Николай Николаевич Крестинский. – Ред.). Советские власти тогда все еще придерживались якобы марксистского принципа, гласившего, что деньги в пролетарском государстве не обязательны и, будучи буржуазным институтом, скоро исчезнут вообще. Внешне Гуковский был типичным большевистским чиновником того времени. Стремясь подчеркнуть свои коммунистические убеждения через пролетарскую внешность, он принял меня в рубашке с короткими рукавами и без галстука, а на ногах – пара поношенных шлепанцев.

Предметом нашей беседы было два вопроса. Первый касался желания советского правительства получить из Германии значительное количество медикаментов, столь остро необходимых для России. Переговоры осложнились, когда германские поставщики затребовали предоплаты золотом. Я был тем человеком, которому надлежало информировать Гуковского об этом требовании; я сказал ему, что перевозка золота в морской порт – его обязанность. Оттуда золото можно будет доставить в Германию на одном из пароходов, занятых транспортировкой военнопленных. Мои слова явились для Гуковского серьезным ударом. В сильном возбуждении он попытался убедить меня в невозможности перевозки требуемого количества золота в фургоне на лошадиной тяге (единственное имевшееся в его распоряжении транспортное средство) от железнодорожной станции до гавани через центр города. Таллин, заявлял Гуковский, кишит агентами Антанты, с подозрением следящими за каждым шагом советских представителей. Советский золотой транспорт в Германию вызовет массу слухов и еще более усложнит международное положение обеих стран. Чтобы подчеркнуть свой аргумент, Гуковский спросил меня, знаю ли я, сколько весит то количество золота, которое запрашивают немцы. С этими словами он сунул руку в полуоткрытый ящик своего стола и вытащил оттуда мешок, полный блестящих золотых монет. Он высыпал это золото передо мной и воскликнул: «Полпуда весом, и это – только 10 тысяч золотых рублей!»[13] И с презрительным жестом Гуковский вернул мешок на стол, пнул ящик и, похоже, счел вопрос закрытым. Тот факт, что стол грозил развалиться от старости, а ящики были без замков, видимо, его ни в коей мере не волновал[14].

Второй вопрос, который я обсуждал с Гуковским, был связан с несколькими ящиками, содержавшими в общей сложности 15 миллионов рублей, которые я вез с собой по распоряжению своего правительства. Эти деньги должны были покрыть расходы Советской организации по оказанию помощи военнопленным и гражданским интернированным лицам и затраты на их перевозку домой. Частично деньги были представлены банкнотами, напечатанными советским правительством после Октябрьской революции, частично – царскими банкнотами, а остальные так называемые керенки – деньги, напечатанные и пущенные в обращение Временным правительством, существовавшим до большевиков с марта по октябрь 1917 года. В то время царские деньги и керенки пользовались большим спросом среди тех слоев населения в Советской России, которые рассчитывали на скорое падение советской власти. Они ценились значительно выше, нежели официальные советские деньги. Царский рубль, стоивший примерно 10 советских рублей при моем приезде в Москву, к марту 1921 года вырос в восемь раз, но потом рухнул до нуля после подавления Кронштадтского восстания и введения новой экономической политики (НЭПа). К счастью, это произошло в тот самый момент, когда наши резервы в царских рублях исчерпались, так что Агентство по оказанию помощи от девальвации царского рубля не понесло тяжелых потерь.

Опытные мастера в Берлине сконструировали специальные ящики-контейнеры для перевозки денег. У этих контейнеров была специальная свинцовая обивка, внутренний уплотняющий слой и крепкие замки. Виктор Копп, советский представитель в Берлине, обеспечил меня необходимыми документами для провоза 15 миллионов рублей через советскую границу и таможню. Однако, чтобы обезопасить себя лишний раз, я спросил Гуковского, не может ли он выдать мне какой-нибудь дополнительный документ, чтобы исключить всякие проблемы на границе. Его реакция на мою просьбу была типична для поведения большевиков в то время в отношении всякого рода денег. Вначале Гуковский выдвинул предложение, чтобы я оставил все ящики с бумажными деньгами у него. В обмен на это он предлагал мне чек в Государственном банке в Москве. Намерения Гуковского были совершенно очевидными, поскольку царские деньги пользовались большим спросом и здесь, в Эстонии. Поэтому я отклонил его «щедрое» предложение, заявив, что мое правительство приказало мне доставить деньги в Москву в таком виде, в каком я их получил. Заметно раздраженный Гуковский захотел найти выход своему разочарованию. «Не понимаю, чего ради вы поднимаете такой шум с этими деньгами! – заявил он. – Смотрите, что мы делаем с ними здесь!» С этими словами он подвел меня к огромному старому деревянному сундуку, стоявшему в соседней комнате; это был сундук наподобие тех, в которых старые русские крестьянки хранят свои вещи. Гуковский толкнул полуоткрытую крышку, сундук открылся, и я увидел груду советских банкнотов, лежащих в самом жутком беспорядке, которые к тому же, очевидно, никто не считал; да и над их использованием не было никакого контроля. Я не смог скрыть своего изумления, но Гуковский широким жестом указал на сундук, воскликнув: «Ну и как вам это нравится? В конце концов, вся эта дрянь не заслуживает иного обращения!»

На следующий день я уехал в Москву. Моими попутчиками были какой-то чиновник из советского дипломатического представительства в Эстонии и русский левый социалист Аксельрод, которого выслали в Германию и который сейчас возвращался в родную страну после многих лет изгнания. Вероятно, при возвращении в большевистскую Россию он испытывал противоречивые чувства, особенно после того, как большевистский пограничный контроль уделил излишнее внимание его багажу, который был набит продуктами капиталистического мира. Советским дипломатом, следовавшим в Москву, был Давтян – человек элегантной внешности, с тонко очерченным лицом и изысканными европейскими манерами (кстати, сын простого армянского крестьянина. – Ред.), полностью отличными от тех, которые продемонстрировал мне вчера его начальник. Было трудно поверить, что этот культурный господин принадлежит учреждению, чье название так тесно связано со всеми ужасами красного террора[15].

В Ямбурге, первой станции на советской стороне границы, охранник почтового вагона объявил, что меня хочет видеть некий господин по имени Сергей Кусевицкий. Я раньше встречал Кусевицкого в Москве, где он стал знаменитым вначале как виолончелист, а потом как дирижер. Его жена происходила из семьи коммерсантов (одной из самых богатых и известных в России); благодаря супруге Кусевицкий был связан с высшими слоями московского общества. На гостеприимной вилле его тестя на берегу Женевского озера в 1912 году мы с женой провели медовый месяц. Как выяснилось, Сергей Кусевицкий и его жена были задержаны на советско-эстонской границе, потому что ЧК в Ямбурге признала недействительными разрешения на выезд, которые они получили в Москве. Ни я, ни Давтян не смогли уговорить власти проявить снисходительность. Волей-неволей Кусевицким пришлось опять возвращаться в Москву, что в то время было чрезвычайно трудным и утомительным путешествием. Там после нескольких попыток я наконец сумел помочь им получить документы, с которыми они навсегда покинули Советскую Россию. Я испытал огромное удовлетворение оттого, что оказался в состоянии помочь им (на первые дни, которые им предстояло прожить в Эстонии) несколькими сотнями эстонских крон, которые у меня оставались.

По пути в Москву я вновь увидел Петроград, но уже впервые после большевистской революции. Этот пышный, величественный город, построенный царем, использовавшим самые жестокие и спорные средства для творения великих дел для своей страны, сейчас представлял собой унылое зрелище. На лицах жителей лежала печать голода, нищеты и отчаяния вне зависимости, были ли они жалкими остатками классов, лишенных собственности, или представителями победоносного пролетариата. У всех была одна мысль: добыть корку хлеба. Продукты, раздававшиеся по карточкам, означали явную голодную смерть. Все магазины были закрыты, не работали никакие общественные средства транспорта, а значительная часть знаменитых когда-то деревянных тротуаров исчезла: народ использовал дерево как топливо для печек.

В июне 1921 года я получил отпуск и в первый раз вернулся в Германию. Я все еще был там, когда стали поступать вести об ужасном голоде в России. Похоже, массовый голод здесь превосходил все, что пришлось испытать этой несчастной стране до сих пор, и этот голод угрожал свести к нулю все успехи, достигнутые на данный момент благодаря НЭПу. (Пока никаких успехов еще не было, поскольку НЭП только провозгласили, чтобы притушить массовые восстания по всей стране, грозившие смести режим. – Ред.) Перед лицом этой катастрофы советское правительство решило обратиться к внешнему миру с просьбой о помощи. В своем обращении оно сослалось на суровую засуху двух предшествующих лет как единственную причину голода, умолчав об одной из главных причин – разрушительной аграрной политике периода, известного под названием военный коммунизм, из-за чего и стало необходимым введение НЭПа. В то же время более умеренные лидеры партии использовали эти чрезвычайные обстоятельства для оправдания лишний раз поворота к умеренности, который был совершен с введением НЭПа[19].

Чтобы сделаться более привлекательными для буржуазных капиталистических государств в плане оказания помощи Советской республике, советское правительство решилось на шаг, целью которого было создать впечатление, что новая Россия претерпевает дальнейшую политическую эволюцию и готова на еще более серьезные уступки. На самом деле этот маневр был не более чем блефом; как только был достигнут желаемый эффект, он был отменен. Что советская власть сделала, так это обратилась к тому, что еще осталось от оппозиционных политических партий в стране, с предложением некоего «гражданского мира» и призывом участвовать в борьбе с голодом. Для этой цели оппозиционные элементы должны были создать свои комитеты, которые будут пользоваться теми же привилегиями, что и соответствующие иностранные организации.

С искренней верой в порядочность советского правительства и надеясь, что они смогут снова найти политическую опору в России, уцелевшие лидеры оппозиции объявили о своей готовности сотрудничать. Комитет возглавили три человека, игравшие роль в российской политической жизни в период существования Временного правительства; все трое были известны как непримиримые враги коммунизма. Это были так называемые «независимые» социалисты – профессор Сергей Николаевич Прокопович и Екатерина Дмитриевна Кускова (в 1922 году обоих выслали за границу. – Ред.), а также хорошо известный московский врач Михаил Николаевич Кишкин, ранее бывший членом Конституционной демократической (кадеты) партии. После крушения царизма и вплоть до большевистской революции Кишкин возглавлял московскую городскую администрацию.

Поначалу ЧК выступала против плана сотрудничества с политической оппозицией, но потом смягчилась, вероятно надеясь нанести более эффективный удар в нужное время. Возможность для этого скоро представилась сама собой, потому что Комитет помощи голодающим вошел в прямые контакты с иностранными организациями по оказанию этой помощи, представители которых к тому времени прибыли в Россию, и начал публиковать ведомости новостей – по внешнему виду точную копию бывшей газеты «Русские ведомости» – буржуазно-либеральной газеты, десятилетиями высоко ценившейся среди прогрессивной русской интеллигенции. Правительство не могло воспринять это иначе как открытую провокацию и приняло решение распустить этот комитет. Его члены были арестованы и сначала депортированы в Сибирь. Когда их потом выслали из Советской России, профессор Прокопович и Кускова нашли убежище в Швейцарии, где они живут до сих пор. (Прокопович (р. 1871) умер в 1955 году, Кускова (р. 1869) скончалась в 1958 году. – Ред.)

Многие иностранные организации предложили свои услуги в распоряжение советских властей. Среди них были Американская организация по оказанию помощи, созданная Гербертом Гувером, которая тратила огромные суммы; Германский Красный Крест, Шведский Красный Крест, миссия по оказанию помощи от Ватикана, квакеры, представители Международной помощи детям и многие другие. Различные страны и их учреждения, занятые оказанием помощи, соперничали друг с другом за то, чтобы получить свою долю работы в помощи голодающему населению России. Не всегда их мотивация объяснялась альтруизмом; свою роль играли и экономические соображения, как и желание различных правительств получить информацию о внутреннем положении в Советской республике. Размеры этих менее альтруистских мотивов, возможно, в каждом отдельном случае были разными. Потом коммунистическая пресса в России распространила версию, что американцы участвовали в поставках продовольствия голодающему русскому населению лишь потому, что хотели избавиться от излишков зерна, чтобы тем самым избежать падения цен на него; этой выдумкой коммунистические газеты намеревались не только успокоить радикалов в своей среде, но и, что более важно, размыть то впечатление, которое оказывала иностранная помощь на русское население. О том, что им это удалось, свидетельствуют отдельные возмущенные комментарии, которые нам довелось услышать от представителей старых правящих классов, осуждавших «комбинацию благотворительности с бизнесом». Но факт остается фактом, что миллионы человеческих существ в России были спасены с иностранной помощью от голодной смерти. (Тем не менее около 5 млн человек погибло в 1921 году от голода. Продовольственная помощь спасла 20 млн жизней. – Ред.)

Такие подозрения и обвинения не могли бросить тень только на личность Фритьофа Нансена, ибо даже коммунисты не осмеливались подвергать сомнению отсутствие у него эгоистических мотивов. Он основал фонд Нансена, во главе которого был комитет из четырех человек – англичанина, голландца, итальянца и меня самого. Этот комитет не только организовывал прямое распределение продовольствия, но и рассылал посылки с продуктами, собирал пожертвования от благотворительных организаций и щедрых граждан за рубежом. Вне России Нансену помогали два выдающихся советника – швейцарец Эдуард А. Фрик и немец Мориц Шлезингер, чьи таланты практиков и опыт ведения переговоров внесли немалый вклад в превращение нансеновских гуманистических благородных намерений в высокополезные и эффективные дела.

Один из близких сотрудников Нансена принес бы ему горькое разочарование, если бы великий норвежец прожил больше и увидел, как развилась карьера своего подчиненного. Этим человеком был Видкун Квислинг, в которого Нансен особенно верил. Квислинг был назначен руководителем отделения нансеновской организации в Харькове, и ему была поручена важная задача в деле помощи голодающим. Там я и встретил его осенью 1922 года в своей поездке по России, которую я предпринял, чтобы изучить работу нансеновской организации. В то время я видел в нем человека, глубоко понимающего нужды голодающего населения, который знал, как обезоружить недоверчивые местные советские власти своей скрупулезной объективностью. Я приписываю изменения, которые позднее произошли с Квислингом, влиянию на него его русской жены, первоначально очень расположенной к коммунистическому «эксперименту» в России, но потом глубоко разочаровавшейся в этом из-за последовавших событий. И Квислингом овладела навязчивая идея, что Судьба призвала его спасти Норвегию от коммунистической опасности; его постепенно занесло в такое ментальное состояние, в котором он уже не был способен сделать выбор между целью и средством. Это и станет причиной его гибели. (Видкун Квислинг (1887–1945) в 1933 году организовал нацистскую партию в Норвегии по образу германской. Способствовал захвату Норвегии Германией в 1940 году. В 1942–1945 годах премьер-министр правительства Норвегии, сотрудничавшего с оккупантами. Казнен. – Ред.)

Осенью 1921 года мне было дано дополнительное поручение, явившееся косвенным результатом коммунистической революции в Венгрии. Коммунисты пришли к власти в Венгрии в 1919 году, но через короткое время их режим рухнул. Лишь немногим главарям удалось сбежать из Венгрии и найти убежище в России, и среди них был Бела Кун. (Бела Кун (1886–1939), венгерский еврей, из семьи сельского писаря. Казнен в 1939 году в ходе ликвидации «ленинской гвардии» Сталиным. – Ред.) Большинство участников коммунистического переворота все еще томились в венгерских тюрьмах, где их подвергали такому обращению, которое не может быть оправдано даже понятным возбуждением общественного мнения жестокостями красного террора (в Венгрии тоже, хотя и не в таких масштабах. – Ред.). Конечно, советское правительство не было безучастным к судьбе своих венгерских товарищей. И Бела Кун также прилагал отчаянные усилия, чтобы освободить их. По его предложению советское правительство совершило грубое нарушение законов международного права, объявив заложниками венгерских офицеров, которых удерживали в России как военнопленных; им надлежало оставаться в Сибири, пока не будут освобождены венгерские коммунисты в Венгрии, после чего этим коммунистам должна быть дана возможность эмигрировать в Россию.

Никаких прямых отношений между венгерским и советским правительствами тогда не существовало. Поэтому первое обратилось с просьбой к германскому правительству выступить посредником между ним и Кремлем. Это привело к соглашению, по которому советское правительство поручило Шлезингеру представлять интересы коммунистов, заключенных в тюрьмы в Венгрии, а венгерское правительство доверило мне задачу ведения переговоров с Москвой об обмене офицеров на коммунистов.

Советские власти, совершенно очевидно, желали выиграть время, потому что они не хотели отправлять венгерских офицеров домой в таком жалком состоянии, в котором те находились; по этой причине Советы сознательно затягивали переговоры. Комиссариат по иностранным делам вдруг заявил, что он не имеет полномочий в этом вопросе, и предложил мне продолжать вести переговоры с самим Белой Куном. Я чувствовал, что это предложение – оскорбительно навязываемая дополнительная работа, потому что даже в короткий период своего правления в Венгрии Кун уже обрел репутацию палача массового масштаба. В конец осени и зимой 1920 года к тому же его направили в Крым после разгрома барона Врангеля. Там он обращался с остатками российской буржуазии (автор неточен. Бела Кун руководил истреблением военнопленных; гражданских же лиц истребляла команда под руководством Розалии Залкинд (Землячки). Землячка, удивительное дело, умерла своей смертью (1876–1947), урна с ее прахом замурована в стену Кремля. – Ред.) с такой жестокостью, что даже Ленин, который никогда не был щепетилен и не знал пощады в классовой борьбе, почувствовал неладное и приказал отозвать Белу Куна (как раз Ленин и посылал Куна и Землячку. – Ред.). Я убежден, что советское правительство рассчитывало на мой отказ вступать в какой-либо прямой контакт с Куном, что позволило бы властям возложить ответственность на венгров и на меня за задержку в обмене. Тем не менее я решил сорвать советский план и вступить в переговоры с Белой Куном, потому что, как я убеждал себя самого, спасение сотен человеческих жизней от верной смерти оправдывает сговор даже с самим дьяволом.

Новое расстройство добавилось у меня к моей встрече с Куном еще и в связи с тем фактом, что из всех возможных мест он обосновался в бывшем доме главного пастора протестантской церкви Святого Михаила в Москве. Более трехсот лет эта церковь была религиозным центром для немцев Москвы, а школа, к которой я привязан многими воспоминаниями своей юности, существовала при этой церкви.

Когда Бела Кун принял меня, он был в окружении своей семьи, на которую он изливал много знаков внимания, показывая, какой он ласковый муж и любящий отец. В этой «идиллической» обстановке мы торговались человеческими жизнями – воспоминание, которое и сегодня отвратительно для меня. Я всегда был убежден, что поведение Куна было сознательным трюком, совершенным с целью ввести меня в заблуждение. Я просто не могу поверить, что человек, столь печально известный своей жестокостью, мог таить личную привязанность к своей семье, которую он проявил во время моего посещения. Но я был за все свои страдания вознагражден успехом своей миссии. Спустя месяц после наших переговоров с Белой Куном венгерские офицеры из Сибири проследовали через Москву по пути домой, а их состояние подтвердило мою уверенность, что я погрешил бы против своей совести, если бы отказался от переговоров с Куном[20].

Осенью 1921 года меня освободили от некоторых моих предыдущих обязанностей, и среди них – от всех консульских дел. Кроме того, забота о германских пленных требовала уже значительно меньше усилий, так как основная их масса уже была эвакуирована не только из самой России, но и с Украины. Поэтому я мог удовлетворить просьбу Германского Красного Креста помочь ему в работе с голодающим населением России. Германия не могла поставлять в Россию продовольствие, но Германский Красный Крест известил советское правительство о своей готовности помочь в борьбе с эпидемиями, которые из-за голода обрели ужасающие размеры и уносили миллионы человеческих жизней. Германское предложение было принято, и Германский Красный Крест назначил меня своим уполномоченным по России. Моей первой задачей было заключение соглашения с советским правительством, в котором бы определялись способы оказания немецкой помощи и права и обязанности, вытекающие из соглашения для обеих сторон. Моим партнером по этим переговорам был Лев Борисович Каменев (1883–1936, настоящая фамилия Розенфельд, расстрелян. – Ред.), которому советское правительство поручило заниматься всеми проблемами, связанными с оказанием помощи голодающему населению. Каменев был женат на сестре Троцкого и являлся одним из ближайших соратников Ленина. Как член политбюро и председатель Московского Совета, он обладал значительным влиянием. До революции он много лет жил за рубежом и, как коммунист, был по ориентации западником. В 30-х годах он стал одной из первых жертв массовых репрессий (массовых по отношению прежде всего к «ленинской гвардии» и иже с ними (хотя и невинные люди пострадали. – Ред.).

Поскольку время торопило советское правительство, переговоры с Каменевым проходили сравнительно легко и привели к скорому соглашению. Советское правительство настолько было заинтересовано в том, чтобы поступление иностранной помощи началось как можно быстрее, что сделало значительные уступки, гарантируя работникам иностранных агентств свободу передвижения и беспрепятственные прямые контакты с местными властями и общественными учреждениями, а также гарантируя эффективную поддержку со стороны центрального учреждения по оказанию помощи в Москве.

В соответствии с этим соглашением Германский Красный Крест осенью 1921 года послал группу немецких медиков в Россию. Они приехали в Казань, столицу Татарской Автономной Советской Социалистической Республики, чтобы помочь местным организациям в борьбе с тифом, предоставляя медицинскую помощь и медикаменты. Лекарства и оборудование были отправлены в Петроград на пароходе «Тритон», специально арендованном для этого случая, а затем доставлены в Казань на санитарном поезде, отданном советским правительством в распоряжение немецких врачей для использования в качестве штаба и средства транспорта. В Москве Германский Красный Крест создал бактериологическую лабораторию для постановки в Казани практических экспериментов в научной работе, для поддержания связи с советскими врачами и для снабжения последних научной литературой[21].

В экспедиции Германского Красного Креста я отвечал за политические, финансовые и административные вопросы. Это была очень трудная задача, потому что имевшиеся в нашем распоряжении средства были ограничены, и хотя общая обстановка в России после введения НЭПа заметно улучшилась, но из-за голода произошло новое ее ухудшение. Транспортная система была полностью разрушена, а те поездки по железной дороге, которые еще продолжались, нарушались неоднократными нападениями на движущиеся поезда.

В то время Троцкий был в зените своей власти и престижа, а его имя неизменно связывалось с именем Ленина. Я решил заручиться его личной поддержкой, попытавшись заинтересовать его планами Германского Красного Креста и характером германских действий по оказанию помощи. С этой целью я воспользовался одним человеком из его штаба, бывшим царским морским офицером высокого ранга по имени Беренс (Евгений Андреевич Беренс (1876–1928), из дворянской семьи. – Ред.), который предложил свои услуги советскому правительству не из симпатий к коммунизму, а, как и многие другие царские офицеры, из смешанного чувства оппортунизма и русского патриотизма. По предложению Беренса Троцкий принял мое приглашение посетить учреждение Германского Красного Креста.

В ходе подготовки визита народного комиссара по военным и морским делам (это Бронштейн-Троцкий, с образованием в объеме реального училища. – Ред.) его помощник приезжал для обсуждения, в котором различные этапы инспекции были распланированы до малейших деталей. Потом этот помощник провел репетицию поездки из штаба Троцкого до бактериологического института, а потом до нашего санитарного поезда. Поездка продемонстрировала, как он заявил мне, что он не учел несколько минут, требуемых для одного из маршрутов, и что эти минуты будут вычтены из времени, отведенного на инспекцию. Я был потрясен этой необычной, нерусской точностью; но в назначенный день Троцкий заставил меня ждать его появления сорок минут, а потом выбросил за борт все предыдущие тщательные приготовления, оставшись у нас на значительно большее время, чем планировалось.

Необычность личности Троцкого проявлялась в странном обаянии, которое он оказывал на всех, с кем вступал в контакт. На меня также большое впечатление произвела его сообразительность, осанка и самообладание, живой интерес, с которым он воспринимал все, что предлагалось его вниманию, и его совершенное владение иностранными языками. Но за его блестящей внешностью скрывалась какая-то неуверенная натура; и Троцкому было суждено ошибаться на решающих перекрестках своей жизни, потому что он не знал, как сообразно поступать, и потому что у него не было дара государственного деятеля. Один мой знакомый, русский инженер с прекрасным знанием человеческой психологии, однажды предложил мне соответствующую характеристику личности Троцкого: «Яркий фейерверк; а то, что остается, – это маленькая кучка пепла». Хотя Троцкий и мог заворожить сотрудников своими многочисленными проектами, он не доводил их до конца и не знал, как контролировать их исполнение. На массовых митингах он мог своим блестящим красноречием довести аудиторию до стихийного энтузиазма, но это приносило ему мало пользы, потому что Сталин заботился о том, чтобы его собственные послушные ставленники принимали резолюции, тщательно и заранее подготовленные. Фундаментальная трагедия личности Троцкого лежит в том, что его собственные неудачи помогли такому человеку, как Сталин, пробраться до позиции власти, с высоты которой он мог угрожать всему западному миру. Я склонен считать, что доктринерские теории «перманентной революции» Троцкого были бы куда менее опасны для мира, нежели неразборчивая в средствах целеустремленность Сталина. (Действительно, окажись наверху Троцкий, и уже искалеченная в 1917–1922 годах Россия, возможно, была бы окончательно убита в ходе идиотских экспериментов и действий на благо мировой революции. – Ред.)

На Троцкого произвело заметное впечатление оснащение и оборудование Германского Красного Креста, которые мы ему показали. В свою очередь мы насладились его чересчур лестной похвалой «немецкой эффективности, с которой остальной мир должен брать пример». Из-за поражения в войне и его политических и экономических последствий немецкая уверенность в себе пострадала до такой степени, что немцы в то время были рады любой возможности восстановить чувство собственного достоинства – фактор, сыгравший немалую психологическую роль в восстановлении германо-российских отношений после Первой мировой войны. Германские научные, экономические и военные круги ощущали себя отвергнутыми и обойденными бывшими странами-противниками. Русские (в смысле советские правители. – Ред.), однако, похоже, были намерены отдать должное германским достижениям и оживить отношения прежних лет, тем самым открывая, казалось, выход Германии из изоляции. Угрозы советского вмешательства во внутренние дела Германии сознательно пренебрегались; общее мнение, видимо, было таково, что немецкий народ имеет иммунитет против коммунизма и к тому же что новая экономическая политика – это начало внутренней эволюции в России, ее ухода от революционных амбиций.

Уходя, Троцкий спросил меня, может ли он чем-то быть для нас полезен. И я ответил, что нам очень нужен специальный вагон для нашего санитарного поезда. Но поскольку поезд должен был отправиться из Казани этой ночью, вагон надо было бы подцепить этим же вечером. Троцкий пообещал сразу же дать необходимые распоряжения, и, в самом деле, не более чем через полчаса передо мной появился начальник железнодорожной транспортной администрации Аржанов. Тоже из бывших царских офицеров, он искусно приспособился к новым правителям, а что касается остального – воспользовался своим положением с целью получения материальных выгод. Одетый в отлично подогнанную форму, в начищенных до блеска сапогах и со стеком в руке, которым он манипулировал с подчеркнутой небрежностью, Аржанов имел внешность, резко контрастировавшую с жалкими фигурами в своем многочисленном окружении, причем самыми убогими среди них были старые инженеры из Комиссариата путей сообщения. Аржанов выслушал нашу просьбу и хозяйским тоном приказал своим подчиненным немедленно пригнать требуемый вагон; но те заявили, что ни в одном депо Москвы нет таких вагонов. «Либо вагон будет здесь через три часа, либо…» Эти слова и многозначительный жест стеком заставили инженеров замолчать, а меня больно задели. Как и следовало ожидать, специальный вагон был у нас через три часа; но в моем воображении стояли зловещие формы, в которых система будет развиваться в России в будущем, если она намеревается одержать верх в борьбе с человеческой натурой и материальными трудностями.

В Казани санитарный поезд столкнулся с эпидемией тифа со всеми ее ужасами. Сам я ездил в Казань спустя несколько месяцев, и то, что я там увидел, относится к самым жутким впечатлениям моей жизни. Госпитали были так переполнены теми людьми, ставшими жертвами эпидемии, людьми, превратившимися в призрачные скелеты, что даже двум или трем пациентам пришлось обходиться одним соломенным тюфяком, а были и такие, кому приходилось лежать на голом полу. Совершенно обессилевшие врачи и сестры были вынуждены перебираться через них, чтобы добраться до других больных. Меня невероятно угнетало сознание того, что вся эта наша помощь была лишь каплей в этом океане несчастья. Несколько лет спустя мое чувство отчаяния уступило место восхищению перед жизненной силой русского народа, который удивлял мир своим быстрым ростом населения уже в 1924 году. (С 1928–1929 годов «революционные преобразования» начались с новой силой. – Ред.)

Тиф находил свои жертвы и среди иностранного персонала, оказывавшего помощь. Среди многих людей из моего ближайшего окружения, которых унес тиф, были английский врач Фаррар, один из компаньонов Фритьофа Нансена в одной из поездок последнего по районам, охваченным голодом, и молодой многообещающий германский ученый Гертнер, образцово выполнявший свои обязанности в госпиталях Казани. Я сам заразился этой страшной болезнью через тифозных вшей в феврале 1922 года во время официальной поездки в Петроград и едва избежал смерти. Моя храбрая жена, узнав о моем заболевании, немедленно поспешила в Москву; когда она приехала через две недели, я все еще не пришел в сознание. Я обязан своей жизнью ее неутомимой заботе и искусству опытного московского врача Линга, но прошло еще четыре месяца, пока я смог вернуться к работе.

Как ни велико было удовлетворение, которое доставляла мне гуманитарная деятельность по оказанию помощи пленным, голодающим и в борьбе с эпидемией, я со дня отъезда в Москву считал своей главной миссией вклад в нормализацию общих политических и экономических отношений между Германией и Советской Россией. Конечно, тогда, летом 1920 года, перспективы такой нормализации были на самом деле плохи; и все-таки неоднократно предпринимались попытки усугубить имевшиеся трудности. В середине июля, например, в парижском издании «Чикаго Трибюн» был помещен следующий заголовок: «СОВЕТСКОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО ОБРЕЧЕНО» – и далее: «Это лишь вопрос времени, как утверждает германский дипломатический представитель». Далее статья начинается с заявления, что газета получила в свое распоряжение первое частное письмо, которое я написал из Москвы. Письмо, как говорилось, содержало подробный отчет об ужасающей обстановке, царящей в России, и якобы заканчивалось предсказанием, что судьба советского правительства предрешена, а его падение – лишь вопрос времени. Далее статья содержала пространные выдержки из письма, которое якобы написал я, в которых ситуация в России описана в самых черных красках и с фантастическими преувеличениями. Среди всего прочего, например, мне приписывается, что я утверждал, что Москва окружена колючей проволокой, находящейся под напряжением, отрезав все связи московского населения с внешним миром.

Первые четыре дня своего пребывания в Москве я вообще не писал никаких частных писем и совершенно точно – того, на которое ссылается газета. Поэтому данная статья в «Чикаго Трибюн» не более чем беззастенчивая попытка поставить меня с самого начала в неприемлемую ситуацию по отношению к советскому правительству и тем самым саботировать установление каких-либо отношений между Германией и Советской республикой. К счастью, мои политические друзья в Берлине вовремя привлекли мое внимание к этой статье. Это позволило мне доказать, что данная статья – грязная фальшивка, потому что моя первая почта из Москвы еще не прибыла в Берлин на тот день, когда статья была напечатана в Париже. Поспешность, с которой была опубликована эта статья, позволила мне разоблачить мошенничество, в противном случае советское правительство, возможно, отказало бы мне в разрешении на пребывание в Москве.

Через несколько дней после того, как я едва избежал этой проблемы, тогдашний министр иностранных дел Вальтер Симонс написал пространное письмо Чичерину, в котором выразил желание германского правительства восстановить дипломатические отношения с Советской Россией. Видимо, первопричиной для этого письма было желание Симонса придать германского офицера связи правому крылу советских армий, в то время наступавших, почти не встречая сопротивления, по Польше, с целью предотвращения неуместных инцидентов, когда Красная армия подойдет к старой германской границе. Но куда более важной была долгосрочная перспектива возобновленных дипломатических отношений, которую открывало это письмо. Эта перспектива, в свою очередь, не была никоим образом связана с непосредственным предлогом, то есть из-за чего это письмо было написано. Быстрое продвижение Красной армии через Польшу (в конце июля и до 16 августа 1920 года, когда поляки перешли в контрнаступление. – Ред.), которое привело ее почти к воротам Варшавы и к границам Восточной Пруссии, породило в Германии состояние близкое к панике. В некоторых пунктах советские войска действительно пересекли границы Восточной Пруссии, и в пограничных городах Зольдау и других были предприняты попытки установления советского режима. Правда, части Красной армии сразу же после германских протестов были выведены; тем не менее министр иностранных дел решил, что отношения Германии с Советской Россией больше не могут оставаться неурегулированными и неопределенными, как прежде.

В своем письме к Чичерину Симонс объединил свои надежды на возобновление дипломатических отношений с предложением, каким образом советское правительство могло бы внести свой вклад в такое сближение. По его мнению, главной причиной для разрыва отношений был отказ Советов внести надлежащие поправки после убийства графа Мирбаха. Даже если заведомо невозможно наказать убийц, немецкий народ, писал он, мог бы, по крайней мере, ожидать каких-то публичных извинений за ущерб, нанесенный его национальному достоинству. Поэтому он предложил Народному комиссариату организовать церемонию, в ходе которой над дворцом Берга будет торжественно поднят германский флаг, а рота Красной армии под руководством красного командира отдаст салют и после этого пройдет парадным шагом перед зданием. «Если бы Вы согласились на такую церемонию, мой уважаемый народный комиссар, Вы в то же время могли бы высказать Ваши предложения в отношении времени и места для совместной конференции по возобновлению дипломатических и экономических отношений». Словами наподобие этих министр завершал свое письмо.

Несколько дней спустя мне был вручен собственноручный письменный ответ Чичерина на безошибочном немецком для передачи Симонсу. Он выражал свое искреннее удовлетворение тем, что доктор предоставил возможность для возобновления отношений между двумя странами. Искренне говоря, заявлял он, советское правительство давно удивляется, почему Германия так долго пренебрегала такой возможностью. В конце концов, эти две лишенные привилегий нации являются естественными партнерами, учитывая взаимную добрую волю и понимание. Он даже позволил себе удовольствие погрузиться в короткие идеологические рассуждения с целью заявить, что коммунистическое государство не имеет желания навязывать свой образ жизни другим странам. Марксистская теория общественного развития, заявлял он, – это органическое целое; коммунист слишком реалистичен, чтобы делать какие-то глупые попытки с целью привить свои идеи общественной организации какой-либо не желающей того нации силой оружия (Чичерин, конечно, по-ленински лукавил. – Ред.). Короче, заверял германского министра иностранных дел Чичерин, Германии нечего бояться контактов с Советским государством.

Но, приступив к обсуждению предложенной церемонии «искупления грехов» в деле гибели германского посла, Чичерин был непреклонен. По правде говоря, для советского правительства не было ничего проще, чем удовлетворить желание немцев. Церемония прошла бы в маленьком переулке Москвы, который был бы закрыт для всякого движения, чтобы избежать скопления публики. Так что присутствие могло быть ограничено определенным кругом лиц; население в основном ничего бы об этом не знало. Но вероятно, это предложение значило нечто большее, чем могла переварить советская настойчивость на принципах достоинства и престижа «пролетарского» режима. Кроме того, возможно, Чичерин или его вышестоящие начальники были чересчур уверены в быстрой победе над Польшей, а потому, может быть, считали, что вполне могут себе позволить отвергнуть ухаживания и просьбы германского правительства. Победа польских войск (при большой материальной помощи Франции; операцию под Варшавой разрабатывал генерал Вейган. – Ред.) быстро развернула ситуацию в противоположном направлении. После неудачи в воплощении советских грез об экспорте пролетарской революции в сердце Европы настала очередь советского правительства искать сближения с Германией. Но пыл германского министра иностранных дел, похоже, поубавился. В то же время поражение армий Тухачевского привело к заметному ужесточению позиции западных союзников по отношению к Германии, особенно в вопросе репараций; и в качестве реакции на непримиримость Запада ряд влиятельных германских политиков и государственных деятелей начали размышлять над идеей, что улучшение германо-советских отношений могло бы явиться наиболее эффективным средством вынудить державы Антанты проявить бо́льшую умеренность.

Однако, перед тем как перейти к рассказу о последующих событиях в отношениях между Советской Россией и Германией, надо бросить беглый взгляд на ситуацию в России того времени.

Иностранец, живший в Москве в 1920 году, имел куда лучшие возможности выяснить истинную обстановку в Советской России, чем может это сделать сегодня (то есть конец 1940-х – начало 1950-х годов – время триумфа сталинского правления. – Ред.). Если наше передвижение было строго ограничено, то это было связано скорее с нарушением транспортной системы, чем с соображениями государственной безопасности. Советские органы государственной безопасности в то время еще не считали необходимым предотвратить все контакты между немногими иностранцами, официально проживавшими в Москве, и местным населением. Многие личности, известные в правительстве, в обществе или в интеллектуальных кругах добольшевистской России, и те, кто обладал богатыми знаниями и опытом, все еще находились в Москве (их еще не выслали, как в 1922-м, не перестреляли и не отправили в лагерь. – Ред.) и были только рады завести знакомство с иностранцами. В моей конторе, ее зале ожидания, а временами даже на лестнице всегда толпились оппозиционеры, пришедшие за помощью в личных вопросах, желавшие поговорить с иностранцем-некоммунистом либо пытавшиеся вовлечь меня в антибольшевистские заговоры. Если имелись какие-либо факты или слухи, которые могли свидетельствовать о неспособности режима удержаться у власти, я всегда был уверен, что узнаю об этом у этих посетителей. С другой стороны, правительство и сама правящая партия еще не стали столь закрытыми и неприкасаемыми, каковыми они являются сегодня (то есть в 40—50-х годах. – Ред.). Соперничавшим внутри партии фракциям было разрешено публиковать свои взгляды на официальную политику партии.

Период с осени 1918 года по март 1921 года стал известен под названием военный коммунизм. Это был период, в течение которого большевистскому режиму пришлось непрерывно сражаться за свою жизнь против сил, обладавших, казалось, существенным перевесом. (Перевеса у разрозненных противников большевистской власти не было, практически всегда на фронтах наблюдался значительный, иногда в несколько раз, перевес сил Красной армии, как в численности, так и в вооружениях. – Ред.) Правящая партия сама была серьезно расшатана оппозиционными движениями в своих рядах. Кроме того, деятельность оппозиционных партий еще не была окончательно ликвидирована. На территориях, находившихся под контролем партии, лояльность крестьянства сменилась пассивным сопротивлением (а также вспыхивавшими в разных местах восстаниями, беспощадно подавляемыми латышскими, китайскими, венгерскими и другими карательными частями. – Ред.); даже верность городского пролетариата дошла до критической точки и в марте 1921 года вылилась в открытое восстание в Кронштадте. (Автор многого не знает. В Кронштадте восстали моряки (от 27 тыс. и более, разные данные), а восстания рабочих были в Ижевске, Воткинске, Астрахани и других городах. – Ред.) На периферии территории, находившейся под господством большевиков, представляли угрозу контрреволюционные армии, поддерживаемые войсками интервентов-союзников, хотя Белая гвардия в основном была разбита к середине 1920 года.

Острые требования борьбы не на жизнь, а на смерть превратили Советскую Россию в осажденную крепость, а ее экономику – в военную экономику, имевшую единственную цель – разгром врага. В этот «героический период Великой Российской революции», как назвал его один советский писатель, крестьянин был вынужден отдавать государству всю свою продукцию, кроме небольшого количества, которое было значительно ниже прожиточного минимума. Городское население было посажено на скудный рацион, который распределялся крайне нерегулярно. Не имея топлива и сырья, многие заводы прекратили работу. Рабочие бежали в деревню, где надеялись уцелеть в условиях голода. Торговля практически замерла, частично из-за ускорившейся национализации, а частично – из-за отсутствия товаров, к тому же курс рубля быстро падал.

Эта хаотичная обстановка еще более осложнялась, и в то же время, по убеждению, бытовавшему тогда среди коммунистических лидеров, считалось (естественно, это не афишировалось. – Ред.), что такой хаос приведет прямо и быстро к настоящему коммунизму. Они считали, что общественная структура, ради которой они совершали революцию, буквально «за углом». Финансовая политика большевиков, основанная на доктрине «отмирания» денег в коммунистическом обществе, иллюстрирует их веру. Девальвация рубля систематически поддерживалась. Народный комиссар финансов Крестинский (сменивший в августе 1918 года полного невежду Гуковского. – Ред.) даже опубликовал брошюру под названием «Как быстрее всего заставить рубль обесцениться до нуля».

Личные трудности, которые пришлось перенести каждому (отнюдь не каждому. Имевшие солидный паек и иное обеспечение «ответственные работники» жили неплохо, а многие – разгульно. Рядовые члены партии имели твердый паек. «Классово чуждые» просто умирали с голоду. – Ред.) в России, были огромны, потому что правительство не обращало внимания на потребности населения. Например, для поездки по железной дороге требовалось официальное разрешение, которое выдавалось только тогда, когда государство было заинтересовано в этой поездке. Правда, железные дороги, как и почта, работали бесплатно; но все они были ненадежны в своей деятельности. В наших конторах и наших домах работников Германской организации по оказанию помощи топливо кончилось в начале 1921 года. Мы дрожали от холода, потому что из-за высоких снежных сугробов, которые никто не собирался расчищать, мы не были в состоянии доставить на телегах горючее для наших автомобилей. Продовольственный паек был настолько скуден, что некоторые мои работники были на грани истощения. К счастью для меня, я, вероятно, был более крепкого здоровья; во всяком случае, довольно неплохо устоял перед этими трудностями.

Все новости о нищете в России и трудном положении советского правительства с готовностью публиковались прессой западных стран. В своих попытках продемонстрировать, что дни большевистского режима сочтены, иностранная печать не только сообщала о трудностях, но и преувеличивала их и выдумывала дополнительные. Одной из моих постоянных задач была корректировка впечатления, которое производила такая манера изложения событий среди моего руководства в германском МИДе. Весь конец осени 1920 года официальные германские круги продолжали считать, что большевистский режим продлится недолго, и по-прежнему переоценивали как силу внутренней оппозиции, так и белых армий. И даже некоторые из тех, кто впоследствии целиком посвятил себя делу укрепления советско-германской дружбы, в те ранние годы продолжали поддерживать активные контакты с белыми элементами.

Некоторые из разговоров о том, что режим вот-вот развалится на куски, могли быть подкреплены серьезным доказательством, хотя ретроспективный взгляд сегодня показывает, что даже этого доказательства было недостаточно. Но некоторые из теорий о неизбежном падении режима были основаны на полностью иллюзорных, нетипичных аргументах; например, были люди, утверждавшие, что русский народ никогда не станет терпеть правительство с таким большим числом евреев. Не отважусь на подсчеты, какая часть такого рода мнений была основана главным образом на попытках выдать желаемое за действительное.

Много писем написал я Шлезингеру и барону фон Мальцану в МИДе, стремясь придать тревожным вестям из России надлежащую перспективу. Я обращал их внимание на то, что широкие массы населения в самом деле сыты по горло большевистским правлением, но, несмотря на это, нет причин полагать, что какая-то значительная часть этого населения желает возврата к дореволюционному порядку[22].

И я предупреждал их, что, несмотря на все новости, сообщающие о негативных сторонах большевистского режима, несмотря на голод, холод и озлобленность среди широких масс народа, советское правительство пока после каждого кризиса становится все сильнее и прочнее. Силы, которые могли бы вначале уничтожить его изнутри, быстро исчезают. Все попытки уничтожить режим извне с помощью интервенции провалились главным образом потому, что интервенция осуществлялась недостаточными военными средствами, силы интервенции были разрознены и они были совершенно не способны принять во внимание нужды русского народа. Я полагал, что конец советскому режиму могла бы положить политически осознанная и хорошо подготовленная в военном отношении кампания, предпринятая сообща всеми европейскими странами. Но я не думал, что Европа в то время была вообще в состоянии собрать необходимые материальные и идеологические силы. (Европа и США и не собирались этого делать – их устраивал хаос в России. – Ред.)

Короче говоря, я придерживался мнения – и я заявлял это без колебаний, – что советское правительство твердо сидит в седле и что германскому правительству следует принять это за базис для своих действий. Моя интерпретация встретила столь мало понимания в Германии, что друзья (из лучших побуждений) посоветовали мне приспособить мои отчеты к превалирующей точке зрения; иначе меня легко могут заподозрить в тайных просоветских симпатиях. Однако я не дал вывести себя из равновесия и придерживался мнения, которое считал правильным. Подтверждение правильности моей позиции последующими событиями вознаградило меня за те трудности, которые мне пришлось преодолевать вначале.

Возможно, мои благоприятные доклады, касающиеся стойкости советского режима, основывались не только на беспристрастном анализе ситуации, но и в некотором роде на попытках выдать желаемое за действительное. Это правда, что я был лично заинтересован в уничтожении большевистского режима и восстановлении частной собственности. Но с точки зрения германской внешней политики я видел определенные преимущества, которые можно было извлечь из длительного существования советской власти. Ибо я опасался, что этот режим может быть заменен лишь такой властью, которая сможет сговориться с западными союзниками, тем самым добавив новое бремя к тому, что уже наложено Версальским договором.

Только после того, как Советская Россия успешно вышла из войны с Польшей и в октябре покончила с бароном Врангелем, последним из белогвардейских генералов (автор ошибается – на Дальнем Востоке сопротивление белых продолжалось до 1922 года, в том числе генералов Дитерихса, Семенова, Унгерна фон Штернберга (последних до 1921 года). – Ред.), растущее упрочение режима стали все более и более признавать как факт даже в Берлине. И практические выводы из этого факта надо было извлечь в интересах рейха. Насколько деликатной была эта проблема (чтобы извлечь нужные выводы), будет показано на примере следующего инцидента, вызванного третьей годовщиной захвата власти большевиками.

Ближе к концу дня 7 ноября 1920 года народный комиссар иностранных дел Чичерин прислал мне приглашение на официальный ужин, устраиваемый для иностранных представителей в Москве в Доме приемов комиссариата. Поводом была третья годовщина Октябрьской революции[23].

В те дни Дом приемов находился в великолепном дворце, расположенном на правом берегу Москвы-реки, прямо напротив Кремля. До революции он принадлежал украинскому сахарному магнату Харитоненко. После возобновления дипломатических отношений с Великобританией советское правительство предложило это здание британскому посольству, которое и занимает его по сей день.

Приглашение Чичерина поставило меня перед серьезной дилеммой. До сих пор еще не было прецедента участия официальных представителей буржуазно-демократических правительств в официальном праздновании в честь большевистской революции. Тем не менее я решил принять приглашение, поскольку полагал, что мое отсутствие повредит моим официальным отношениям с советскими властями и нанесет ущерб интересам немецких военнопленных в России. Я бы не поступил иначе, даже если бы мог предвидеть политическую бурю, которую вызовет мое посещение праздничного ужина в Германии.

В тот вечер приглашение Чичерина приняла небольшая группа лиц, что как раз соответствовало ограниченному объему отношений, существовавших между Советским государством и внешним миром. Там, помимо меня, были принц Али Гули-хан – посол Персии (Ирана. До 1935 года на Западе и в России предпочитали название (неправильное, примерно такое, как Московия по отношению ко всей России) Персия. С 1935 года по просьбе иранского правительства страну стали официально именовать Ираном. – Ред.), много лет представлявший интересы своей страны в Москве, практично взвесившей преимущества и опасности дружеских отношений между Советской Россией и Персией; посол Афганистана генерал Мохаммед Валихан – ярый враг Англии, который не видел большой опасности в принятии помощи со стороны Советского государства против Британии; Секия-бей – турецкий посол для специальных поручений, а также представители трех Балтийских государств без дипломатического статуса, которые действовали как главы комиссий по гражданству и репатриации. При этом последние посвящали, по крайней мере, столько же времени своему собственному «маленькому» бизнесу, сколько и проблемам гражданства и переселения, которые возникли в результате отделения Балтийских государств от территории бывшей Российской империи. Единственным приятным исключением был литовский интеллигент и культурный представитель Юргис Балтрушайтис (1873–1944, с 1921 по 1939 год полномочный представитель Литвы в СССР, с 1939 года жил в Париже. – Ред.), хорошо известный русский и литовский поэт-лирик (примыкавший к символизму. – Ред.), которого литовское правительство назначило своим посланником в Москве, потому что он был литовского происхождения и знал Россию как свой собственный карман пиджака. В течение многих последующих лет Балтрушайтис был наиболее осведомленным членом московского дипломатического корпуса, пока ГПУ (в 1923 году было создано ОГПУ, до этого в 1922 году ГПУ, сменившее, в свою очередь, действовавшую в 1917 году ЧК. – Ред.) в конце концов не изолировало его от внешнего мира, как оно делало это со всеми другими.

Персия и Афганистан были представлены в Москве послами еще с конца осени 1920 года, хотя формальные договоры с этими двумя странами были подписаны только в феврале 1921 года. (С Афганистаном предварительно были установлены дружественные отношения еще в 1919 году. – Ред.) Их присутствие явилось индикатором того значения, какое советское правительство в то время придавало своим южному и юго-восточному соседям и отношениям с ними. Советские лидеры начали с предположения, что им нужна безопасность и прикрытие на Востоке, если они собираются реализовать свои цели мировой революции на Западе. В то же время Иран, Афганистан и Турция искали защиты Советской республики, думая, что только таким образом они смогут устоять против Англии как независимые нации. Чичерин проявлял большую активность в разработке и проведении этой политики, так как был убежден, что Англия – это основная и непосредственная угроза для Советского государства; чтобы отразить эту угрозу, России необходимо использовать своих «естественных союзников», то есть такие государства, которые также ощущают для себя угрозу со стороны Англии[24].

Не может быть контраста большего, чем между этим примитивным и скромным характером празднования 7 ноября 1920 года в Доме приемов московского Комиссариата иностранных дел и тем блеском и богатством, которые отличают официальные празднования в Советском Союзе сегодня (конец 1940-х – начало 1950-х. – Ред.). Наш банкет открыл Чичерин, который заставил своих гостей ждать его появления в течение полутора часов; люди Востока проницательно комментировали это, сказав, что коммунисты, вероятно, отменили, как буржуазный предрассудок, даже вежливость. Более того, Чичерин на том вечере презрел все правила протокола (с которыми он должен был быть знаком со старых времен), потому что заставил меня сесть справа от себя, между собой и его помощником Максимом Литвиновым (настоящие имя и фамилия Макс Валлах (1876–1951), в 1930–1939 годах нарком иностранных дел СССР. – Ред.), чтобы надлежащим образом подчеркнуть присутствие первого и единственного представителя великой державы с Запада.

Второй помощник Чичерина, обладавший приятной внешностью Лев Карахан, сел напротив хозяина, а по бокам от него расположились послы Ирана и Афганистана. Спокойная и уверенная распорядительность резко контрастировала с многими мелкими шероховатостями. Например, официанты вразрез с самыми элементарными правилами своей профессии постоянно предлагали еду справа, в то же время дружески подбадривая гостей брать побольше; качество приготовления пищи не делало бы чести даже второразрядному ресторану, и, не имея иного питья, гости должны были удовлетвориться разведенным малиновым лимонадом. Мы с Чичериным наливали друг другу.

В тот же самый вечер советское правительство объявило на весь мир по радио, что Народный комиссариат дал обед в честь годовщины Октябрьской революции, на котором были все иностранные представители, присутствующие в Москве, выразившие свои наилучшие пожелания непрерывного благосостояния Советской республике. Далее следовали имена всех лиц, посетивших этот обед, с указанием представляемого ими государства. Мое имя, что существенно, было во главе этого списка.

Реакция, которую вызвало это объявление в Германии, особенно в прессе крайне правой Германской народной партии, не заставила себя долго ждать. Она началась с возмущенных писем в адрес германского правительства с требованием выяснить, был ли информирован кабинет об участии в этом праздновании «так называемого» германского представителя в Москве, или «господин Хильгер вершит свою собственную независимую политику». Меня обвинили в том, что я «сидел за тем же самым столом во главе орды азиатов, вместе с запятнанными кровью убийцами и палачами, для того чтобы обсуждать с ними проблемы мировой революции, вместо того чтобы позаботиться о судьбе мучимых германских военнопленных в России». За этими сварливыми извержениями последовал запрос в рейхстаге от Германской народной партии; ее лидер майор Хеннинг обвинил меня в прокоммунистическом уклоне и потребовал немедленно отозвать меня из Москвы. Это дело закончилось после ответа по существу, присланного д-ром Симонсом и рейхскомиссаром по помощи военнопленным Штюкленом. Но подобные нападки еще последуют.

Перед тем как германо-советские отношения смогли совершить реальный поворот к лучшему, моему убеждению, что большевистский режим прочно и твердо сидит в седле, было суждено пройти проверку суровым кризисом, который не только отметил поворот в международных отношениях советского правительства, но и также открыл целый новый период в истории революции в России.

Кризис военного коммунизма был вызван ситуацией в стране, она стала катастрофической, когда крестьяне начали оказывать отчаянное сопротивление продразверстке – этой насильственной реквизиции всех сельскохозяйственных продуктов, – которую власти проводили без пощады. Крестьяне стали нападать на агентов, осуществляющих эти реквизиции, и прогонять их. Куда хуже была судьба членов карательных экспедиций, посылаемых в деревню властями. Крестьяне, схватив их, закапывали в землю по шею заживо, выкалывали глаза, вырывали языки и совершали подобные неописуемые жестокости, в результате чего страсти с обеих сторон накалялись еще больше. Крестьянское восстание распространялось по всей стране, как пожар в степи, и поставки зерна в города практически прекратились.

Аграрный кризис нашел свое политическое отражение в работе Всероссийского съезда Советов, который проходил в последнюю неделю декабря 1920 года в Большом театре в Москве. Я посещал этот съезд в качестве гостя по приглашению советского правительства[25].

VIII съезд Советов стал последним, когда оппозиционная партия меньшевиков была представлена наряду с членами коммунистической партии и беспартийными элементами, считавшимися абсолютно надежными. В следующем году меньшевистская партия была исключена из советской политической жизни; ее руководители были арестованы и сосланы в Сибирь либо сумели ускользнуть за границу в изгнание. Но VIII съезд Советов стал примечателен своей последней публичной дискуссией, которая произошла между меньшевиками и большевиками. Я наблюдал за этим событием из первого ряда ложи у самой сцены, менее чем в десяти метрах от трибуны для ораторов. С моей выгодной точки мне также было видно воздействие аудитории на толпу народу, заполнившую партер.

Меньшевистская партия послала от себя Федора Дана (настоящая фамилия Гурвич (1871–1947), в 1922 году выслан за границу. – Ред.), одного из ведущих интеллектуалов и лучших ораторов, чтобы подвергнуть беспощадной критике аграрную политику большевиков. В резких выражениях Дан заклеймил методы, применяемые большевистскими правителями, которые силой вынуждали русского крестьянина отдавать всю свою сельскохозяйственную продукцию, ничего не оставляя ему для того, чтобы поддержать собственное скудное существование. Оратор убедительно показал, что, если нынешняя политика будет продолжаться, сельскохозяйственное производство будет лишь сокращаться, а население деревни умрет мучительной смертью. Единственный выход из этой катастрофической ситуации, заявил Дан, – это дать крестьянству стимул для увеличения производства. Вместо того чтобы заставлять крестьянина отдавать всю его продукцию, правительство должно установить фиксированные объемы поставок, давая крестьянину возможность свободно распоряжаться остающимися излишками.

Последовавшие за речью Дана аплодисменты не оставляли сомнения, что подавляющее большинство аудитории было согласно с ним; в то же самое время я явственно ощущал, что из-за физического и идеологического давления, оказывавшегося в тот период на население, речь породила среди аудитории чувство беспомощности и испуга. Этим немедленно воспользовался председатель, который быстро объявил, что должный ответ оратору лично даст Ленин. Магический эффект этого имени повысил напряжение среди собравшихся практически до критической точки. В зале воцарилась мертвая тишина, а все глаза устремились в конец прохода между рядами, который образовался в середине сцены, потому что сидевшие на сцене (в президиуме. – Ред.) сдвинулись друг к другу, чтобы сделать проход для Ленина к рампе. Разразилась невообразимая буря аплодисментов и возгласов, как только толпа заметила Ленина, спешившего к передней части сцены короткими быстрыми шагами.

После того как Ленин начал говорить, я был сначала разочарован. На первый взгляд в нем не было ничего, чтобы удержать и воодушевить массы. Я видел невысокого человека с острой рыжеватой бородкой и монгольскими чертами лица, человека с небольшим дефектом речи. Но чем дольше он говорил, захватывая массы потоком энергичной, острой и впечатляющей риторики, тем яснее для меня становилось, что большевики могли бы вообще никогда не прийти к власти без обаяния, которое оказывал Ленин на массы. Как оратор он обладал особенным даром не давать вниманию своей аудитории расслабиться. Медленно и методично он выстраивал свои аргументы, пока, наконец, не наносил решающий удар.

И в тот вечер Ленин добился успеха с помощью своего превосходящего искусства диалектики, быстро изменив настроение умов аудитории. После того как он вначале собрал воедино широко задуманные основополагающие аргументы, он стал прибегать ко все более и более точной конкретике и наконец добрался до своей истинной цели – раскрыть предыдущего оратора как предателя интересов рабочего класса. Он обвинил меньшевистскую партию в желании ни более ни менее как вновь набросить ярмо капитализма на шею сельского труженика своим предложением позволить крестьянам свободно распоряжаться излишками произведенной ими продукции. Когда он завершил свою речь, длившуюся три с половиной часа, словами «Стимулы», которые этот лакей капитализма хочет продать вам как средство выхода из нынешней нищеты, есть не что иное, как возврат к насильственному правлению царей!», толпа разразилась бурной овацией, совершенно позабыв – как мне казалось, – что незадолго перед этим она соглашалась с притягательной логикой меньшевика Дана.

Таким образом, меньшевистская партия на VIII съезде Советов потерпела решающее поражение. Этот разгром был окончательно оформлен три месяца спустя, в марте 1921 года, когда на Х съезде коммунистической партии Ленин оправдал введение новой экономической политики теми же самыми аргументами, которые привел Дан в декабре 1920 года, пытаясь убедить советское правительство в необходимости перемен в аграрной политике. Ничто из того, что тщетно пытался доказать Дан в свое время, в речи Ленина на Х партсъезде упущено не было, начиная с подробного перечисления совершенных ошибок, а потом переходя к необходимости предоставить крестьянам «стимулы» для увеличения производства и завершая требованием дать крестьянам возможность свободно распоряжаться продуктами, оставшимися у них после уплаты фиксированного налога в натуральной форме.

Здесь перед нами классический пример цинизма, с которым большевистская партия уничтожала всю оппозицию только для того, чтобы использовать ее аргументы в свою пользу.

Не только аграрный кризис, но и кризис всего курса военного коммунизма достиг криической стадии, когда в конце февраля 1921 года вспыхнуло восстание в морской крепости Кронштадт, расположенной в Финском заливе. Впоследствии советская историография стремилась возложить ответственность за мятеж на контрреволюционные элементы. Но на самом деле его подняли те же самые радикальные матросы, которые в 1917 году сыграли решающую роль в большевистском захвате власти. Теперь они почувствовали, что они сами и их революционные идеалы были преданы репрессивным режимом террора военного коммунизма, в котором аграрная политика представляла собой лишь одну из его сторон. Люди, поднявшие Кронштадтское восстание, не были ни реакционерами, ни даже бессознательным орудием реакции; они были социалистами, которые вели борьбу против Москвы под лозунгом «За советскую власть, но без коммунистов!». (Резолюция программы восставших из 15 пунктов содержит вполне разумные требования, прежде всего упразднение диктаторских и террористических атрибутов режима, свобода слова и печати для социалистических партий, свобода собраний и профобъединений, выбор комиссии по пересмотру дел заключенных концлагерей и тюрем, уравнение пайков для трудящихся, права крестьянам, не пользующимся наемным трудом, свободное кустарное производство и т. д. – то есть подлинно социалистические требования. – Ред.) Один мой друг, работавший в то время в Московском университете, рассказывал мне об энтузиазме, с которым студенты, являвшиеся членами партии, отправлялись сражаться с Кронштадтским восстанием, убежденные, что имеют дело с врагами русского народа и русской революции, и подавленном настроении тех, кто вернулся в Москву после того, как они узнали об истинно пролетарском (а также крестьянском. – Ред.) происхождении этого восстания.

Аграрный кризис и Кронштадтское восстание (а также другие массовые восстания. – Ред.) породили широко распространившееся по всему миру впечатление, что дням большевистского правления наконец-то пришел конец. Но я, имея возможность следить за развитием событий внутри страны, ежедневно наблюдал, как правители в Кремле неуклонно придерживались своей цели, с каким беспощадным постоянством использовали они любое средство, требуемое ситуацией. В то же время было много свидетельств достаточной организованности, слабости и отсутствия единства среди элементов, которые считали, что могут сражаться с советской властью. У меня никогда не было никаких сомнений в отношении исхода этой неравной борьбы.

Однако до того, как мои доклады с высказанными в них мнениями пришли в Берлин, я получил по телеграфу приказ установить как можно быстрее контакт с теми лицами и группами, которые скоро займут место большевиков, чтобы не случилось перерыва в моей работе. Ибо немедленное падение советского правительства считалось само собой разумеющимся. Если в конце концов никакого перерыва в моей деятельности не произошло, так это только благодаря тому, что я не обращал внимания на приказы из Берлина, несмотря на немалое количество тревожных сообщений, которыми московские круги, противостоявшие режиму, снабжали меня со слишком большой готовностью. Если бы я следовал указаниям Берлина, то ухудшил свое положение и отправил бы на расправу советской власти еще больше жертв.

С введением НЭПа была отменена предыдущая система продразверстки (насильственной реквизиции почти всего обнаруженного зерна), замененная продналогом (фиксированным налогом натуральными продуктами). Теперь крестьяне были обязаны отдавать только определенную часть своей продукции, оставляя в свое свободное распоряжение все излишки продукции. Точно так же, как это делал Дан, Ленин оправдывал свое собственное предложение необходимостью дать крестьянину стимул для увеличения производства в интересах снабжения городского населения продовольствием. Ленин отвергал теперь любые протесты, что право свободно распоряжаться излишком продукции может привести к оживлению товарного обмена на капиталистической основе, уверяя своих товарищей, что контролируемые государством кооперативы будут скупать всю сельскохозяйственную продукцию, поступающую на рынок. В свою очередь, эти же кооперативы будут снабжать городское население потребительскими товарами, и тем самым развитие капиталистической товарной торговли частными лицами будет пресечено. Однако скоро выяснилось, что кооперативы никоим образом не отвечают стоящим перед ними задачам. Чтобы получить требуемые потребительские товары, стало необходимым выявить скрытые частные накопления и стимулировать частное предпринимательство и инициативу в производстве. Все еще находились люди, которые, несмотря на два с половиной года большевистского правления, контролировали запасы товаров и капитала, которые обладали духом предпринимательства и сочетали его с глубочайшим недоверием ко всем мерам, предпринимаемым советской властью. Их необходимо было успокоить в плане характера НЭПа ленинским заверением, что эта политика планируется «всерьез и надолго».

Успех НЭПа превзошел все ожидания. Под влиянием отмены продразверстки ситуация в деревне совершила внезапный и резкий поворот. Прекратились восстания, немедленно началась весенняя пахота, в удивительных количествах появились скрывавшиеся запасы продуктов, которые до этого крестьяне закапывали либо как-то иначе прятали. Отмена всех других препон на пути частной торговли, естественное следствие восстановления торговли сельскохозяйственными продуктами привели к расцвету частной инициативы, и через короткое время она наполнила тело Советской республики новой жизнью после смертельной комы. То, что происходило в первые месяцы после введения НЭПа, пока выходило за рамки первоначальных намерений правительства, намного превосходя пределы уступок, на которые оно было готово пойти для населения страны.

Как только была разрешена торговля сельхозпродукцией, крестьянам предоставилась возможность полученные таким образом деньги расходовать на покупку сельхозинвентаря и предметов потребления. Поэтому была разрешена также торговля и этими товарами, а посему отныне широкие круги населения оказались под влиянием НЭПа. Это, в свою очередь, создавало спрос, который властям приходилось учитывать, если правительство не было намерено ухудшить результат игры с самого начала. И так получилось, что в течение нескольких месяцев в изобилии появились набитые продуктами магазины, элегантные рестораны и даже ювелирные магазины – и это в таком городе, как Москва, где военный коммунизм царил во всем еще лишь в марте 1921 года, где население было посажено на самый нищенский рацион и где ничего, буквально ничего невозможно было купить в магазинах.

Советская финансовая политика также потребовала срочного пересмотра, потому что звучавшее до сих пор требование полной девальвации рубля и отмены всех денег выглядело теперь, после введения НЭПа, абсурдным. Советское правительство без колебаний выбросило за борт принципы, которыми до сих пор руководствовалось в своей финансовой политике, и объявило, что основной задачей является теперь создание стабильной валюты, базирующейся на золоте.

Когда советская власть в России политически укрепилась, Ленин понял, что самой срочной задачей является экономическое восстановление страны, доведенной до разрухи почти семью годами мировой и гражданской войн. Эту задачу нельзя было решить одними теми силами, которыми располагала страна; должен был помочь иностранный капитал. И одной из характерных черт НЭПа было то, что делались уступки не только частному предпринимательству у себя дома, но и иностранному капитализму, поощряя участие торговцев и производителей в капиталистических странах в экономической реконструкции Советской России.

Однако еще до введения НЭПа германский министр иностранных дел был убежден, что экономическое и политическое сближение с Советской Россией будет на пользу Германии. Основными сторонниками такого сближения в министерстве иностранных дел были глава Русского отдела барон Аго фон Мальцан и фактический начальник Центральной канцелярии рейха по делам военных и гражданских пленных Мориц Шлезингер. Последний весной 1920 года вел переговоры об обмене пленными с советским представителем Виктором Коппом. В начале 1921 года Шлезингер участвовал в переговорах с представителями Красного Креста и Лиги Наций по дальнейшим вопросам обмена военнопленными, которые проходили в Риге, а из Риги он по распоряжению министра иностранных дел поехал в Москву, чтобы попробовать найти основу для возобновления германо-советских дипломатических и экономических отношений. Шлезингер ездил в Москву вопреки недвусмысленному желанию главы Восточного отдела министерства иностранных дел Берендта, который был абсолютно против проведения Шлезингером каких-либо переговоров, выходящих за рамки дел, касающихся военнопленных[26].

Мандат, который выдал Симонс Шлезингеру, был таким же обширным, как и неопределенным. «Посмотрите, что сможете там сделать», – фактически сказал министр иностранных дел. Такого рода инструкции свидетельствуют, насколько изменчивой и неясной была в то время обстановка. Поддержание международных отношений в такой ситуации – вещь особенно возбуждающая и оправдывающая себя. Появилась возможность (редкая в наш век массовых коммуникаций, который превращает послов в величественных мальчиков-посыльных) для инициативы, проявления искусства ведения переговоров, воображения и всех прочих атрибутов дипломатического таланта государственного деятеля. Мы оказались в незащищенной и ответственной позиции и зависели от собственной изобретательности. До известной степени (оглядываясь назад на этот период) я считаю его самым счастливым и наиболее плодотворным в моей жизни.

В ретроспективе наши переговоры в январе и феврале 1921 года носили даже какой-то пикантный оттенок из-за того факта, что в то же время Центральную Германию сотрясало коммунистическое восстание, которое, как мы были убеждены, активно поддерживалось советской комиссией в Берлине. Правда, эта пикантность ощущалась только в ретроспективе, потому что восстания марта 1921 года были подавлены. В то время требовалось большое самообладание, чтобы вести переговоры с людьми, разжигавшими пожар, как это было, до самой крыши над нашими головами. Все мы какое-то время просто молчаливо надеялись на разгром восстания, который заставил бы советское правительство быть более сговорчивым.

Переговоры в Москве, которые вели Шлезингер и я, а с советской стороны Копп и Якубович, завершились составлением протокола, содержавшего предлагаемое соглашение, которое в случае принятия позволило бы обеим странам сделать важный шаг на пути к установлению полных и нормальных политических и экономических отношений. Как раз в это время Советское государство сотрясал суровый кризис, описывавшийся выше, и Берлин не проявил интереса к заключению предлагавшегося соглашения. Но режим в Кремле выдержал эту бурю, и сразу же после подавления Кронштадтского восстания и провозглашения НЭПа в Берлине пробудился интерес к тому, чего мы со Шлезингером достигли в Москве. В последние дни марта Симонс дал указания Берендту не допустить, чтобы переговоры с представителями Советской России вдруг были прерваны. Еще один мощный импульс к определенному соглашению с советским правительством был сообщен тем фактом, что переговоры с представителями Советской России также и в то же время проходили и в Лондоне. Наконец, 6 мая 1921 года соглашение было подписано.

Это временное соглашение, касавшееся «расширения сферы деятельности совместных делегаций по оказанию помощи военнопленным», фактически превратило учреждения, которые возглавляли Копп и я, в политические и консульские миссии, поручив им защиту всех своих соотечественников в содержащей их стране и передав им ряд консульских функций. На глав этих миссий (плюс семь членов делегаций) распространялись дипломатические привилегии и иммунитет. Они должны были быть аккредитованы при министерстве иностранных дел страны, содержащей военнопленных, а торговые представители, которые придавались этим миссиям, получали полномочия напрямую сотрудничать с другими правительственными учреждениями.

Ряд условий этого соглашения отражали аномальную природу того времени и Советского государства. Статья 4, разрешавшая германской миссии ввозить строго ограниченное количество продовольствия для своего пользования, – это не только отклик на развал российской продовольственной базы, но и также отражение неограниченных возможностей, которые таили операции на черном рынке. Статья 8 гарантировала немецким бизнесменам, приезжающим в Советскую Россию, что любая собственность, которую они привозят с собой или приобретают законным путем, обладает неприкосновенностью. В статье 15 оба правительства обещали, что их представители воздержатся от какой-либо агитации и пропаганды против правительства или государственных институтов принимающей страны. Очень важным было предложение в статье 1, в котором германское правительство заявляло, что оно не признает никакого иного учреждения в качестве представителя Российского государства в Германии; это было равнозначно торжественному подтверждению де-юре признания, которое имперское германское правительство уже официально предоставило ленинскому государству согласно Брест-Литовскому договору.

Давление союзников (Антанты) на Германию в вопросе репараций достигло новой кульминации в то же самое время, когда подписывалось это временное соглашение. Вопрос, принять или не принять Германии так называемый Лондонский ультиматум, привел в начале мая к правительственному кризису; кабинет предпочел уйти в отставку, нежели принять этот ультиматум, и был сформирован новый кабинет под председательством д-ра Йозефа Вирта, лидера партии католического центра. Это был кабинет «исполнения», то есть принятия требований союзников, и в этом пассивном смысле его ориентация была чисто прозападной. Поэтому он был бесполезен в плане каких-либо идей германо-российского сближения либо их исполнителей. Пребывание у власти первого кабинета Вирта и д-ра Фридриха Розена на посту его министра иностранных дел принесло с собой далекоидущие перемены в кадровом составе, увенчавшиеся увольнением барона фон Мальцана из министерства иностранных дел (его сделали германским посланником в Афинах). Еще до увольнения Мальца-на предпринимались попытки убрать меня с политической сцены в Москве, освободив от работы по оказанию помощи военнопленным и в борьбе с эпидемией. Какое-то время казалось, что немецкие дела в Москве взяла в свои руки совершенно новая фракция.

Нерешительность и сдержанность, с которыми д-р Розен отнесся к выполнению соглашения от 6 мая 1921 года, символизировались назначением на должность германского представителя в Москве абсолютно аполитичной личности. Профессор Курт Вайденфельд был главой отдела международной торговли в министерстве иностранных дел. В 1912 году он совершил ознакомительную поездку в Россию, напечатал книгу об этом и тем самым заслужил репутацию эксперта по российской экономике. Он обладал прекрасными и ценными человеческими качествами, но мало разбирался в германо-советских отношениях. Да и не было у него никакого желания этим заниматься. Относясь с недоверием к какому бы ни было политическому сближению между двумя странами, он рассматривал свои обязанности в узко ограниченных рамках экономических отношений; таким образом, в своих собственных глазах он видел себя каким-то консулом, окруженным ореолом, и не желал большего. Германия, считал Вайденфельд, страна слишком слабая, обстановка слишком хаотичная, а угроза революции слишком велика. Как он однажды выразился, такой слабой стране внутренне вредно позволить, чтобы она видела красный флаг, развевающийся над чьим-то посольством в Берлине. Если у него и были какие-то политические идеи в отношении цели германо-советских отношений, они доходили лишь до убеждения, что экономические отношения между Западом и Россией могут благоприятствовать «внутренней эволюции» этой страны, ее отходу от коммунизма. Человек западной ориентации, он твердо противостоял любым договоренностям, которых Германия могла достичь с Россией в одиночку; поэтому он приветствовал тот факт, что временному соглашению от 6 мая 1921 года предшествовало аналогичное соглашение между Россией и Англией в марте того же года. В принципе это какое-то свидетельство тому, что германское правительство сохраняло близкие неофициальные контакты с Лондоном, ведя в то же время в Москве переговоры по своему соглашению. Вайденфельд, например, вероятно, верил, что на эту тему между Лондоном и Берлином существовало понимание, что Германия в своих отношениях с Россией не должна выходить за рамки, которые установил Лондон в своих отношениях с Советским государством.

Профессору Вайденфельду человек моих убеждений не особенно был нужен, и, как я уже говорил, в конце концов меня освободили от всех политических и консульских обязанностей, которые я до сих пор выполнял. Этому моему временному уходу в тень предшествовал непрекращающийся огонь острой критики в мой адрес со стороны всей фракции политических соперников и противников. В борьбе между двумя соперничающими кликами сыграли роль личные амбиции (хотя также и честные политические убеждения), и оружие использовалось самое мерзкое и непристойное: секретные доклады, необоснованные обвинения, инсинуации и порочащие намеки – короче, типичная кампания очернения, во время которой меня обвиняли в преступлениях, варьирующих от прокоммунистических до личной коррумпированности. Спустя много лет мне довелось увидеть доклад, посланный в Берлин, где Шлезингера и меня обвиняли в этих и других вещах. Там содержались неприличные намеки на грубые интриги против Берлина со стороны «клики Шлезингер – Хильгер» совместно со столь же коррумпированными личностями из советского наркомата иностранных дел; нас обвиняли в использовании наших должностей в целях набивания карманов либо удовлетворения своих ненасытных политических амбиций.

Этот доклад был составлен в сентябре 1921 года; за семь или восемь месяцев до этого была совершена подобная атака с целью избавиться от меня. Хотя на Вильгельмштрассе было достаточно людей, ручавшихся за мою лояльность и хваливших мои таланты и достижения, чтобы в тот момент отразить эти нападки, некоторые из обвинений в мой адрес упали на благодатную почву. Весной 1921 года я узнал из надежных источников, что начальник отдела курьерской почты предупреждал курьеров, направлявшихся в Москву, о необходимости опасаться меня; их предупреждали, что, встречаясь со мной, им надо быть крайне осторожными, поскольку моя политическая и общая благонадежность считается весьма сомнительной. Когда я в июне вернулся в Берлин и явился к министру иностранных дел, д-р Розен встретил меня словами: «Доброе утро, Хильгер! Я знаю, вы – коммунист». Его незаинтересованность и свое понимание проблем германо-советских отношений находились в резком контрасте с впечатлением, которое я получил незадолго до этого от встречи с рейхспрезидентом Фридрихом Эбертом (1871–1925, с 9 ноября 1918 года – рейхсканцлер; в 1919–1925 годах – президент Германии. – Ред.), к которому я явился немедленно по прибытии в Берлин. Бывший седельник проявил незаурядное природное достоинство и впечатлил меня точностью и уместностью своих вопросов. К своему облегчению, я понял, что этот германский социал-демократ, немало осуждаемый и поносимый бранью как коммунистами, так и германскими правыми, был свободен от всех личных и политических обид и с непоколебимым постоянством придерживался той линии, которую считал правильной. Сердечность и доброта, с которой Эберт поблагодарил меня за работу, которую я проделал в Москве, стали щедрой наградой за проблемы и лишения московской зимы и возместили мне огорчения, порожденные разговором с Розеном на следующий день.

Когда осенью 1921 года я вернулся в Москву, Германия и Советская Россия вели активные переговоры об обмене официальными представителями, который предусматривался соглашением. Некоторые трудности, встреченные в ходе этих переговоров, были характерны для странных отношений между этими двумя странами. Например, то, что профессор Вайденфельд не был первоклассным выбором для должности германского посла. Берлин вначале намеревался назначить на этот пост социал-демократа Августа Мюллера, но молча согласился, причем с готовностью, когда Кремль категорически отказался принимать социал-демократа. Договориться с русским коллегой Вайденфельда оказалось значительно труднее.

Советское правительство запросило согласие Берлина на назначение Николая Крестинского, одного из старейших членов Российской коммунистической партии, до того времени народного комиссара по финансам, секретаря Центрального комитета партии и одного из пяти членов первого политбюро. Велико же было удивление и изумление советского правительства, когда Копп сообщил, что Берлин отказался объявить Крестинского персона грата по той причине, что он является «слишком известным членом коммунистической партии». Сформулировавший эту фразу Берендт не мог бы выбрать более неуклюжего и менее уместного повода для протеста против назначения Крестинского.

Понадобилось совсем немного времени, чтобы этот отказ принять Крестинского свел на нет все предыдущие усилия по нормализации германо-советских отношений. Карахан официально заявил мне, что Кремль считает причины, выдвинутые для отказа принять Крестинского, серьезным оскорблением. Германское правительство, заявил он, похоже, все еще не понимает, что коммунистическая партия является правящей партией в России. Крестинский был выбран для того, чтобы представлять его правительство в Германии, как раз потому, что он является выдающимся членом этой партии и поэтому пользуется достаточным влиянием, которое позволит ему продвигать и развивать германо-советские отношения на благо обеих стран. Вместо признания добрых намерений партии и советского правительства, германские власти избрали точку зрения, которую советское правительство и Ленин лично рассматривают как пощечину. Пока Карахан делал мне это заявление, Копп бесцеремонно потребовал от министерства иностранных дел задержать германского представителя в Германии. Вайденфельд должен был вот-вот выезжать из Берлина в Москву, но Копп заявил, что советское правительство может обойтись без его присутствия в Москве, пока дело Крестинского не найдет положительного решения.

Несомненно, что мотивация, стоявшая за отказом Берлина принять Крестинского в качестве представителя РСФСР в Берлине, была для коммунистической партии и советского правительства важным, принципиальным вопросом. С другой стороны, грубая манера, в которой они воспрепятствовали отъезду профессора Вайденфельда в Москву, также нанесла ущерб престижу германского правительства. Сразу после того, как отношения с таким трудом были восстановлены, им, казалось, угрожал новый разрыв.

Моей задачей стала работа над урегулированием конфликта на основе приемлемой для обеих сторон. Поскольку я не мог не считать советские аргументы справедливыми и логичными, это было тем более сложно. К тому же у меня не было убедительных аргументов, когда Наркоминдел объявил, что ничего не может поделать, так как в этом противостоянии свою позицию занял лично Ленин. Поэтому я попробовал воззвать к интеллекту Ленина через посредника и убедить его, что германское правительство не имело намерений оскорбить Советское государство и что неуклюжую формулировку можно объяснить излишним рвением неопытного чиновника. И в этом уроке на тему основ Советской конституции расплачиваться будет не неумелый государственный служащий, а немецкий и русский народы, чьи интересы пострадают, если нормальные отношения не будут восстановлены.

Посредником, чьими услугами я воспользовался в данном случае, был человек, чьей судьбе будет суждено сыграть важную роль – для добра или зла – в германо-советских отношениях в будущем. Карл Радек относился к той группе большевиков, которые находились в Швейцарии вместе с Лениным, когда свершилась русская (Февральская. – Ред.) революция, и которым имперское германское правительство разрешило проезд через территорию Германии, чтобы дать им возможность вернуться в Россию. С того времени Радек был особым задушевным другом Ленина, который ценил его острый ум и блестящее перо. Родившись в австрийской части Галиции, Радек активно участвовал в германском социал-демократическом движении еще с 1908 года. В лингвистическом и и культурном отношении он был значительно ближе к Германии, чем к России, стране его выбора. Его близость к массам и симпатии масс, его обаятельное остроумие и находчивость неизбежно награждали его искренними и бурными аплодисментами аудитории рабочего класса, несмотря на то что он так и не овладел до конца русским языком и говорил на нем с заметным польским акцентом. (А. Авторханов в книге «Х съезд и осадное положение в партии» дает ему такую оценку: «…человек с явно авантюристическими наклонностями, начитанный ницшеанец и макиавеллист, ленинец и троцкист, космополит в пяти национальных лицах (смотря по обстоятельствам…)». – Ред.)

Радек был известен всей Москве своей безрассудной и дерзкой критикой, которой он подвергал людей и дела, которые он не любил, и своими язвительными шутками, которые он сочинял об этом. Его жалящие остроты переходили из уст в уста, а через какое-то время всякую антисоветскую шутку, которую рассказывали по Москве, справедливо или нет, приписывали Радеку. Я верю, что это было одной из причин, по которым у Сталина, не имевшего чувства юмора в таких вещах, возникла ярая ненависть к этому нахальному шуту, которого он никогда не любил за то, что тот был фаворитом Ленина и сторонником Троцкого.

В 1927 году Радек был исключен из коммунистической партии и сослан в Сибирь (в Томск. – Ред.) как член троцкистской оппозиции. Из своего изгнания он написал жалобное покаяние и осудил свои грехи, и вскоре его возвратили в Москву. В 1930 году его восстановили в партии. Когда я увидел его в то время, он показался мне человеком утратившим даже частицу веры в себя. Однако что удивило меня больше всего – это то, как он теперь говорил о Сталине. Он ни в малейшей степени не скрывал того глубокого впечатления, которое произвела на него полная победа Сталина над всеми его соперниками, и сомнений и неуверенности в своей безопасности, которые эта победа вселила в него. Но внутренние перемены не уберегли Радека от судьбы, последний акт которой был сыгран в январе 1937 года, когда Радек стал одним из подсудимых во втором из знаменитых репрессивных процессов. Но в этом случае он вновь обрел себя. Я, следивший за диалектикой Радека из зала, не имел ни малейшего сомнения, что его преувеличенные признания раскаяния не были средством, которым он желал спасти свою шкуру, а являлись обращением к товарищам за рубежом, в чьих глазах он хотел изобличить истинную натуру сталинского режима через свои гротескные и абсурдные самообвинения. (Годом раньше Радек, топя Зиновьева и Каменева, называл их «фашистской бандой», «мразью», «бандой кровавых убийц», требуя смертной казни. – Ред.) Это был его последний и безуспешный жест отчаяния. После того как он был приговорен к длительному тюремному заключению (десять лет. – Ред.), не было никаких надежных сведений о его участи. До меня доходили слухи, которые я не мог подтвердить, о необычных послаблениях, которыми он якобы пользовался, отбывая свой срок; нет и никакого подтверждения истории, что он умер во время войны от пневмонии. (Радек убит в лагере уголовниками в 1939 году. – Ред.)

До своего падения с высокого поста в 1927 году Радек жил в Большом Кремлевском дворце. Его трехкомнатная квартира, весьма роскошная для тех времен нехватки жилья в Москве, всегда была набита книгами и периодическими изданиями, лежавшими на полках, столах и стульях, так что по дому было трудно передвигаться. Я уверен, что мой хозяин прочел большинство из них, потому что он мог с такой же уверенностью цитировать Кла-узевица, с какой обсуждал новейшие книги по международным политическим и экономическим проблемам.

Госпожа Радек была интеллигентной и привлекательной девушкой из Лодзи, которую я впервые встретил в 1920 году, когда она была помощницей Эйдука в Центрэваке. У них была дочь Соня, которую Радек любил, как самую дорогую вещь на земле. Соня была под присмотром доброй старой русской служанки, обладавшей всеми надежными качествами, традиционно связываемыми с этим типом женщин. Когда бы речь ни заходила на эту тему, Радек не упускал возможности похвалить преимущества такой русской няни и с озорным блеском в глазах добавлял историю о том, как его собственное дитя, дочь еврейских родителей и убежденных атеистов, тайно крестилась в православной церкви, потому что няня не могла и мысли допустить, чтобы ухаживать за девочкой, которая не могла отведать благодати христианской церкви. Я так и не знаю, что потом случилось с Соней и ее матерью. Скорее всего, их сослали в какой-нибудь лагерь в Сибири, где они разделили печальную участь бесчисленных жертв сталинской диктатуры.

С Радеком было очень приятно иметь дело из-за его яркости и оригинальности, с которыми он излагал свое мнение, и неподдельной искренности, с которой он обсуждал даже самые спорные и деликатные политические проблемы. Однако самым важным для нас было осознание, что этот революционер по профессии, этот убежденный интернационалист имел одну величайшую слабость: Германию. Польский еврей из австрийской Галиции чувствовал себя привязанным к Германии теснейшими культурными узами и говорил по-немецки лучше, чем на каком-либо другом языке.

Кроме того, он был самым полезным для нас контактом в Москве. Хотя его журналистская деятельность и постоянное вмешательство во внутренние дела Германии часто вынуждали германо-советские отношения подвергаться суровым испытаниям, мы всегда могли положиться на него в смысле помощи в наших делах с советским правительством, даже в трудной ситуации. И на этот раз Радек понял мое затруднительное положение и оказал мне свою поддержку.

Для него, человека, знакомого с немецким менталитетом, было понятно, что мотивация Берендта не содержала никаких причин для негодования, а лишь давала повод для едкой иронии и искреннего смеха. Разговор Радека с Лениным привел к тому, что советское правительство объявило запрет на отъезд Вайденфельда «недоразумением», которое оно желало теперь устранить, а германское правительство в то же время согласилось принять Крестинского в качестве представителя РСФСР с подобными же разъяснениями. 19 сентября 1921 года Вайденфельд был принят советским «президентом» Калининым (1875–1946, кандидат в члены политбюро с 1919 года, член политбюро с 1926 года, из рабочих (потому и был введен в круг «ленинской гвардии», чтобы слегка разбавить ее специфический социальный, а также национальный состав). – Ред.) и вручил ему свои верительные грамоты; состоялся обмен вежливыми речами, и с этого начался короткий срок пребывания Вайденфельда в Москве в качестве германского представителя.

Первые шесть – восемь недель его пребывания в России совпали с нижайшей точкой в германо-советских отношениях. Это было примерно в то же время, когда был переведен на другую работу Мальцан, а наше со Шлезингером политическое влияние на советско-германские дела было, как никогда, минимальным. О разочаровании Кремля в отношении такого характера событий можно судить по статье Радека в «Правде» от 15 октября 1921 года, в которой он с ностальгией вспоминает о прежних знаках германо-советской дружбы, придя к выводу, что сейчас Германия целиком продалась победоносным западным союзникам. Спустя три недели произошел решительный поворот в другом направлении. В соответствии с условиями Версальского договора население Верхней Силезии 20 марта проголосовало на плебисците, будет ли эта маленькая, но экономически важная территория принадлежать Польше либо Германии. В результате этого плебисцита 717 122 голоса было отдано за Германию против 483 154, отданных за Польшу. Но вот Лига Наций вынесла решение о разделе, по которому Польше были отданы основные горнодобывающие и индустриальные районы. Обида и озлобленность немецкой стороны на это нарушение ранее принятых договоренностей привели к резкому повороту в политике. Кабинет Вирта ушел в отставку. В новом кабинете, который сформировал Вирт, он сам взял на себя обязанности министра иностранных дел, убрав Розена, а Мальцан, который еще не уехал в Афины, был повышен до должности главы Восточного отдела на Вильгельмштрассе, заменив Берендта. Германская пресса верно интерпретировала эти перемены как доказательство того, что сейчас правительство рассматривает вопрос нового сближения с Советской Россией. Естественно, комментарии в советской прессе выразили большое удовлетворение от этого нового поворота, хотя Радек в «Правде» от 11 ноября 1921 года подчеркнул, что не стоит преувеличивать значение этой перемены; он писал, что, несомненно, это попытка напугать Антанту и подтолкнуть ее к большей снисходительности и уступкам[27].

И все же Радек не скрывал своего удовлетворения. Вайденфельд, с другой стороны, был серьезно взволнован этим взрывом просоветских чувств в германской прессе, поскольку опасался, что Германия посвятит себя односторонней политике дружбы с Россией. Москва, как он понимал, всегда будет стороной, ищущей дружбы с Германией; как только Берлин начал за ней ухаживать, позиции Германии ожидает ослабление.

Следующие месяцы стали периодом колебаний, в течение которого правительство Германии пыталось отложить или предотвратить принятие какого-либо реального решения в отношении ориентации германской внешней политики, а в это время советские лидеры призывали творцов политики Германии ответить на французские и английские проявления непримиримости и лицемерия установлением дружбы между двумя ведущими, но пользующимися меньшими правами странами. В долгосрочной перспективе угрозы, возможно, были более эффективны, чем политика уговоров и обольщения. 27 декабря 1921 года Радек в еще одной из своих статей в «Правде» прямо намекнул, что Советская Россия может в любое время, когда пожелает, принять условия Версаля; по статье 116 договора Россия могла затребовать свою долю при выплате репараций. В частных беседах с Вайденфельдом и другими членами германской миссии Радек стремился смягчить эффект от этой угрозы, объясняя, что Россия сделает все, что в ее силах, чтобы избежать применения статьи 116. И все-таки его правительство было разочаровано нерешительным поведением Германии, продолжал он, и хотело бы использовать угрозу для усиления позиции Германии. Такие усилия затянуть Германию в дружбу с Россией с помощью страха в то время не имели успеха. Они лишь помогали обнажить нервозную озабоченность советского правительства – как бы не остаться в политической изоляции. Еще одним проявлением нервозности была болезненная реакция советских руководителей, которую они проявляли при малейшем признаке того, что Германия может вновь прибегнуть к политике умиротворения Запада. Одним из таких случаев подобной реакции явилась реакция на назначение Вальтера Ратенау на пост министра иностранных дел – примерно в начале февраля 1922 года. Чичерин проявил крайнее возбуждение, заявив, что этот шаг четко показывает, что Германия сделала выбор в пользу Запада; в советских кругах Ратенау тогда считался отцом плана создания международного финансового консорциума для торговли с Россией – русские были категорически против этого плана под тем предлогом, что он будет иметь целью превращение России в полуколониальный объект эксплуатации объединенным фронтом монопольных капиталистов. Люди в Наркоминделе неоднократно многозначительно повторяли некоторые замечания, сделанные Ратенау на конференции в Каннах, характеризующие Россию как территорию, открытую для западной колонизации.

Попытки добиться сделки с Германией довели советских лидеров до озвучивания еще одной угрозы: пролетарской революции. Одна анонимная статья в «Известиях» от 5 февраля 1922 года недвусмысленно намекала на то, что советское правительство держит судьбу германской буржуазии в своих руках; ибо Советской России достаточно лишь договориться с Антантой за счет Германии на основе пресловутой статьи 116, и последующее обнищание Германии придаст новые силы германскому пролетариату в его классовой борьбе. Германская буржуазия, утверждалось в этой статье, – это лицемеры и двурушники, и советское правительство не будет проявлять сентиментальность в отношении ее участи. Примечательно, что издатели «Известий» напечатали эту статью без комментария в подстрочном примечании, что не согласны со статьей. Жупел какого-то взаимопонимания между Советской Россией и западными союзниками в совокупности с призраком пролетарской революции тем не менее продолжал витать над Германией, пока на Генуэзской конференции не был создан более постоянный базис для германо-советских отношений.

Договор, который германская и советская делегации подписали 16 апреля 1922 года в Рапалло (под Генуей. – Ред.), явился шоком для политиков на Западе. Втайне от Запада две стороны, подписавшие документ, подумывали над идеей такого соглашения по крайней мере в предыдущие четыре месяца. Еще 12 декабря 1921 года Крестинский в беседе с германским министром иностранных дел предложил для обсуждения проблему оформления политических отношений между двумя странами. В то же время деятели в лице Мальцана, Шлезингера и бывшего министра иностранных дел графа Брокдорф-Ранцау, бывшего тогда на пенсии, занимались обсуждением того, что они описывали как срочную необходимость решающего прогресса в германо-советских отношениях. Нельзя сказать, что у них были какие-то дерзновенные планы односторонней политической ориентации на Восток; напротив, даже эти сторонники «русской ориентации» предупреждали об опасности политических экспериментов такого рода, которые, как они полагали, могли бы принести пользу Советской России и навредить Германии. Но они были настойчивы в своих предупреждениях, что Германия не может позволять оскорблять себя и идти на поводу у держав Антанты в отношении своей политики с Россией. Кроме того, эти деятели энергично отстаивали экономическое сотрудничество с Советской Россией. Страна, так нуждавшаяся в экономической реконструкции, как эта, не могла себе позволить оставаться экономически изолированной, и она присоединится к первому партнеру, который предложит минимум преимуществ. Для того чтобы остаться у власти, предупреждали они, советский режим, не дрогнув, продаст Германию с потрохами, согласившись с условиями статьи 116. Прошло около года, как введение НЭПа создало политическую и юридическую основу для экономического сотрудничества между Россией и капиталистическим миром; люди в Москве уже не могут больше ждать.

История договора в Рапалло изучена до деталей, так что я смогу добавить к этому лишь немного или вообще ничего, особенно поскольку в то время я все еще был удален от политической сцены, медленно приходя в себя после сыпного тифа. По этой причине у меня есть только косвенные сведения о переговорах, которые проходили в первые месяцы 1922 года, о частых поездках Радека в Германию, неоднократных предложениях Чичерина Германии занять вместе с Россией общую позицию против союзников и о договоре, составленном в Берлине Мальцаном и советской делегацией на пути в Геную.

В Генуе действительно произошли события, предсказывавшиеся Ллойд Джорджем (1863–1945, премьер-министр Великобритании в 1916–1922 годах. – Ред.). В марте 1919 года он разослал меморандум для «Обоснования для мирной конференции» в Версале, предупреждая, что чрезмерно суровое обращение с Германией может подтолкнуть ее к дружбе с большевистской Россией. В то время меморандум произвел незначительный эффект; Клемансо, говорят, ответил, что это всего лишь предлог для того, чтобы задобрить Германию за счет Франции. Теперь, в марте 1922 года, накануне Генуэзской конференции, Ллойд Джордж передал текст своего меморандума в британскую прессу, вероятно, чтобы подчеркнуть необходимость более либерального обращения с Германией[28]. И опять его усилия были напрасны.

Выражаясь грубоватой ленинской фразой, Россия поехала на конференцию – первую международную конференцию, в которой участвовала советская делегация, – в роли «торговца», готового продать некоторую долю своих ресурсов, рынка, рабочей силы и инвестиционных возможностей с целью возвращения к жизни своей разрушенной экономики. В своей первой речи перед конференцией Чичерин предпринял явную попытку подчеркнуть преемственность старой и новой России и с помощью этого старался приуменьшить воинствующую, идеологическую натуру режима, который он здесь представлял. Германия, с другой стороны, отправилась в Геную, надеясь выторговать более либеральные условия выплаты репараций. Таким образом, обе страны поехали с намерением заключить свой мир с западными союзниками – на тот момент и при определенных минимальных условиях.

Российские усилия столкнулись с открытой подозрительностью и враждебностью. Видимо, западные державы действительно в принципе были не против широкомасштабных инвестиций в Россию. Но Советская Россия не имела желания оставаться пассивным объектом экономической эксплуатации на условиях и в пределах, определяемых инвесторами; хотя она и была готова пойти на существенные уступки, отвечающие цене иностранной помощи от капиталистов, но была не готова ни на йоту поступиться своей экономической независимостью. Также и по этой причине советская делегация отказалась пойти на компромисс в деликатной проблеме выплаты царских долгов. Что касается германской делегации, то она видела, что ее практически игнорируют, ее просьбы и призывы остаются без внимания со стороны государственных деятелей стран-победительниц. Более того, над немецкими умами довлел постоянный страх соглашения между Западом и Россией; и когда эта опасность, казалось, превратилась в острую угрозу, немцы наконец (хотя и с большой неохотой) подписали договор, который был, по сути, уже составлен в Берлине.

В нем две страны одним махом избавлялись от наносов претензий и контрпретензий, накопившихся за предыдущие годы. Обе страны отказывались от всех компенсаций за ущерб, вызванный войной, интервенцией и оккупацией, и от всяких взысканий убытков, причиненных советскими мерами по национализации (статья 1). Таким образом, навсегда был снят дамоклов меч статьи 116, висевший над головой немецкого правительства. Статья 2 давала Германии право поднимать вопрос пересмотра российских долгов в случае, если советское правительство удовлетворяло подобные претензии других государств. Этот защитный параграф гарантировал немцам, что они вовсе не подвергаются явной дискриминации; с другой стороны, этот пункт предназначался для того, чтобы строго воспрепятствовать любым потенциальным советским намерениям урегулировать вопросы долгов с другими странами за счет Германии. Договор предусматривал возобновление в полном объеме дипломатических и консульских отношений (статья 3). В статье 4 обе страны предоставляли друг другу статус наибольшего благоприятствования. Наконец, в статье 5 германское правительство обещало помощь германским частным фирмам в продлении их контрактов с советским правительством. Понятно, что это не был ни Великий альянс, ни какой-то агрессивный пакт; это не был даже договор о ненападении или даже нейтралитете. Его главная цель – устранение препятствий на пути к взаимопониманию и доброй воле, созданных войной и революцией, тем самым делая возможными будущие дружественные отношения.

Однако его заключение вызвало шквал возмущения и обвинений. Для начала надо сказать, что масштабы и значение договора в Рапалло были сильно преувеличены его критиками. Даже в самой Германии много лет не утихали слухи, что он содержит секретные статьи, предусматривающие официальный политический или военный союз, да и сейчас (то есть в конце 1940-х. – Ред.) время от времени они пробуждаются, хотя даже формально просто беспочвенны. Конечно, доказать обратное логически невозможно; так же трудно отразить расплывчатые, но популярные обвинения, что Рапалльский договор противоречил «международным нормам поведения», что Германия нарушила принцип взаимного сотрудничества и консультаций, что этот договор означал возврат к старомодной «секретной дипломатии» или что этот договор был заключен в неподходящий момент. Не многие из этих критических замечаний, если они вообще имеются, выдерживают проверку. «Международные нормы поведения» – это самая расплывчатая концепция, и, даже если бы ее можно было определить поточнее, трудно было бы обозвать урегулирование взаимных долгов «аморальным» актом, особенно после неоднократных попыток со стороны союзников освободить Россию от ее долгов Германии в одностороннем порядке. Принцип взаимного сотрудничества и консультаций был, что совершенно очевидно, впервые нарушен как раз западными дипломатами, которые держали германскую делегацию в полнейшей изоляции; а обвинение в скрытности также отражается бумерангом, потому что точно установлено, что Ратенау предпринимал многократные попытки связаться с Ллойд Джорджем.

Выбор подходящего момента для политического акта может быть предметом бесконечных и бесплодных дискуссий. Мнение, что Рапалльский договор был заключен с опозданием в три с половиной года, выражено в книге Артура Розенберга Geschichte der Deutschen Republik («История Германской республики»), (с. 130); он прав, заявляя, что подобный договор, будь он заключен в декабре 1918 года, придал бы внутренней и внешней ситуации для Германии совершенно иной поворот, но не многие разделяют его вытекающее отсюда мнение, что такой поворот был бы желателен. Куда более широко распространено противоположное мнение, утверждающее, что договор в Рапалло представлял собой лишь несвоевременное нарушение нормальной работы Генуэзской конференции. Граф Брокдорф-Ранцау в то время считал, что министерство иностранных дел проявило ненужную поспешность; утверждая, что германская делегация позволила себе поддаться внезапной панике, он полагал, что с помощью затяжек переговоров можно было бы добиться куда больших выгод. И даже в этом случае Брокдорф-Ранцау признает огромные выгоды, которые получила Германия из договора, не только исключив Россию из числа претендентов на репарации, но и заполучив для Германии статус наибольшего благоприятствования в отношениях с Советской Россией. Если представить ситуацию в более общем виде, Германия начала свой медленный уход с позиции простого объекта международной политики. В этом плане договор получил широкое одобрение во всей Германии.

Россия, в свою очередь, пробила брешь в окружавшей ее до сих пор стене экономической и политической изоляции и громко напомнила Западу о своем существовании как европейской державы. В то же время договор в Рапалло явился важным прецедентом щедрой и благоприятной ликвидации проблемы долгов, поднятой войной и революцией. Таким образом, договор в Рапалло явился существенной победой для режима, правившего в России; договор сам по себе встретил некоторую враждебную критику со стороны политических оппонентов этого режима внутри России, которые имели привычку срывать свое недовольство на членах германского представительства. Свою долю влияния на такое мнение могли оказывать остатки традиционно антигермански ориентированных умеренно либеральных кругов России. К этому времени, однако, людей, обращавших внимание на эти остатки дореволюционного общества в России, становилось все меньше даже в германском министерстве иностранных дел.

Договор в Рапалло не принес с собой какого-то определенного отхода германской внешней политики от ориентации на Запад в направлении твердого альянса с Советской Россией. Напротив, Вальтер Ратенау, министр иностранных дел Германии, продолжал попытки завязать отношения с западными державами даже после Генуэзской конференции; враждебные комментарии, которые договор в Рапалло породил во Франции, увеличили его рвение показать готовность Германии обсудить способы, которыми условия Версаля могли бы быть реально выполнены. Но все напрасно. Французы, по крайней мере явно, не были заинтересованы в переговорах с немцами по поводу какого-либо облегчения бремени репараций. Когда накануне очередного платежа 31 мая 1922 года канцлер Вирт попросил кредит или мораторий на выплаты, ему отказали. Многим тогда казалось, что на самом деле Франция надеется, что Германия не выполнит своих обязательств, тем самым давая предлог для применения суровых санкций. В свою очередь, по этой причине заметно охладели отношения между Францией и Англией. Газета «Известия» от 2 сентября 1922 года дошла до того, что выразила уверенность, что Англии скоро придется искать дружбы с Россией и Германией.

Тем временем в Германии попытки Ратенау и Вирта договориться с Францией подвергались резкой критике с обоих флангов политического спектра. Правая пресса бросала в адрес правительства обвинения в политике умиротворения и предательства. В своем выпуске от 7 июля «Дойче альгемайне цайтунг», рупор промышленной империи Гуго Стиннеса, потребовала, чтобы Германия аннулировала Версальский договор и отказалась от выплаты всех дальнейших репараций. За две недели до этого Ратенау был убит, когда ехал в своей открытой машине по широкой улице на окраине города возле своего дома. Убийцы (ставшие впоследствии героями германского нацизма) были членами тайной террористической организации («Консул». – Ред.), состоявшей главным образом из молодых офицеров и интеллектуалов, неспособных примириться с поражением Германии. Будучи немногочисленными и не имея действенного политического влияния, они тем не менее пользовались молчаливой (и не только) симпатией широких слоев населения – тех самых слоев, которым было суждено стать опорой национал-социализма.

Советское руководство не очень печалилось по поводу гибели человека, являвшегося одним из приверженцев западной ориентации для Германии. Теперь, с его уходом из жизни, устраняется серьезное препятствие на пути широкого развития отношений в духе договора в Рапалло. Однако удовлетворение коммунистических лидеров не было безмятежным. Любая вспышка правого экстремизма не могла не вызывать дурных предчувствий в Москве. Ибо, хотя германская контрреволюция, быть может, и была удобным союзником в борьбе против английского империализма, она также являлась самым ненадежным и опасным пособником, какого могло себе выбрать Советское государство. Поэтому убийство было не только фактором, способным улучшить германо-советские отношения; оно в то же время рассматривалось как предостережение, сигнализирующее, что коммунистическая бдительность должна обостриться. В Германии назревала революционная ситуация, и коммунизм обязан был быть начеку. Таковой и была реакция Москвы на смерть Ратенау. Для того чтобы отвести эту реакцию в иное русло, Вайденфельд, который все еще находился в Москве, делал все, что мог, чтобы представить это убийство как индивидуальный акт незрелых правонарушителей, которому не следует придавать никакого политического значения.

Спустя два месяца подвергся нападкам кабинет политики выполнения (условий Версальского договора. – Ред.), на этот раз со стороны левых, что демонстрируют неустойчивый характер и нервное напряжение в международной политике в 1922 году, которые всегда были близки к критической точке. 24 августа германские профсоюзы промышленных рабочих и наемных работников предъявили канцлеру ультиматум: развал германской экономики зашел так далеко, а бремя, лежащее на шее народа, стало таким тяжелым, что надо отказаться от политики выполнения условий договора немедленно. Исходивший от профсоюзного движения, которое опиралось на миллионы голосов избирателей, этот ультиматум было труднее игнорировать, чем деяния фашистских банд убийц; и д-р Вирт отреагировал сразу же. Он попросил германского поверенного в делах фон Радо-вица (Вайденфельд к тому времени уже вернулся в Германию) немедленно известить советское правительство об этом ультиматуме. Фон Радовиц 26 августа передал это сообщение Кара-хану и обнаружил ликование советского правительства в связи с резким поворотом в германской политике. Карахан тут же заговорил о германо-советском объединенном фронте против союзников и пообещал, что вся партийная и правительственная пресса сейчас же получит инструкции развязать интенсивную прогерманскую пропагандистскую кампанию.

Спустя два дня фон Радовиц получил телеграмму от Симонса, в которой ему было сказано, что любая публикация о сделанном им демарше крайне нежелательна. Говорилось, что Германия придерживается политики выполнения своих обязательств. Очевидно, правительство сумело успокоить профсоюзы (после первой панической реакции д-ра Вирта на их ультиматум). Но его паника вызвала серьезные затруднения как для его представителя в Москве, так и для всей внешней политики Германии в целом. Фон Радовиц предпринял отчаянную попытку добиться встречи с Караханом, чтобы отменить пропагандистскую кампанию, но последний «был недосягаем». Возможно, Карахан считал, что ошибка д-ра Вирта, если ей позволить стать свершившимся фактом, все еще может быть использована для укрепления его позиции; возможно, его первоначальный энтузиазм уступил место разочарованию и недовольству немецким непостоянством. В любом случае я могу себе представить, что он испытал огромное наслаждение, наблюдая, как фон Радовиц старается выкрутиться из передряги, в которой оказался. Фон Радовиц, в свою очередь, сокрушенно жаловался в Берлин по поводу этих противоречивых распоряжений. Наконец он поймал Карахана, который сказал ему, что был за городом, и пообещал, что пресса не будет упоминать об этом инциденте. Однако два периодических издания, похоже, не были вовремя проинформированы, чтобы успеть удержаться от своих комментариев: 31 августа в выпусках «Экономической жизни» и «Рабочей газеты» фигурировали подробные отчеты о германском демарше.

На пост посла в Москве, восстановленный договором в Рапалло, требовалась персона куда большей политической важности, нежели профессор Вайденфельд. Очевидно, что Кремль не имел проблем такого рода, поскольку Крестинский в коммунистической партии был личностью первой величины; его назначение советским послом в Берлин (или полномочным представителем, как это называлось в советской манере, поскольку дореволюционные титулы и иерархические лестницы были отменены) требовало практически чисто формальных процедур и изменения в его названии. 2 августа 1922 года Крестинский вручил Эберту свои верительные грамоты как полпред (сокращение от полномочный представитель) – пост, который ему было суждено занимать в течение восьми лет.

Вакантное место посла в Москве требовало человека, в идеале сочетавшего несколько черт, которые почти никогда нельзя обнаружить в одном конкретном человеке. Прежде всего, не мог быть выбран на этот пост человек, не имевший доверия умеренных партий, доминировавших тогда в Веймарской республике: социал-демократов, демократов и центристов. Так что всякий, кто находился слишком слева или справа, исключался из обсуждения, как и те, кто проявлял непримиримость к падению монархии и демократическим реформам; в любом случае Москва, возможно, отказала бы принять какого-нибудь отъявленного реакционера. Но она (это можно утверждать с еще большей уверенностью) отказала бы социал-демократу, как это показал случай с Августом Мюллером в прошлом году. Таким образом, круг претендентов, очевидно, сужался до лиц, принадлежавших, по крайней мере по своей политической приверженности, к прочному, респектабельному буржуазному центру. В Германии 1920-х годов это не было таким уж труднопреодолимым ограничением. И все же трудно было восполнить следующий пробел: новый посол должен был быть человеком с большим опытом и доказанной способностью к дипломатической службе – карьере, которая всегда была заповедником для способных людей из высших слоев дворянства.

Для этого назначения всерьез рассматривались две кандидатуры. Первая – бывший вице-адмирал Пауль Хинце, до войны личный военный представитель кайзера Вильгельма II при дворе царя Николая II; потом в 1918 году несколько недель он прослужил секретарем по иностранным делам, а сейчас был рьяным сторонником тесного германо-советского сотрудничества. Второй, которому в итоге и достался этот пост, – бывший имперский германский дипломат Ульрих граф Брокдорф-Ранцау.

Ранцау, родившийся 29 мая 1869 года в провинции Шлезвиг (он подписывал свои депеши как Ранцау), был потомком одной древней и гордой благородной семьи, которая могла похвастаться многими блестящими предками. Его тетя, графиня Брокдорф, завещала ему свое имение на том условии, что он добавит ее имя к своему собственному. Но это не помешало графу пользоваться любой возможностью, чтобы дать понять, что он – отпрыск много более древнего, а поэтому более благородного рода Ранцау. Один из его предков был маршалом Франции при Людовике XIV; ходили слухи, что маршал был не только военачальником короля, но и любовником королевы. С типичным цинизмом граф частенько намекал, что последние представители династии Бурбонов в действительности были незаконнорожденными детьми Ранцау.

Граф Ульрих Брокдорф-Ранцау изучил законы, а потом после нескольких лет службы офицером в армии поступил на дипломатическую службу; он был секретарем представительства в Санкт-Петербурге, советником посольства в Вене, генеральным консулом в Будапеште и, наконец, возглавил германскую миссию в Копенгагене – важное место для сбора информации и центр всевозможных интриг во время войны. Имея прямые связи с социалистом и авантюристом Парвусом, Ранцау был одним из звеньев в цепи рук, которые помогли Ленину и его единомышленникам вернуться в Россию весной 1917 года и в этой маленькой детали помог совершить Октябрьскую революцию в России. Однако не этим он заработал эпитеты «красный граф» и «граф вопреки самому себе», через которые стал известен. Он получил их во время войны благодаря своей энергичной защите демократических и социальных реформ.

Ранцау никоим образом не волновала «социальная справедливость», и он не присягал на верность политическим идеалам вроде свободы и равенства. В диапазон ценностей, которые имели значение для его внутренней личности, скорее всего, входили эстетические, а не социальные понятия. Ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем наслаждение утонченным стилем, заключался ли он в каком-нибудь шедевре искусства из его исключительной по содержанию коллекции, в какой-нибудь литературной жемчужине или в его личном поведении. В том значении, которое Ранцау придавал персональной манере держать себя и образу жизни, он был аристократом до мозга костей. Степень, до которой он доходил в своей чувствительности к стилю, была в самом деле какой-то навязчивой идеей по своей природе; к некоторым людям в этом случае применим эпитет «развращенный». За его болезненной чувствительностью к манерам стояло гипертрофированное чувство личного достоинства, выражавшееся в огромном высокомерии. Но надменность Ранцау не была просто ограниченной гордостью предками аристократа, которому нечем похвастаться, кроме своих благородных прародителей; у него было нервное, придирчивое высокомерие эстета, который вобрал в себя высочайшие стандарты своей культуры и презирал тех, кто был не способен достичь тех же самых высот.

То нескрываемое пренебрежение, с которым он относился к вульгарности (будь это в политике или в личных манерах поведения), могло создать впечатление, что эта болезненность – истинная суть натуры Ранцау. Но он и сам мог быть крайне вульгарен в кругу своих доверенных лиц и неописуемо груб к тем, кого недолюбливал. В нем вызывала неприязнь не только вульгарность; скорее, его отношение к другим людям определялось главным образом его собственной высокой оценкой самого себя и своего происхождения. Он уважал личное достоинство в людях, которые, по его оценке, были ниже его. Но их достоинство должно было сочетаться с унижением, приличествующим их низкому статусу. По этой причине Ранцау мог дружески относиться к социалистам и евреям, пока они не «позволяли» себе переходить границы своего статуса, например став послами или министрами иностранных дел. Такой род карьеры и обязанностей, по его разумению, был уготован лишь для него самого; по этой причине он презирал успешного бизнесмена (Штреземана) либо выдающегося промышленника (Ратенау), осмелившегося занять министерский пост, на котором сам Ранцау какое-то время пребывал. Он считал их узурпаторами аристократических функций, и эти люди стали объектами язвительного сарказма, к которому он стал болезненно привязан. Георг Грош нарисовал знаменитую язвительную карикатуру на Ранцау, где тот был изображен в виде вырождающегося прусского аристократа, с заголовком «Здесь воняет чернью!». Это, в известном смысле, истинный портрет – да и еще эпитет «красный граф» подходит не меньше.

Ибо граф выступал за демократические и социальные реформы, несмотря на свое презрение к массам. Нельзя сказать, что им руководили мотивы своекорыстного оппортуниста, стремящегося в будущем оказаться в седле. Ранцау отстаивал демократические реформы исходя из твердого убеждения, что Германией уже нельзя далее управлять по-старому, не создавая при этом самых суровых внутренних проблем. Так что его решительная поддержка социальных и демократических реформ проистекала из желания помочь Германии в войне, предотвратив внутренние потрясения. Более того, чувствуя надвигающееся поражение задолго до того, как большинство генералов и политиков обрели готовность смириться с этой возможностью, Ранцау хотел лишить врагов демократии в Германии аргумента, что Германия является оплотом реакции. И тогда по причине именно политической целесообразности, прежде всего ради германской внешней политики, Ранцау предложил провести демократические реформы. Это заявление ни в коей мере не было связано с аргументацией, которую он использовал, чтобы показать, что такие реформы были возможны. Ранцау утверждал, что верность, проявленная германским рабочим классом в момент начала войны (по отношению к отечеству и кайзеру. – Ред.), доказала его политическую зрелость и надежность, выходящие далеко за пределы избитых стереотипов, обзывающих пролетариев сбродом без отечества. Вначале Ранцау попытался убедить кайзера и его режим в необходимости проведения далекоидущих реформ сверху: у него были мечты о том, что Вильгельм II сам трансформируется в «народного императора». И лишь когда Ранцау столкнулся с упорной непримиримостью со стороны императора и его окружения, он отошел от династии Гогенцоллернов, как от людей, которых колесо истории неизбежно раздавит; а когда Вильгельм II бежал за границу после того, как была проиграна война (чтобы провести оставшиеся дни в пансионате Доорна в Голландии), политические убеждения Ранцау слились воедино с глубоким личным возмущением трусостью кайзера. С тех пор он именовал бывшего императора не иначе как «доорнский дезертир»[29].

Верность Ранцау республике и его отношение к Гогенцоллернам символизируются следующим эпизодом: в декабре 1918 года, вскоре после того, как граф стал первым министром иностранных дел Германской республики, Совет народных депутатов обсуждал вопрос о распоряжении собственностью бывшей кайзеровской семьи. Ранцау предложил, чтобы имущество не экспроприировалось и не возвращалось назад в свободное пользование. Вместо этого частная собственность бывшего кайзера должна использоваться Германским государством, чтобы выплачивать Вильгельму II и его семье пожизненную ренту, которая позволила бы этой семье жить в соответствии с ее статусом. Ранцау хотел помешать дому Гогенцоллернов использовать его огромные богатства во вред республике. С другой стороны, социал-демократы утверждали, что кайзер и его семья имеют те же самые права, что и любой другой немецкий гражданин, и что поэтому государство не может отказать им в праве свободного пользования их частной собственностью.

Во время войны Ранцау категорически возражал против неограниченной подводной войны – фактического разбоя подводных лодок – и в политических кругах считался «пораженцем».

Это, а также его известные взгляды на внутренние проблемы сделали Ранцау одним из очень немногих дипломатов старого стиля, к кому питали доверие либералы и социалисты. После ноябрьской революции 1918 года независимый социалист Гаазе, являвшийся одним из шести народных депутатов, поехал лично в Копенгаген, чтобы предложить Ранцау пост министра иностранных дел. Так граф стал первым министром иностранных дел Германской республики.

Среди социал-демократов, демократов и представителей партии центра в первом кабинете министров Ранцау вызывал подозрение не только своим аристократическим прошлым, но и потому, что был единственным членом кабинета, не связанным ни с какой партией. Действительно, он в основном относил себя к демократам, партии либеральной конституционной демократии, которую можно было бы классифицировать как отстоящую слегка влево от центра; но он никогда официально к ним не присоединялся. Дело было в том, что Ранцау относился с раздражением к политике парламентской партии и хотел быть независимым от нее. Как министр иностранных дел, он не имел желания разделить неблагополучную участь какой бы то ни было партии во время кризиса кабинета. Нельзя сказать, что Ранцау не смог понять природу конституционной демократии и принципы ответственности кабинета перед парламентом; на самом деле он понимал эти принципы даже чересчур хорошо. Но он воспринимал правила конституционной игры как нежелательные путы, по крайней мере в области международных отношений, которые, как он считал, должны быть выше партийного соперничества – двухпартийности, как мы это сегодня именуем.

При этом пренебрежении к конституционным формальностям парламентского правления поддержка, которую Ранцау оказывал республике, хотя и ни в малейшей мере не неискренняя, была мотивирована только политической целесообразностью, а не глубокой верой в конституционную демократию. Граф сочетал острое чувство реальности с ярым патриотизмом. Ранцау знал, что большинство из представителей его собственного социального слоя назовет его предателем своего класса, сделавшим это ради того, чтобы войти в «революционный» кабинет. Но подобное отношение вызывало у него только презрение и насмешки. По мнению Ранцау, эти господа делали сами то же самое, что приписывали социалистам: они ставили предполагаемые интересы своего класса над интересами нации, в то время как он сам в патриотическом порыве отбросил все инстинкты и предпочтения, отдав себя в распоряжение Совета народных депутатов.

Как министр иностранных дел, Ранцау возглавил германскую делегацию, приглашенную на Версальскую конференцию; впоследствии он беспрерывно приводил доводы для отказа от документа договора, который был вручен ему, ибо считал его условия невозможными для выполнения. После ожесточенных дебатов в Конституционной ассамблее и внутри кабинета в Веймаре его точка зрения была отклонена, и он ушел в отставку. Шрам, который на нем оставило его личное и национальное унижение в Версале, так и остался незалеченным. Этот договор создал либо укрепил в Ранцау какое-то непримиримое презрение к французам, которое проявилось не только в его последующей политике, но и также и в его личной злорадной враждебности к французским политикам и официальным лицам. Ранцау не мог ни забыть, ни простить того обращения, с которым столкнулась германская делегация в Версале, и колючую проволоку, которой она была отгорожена во время переговоров. Несмотря на это, я не могу сказать, что он отождествлял себя с традиционным отношением к этой стране тех немцев, которые считали Францию «наследственным врагом», ибо Ранцау впитал слишком много плодов французской культуры. Ранцау не знал английского, а вот французским владел свободно и любил говорить по-французски. Но в политическом плане граф приходил в ярость, когда упоминались Франция или Версаль.

При всех его компромиссах с демократической реальностью, при всей его способности переходить границы узкого презрения в отношении своих сотоварищей – благородных людей, граф Брокдорф-Ранцау был куда более подходящим символом своего класса, чем твердолобые реакционеры прусского юнкерства, погрязшие в бесплодных усилиях повернуть вспять течение общественной жизни, которое требовало большего влияния простого человека на политические дела, в результате вымостив путь для гитлеровских штурмовых отрядов. Ранцау не питал иллюзий в отношении возможности повернуть колесо истории назад. В его понятиях функция родовитого лидера являлась положительной и состояла в том, чтобы вести германский народ к лучшему будущему. Под этими рассуждениями скрывались глубокий пессимизм и отчаяние; он, вероятно, имел смутное представление о том, что его идея лидерства в демократии была последней возможной задачей, оставленной для аристократии перед тем, как она исчезнет вообще. Кроме того, у него, должно быть, в подсознании были сомнения о способности Германии к возрождению. Часто ощущается, что для него по-настоящему важно было увидеть, чтобы Германия и классы, правившие ею в прошлом, встретили свой конец со вкусом. Отождествляя себя со страной и своим классом, он ощущал себя живым трупом, смертельно раненным героем, чья единственная забота – достойно умереть. «Не оплакивайте меня, – говорил он своему брату-близнецу в последние часы перед смертью. – В конце концов, я фактически мертв еще со времени Версаля».

Таков человек, которому была доверена деликатная задача воплощения в жизнь взаимосвязей, созданных договором в Рапалло, в качестве германского посла в Москве. Эта задача сильно привлекала его не только в силу своей политической важности, но также и потому, что требовала для своего выполнения мастера дипломатии, влюбленного в свою работу; на это затратил себя в течение последних лет жизни этот выдающийся живой символ «эры Рапалло».

Назначение Ранцау послом было официально объявлено лишь по прошествии более пяти месяцев с момента подписания договора в Рапалло – месяцев, наполненных колебаниями и препирательством в высоких кругах в связи с этим назначением. Президент Германии Эберт поддержал кандидатуру Ранцау и призвал его согласиться с этим назначением. Последний дал согласие в принципе. В серии записок, посланных Эберту, и в последующих с ним беседах Ранцау утверждал, что Германия вынуждена искать сближения с Россией, несмотря на то что этот режим, говоря его словами, был «бандой преступников»; и Ранцау согласился испробовать свои силы в этой трудной задаче, хотя и отправлялся в Москву без каких-либо иллюзий и с хорошей дозой почти болезненного скептицизма. Как только это соглашение было достигнуто, Эберт организовал встречу с Ранцау и канцлером Виртом; но прусский дипломат голубых кровей и школьный учитель-политик с юга поначалу не очень хорошо сошлись и установили модус вивенди лишь постепенно. Неожиданно упорное сопротивление назначению Ранцау вдруг пришло из военного министерства на Бендлерштрассе. Начальник Генерального штаба армии генерал Ганс фон Сект (1866–1936, в 1920–1926 годах командовал небольшой стотысячной армией, разрешенной иметь Германии. Однако он сумел сделать ее высокопрофессиональным ядром будущей массовой германской армии, которую после 1935 года развернул Гитлер. – Ред.) категорически отверг его как кандидата на этот пост.

Личная вражда между фон Сектом и Брокдорфом-Ранцау относится еще к дням Парижской мирной конференции. В то время фон Сект был главным военным экспертом в германской делегации, и он серьезно столкнулся с Ранцау, который, как министр иностранных дел, был главой делегации. Памятные записки, которыми они обменялись 26 и 27 мая 1919 года, ныне находящиеся в личных бумагах фон Секта в национальных архивах Соединенных Штатов, показывают, что они разошлись по поводу того отношения, которое следовало высказать по предложенным условиям разоружения в проекте договора. Ранцау, традиционно противостоявший тупым милитаристам и политикам, действовавшим с позиции силы, которые имели решающее влияние в довоенной Германии, предложил признать, что Германия потерпела военное поражение в недавней войне, и был готов направить усилия всей нации на решение невоенных задач восстановления страны. Поэтому он настроился предложить лишь символическое сопротивление далекоидущим условиям разоружения по Версальскому договору. Генерал же, с другой стороны, рассматривал военную мощь как самую надежную гарантию восстановления Германии, и он требовал бороться не на жизнь, а на смерть за каждую частицу уступок в условиях разоружения. Сомнительно, чтобы фон Сект мог преуспеть, добиваясь более мягких условий; в любом случае требования генерала, к его огромному недовольству, были отклонены. Он считал, что его не выслушали из-за его положения, а с тех пор испытывал глубокую обиду на графа, делая его козлом отпущения за суровый мирный договор.

В свою очередь, Ранцау сосредоточил на генерале опасливое подозрение, которое он испытывал по отношению к своевольному авантюризму военных. Можно предполагать, что Ранцау подозревал о существовании секретной сделки между рейхсвером Секта и Красной армией; слухи о том, что договор в Рапалло содержал тайные военные параграфы, широко обсуждались в Германии, и, даже если Ранцау не придавал им значения, он полагал, что этот договор способствовал поддержанию таких вредных слухов. В июле 1922 года Ранцау написал пространную памятную записку президенту и канцлеру, в которой предупреждал даже против подобия военных договоров с советским правительством, поскольку такие соглашения могли бы нанести серьезный ущерб всяким оставшимся надеждам на сближение с Западом и могли бы подтолкнуть Англию и Францию к созданию единого фронта против Германии. Естественные опасения Англии в отношении Франции, полагал Ранцау, могут быстрее и надежнее привести к перевооружению Германии, чем сделка с советским режимом. От военных соглашений могут выиграть лишь Советы, ибо эти договоры бросят Германию прямо в советские руки. Во-первых, Россия может в любой момент обнародовать существование этих секретных отношений и тем самым дискредитировать Германию, во-вторых, она может втянуть Германию в безнадежную войну с Западом, если Красная армия вторгнется в Польшу. А если советские войска окажутся потом в Германии, они это сделают не для того, чтобы освободить ее от Антанты, а чтобы «перенести границы Азии аж до Рейна». Меморандум заканчивается увещеванием подождать развития событий в России, а тем временем искать дружбу с Англией. В известной мере это нетипичное изложение его взглядов на германо-советскую политику, потому что здесь Ранцау выразил лишь одни сомнения и оговорки, которые хранил против договора в Рапалло. И это при том, что он с готовностью соглашался, что этот договор явился блестящим ходом; а после своего назначения Ранцау не щадил себя, работая на укрепление отношений согласно договору в Рапалло.

Эта памятная записка была передана фон Секту 9 сентября 1922 года. Через два дня Сект вручил канцлеру свой ответ, написанный в воинствующем, агрессивном тоне[30].

Генерал заявил в упор, что Германия должна проводить активную внешнюю политику, содержащую в себе цель и твердую волю, и нанес быстрый удар по Ранцау, сказав, что «лица, которые видят одни лишь опасности… должны держаться подальше от сцены» политических действий, как непригодные для того, чтобы делать политику. Германии нужен Талейран или Троцкий, предположил Сект.

Возражая против требования Ранцау выхолостить договор Рапалло, убрав из него политический смысл и сведя договор к узкоэкономическому применению, Сект подчеркнул политическое значение договора. Комбинация с Россией, заявил он, стала первым и практически единственным выигрышем в силе и престиже, которого добилась Германия после Версаля. «Есть, – продолжал Сект, – политики, которые боятся завоеваний в активной политике Германии, когда они видят опасность в новых и более сильных контрмерах со стороны западных врагов. Такая ситуация ставит перед ними вопрос выбора западной ориентации против восточной, вопрос, которого они хотели бы избежать. Но фактически этот вопрос вообще не возникал». Затем генерал продолжает объяснять, почему, по его мнению, альянс с Советской Россией был бы единственным средством для усиления Германии. Политика выполнения условий Версаля безнадежна, потому что Франция, как считает Сект, склонна к уничтожению Германии. И умиротворить ее невозможно. Англия, утверждал он, смещается к конфликту с Францией, и независимо от того, войдет Германия в союз с Советской Россией или нет, она будет естественным континентальным союзником Англии. В принципе чем более сильной обнаружит Англия Германию, тем больше ее будет притягивать к Германии. Для фон Секта Польша не является узлом всех проблем на Востоке. Ее дальнейшее существование не может быть оправдано, полагает Сект, считая само собой разумеющимися неизбежность и желательность четвертого раздела Польши.

Нанося еще один укол графу, фон Сект заявил, что всякий, рассматривающий договор в Рапалло как ошибку, непригоден для работы на посту посла в Москве. Укрепляя Россию, своего потенциального будущего союзника, Германия усилит саму себя, писал он; и указывал, что процесс укрепления должен включать в себя и военное сотрудничество. Германия, говорил Сект в заключение, не должна погружаться в нереалистические грезы, что останется в стороне от возможных будущих конфликтов. Такие мечты, утверждал он, самоубийственны; а поэтому говорить о мире равносильно предательству. Готовность – вот что должно быть лозунгом.

Это все, что касается памятных записок двух антагонистов. Даже после того, как о назначении Ранцау было официально объявлено, фон Сект сделал последнюю попытку в октябре избавиться от него, открыто обрушившись с клеветой на патриотизм и верность графа. Но было уже слишком поздно, и эта атака была слишком грубой. В итоге генерал был вынужден совершить недовольный и агрессивный отход. Оригинал черновика отречения от своих слов, находящийся в личных архивах фон Секта, все еще содержит ряд новых оскорблений, которые тем не менее после раздумий были вычеркнуты.

Собственно говоря, вся эта кампания генерала против кандидатуры Ранцау слишком запоздала, чтобы помешать назначению; переговоры между графом и кабинетом уже практически зафиксировали выбор правительства. Это были самые необычные переговоры. Ранцау был так уверен в своих выдающихся качествах и пригодности для этого поста, что даже поставил несколько поразительных условий перед тем, как он станет размышлять, согласится ли на этот пост. Короче говоря, Ранцау потребовал, чтобы он, если согласится на назначение, не подчинялся министру иностранных дел, а подчинялся напрямую рейхсканцлеру. Побывав уже на должности министра иностранных дел, Ранцау отказывался подчиняться кому-либо в министерстве иностранных дел. В особенности он категорически отказывался работать под руководством Вальтера Ратенау, которого считал яркой личностью, но без политического восприятия. 24 июня 1922 года Ратенау был убит, и его портфель взял на себя сам канцлер. Это облегчило Ранцау принятие посольства, так как он считал Вирта сравнительно безвредным из-за отсутствия опыта в иностранных делах.

Кроме того, Ранцау потребовал особых привилегий в представлении докладов напрямую президенту рейха, даже через голову рейхсканцлера. Удивительная часть этой истории не в том, что дерзкий граф потребовал себе эту привилегию дополнительного канала связи, а в том, что Эберт и Вирт уступили перед его требованиями, хотя конституционно они были несостоятельными.

Таким же экстраординарным, как и эти условия, был визит, который Ранцау нанес 23 июня 1923 года советскому народному комиссару иностранных дел Чичерину во время одной из частых остановок последнего в Берлине. Ранцау представился как человек, наиболее активно обсуждаемый ныне на пост в Москве, а потом стал выкладывать свои карты на столе с обезоруживающей простотой, обычно не присущей ведению дипломатических дел, обрисовал некоторые проблемы, как он себе их представлял, и затронул самые деликатные вопросы советско-германских отношений. Чичерин, похоже, был в восторге; эти два человека немедленно отлично поладили и в этой беседе заложили основы для глубокой личной дружбы, оборвавшейся лишь со смертью Ранцау. Их притягивало друг к другу не только то, что они разделяли многие симпатии и антипатии – несмотря на идеологическую пропасть между ними, – но также и сходство их аристократического прошлого, одинаковые рабочие привычки (оба обычно работали до поздней ночи и ложились спать лишь на рассвете); они даже страдали от одинаковых заболеваний. У них было одинаковое пристрастие к предметам высокой культуры – произведениям искусства, блестящему литературному стилю и тонким винам. В их обширной личной переписке каждый старался превзойти другого в остроумии, стиле и пышности, а на публичных событиях они не колеблясь одаривали друг друга самыми теплыми символами личной дружбы.

Близость этих двоих замечательных людей, если не сказать интимность, часто помогала Ранцау преодолеть чувство острого отчаяния, порождаемого в нем непримиримостью советских властей и безрассудством тех методов, которые часто приводили его на грань отказа от своего поста в Москве. Более того, даже хотя он и знал, что какой-либо член советского правительства не мог себе позволить проявить настоящую искренность и добрую волю в своих отношениях с буржуазным дипломатом, гипертрофированное чувство собственной значимости вводило Ранцау в заблуждение, что можно не питать таких подозрений в случае Чичерина, Калинина и немногих других высокопоставленных представителей Советского государства. Он, похоже, не мог сомневаться в искренности правительства, к которому аккредитована такая персона, как сам граф Ранцау. Как бы много презрения ни питал он к коммунизму, он сопротивлялся искушению подвергать насмешке, скажем, Калинина, насмешке, которая инстинктивно проявлялась в нем по отношению к лицам в Кремле. Таким же образом высокое мнение, которое он имел о себе самом, не позволяло ему поверить, что Чичерин может быть неискренним или злонамеренным. Человеконенавистник в душе, заключивший себя в тщательно построенный ореол страха и обожания; человек с почти психологическим недоверием к своему окружению, который видел врагов, прячущихся за каждым углом, граф Ранцау никогда не терял своего уважения и чувства теплой дружбы к Чичерину. Его последние мысли, продиктованные на смертном ложе, выражают его веру в самого себя, свою миссию и дружбу с советским комиссаром иностранных дел. Вот это письмо, продиктованное графом своему брату:

С точки зрения любого, работавшего в германском посольстве, годы с 1922 по 1928 с полным основанием могут быть названы «эрой Ранцау», ибо граф властвовал над нашими политическими отношениями с Москвой и придавал им особую политическую пикантность. Для него отношения Рапалло имели решительно романтическую притягательность; он видел в них символ необычной, но твердой дружбы между двумя нациями, которых жестокий курс истории превратил в изгоев, вынудив их пройти через хорошее и плохое, вдохновляя их на сопротивление пресыщенному победоносному буржуазному миру. Его огромным разочарованием было то, что ни его вышестоящие начальники в Берлине, ни их советские коллеги в Москве не были столь же романтичны в отношении концепции этого германо-советского «сообщества судьбы», каким был он сам. Тем не менее духовный настрой, с которым Ранцау приступил к решению своей задачи цементирования этой дружбы, в определенной степени затронул благожелательные глубинные чувства творцов политики России – достаточной, чтобы он стал их любимцем и своего рода «экспонатом» среди всех буржуазных дипломатов в Москве. Эти деятели были в восторге оттого, что получили расположение такой яркой и важной личности. В некрологе по поводу кончины Ранцау, напечатанном в «Правде» от 11 сентября 1928 года, советский журналист М.Е. Кольцов (1898–1940, настоящая фамилия Фридлянд, брат известного карикатуриста Б.Е. Ефимова, репрессирован, расстрелян. А Ефимов (р. 1900!) еще живет. – Ред.) писал, что «честолюбивый, аристократически надменный граф оказался самым верным, самым доброжелательным и самым доступным, а поэтому самым приятным буржуазным послом в красной Москве». Советские официальные лица, которые встречали «старого графа» в приемной Наркоминдела, писал Кольцов, «с удивлением не ощущали влияния классовой ненависти, которая была бы уместна при виде лиц благородной крови». Это все потому, что «этот граф понял и никогда не забывал, что Советский Союз, какими бы вы глазами ни смотрели на это, – могучая держава, с которой надо стараться жить в дружбе и согласии… Не искать ссор, а поддерживать дружбу… Поддерживать этого крепкого парня, если против него сговорятся банды… Это было самым важным для старого графа». Конечно, это односторонний рассказ о человеке, который часто описывал московский режим как банду грабителей и шантажистов!

Суждения сотрудников Ранцау о нем самом были весьма противоречивы. У него было много почитателей, некоторые из них были тепло привязаны к нему как человеческому существу. Но многие опасались его или не могли вынести его слишком отталкивающую гордыню и его язвительную иронию. Очень немногие симпатизировали тому удовольствию, которое Ранцау находил в том, что приводил людей в замешательство своим едким остроумием. Например, он любил задавать подчиненным, впервые представшим перед ним, вопрос о том, знают ли они значение слова «субординация». После того как ему отвечали какой-нибудь очевидной банальностью, он сбивал людей с толку своим собственным определением, согласно которому субординация – это «чувство стыда, которое должно наводить ужас на подчиненного, когда, видя начальника, он обязан выглядеть более глупым, чем его начальник на самом деле».

Патологическая подозрительность Ранцау сделала круг сотрудников, которые были действительно близки к нему, весьма ограниченным. Кроме того, он вел жизнь затворника; за весь шестилетний период пребывания в Москве он ни разу не побывал в канцелярии посольства. Всегда сопровождаемый идущим за ним по пятам преданным помощником, он встречался со своими советниками и секретарями в своей резиденции; и у него день и ночь под рукой был небольшой персонал канцелярских работников. Если Ранцау доверял какому-то подчиненному, то был для того добрым начальником и проявлял активный интерес в его продвижении по службе и благосостоянии. Но какого-нибудь случайного инцидента либо даже совершенно надуманного промаха было достаточно, чтобы настроить страдающего манией преследования Ранцау против этого человека, с такой упрямой непреклонностью, что ни умение работать, ни квалификация уже не помогали злополучному изгою.

В июле 1922 года в Москву приехал советник посольства при Ранцау фон Радовиц и принял посольские дела от Вайденфельда, пока новый посол все еще задерживался в Германии, стараясь установить дружественные политические отношения. Лишь 2 ноября граф наконец прибыл в советскую столицу. Прием, который был ему оказан на вокзале, был не очень впечатляющ; в принципе я назвал бы его ничтожным. «Встретили как первоклассного бутлегера (человека, торгующего алкогольными напитками в период сухого закона. – Пер.)» – так охарактеризовал его Ранцау. Очевидно, его чувство личного и национального достоинства было глубоко оскорблено, и, когда граф поехал на встречу с Чичериным поздним вечером того же дня, он не стал церемониться и скрывать свои чувства. И как результат – его прием в Кремле три дня спустя, когда он вручал Калинину свои верительные грамоты, был обставлен со всей помпой, какую могли организовать русские; а когда подразделение Красной армии проходило парадным строем перед высокопоставленными лицами за стенами Кремля, оркестр играл любимый марш Ранцау «Хохенфридбергер», который, поговаривали, был сочинен самим Фридрихом II Великим.

На железнодорожном вокзале у Ранцау для меня нашлось несколько дружеских слов. На следующий день между нами состоялась беседа, которая решила наши дальнейшие отношения. Она показала, что наши представления в политических и личных вопросах были в достаточной степени близки, так что уже вскоре Ранцау попросил меня присоединиться к персоналу его посольства. Для меня это решение было трудным, потому что как раз в то время я обдумывал мысль о возвращении к бизнесу и только что получил одно привлекательное предложение от самой крупной германской пароходной компании заняться ее делами в России. Но перспектива, открывавшаяся мне на посту при Ранцау, была слишком привлекательной. Я согласился работать с ним и скоро получил от него письмо, заканчивавшееся следующими словами: «Я испытываю необходимость выразить свое удовлетворение тем, что Ваше Превосходительство решили, по моей просьбе, посвятить свою энергию, которая уже столько лет в высшей степени доказала себя в развитии германо-российских отношений, службе Германскому рейху и помощи мне в той высокой задаче, за которую я взялся в качестве посла Германского рейха в России». Многие знаки дружбы, которыми одарил меня Ранцау в течение последующих шести лет, и особенно тот факт, что он вспомнил меня даже на смертном одре, доказали мне, что я его не разочаровал.

В своем трактате о революционном процессе Джордж С. Пити утверждает, что революционный режим и его контрреволюционные соседи склонны к ведению международных отношений в очень плохой степени из-за взаимного неумения. Революционный режим, заявляет он, слишком занят своими собственными проблемами в реализации внутренних реформ или домашних перемен, чтобы достаточно разбираться в международной политике и ее проблемах, в то время как консервативные государственные деятели других государств никогда не брали на себя труд ознакомиться с проблемами революции, и, если их процессия была востребована, у них хватало проблем «нормальной» политики. И как результат, утверждает он, международная политика в обоих лагерях находится в руках «ужасных любителей-непрофессионалов» и «второразрядных авантюристов»[31].

Как бы убедительно ни звучал этот аргумент в теории, он опровергается личностью графа Ранцау, а также некоторых министров иностранных дел Германской республики, которые дирижировали германо-советскими отношениями. Да и никто из народных комиссаров по иностранным делам Советского государства не был «ужасным непрофессионалом» или второразрядным авантюристом. Это особенно применимо к последним трем наркомам по иностранным делам (или министрам): Литвинову, Молотову и Вышинскому, а еще в большей степени – к их двум предшественникам. И Троцкий, и Чичерин, который сменил его весной 1918 года, были среди лучших умов и самых интересных личностей первого периода революции в России. Я наблюдал, как Андрей Януарьевич Вышинский (1883–1954; в 1933–1935 годах зампрокурора СССР, в 1935–1939 годах прокурор СССР, в 1949–1953 годах – министр иностранных дел СССР. Председательствовал на политических процессах 1930-х годов, где была ликвидирована оппозиция. – Ред.) проделывал свою плавную и зловещую работу в качестве председателя суда на Шахтинском процессе и общественного обвинителя на более известных репрессивных процессах середины 1930-х годов. Мое личное знакомство с Троцким ограничивалось двумя встречами, об одной из которых я рассказывал выше. Но в течение многих лет у меня были длительные деловые отношения с другими тремя советскими наркомами по иностранным делам: Чичериным, Литвиновым и Молотовым. Из них первый был во всех отношениях самой яркой личностью.

Георгий Васильевич Чичерин родился в 1872 году в дворянской семье итальянского происхождения. Его предки, первоначально носившие фамилию Чичерони или Чичерини, эмигрировали в Россию несколько столетий тому назад и с прошествием времени сочетались браками со старыми признанными дворянскими семьями. Так, мать Чичерина была урожденной баронессой Майендорф, в то время как его бабушка происходила из старинного дворянского рода Нарышкиных, который дал жену царю Алексею, второму в династии Романовых. Отец Чичерина Василий был чиновником в имперском российском Министерстве иностранных дел, но не играл никакой роли в общественных делах царской России. Дядя его, Борис, однако, заведовал кафедрой общественного права в Московском университете и был хорошо известной и уважаемой личностью, щедро одаренной земными благами. Представляя умеренно либеральные взгляды, он боролся за либеральные реформы, но в своих письменных работах был против социализма. Он внес ценный вклад в российскую историографию. В 80-х годах прошлого столетия его имение Караул, расположенное в Калужской губернии, было одним из центров российской интеллектуальной жизни и было известно своим впечатляющим гостеприимством. Хотя юный Георгий и провел добрую долю лет своей ранней юности в этой среде, позднее он попал под влияние радикальных кругов и никогда не порывал своих связей с ними. Правда, чтобы угодить отцу, он по окончании учебы в университете поступил на работу в Министерство иностранных дел и какое-то время служил в его архиве; но в 1904 году он был вынужден укрыться в Германии, чтобы избежать ареста царской охранкой, которая заинтересовалась его революционными связями. За границей Георгий Чичерин примкнул к социалистическому движению. Порвав все отношения с семьей, он одновременно отказался от всех своих претензий на весьма ощутимое наследство, которое давало бы ему во владение, помимо всего прочего, и прекрасное имение его дядюшки.

Ленин рано понял выгоды, которые большевистская международная политика могла получить, используя этого юного идеалиста, который мог предложить свои обширные знания истории и мировых событий, неистощимую память и приличное владение несколькими европейскими языками. И потому, когда Троцкий после Брест-Литовского мира повернулся спиной к международным делам, комиссаром иностранных дел РСФСР сделали Чичерина – после того, как он вступил в большевистскую партию.

Те способности, что возвысили его над средним окружающим уровнем, сопоставимы с некоторыми особенностями характера, который осложнял жизнь не только ему самому, но и его подчиненным. Среди этих особенностей, что примечательно, было странное неумение сделать выбор между важными и не столь важными вещами. Маленькие детали повседневной жизни очень часто играли для него такую же роль, что и громадные проблемы советской международной политики, с которыми он сталкивался. Один из его проницательных сотрудников в доверительном разговоре со мной однажды сравнил его мозг с фотографической пластинкой, которая без разбору воспринимает все изображения, появляющиеся друг за другом. Потому Чичерин трепал свои нервы из-за мелких деталей и тратил свое время, надписывая конверты и бегая с доставкой рукописных нот. Самым ранним утром, когда он обычно выполнял большую часть своей работы, можно было увидеть, как народный комиссар бегает взад и вперед по коридорам и лестницам Народного комиссариата иностранных дел, действуя как свой собственный посыльный.

Чичерин проявлял настоящую личную заботу о тех, кто был рядом с ним, и без малейшего колебания делил все материальные тяготы и лишения тех трудных времен со своими подчиненными. Этим он очень нравился тем, кто работал под его руководством. В то же время Чичерин иногда был так бездумен и далек от реалий, что мог в самом деле дойти до того, чтобы позвонить человеку в три часа ночи и приказать ему прибыть на работу всего лишь для того, чтобы задать ему какой-то вопрос. Этому человеку приходилось преодолеть несколько километров по Москве в самую жуткую погоду после тяжелой дневной работы до полуночи; да еще и бывало так, что Чичерин к тому времени, когда этот полностью измотанный чиновник оказывался перед ним, забывал, о чем хотел его спросить.

Чичерин был очень больным человеком, и его тяжелые болезни часто на долгие периоды отрывали его от работы, во время которых его первый заместитель Максим Литвинов (Валлах) исполнял обязанности народного комиссара. Плохое здоровье и долгие годы эмиграции состарили Чичерина значительно раньше, чем полагалось бы по его возрасту. Вообще-то на наблюдателя он производил впечатление чудного старика, крайне беспомощного в отношении своего непосредственного окружения. И все же этот невысокий человек был в состоянии представлять интересы своей страны на международных конференциях с таким чувством личного достоинства, с такой замечательной изобретательностью, блестящим остроумием и внутренней убежденностью, что даже его оппоненты не могли не отдать ему свое уважение. Зная эти его достоинства, ценя его острый политический ум и сокрушительную диалектику его дипломатических нот, Ленин снисходительно прощал ему его человеческие слабости. Сталин, возможно, не очень разбирался во внутреннем мире Чичерина, но, похоже, и он ценил его услуги. В любом случае немногие, если вообще были такие, комиссары в советском правительстве работали так долго и беспрерывно, как он. Только после начала первого пятилетнего плана, когда сталинский режим, занятый преимущественно внутренними проблемами, практически забросил международную политику, прикрывая свой изоляционизм громко провозглашавшимися ожиданиями мировой революции и интенсивной деятельностью Коминтерна, Чичерин перестал быть нужным режиму; старик, возможно, сам смотрел на сталинскую революцию сверху с отчаянием и озлобленностью. Летом 1929 года, в то время пока он укреплял свое здоровье в Висбадене, Чичерин вдруг встревожился слухами о махинациях против него в Москве. В явной панике он решил не возвращаться, а поскольку, видимо, говорил об этом своем решении, оно стало чем-то вроде секрета Полишинеля. В Германию был послан кремлевский врач Левин, чтобы отговорить наркома по иностранным делам от намерения дезертировать со своего поста; а когда попытки доктора к успеху не привели, Карахан сам взялся привезти его назад. Вскоре после этого, осенью 1929 года, Чичерин подал в отставку и в начале 1930 года передал свои дела Литвинову. Поскольку он не был переизбран в состав Центрального комитета коммунистической партии (с 1925 по 1952 год – ВКП(б), он в результате оказался полностью отключен от общественной жизни Советского Союза. Последние два года своей жизни этот больной и разочаровавшийся человек провел в скромной московской квартире, ища утешения в рейнском вине и Бетховене (умер в 1936 году. – Ред.).

Официальная организационная структура советского правительственного аппарата в первые годы была основана на принципе «коллективной ответственности». Это означало, что за работу министерства отвечал не один какой-то индивидуум, а коллегия, члены которой назначались Центральным исполнительным комитетом (ЦИК) – высшим органом советской пирамиды власти. Таким образом, НКИД (Народный комиссариат иностранных дел) находился под руководством народного комиссара Чичерина, его двух помощников и двух-трех дополнительных лиц, которые были членами с равным положением в этой коллегии. В этом совете народный комиссар считался не более чем первым среди равных, который был обязан подчиняться решениям большинства. Неофициально его положение в партии и поддержка, которую он получал от Ленина, определяли границы, в которых этот народный комиссар мог придерживаться своих собственных взглядов в процессе принятия решений в коллегии.

Положение Чичерина в силу ряда обстоятельств было сложным. Прежде всего, он не относился к влиятельной группе «старых большевиков», которые образовали правящее ядро партии; меньшевик с 1905 года, он вступил в ленинскую коммунистическую партию только после Октябрьской революции, в 1918 году. Семь лет спустя XIV съезд партии избрал его в члены всемогущего Центрального комитета. Но все же этот высокий ранг, результат его достойной службы плюс мгновенное политическое возвышение 1925 года, не наделил его длительным влиянием на политику партии. Это было вызвано не столько личной карьерой Чичерина; скорее, это отражало осторожную позицию Наркомата иностранных дел в рамках советской политики и противоречивой натуры советской внешней политики в целом. Можно изложить это с преувеличенной грубостью: само ведение иностранных отношений и само существование Наркоминдела, возглавляемого правым попутчиком коммунистической партии, являлись уступками, с недовольством совершенными революционным коммунизмом только в обстановке суровых тягот; и многие годы советская система в целом с большим трудом пыталась поглотить это чужеродное тело и ввести его в свой организм. Причина этому станет ясной, если мы займемся исследованием мотивов, стоявших за советскими сделками с внешним миром.

Советская внешняя политика всегда зиждилась на двух основных мотивациях: расширение пролетарской революции в другие важные страны и сохранение и укрепление Советского государства. Только вторая из этих двух целей ведет прямо к формулированию внешней политики, то есть попытке регулировать отношения между Советским государством и другми странами. Революционные амбиции Кремля сами по себе скорее отрицание всяких попыток творить внешнюю политику. Посему в первые месяцы, когда революционная политика Москвы не только перевешивала все другие соображения, но и считалась вполне реализуемой в ближайшей перспективе, и в текущей повестке дня у большевистского режима не было уместной внешней политики вообще; вместо этого его первые международные акты были нацелены исключительно на расширение ареала продвижения революции в Европе и Азии. Теоретически такое фундаментально негативное отношение к внешней политике, как таковой, до сих пор остается главным мотивом коммунистических действий; программа партии 1919 года базируется на предположении, что «началась эра всемирной пролетарской коммунистической революции», и эта программа никогда не отменялась. Но даже до того, как Бухарин написал первый проект этой программы, Центральный комитет партии был вынужден задуматься о возможности того, что распространение революции может замедлиться. С точки зрения долгосрочной перспективы исторического материализма эта задержка не должна была стать причиной для тревоги; время не имеет значения для того, кто подходит к широкому потоку исторических событий как пассивный наблюдатель. Но для партии, которая только что завоевала власть в России, время свершения мировой революции было вопросом жизни и смерти. Если при безграничном оптимизме, который сопровождал восхождение большевиков к власти, их лидеры усваивали это с замедлением, то они это быстро поняли в драматической ситуации германского наступления в начале 1918 года, которое, как нож в масло, прошло сквозь ослабленный и измученный войной Русский фронт. (Фронта, как такового, фактически не было – усилиями самих большевиков, крушивших русскую армию, как «опору старого режима». – Ред.) Пала Рига (Рига пала еще 21 августа 1917 года. – Ред.). Петроград оказался под угрозой. И, таким образом создавая вероятность того, что столица и жизненно важные районы страны попадут в руки немцев, наступление явилось прямой угрозой существованию революционного режима Ленина и его партии.

Эта суровая обстановка столкнула Коммунистическую партию России (с весны 1917 до 1925 года – РСДРП(б), с 1925 года – ВКП(б). – Ред.) с неразрешимой дилеммой. Если новая социалистическая республика собирается оставаться верной своим интернационалистским традициям и социалистическим идеалам, германское наступление должно рассматриваться лишь как случай для коммунистической пропаганды и революционного сопротивления. Героическая борьба «коммунаров» Октябрьской революции тогда либо вызовет возмущение пролетариата всех воюющих стран, либо она войдет в анналы революционной истории как яркий героический пример. Конечно, никто из коммунистических руководителей, выступавших за провозглашение революционной войны (и они на тот момент были в большинстве в Центральном комитете), с легким сердцем не смотрел на перспективу героического разгрома. Большевики сражались не за то, чтобы проиграть, а чтобы победить. И все же каким бы слабым ни могло быть Советское государство против армий Вильгельма II (после того как Ленин и К^Оокончательно разложили и распустили еще недавно могучую и с 1916 года отлично вооруженную русскую армию, деморализованную после отречения царя деятельностью Петросовета и Временного правительства, а также антивоенной демагогией большевиков. – Ред.), адвокаты революционной войны не видели альтернативы, ибо любой иной курс действий потребовал бы компромисса с пролетарской ортодоксией. А конкретно, социалистическому государству приходилось заключить позорный мир с имперской Германией.

Этот мир был действительно заключен 3 марта 1918 года в Брест-Литовске после того, как германские армии возобновили свое наступление, а союзники не откликнулись на призывы России о помощи. Ленин, оставшись почти в одиночестве против огромного большинства своих товарищей, обращал их внимание на то, что в буржуазном мире любое действие будет, в сущности, в пользу того или иного империалистического соперника; исходя из этого попытки сохранить пролетарскую чистоту поступков партии нереалистичны и в действительности угрожают всем завоеваниям, которые пока достигнуты революцией. По сути, Ленин утверждал, что на данный момент наиболее важным достижением революции было создание Советского государства; поэтому сохранение и укрепление этого государства будет наиболее последовательным революционным курсом действий. Манифест II съезда Коминтерна провозгласил это очень четко, заявив, что «Коммунистический интернационал [то есть самозваные представители революционного мирового пролетариата] объявил дело Советской России своим собственным делом»[32].

Как бы там ни было, из этого родился советский raison d’etat (государственный интерес. – фр.), и начала развиваться советская внешняя политика.

Троцкий, выступавший против заключения мира с Германией, ушел со своего поста народного комиссара иностранных дел, чтобы стать главнейшим организатором и стратегом Гражданской войны; его прежняя должность была передана человеку, хотя и ветерану-марксисту, но стремившемуся мыслить скорее категориями старомодной российской международной политики. Было очень кстати, что Георгий Васильевич Чичерин, хоть и недолго, служил в царском Министерстве иностранных дел. По предложению Ленина и вопреки резкому сопротивлению со стороны левых идеалистов, которые подготовили проект партийной программы, в ее экономическую часть вошел пассаж, в котором заявлялось, что сейчас стало «существенно важно позаботиться о расширении экономического сотрудничества и политических связей с другими народами…»[33].

Не следует преувеличивать резкость этого поворота. Разумеется, в своем желании укрепить коммунистическое государство Кремль был полон решимости заключить пакт с любой страной из империалистического лагеря. Но другим важным методом ведения советской внешней политики все еще оставалось делать вложения в пролетарскую революцию и прочие социальные беспорядки за границей, поддерживать зарубежные тенденции к мятежам, а также управлять Коммунистическим интернационалом, в котором организовывались зарубежные коммунистические партии. В этом плане цели мировой революции коммунизма являлись составной частью государственных интересов большевистской России. Однако где разница между мировой революционной деятельностью, которая была частью национальной политики, и мировой революционной деятельностью, которая сама по себе являлась главной целью, при этом внешняя политика использовалась лишь как средство?! Здесь прячутся корни той великой трудности, с которой сталкивается каждый, кто желает получить реальное понимание мотивов советского поведения.

Было бы опрометчиво утверждать, что революционная цель определенно трансформировалась в инструмент, подчиненный советскому raison d’etat (коммунистическому, поскольку русское понятие «совет» совершенно другое, в том числе по целям. – Ред.). Первые шаги в направлении развития внешней политики, сделанные в Брест-Литовске, означали всего лишь временную необходимость, нацеленную на обеспечение передышки, во время которой штаб революции сможет возобновить свою работу, пока мировой пролетариат будет готовиться прийти ему на помощь. Эта теория «передышки» была оппортунистическим намерением подстроить политику под кратковременные обстоятельства. Такой тип концепции не обеспечивает правителей политикой, а дает им лишь оправдание; вместо того чтобы предписать какой-то конкретный курс действий, она всего лишь оправдывает неделание определенных вещей, то есть непроведение активной и неуклонной политики мировой революции. Чистый эффект состоял в том, что Кремль разработал две линии политики, которые имели мало общего друг с другом в отношении цели и исполнения. Когда Ленин заявил на XII съезде партии 27 марта 1922 года, что «мы едем в Геную не как коммунисты, а как торговцы»[34], подтекст был таков, что можно провести четкую линию между двумя курсами действий и что торговая рука Кремля не должна знать, чем занимается его революционная рука.

Когда революционная буря, развязанная войной, начала стихать, концепция «передышки» превратилась в «переходный период». Карл Радек откровенно заявил, что ситуация целиком изменилась. Мировая революция теперь уже не придет, как внезапный взрыв, а примет форму коррозии, то есть станет длительным процессом; «и потому, что это будет долгий процесс, с которым мы обязаны считаться, Советская Россия не будет избавлена от проблемы поиска и обретения модус вивенди со странами, пока еще являющимися капиталистическими»[35].

За несколько месяцев до этого Ленин заявил то же самое во много более позитивных выражениях; он гордо объявил, что «мы сами добились условий для себя, при которых мы можем существовать бок о бок с капиталистическими государствами, которые отныне вынуждены вступать с нами в торговые отношения… мы сами отвоевали себе право на независимое существование. Таким образом… мы видим, что получили… не только передышку, но и нечто много более существенное… мы вступили в фазу, когда мы отстояли и добились своего принципиального международного существования в системе капиталистических государств»[36].

От этого до сталинского требования построить социализм в России как отдельно взятой стране – лишь один шаг.

Но даже когда Сталин, чувствуя, что стабильность и процветание в середине 20-х годов в капиталистическом мире продлится в течение ряда лет, провозгласил осуществимость и необходимость построения социализма в отдельно взятой стране, цели мировой революции советским режимом не были ни в коей мере забыты. Даже если некоторые большевистские лидеры были готовы посвятить все свои силы укреплению внутреннего режима, дело продолжающейся мировой революции было открыто отдано в руки Коминтерна, а также Российской коммунистической партии, а советскому (если точнее – коммунистическому. – Ред.) raison d’etat пришлось на долгое время перейти в оборону. Таким образом, на IV конгрессе Третьего интернационала Бухарину пришлось заверять зарубежных товарищей, что для пролетарского государства вполне нормально создавать союзы с капиталистическими правительствами или брать у них займы, и он заклинал иностранные партии быть верными таким альянсам и поддерживать их[37].

Такие заверения и заклинания приходилось повторять вновь и вновь.

Через девять лет после провозглашения НЭПа, одиннадцать лет после Брест-Литовска мировая депрессия опять предоставила плодородную почву для революционного недовольства, и левые интернационалисты в коммунистическом движении были вдохновлены новой интенсификацией революционной деятельности Коминтерна. Казалось, зарождается новая революционная ситуация. И все-таки интересно сравнить реакцию Сталина на этот новый подъем революционной волны с обычной ленинской реакцией. При пике мирового процветания (то есть почти за два года до Великой депрессии. – Ред.), 5 декабря 1927 года, Сталин выступал на XV съезде партии. Мы живем, заявил он, накануне нового революционного периода. Империализм прогнил до основания; но в своей агонии он готовит отчаянные меры. Планируется новый антибольшевистский крестовый поход. Как должна партия встретить эту угрозу? Предложенная Сталиным политика просто замечательна: задача, говорил он, состоит в том, чтобы оттянуть войну и избежать ее. Советская Россия должна заплатить капиталистическому миру выкуп и попробовать поддерживать с ним мирные отношения. Лозунг должен быть таким: «Do ut des» (даю, чтобы и ты мне дал. – лат.).

До Брест-Литовска, да и, наверное, после него Ленин сделал бы целиком противоположное заключение (после первой фразы Сталина): «Поднимается новая революционная волна? Назревает кризис? Прекрасно! Задачей партии является усилить это развитие и ускорить его, углубить кризис и обострить классовую борьбу так, чтобы довести ее до революционной схватки!»

А теперь мы видим, насколько стратегия мирового коммунизма была подчинена национальной политике Советского государства.

Официальная советская идеология никогда не признавала существования такой проблемы и отрицала факт, что национальные идеалы должны быть подчинены политике власти или внутрипартийным интригам. Для этой цели необходимо провозглашать абсолютную идентичность интересов мирового пролетариата с целями советского правительства и деятельностью коммунистической партии. Но это предложение было в лучшем случае весьма сомнительным. По крайней мере, в прошлом эти две заинтересованности часто вступали в противоречие, и только сейчас, когда Советская Россия достигла мощи реальной мировой державы, а революция распространяется на штыках Красной армии (то есть в конце 1940-х – начале 1950-х годов. – Ред.), мировая революция и советские соображения безопасности, похоже, слились в одно целое. Но в прошлом мировая революционная деятельность Коминтерна и внешняя политика Советского государства страдали недостатками и мешали друг другу. Московское лидерство в Коммунистическом интернационале и стремление Москвы координировать политику Коминтерна с чисто российской политикой чрезвычайно навредили в ряде благоприятных ситуаций для успешной революции и косвенным образом нанесли ущерб нероссийскому коммунистическому движению. И наоборот, московская связь с Коминтерном часто бывала источником серьезных неприятностей и опасных препятствий для Советского государства. Хотя и являясь марксистом-социалистом, Чичерин часто ощущал, что коммунистическое идеологическое наследие есть очень нежелательная помеха на пути свободного ведения советской внешней политики. Один мой коллега однажды спросил его (в декабре 1925 года), почему Советский Союз не рассматривает вопрос вступления в Лигу Наций. Ответ Чичерина был следующим: «Если бы мы вступили в Лигу, нам пришлось бы занимать позицию по всякому возникающему вопросу; а так у нас свободные руки, чтобы поступать так, как нам удобно. Более того, в Лиге нам пришлось бы играть такую же роль, какую играет КПГ (Коммунистическая партия Германии. – Пер.) в вашем рейхстаге, но у нас нет ни малейшего желания играть эту роль». Короче говоря, Чичерин понимал, что мир ожидает, что коммунисты будут вести себя как коммунисты, и мир нельзя было подвести; отсюда его желание избежать любых ситуаций, в которых понадобится вести себя в соответствии с этой схемой.

Иногда небольшие инциденты иллюстрируют отношения между коммунистическими идеалами и советским государственным интересом более впечатляюще, чем крупные политические события. В 1923 году Третий интернационал опекал жилье моряков в Одессе, Мурманске и других портах, и его агенты успешно уговорили ряд иностранных моряков покинуть свои корабли и остаться жить на «родине всех пролетариев». Но ГПУ стало регулярно депортировать этих моряков, как подозрительных иностранцев, прибывших в страну нелегально; оно было больше озабочено задачей внутренней государственной безопасности, чем проблемами набора новых борцов за дело мирового коммунизма.

Георгий Чичерин

Карл Радек

Литвинов и граф Брокдорф-Ранцау обмениваются рукопожатиями после подписания 12 октября 1925 г. германо-советского торгового договора

Дистанция между фон Сектом и Чичериным во время их рабочего обеда, «как утверждает пресса Антанты: каких-то 2 дюйма; фактически: 15 футов… по крайней мере!»

Из германского периодического издания «Кладдерадаш»

Граф фон дер Шуленбург, покидающий канцелярию германского посольства в Москве

Фон Риббентроп приветствует Молотова в Берлине 11 ноября 1940 г.

Фон Риббентроп подписывает советско-германский договор о ненападении.

Стоят (справа налево): Сталин, Молотов, Шкварцев (советский посол в 1939–1940 гг. в Германии), генерал Шапошников, Хильгер

При заключении германо-советского договора о дружбе и Сталин, и фон Риббентроп улыбаются

Зарубежные коммунисты и интернационалистические раскольники в РСДРП(б) считали, что их идеалы, предаваемые эгоистичной советской национальной политикой или личными стычками внутри партийной иерархии, естественным образом подчеркивают пороки московского влияния на революционное благородное дело. Еще в 1924 году известный в то время германский коммунист Карл Корш осмелился выкрикнуть эпитет «советский империализм» перед собравшимся V конгрессом Коминтерна в Москве. Карл Корш, Рут Фишер, Лев Троцкий, Игнацио Силоне, Тито и подобные им «еретики» расходились по многим важным вопросам; но основная жалоба, которую они озвучивали, или высказывали, состояла в том, что Коммунистический интернационал и коммунистическое движение во всем мире стали орудием советской государственной политики и Российской коммунистической партии.

Однако столь же естественным было и то, что мои коллеги-дипломаты и я сам, пытаясь вести дипломатические дела с Советским государством, были обеспокоены объединением Москвы с Коминтерном по совершенно противоположной причине. Мы не сожалели, если соображения узкогосударственных интересов Советской России наносили ущерб движениям, нацеленным на пролетарское восстание в Германии, Англии, Китае либо где-нибудь еще; мы, наоборот, были обеспокоены давнишним влиянием мирового коммунизма на советскую внешнюю политику. Графа Ранцау постоянно раздражало влияние Коминтерна, который, как он выражался, налагался бременем на структуру германо-советских отношений наподобие излишней закладной, и он относился к тем лицам, которые постоянно призывали советского народного комиссара иностранных дел разъяснить влияние, оказываемое Коминтерном на Советское государство. Под настойчивыми тычками Ранцау Чичерин с самого начала прилагал энергичные усилия по размежеванию между советской внешней политикой и революционным коммунизмом, Советским государством в целом и коммунистической партией (по крайней мере, в глазах зарубежных дипломатов). И принятие этого мифа стало одним из условий поддержания прочных отношений с Советским государством. Как писала газета «Правда» в своей редакционной статье от 18 марта 1930 года: «Если германское правительство… желает приписать «тождественность Коминтерна и советского правительства», то такой шаг не может объясняться иначе, чем занятием Германией позиции открытой вражды по отношению к СССР и решением присоединиться к антисоветской кампании, которая не брезгует никакими реакционными вымыслами с целью создания моральной атмосферы для военной интервенции».

Этот миф был слишком уж прозрачным, чтобы сохранить лицо не только Наркоминдела, но также и иностранных правительств, ведущих дела с Москвой. Сколь ни велика была настойчивость, с которой Москва утверждала этот миф, его можно было проглотить лишь с огромным трудом. Когда Чичерин заявил на Съезде Советов в марте 1925 года в Тифлисе, что «мы вынуждены еще раз заявить германскому правительству, что наше правительство не несет ответственности за деятельность Коминтерна и не имеет с ним ничего общего», его аудитория ответила громким гоготом, приведшим покрасневшего народного комиссара в замешательство. Зарубежные коммунисты в особенности с большим трудом придерживались этого мифа, поскольку им также было сказано рассматривать Советскую Россию в качестве «отечества мирового пролетариата». Во время пребывания Чичерина в Берлине в ноябре и декабре 1925 года ему пришлось крайне смутиться, когда для того, чтобы поприветствовать его, в советское посольство нанесла визит делегация из примерно сотни германских рабочих. На их настойчивые требования произнести речь Чичерин прочел им лекцию о «ленинском принципе» невмешательства Советской России во внутренние дела других государств. Сразу же после того, как он выпроводил нежеланных посетителей, он бросился в германское министерство иностранных дел, чтобы доложить об этом инциденте, извинился за него и позаботился, чтобы пресса о нем не сообщила. В мае предыдущего года немецкий коммунист, бежавший из-под стражи двух полицейских, стал искать убежище в советском торговом представительстве в Берлине – опрометчивый поступок, приведший к острому конфликту между Берлином и Москвой, когда два часа спустя германская полиция произвела тщательный обыск советских служебных помещений. Дело в том, что даже тогда коммунистические писатели осудили своего злополучного германского товарища как «провокатора», стремящегося причинить вред Советскому Союзу. Нет ни малейшего основания верить этому объяснению; но в глазах Москвы это был беспардонный со стороны иностранного коммуниста поступок – замешивать официальное советское учреждение в дела своей местной партии.

Проведение внешней политики с этим дорожным камнем-указателем на шее требовало от хворого Чичерина героических усилий, и лишь готовый на самопожертвование человек с его фанатической преданностью своей работе мог ее вести на протяжении почти двенадцати лет, как это делал Чичерин. Более того, у него были враги, находившиеся на влиятельных позициях; в принципе одним из его наиболее ярых противников, с кем он вел непрерывную борьбу умов и влияний, был его первый заместитель М.М. Литвинов. Возможно, антагонизм между последним и Чичериным возник еще в ранние дни их эмиграции в Англию, где оба провели добрую часть лет до революции 1917 года. С тех пор они не могли терпеть друг друга, и вряд ли существовала какая-то симпатия или согласие между культурным, впечатлительным меньшевиком и безжалостным, склонным к интригам и холодно-рациональным большевиком, который стал его заместителем. Кроме того, по одному вопросу они столкнулись лбами: на VI съезде Российской социал-демократической рабочей партии, проходившем в 1906 году в Стокгольме с участием меньшевистской и большевистской фракций (а также, с правом совещательного голоса, Бунда, Польской и нескольких других социал-демократических партий и организаций. – Ред.), Чичерин был избран председателем специальной комиссии по расследованию дорожных ограблений, с помощью которых большевики-ленинцы начали пополнять свою партийную казну. Случилось так, что Литвинов был глубоко замешан в эти авантюры с похищениями, и было бы удивительно, если бы после этого расследования у него не осталось никакой личной неприязни к Чичерину. Хорошо известно, какую важную роль играет мелочная личная вражда в уединенных кругах фанатичных изгнанников и как долго память о прошлом соперничестве довлеет над их умами.

В целом неприязнь между Чичериным и его первым заместителем основывалась и на личных разногласиях, и на конфликтах по поводу политики. Столкновение личностей было вызвано отчасти глубоким различием в социальном происхождении этих двух человек. Сам не осознавая этот факт до конца, Чичерин, этот продукт высших социальных слоев старой России, сохранял в себе определенные предрассудки и склонности, о которых Литвинов не мог иметь ни малейшего понятия. Даже в кругу своих товарищей-большевиков Чичерин не мог забыть манер и традиций благородного общества. Как-то за обедом, устроенным для него другом-большевиком, он не мог понять, почему его хозяин спрашивает: «А какое вино вы бы хотели к своей еде, товарищ народный комиссар?» – «Да такое, какое полагается! – ответил Чичерин. – Сначала белое, а потом красное вино». Он был очень эмоциональным человеком, на чьи взгляды и мысли в большой степени влияли чувства. И был крайне обидчивым. Его постоянно раздражали спокойная уверенность и целеустремленность Литвинова, и однажды Чичерин даже пожаловался на него такими словами: «Мой помощник абсолютно невыносим. Он обращается со мной как Ксантиппа с Сократом». И все же Литвинов, возможно, не был сознательно груб с ним; дело в том, что он был трезвым, рационально мыслящим человеком, который не позволял симпатиям или антипатиям властвовать над ним. Его политика, его отношение к людям и вещам определялись только соображениями необходимости.

У Литвинова не было друзей. В коллегии Наркоминдела был один член, с которым я установил отношения взаимого доверия. Как-то я спросил его, как он уживается с Литвиновым, и получил многозначительный ответ: «С Литвиновым не надо уживаться; надо с ним лишь работать – если нет другого выбора!»

Резкое различие в ежедневном распорядке дня Чичерина и Литвинова еще более способствовало осложнению сотрудничества между ними и неуклонному охлаждению их отношений. Чичерин работал по ночам, а днем его часто было не найти. Он был плохим руководителем и растрачивал себя на мелочи. На столах в его кабинете громоздились груды запылившихся папок с бумагами, так что иногда он с трудом находил место, чтобы нацарапать впопыхах записку кому-нибудь из своих подчиненных или подготовить какую-нибудь важную дипломатическую информацию. В противоположность ему Литвинов принимал посетителей, сидя за свободным от бумаг столом, что аттестовало его системный метод работы. Он не утруждал себя деталями; он не тратил зря время, умело распределяя бремя работы между своими сотрудниками.

Помимо этого, то обстоятельство, что эти два человека не встречались с глазу на глаз для обсуждения вопросов долгосрочной политики, вело к нездоровому соперничеству и наносило значительный ущерб престижу Наркоминдела, поскольку даже по маловажным вопросам, по которым Чичерин и Литвинов не смогли прийти к соглашению, приходилось обращаться за решением к вышестоящим властям.

Для Чичерина договор в Рапалло был одним из главных столпов советской внешней политики. Ночные дискуссии с Ранцау о смысле и целях договора в Рапалло были для него духовной необходимостью, а концепция Schicksalsgemeinschaft («общей судьбы») не была для него пустой фразой. Однако в глазах Литвинова договор в Рапалло был такой же политической необходимостью, как и любая иная мера. Он защищал эту мысль своим умом, но не сердцем. Он ни в коем случае не был настолько слеп, чтобы не видеть выгоды, которые договор в Рапалло принес Советскому Союзу; исходя из этого, он настойчиво боролся за сохранение и развитие отношений с Германией, но только в той мере, в какой «политика Рапалло» умещалась в куда более широких рамках советской внешней политики в целом.

У Литвинова было скудное понимание того жгучего интереса, с которым Чичерин занимался политическими проблемами Ближнего и Среднего Востока. Политическое внимание Литвинова было сосредоточено на Западе, который он знал по долгим годам своей эмиграции и с чьими проблемами был знаком. И в то время, когда Чичерин утверждал, что в Китае политика Кремля должна состоять в продолжении и углублении революции, Литвинов отстаивал осторожный подход и заявлял, что советское правительство должно разыгрывать китайскую карту только с целью оказания давления на Англию для достижения с ней взаимопонимания. Мне говорили, что на совещании по этой проблеме Чичерин с огромным возбуждением обвинял Литвинова в том, что тот хочет продать Китай с потрохами, на что Литвинов хладнокровно и высокомерно ответил грубым замечанием типа «лучше продать Китай, чем упустить шанс с конкретными политическими возможностями»[38].

Во многих отношениях было легче и полезнее иметь дело с Литвиновым, чем с его начальником. Последний был не только смешным и раздражительным человеком; он к тому же был крайне неуверен в себе и в своих вышестоящих руководителях. Поэтому Чичерин был весьма нерешителен в принятии даже мелких решений и предоставлении несущественных уступок, в то время как его заместитель с самоуверенным видом и с готовностью брал на себя ответственность и даже проявлял определенную инициативу во многих спорных вопросах. Литвинов всегда был исключительно точен в фактах и говорил по существу, он сочетал также в себе способность быстро схватывать суть с умением добиться выполнения работы.

Литвинов не раз проявлял признаки определенного личного мужества. Так, находясь в Лозанне в 1932 году, он принял делегацию европейских социалистов, которые отметили опасность потворствования росту сил нацистов в Германии и которые пытались убедить его в необходимости совместных действий всех стран против Германии. Литвинов ответил, что ни в коей мере не согласен с отношением его правительства к национал-социализму, но он не в состоянии оказать влияние в предлагаемом направлении. Сегодня было бы немыслимо для советского дипломата заявить, что он не согласен с политикой своего правительства. То же можно сказать и о замечании, которое Литвинов сделал в Париже в 1937 году, когда его спросили о смысле великих репрессий, которые тогда шли в Москве, поголовном отстреле (из пяти первых советских маршалов уцелели только Буденный и Ворошилов. – Ред.) маршалов и генералов, открытых процессах над старой большевистской гвардией. Литвинов пожал плечами и сказал, что он также ничего не может понять, что делает его правительство.

Еще одним примером его типичной открытости является разговор, который состоялся у него с Леоном Блюмом (1872–1950, правый социалист, несколько раз возглавлял правительство Франции, с апреля 1938 года в отставке. – Ред.) в сентябре 1938 года, сразу же после Мюнхенской конференции. Блюм спросил у него, может ли Франция ожидать, что Советский Союз придет ей на помощь в случае, если чешский кризис приведет к конфликту с Германией. В соответствии с очень надежным источником, Литвинов, говорят, ответил так: «Если я останусь народным комиссаром иностранных дел – да; в ином случае – нет» (СССР с самого начала кризиса предлагал конкретную помощь Чехословакии – сделать это не дала Польша, урвавшая в 1938 году свой кусок (Тешинскую область). Через год Польша пала под ударами германской армии. – Ред.). В свете этих примеров я совершенно готов верить недавнему отчету американского корреспондента Ричарда С. Хотлита об одном интервью, которое Литвинов якобы дал ему летом 1946 года. Я бы не удивился, если бы Литвинов был несколько более осторожен в формулировке своих взглядов на намерения советского правительства и на неизбежность конфликта между коммунистическим и капиталистическим мирами; но даже это интервью олицетворяет собой ценное дополнение к нашим знаниям о Литвинове как человеке и как государственном деятеле.

Видя все эти качества, московский дипломатический корпус был склонен не обращать внимания на отрицательные черты характера Литвинова, неприглядные аспекты его личной жизни и его семейные проблемы, даже хотя и большинство из нас полностью симпатизировали Литвиновой – интеллигентной и беспроблемной женщине, которая, видимо, каждому нравилась. Айви Лоу родилась в Англии. Ее дядя, сэр Сидни Лоу, был хорошо известным экспертом в области международного права, и его книги перед революцией были даже переведены на русский язык. Беспечная откровенность, с которой г-жа Литвинова обычно разговаривала с членами дипломатического корпуса, также была явлением совершенно исключительным для Москвы. Возможно, это было одной из причин, почему ей в 30-х годах посоветовали переехать на какое-то время в Свердловск и там преподавать английский язык. Но даже такой опыт не помешал Литвиновой после своего возвращения описывать мне жизнь в советском провинциальном городе в таких резких выражениях, что я всерьез встревожился в отношении ее личной безопасности.

У Литвиновых было двое детей, которые росли на моих глазах в 30-х годах. Мальчик в особенности выказывал признаки большого интеллекта. Как-то я играл с его отцом в шахматы и очень быстро проиграл. Но когда я похвалил партнера за его умение играть, гордый отец подчеркнул, что его сын играет в шахматы значительно лучше, чем он сам.

При всех различиях в биографиях, личностных характеристиках и политической ориентации Литвинов, Чичерин и большинство их сотрудников в Наркомате иностранных дел относились к одному типу большевистских интеллектуалов, которые провели годы эмиграции в Европе. Как правило, эти мужчины и женщины были хорошо образованными, высококультурными и деликатными людьми; многие из них были евреями, а некоторые – выходцами из высших слоев старого общества. Одной из представительниц последней категории людей (мать Ларисы Рейснер – русская аристократка Хитрово, отец – немецкий еврей. – Ред.) была красивая и обаятельная (что помогало в комиссарской деятельности. Сторонница жестких мер («расстреливать и расстреливать!»). – Ред.) госпожа Радек (Радек был неофициальным мужем Рейснер. – Ред.) – Лариса Рейснер (1895–1926), чья преждевременная смерть была воспринята этим сатироподобным мужчиной как самый жестокий удар судьбы. Как правило, эти люди обладали инициативностью, воображением, умом и умением вести переговоры. Многие из них владели несколькими иностранными языками и научились приспосабливаться к западному менталитету. Таким образом, это были люди бесценные как дипломаты и торговые представители, и контактировать с ними было стоящим делом, даже если и некоммунист не мог избавиться от ощущения, что в принципе эти марксистские интеллектуалы смотрели на нас с определенной снисходительной жалостью, как на бедных заблуждающихся представителей обреченного буржуазного класса.

В самые первые годы моего пребывания в Москве материальная нищета страны была так велика, что даже ни члены правительства, ни я сам не могли избежать ее влияния. Она мешала всякой форме общественной жизни. Как мог я, например, устраивать какую-нибудь вечеринку, если я сам жил всего лишь в одной очень скромной комнате? Но все равно у меня были обширные возможности познакомиться с людьми и жизнью в Москве. ЧК еще не рассматривала каждого иностранца как опасного шпиона. Также не считалось актом предательства, если советские чиновники, которым удалось оторваться от своих дел, вступали в обмен мнениями с иностранцами. Ученым и профессорам не грозила опасность ареста, когда они пробовали восстановить связи с внешним миром после многих лет изоляции в годы войны и революции. Вход в Кремль еще не был так герметически закупорен, как это делается сегодня (конец 1940-х – начало 1950-х. – Ред.), так что такие деятели, как Радек, Бухарин да и многие другие, не стеснялись приглашать к себе иностранцев. Однако это положение изменилось еще в середине 1920-х годов, когда протокольный отдел Наркомата иностранных дел, а через него и ГПУ все более и более регулировали контакты советских должностных лиц с иностранцами. Так что в определенных случаях, если мы хотели поддерживать внеслужебные контакты с иначе недоступными советскими чиновниками, нам приходилось иметь дело с явными агентами спецслужб.

Мы в германском посольстве часто пытались довести до наших коллег в Берлине понимание сравнительной маловажности Наркоминдела. К большому и острому неудовольствию Чичерина, его роль часто сводилась до выполнения обязанностей пресс-атташе и «мальчика для битья» для Центрального комитета или даже для ГПУ. Его комиссариат выполнял роль органа по связям с общественностью, куда зарубежные правительства могли обращаться в поисках компенсации за оскорбительные действия Кремля. Комиссариат хотел бы заниматься амбициозной и разумной мировой политикой, но был низведен до уровня голоса, который объявляет и защищает, но сам редко творит внешнюю политику. Настоящие решения принимались Центральным комитетом коммунистической партии либо политбюро. Только на этом уровне можно было предпринимать попытки координировать советскую политику в целом и озвучивать единую линию, складывающуюся из партийных распрей, международных соображений, внутренних проблем и устремлений мировой революции.

Эта борьба между главными силами в советском обществе и способ, которым она лишила НКИД функций формирования политики, стали очень очевидны для нас в 1923 году, в этот, возможно, самый захватывающий и критический период в германо-советских отношениях. Это был последний год послевоенного периода, времени, когда стрельба прекратилась и были подписаны мирные договоры, но с огромным ожесточением продолжала вестись война на политическом фронте, когда в отношениях между Германией и Францией все еще имела огромное значение проблема репараций. Равным образом продолжала порождать отголоски своей первоначальной цепной реакции и революция 1917 года, хотя в ретроспективе мы уже можем сказать, что после 1918 года волна пролетарских революций постепенно шла на убыль. В этот период Европа платила тяжелую цену за прошедшую войну и бушевала неистовая классовая борьба, которой предстояло решить, как следует распределить бремя жертв. В Центральной Европе и в других местах даже после подписания мирных договоров продолжало существовать состояние близкое к войне, а в ряде стран господствовало положение близкое к революционному или гражданской войне. Эта ситуация достигла критической точки в январе 1923 года, когда французские и бельгийские войска оккупировали жизненно важный район Рурского бассейна, это сердце индустриальной Германии, и изолировали его от остальной части страны. Трудности, нехватки и унижения, обрушившиеся на плечи нации, довели экономический и политический кризис в Германии до крайней степени. Дело выглядело так, будто война могла вспыхнуть вновь, на этот раз для того, чтобы нанести смертельный удар Германской республике; и тут впервые с весны 1921 года Кремль, похоже, поверил в реальную возможность большевистской революции в Германии.

Отношение Москвы к Германии характеризовалось договором в Рапалло, соглашением, заключенным с буржуазным правительством и направленным против держав-победительниц, исходя из предположения, что, как однажды выразился Чичерин, Советской России значительно легче поддерживать отношения с угнетенной нацией, чем с победителями. «Правительство угнетенного класса, – сказал он, – конечно, имеет меньше поводов к ссоре с правительствами угнетенных народов. И это вполне естественно, что мы захотели иметь добрососедские отношения с государством, которое не желает ни угнетать, ни эксплуатировать Советскую Россию». Но до конца 1923 года Германия была в такой же степени надеждой и фокусом интересов и устремлений для Коммунистического интернационала. Здесь были сосредоточены величайшие надежды российских коммунистов на поддержку революции. Правда, ко времени оккупации Рура эти ожидания были в немалой степени утрачены; но они еще не угасли до конца. Революция ноября 1918 года не внесла каких-либо ощутимых перемен в классовую структуру в Германии, а скоротечная Баварская Советская Республика (в апреле 1919 года. – Ред.) на поверку оказалась жалкой авантюрой. Так или иначе, германский пролетариат не оправдал традиционных ожиданий, возлагавшихся на него коммунистами. Однако в силу особенностей своего мышления Ленин не мог открыто признать этот печальный факт.

Вместо того чтобы порицать германский пролетариат как класс, не склонный к революции, российские коммунисты возложили вину на его руководство – социал-демократическую партию. Это было можно сделать тем более легко, что в январе 1919 года после подавленного восстания «Спартака» были убиты два выдающихся революционных лидера в Германии – Карл Либкнехт и Роза Люксембург. В политическом смысле Ленин и его товарищи были совершенно правы, когда неудачу коммунизма в Германии приписывали социал-демократам. Ибо с самого начала распада кайзеровского режима германские социалисты не избегали никаких средств в борьбе с левой опасностью; если коммунизм был разбит в Германии, в этом главным образом заслуга Эберта, Носке, Шейдемана и других правых социалистических лидеров. Конечно, эти люди не избежали упорного сопротивления против их временных альянсов со старыми правящими классами; и какое-то время Москва энергично стремилась эксплуатировать сопротивление со стороны больших групп рабочего класса. Летом 1920 года для участия в работе II конгресса Коминтерна была приглашена Независимая социалистическая партия, и в Москве появились четыре ее руководителя, предоставляя мне шанс встретиться с ними. Во время их пребывания я изо всех сил старался ознакомить их с реальной ситуацией в России, какой я ее видел, и дать им сведения о слабеющей популярности коммунистического режима даже среди русского рабочего населения. Вместе с Дитманом, Криспьеном, Даумигом и Коненом мы совершили поездку в город Коломну, что примерно в 100 километрах к юго-востоку от Москвы, чтобы посетить большой машиностроительный завод, где недостатки большевистского эксперимента в области промышленности можно было наглядно продемонстрировать. Я выяснил, что первые двое предрасположены разделить мои взгляды, но остальных убедить не смог. (Конен впоследствии вступил в Германскую коммунистическую партию и сегодня является членом СЕД – Социалистической единой партии. В конце того года на съезде в Галле произошел раскол Независимой социалистической партии; ее левое крыло вступило в Коминтерн, а правое крыло постепенно вернулось в Социал-демократическую партию. Коминтерн послал на этот конгресс своего красноречивого руководителя Зиновьева (Радомысльский (1883–1936), в 1917–1919 годах вместе с Урицким и другими уничтожил тысячи безвинных людей в Петрограде, расстрелян в ходе ликвидации «ленинской гвардии». – Ред.), чтобы использовать его искусство убеждения. Одним из его главных соперников в Галле оказался Дитман, который бросил на чашу весов свой опыт и свои наблюдения, которые он накопил в Москве, и тем самым не позволил «независимым» объединиться с коммунистами. Из-за своих действий в Галле Зиновьев вместе с Лозовским (Соломон Абрамович Дридзо (1878–1952), расстрелян. – Ред.) был выслан из Германии. (Зиновьев приехал по экстренному разрешению Берлина, выданному из предположения, что лучше всего будет дать возможность представителям Советской России высказаться. Очевидно, германские власти изменили свою точку зрения, увидев его на трибуне как оратора.) Вскоре после этого я слышал и видел, как он произносил свою четырехчасовую речь о своих впечатлениях от этих событий, в которой гневно клеймил Дитмана и ему подобных как предателей дела германского и международного пролетариата.

Зиновьев был одним из самых блестящих ораторов, которые были у партии в России. Его страстная манера речи, его яркое, живое описание и блестящее ораторское искусство не только захватывали внимание аудитории, но и удерживали часами до конца выступления Зиновьева. Однако сердце и вера масс были не с ним, потому что в принципе Зиновьев был не более чем честолюбивым и эгоистичным демагогом. И народ быстро заметил, что образ его жизни был каким угодно, но не пролетарским. Временами поведение Зиновьева было по-настоящему вызывающим. Помню, например, один инцидент лета 1921 года, когда отправление поезда, в котором я ехал из Петрограда в Москву, по приказу Зиновьева было задержано на два часа просто потому, что расписание было для него неудобно, а два вагона, забитые битком пассажирами, были отцеплены, потому что Зиновьев настаивал на том, чтобы его тяжелый вагон-салон был прицеплен к этому поезду.

Зиновьев, вероятно, не обратил никакого внимания на то, что после того, как мы приехали в Москву, его вагон на длительное время блокировал пути, потому что он не закончил свой утренний туалет и не проявлял желания покинуть вагон. Наглая манера, с которой он показался в открытом окне вагона в крикливой пижаме, в те годы была особенно вызывающей.

Ненависть российских коммунистов к правым социалистам, а к Германской социал-демократической партии в особенности, является одним из наиболее важных факторов, формировавших отношения между Советской Россией и буржуазной Германией. Эта ненависть была намного глубже и ожесточенней, чем в отношении российских коммунистов к буржуазии или феодальной реакции; там было больше похожего на здоровый, нормальный антагонизм. Коммунизм предвидел и ожидал это как неизбежный классовый антагонизм с капиталистическим способом производства, а поэтому этот антагонизм настолько воспринимался как должное, что могли возникать чуть ли не сердечные отношения – как между естественными врагами, которые все-таки уважают друг друга и временами заключают соглашения и придерживаются их. Куда труднее для коммунистов было иметь какие-либо дела с правыми социалистами, и коммунисты считали совершенно невозможным испытывать к социалистам какое-либо уважение. Антипатия социалистов к занятиям революцией рассматривалась как отклонение от ожидаемой нормы, как грязное и отвратительное извращение. Вражда с капиталистами была «нормальной» и имела объяснение; вражда же с социалистами имела морально-нравственный характер. Реакционеров и буржуазные партии можно было использовать как партнеров во временных альянсах, социал-демократов можно было лишь уничтожить как политическую силу.

Эти чувства были взаимными, поэтому, хотя правые партии в Германии и заявляли, что обладают фактической монополией на патриотизм и антикоммунизм, ни одна политическая группа не была более постоянной в своей оппозиции Москве, чем СПГ (Социалистическая партия Германии). Эта оппозиция выражалась не только во внутренних делах, где союзов с коммунистами почти неизбежно остерегались, но также, в равной степени, предпочтении Запада во внешней политике. Неудивительно, что Кремль упорно стремился воспрепятствовать созданию в Германии социалистического правительства, за чем с удовлетворением наблюдали некоторые люди из персонала посольства. В ретроспективе выглядит действительно примечательным, что Чичерин и Литвинов могли открыто обсуждать с германскими дипломатами желательность недопущения СПГ к власти. И только советские нападки на Фридриха Эберта, который, в конце концов, был президентом, вызвали протесты со стороны посольства.

Если отношение Кремля к германским социалистам было негативным, его оценка партий правого толка была весьма противоречивой. С одной стороны, коммунисты предпочитали социалистам людей вроде Ранцау и фон Секта, потому что последние работали на германский альянс с Советской Россией. Но эти люди были также представителями правящих классов, они не скрывали своей ненависти к социализму в любой его форме; наконец, их следовало опасаться как контрреволюционеров. По этой причине готовность Кремля заключить договор с консерваторами время от времени уступала место прямо противоположному чувству – сильному страху перед реакцией. В такие времена коммунисты откладывали в сторону свое глубокое отвращение к социал-демократии и искали с ней союза.

Например, плачевное крушение коммунистических мятежей, разразившихся в Германии в начале 1921 года, продемонстрировало слабость влияния, которое оказывала Германская коммунистическая партия на немецких рабочих, и силу правящих классов. Умеренные в рядах партии воспользовались моментом досады и разочарования, чтобы вырвать штурвал из рук ее радикального крыла; и хотя Коммунистический интернационал громогласно обвинял германских социалистов в том, что они помогали буржуазии и генералам вернуться к власти, он провозгласил необходимость широкого фронта всего пролетариата в борьбе против правой угрозы. Ради спасения республики большевики искали сотрудничества со всеми элементами рабочего класса и объявили о своей готовности пойти на компромисс с правыми социалистами. А когда последние, в свою очередь, выказали тенденцию готовности компромисса с буржуазными партиями, Исполком Коминтерна завопил: «Немецкие рабочие! Не допустите крушения Объединенного фронта!»[39]

И все же меньше чем через пять месяцев Карл Радек в «Правде» от 24 ноября 1922 года утверждал, что немецкая буржуазия готовится к «белой диктатуре», и советовал германским рабочим начать открытую революционную борьбу. Эта быстрая смена музыки показательна в свете дилеммы, с которой столкнулась коммунистическая Россия, когда обострился кризис в Германии.

В Москве мы узнали об этой дилемме, когда русскоязычная газета «Жизнь» сообщила 1 сентября 1922 года, что Совет народных комиссаров неделю назад обсуждал, что делать в случае захвата Рура Францией, который ожидался в любой момент в середине года. Утверждалось, что Радек и Карахан выдвинули предложение, по которому Советская Россия должна быть готовой прийти на помощь Германии, если Рур будет оккупирован Францией. Знаменитый глава ЧК Дзержинский и нарком юстиции Курский, согласно газете, выступили против этого предложения, аргументируя свою позицию тем, что французская оккупация породит такие беспорядки, которые дадут начало коммунистической революции. Москва, якобы утверждали они, должна подождать, пока к власти в Германии не придут коммунисты; только тогда Красная армия должна пройти через Литву и Польшу и атаковать французов в Германии. В этом месте, продолжала газета, Троцкий высказался в поддержку Радека и Карахана; Россия не может себе позволить дожидаться коммунистической революции в Германии; вместо этого в ее интересах было бы оказать поддержку существующему германскому правительству. Ибо, угрожая Германии, Франция представляет собой прямую угрозу Советскому государству. «Мнение Троцкого и Радека превалировало», – заключает газета.

У меня не было способа установить, насколько это сообщение было основано на фактах. Тем не менее, состоялось это совещание или нет, верно то, что в последние месяцы 1922 года Москва предпринимала большие усилия, чтобы заверить нас в своей поддержке в случае оккупации Рура. 22 декабря Троцкий сам приехал к Ранцау и пообещал, что Россия вмешается, если в случае вторжения в Рур Польша одновременно попытается оккупировать Силезию. После того как французские и бельгийские войска действительно вошли в Рурский бассейн, советское правительство немедленно выразило открытый протест против этого акта, и многие ведущие советские государственные деятели заверили нас в поддержке их страной. «Главное положение в нашей внешнеполитической платформе, – заявил тогда Чичерин Ранцау, – культивировать с Германией более добросердечные отношения, чем с любой другой страной». И все-таки были свидетельства тому, что в этом конфликте Москва не безоговорочно заняла германскую сторону. В редакционной статье в официальном правительственном органе «Известия» от 14 марта 1923 года заявлялось, что Россия страстно желает установить нормальные отношения с Францией. Что касается событий в Руре, газета заняла беспристрастную позицию. Все это, утверждалось в газете, эпизод в распаде капитализма, происходящем перед советскими глазами; и это не вынудит Россию занять чью-то сторону. Более тревожной, чем флирт с Францией, была новость, полученная из Германии, о том, что российские коммунистические агенты неуклонно наращивают там свою деятельность. Не придерживался ли Кремль двуличной политики открытой поддержки буржуазного правительства и тайного разжигания пролетарской революции?

Со своей стороны, изолированные от событий, происходящих в родной стране, зависевшие от депеш из Берлина, мы были в то время полностью убеждены в двуличной политике Кремля. Но подготавливалась не простая пролетарская коммунистическая революция. Вместо этого московские эмиссары в то время планировали «национальное большевистское» восстание, которое было направлено как против французской оккупации, так и против германской буржуазии. План явился остроумной попыткой связать пролетарский социализм с национальными чувствами, которые в то время пробудились в Германии, и под одним и тем же символом предпринималась попытка совместить интересы советской безопасности с интересами мирового коммунизма.

Похоже, Москва поначалу рассматривала рурские события главным образом как угрозу своей собственной безопасности. «Рурская авантюра, – писал Чичерин с явной обеспокоенностью, – повергла в шок политическую и экономическую жизнь всей Европы и тем самым причинила огромный вред советским республикам, которые нуждаются в экономических отношениях с другими странами»[40].

Карл Радек был даже еще более откровенен. В опубликованной 31 августа в «Известиях» статье под названием «Руки прочь от Германии» он писал: «Если капиталистам Антанты удастся разорвать Германию на куски и установить свою власть за счет побежденного трудового народа, это представит величайшую опасность для Советской России». И действительно, тотальная оккупация Германии французскими войсками стала бы прямой угрозой западным границам Советской России. Это, в конце концов, было необходимо предотвратить. Пока буржуазное правое правительство в Берлине перечило Франции, Москва оказывала ему свою поддержку. Только когда кабинет Вильгельма Куно уступил место правительству Густава Штреземана (свидетельство тому, что сопротивление Берлина слабеет), Кремль стал искать другие пути. Некоторые лидеры, вероятно, добивались подготовки пролетарской революции. Но похоже, в Москве в летние месяцы превалировало мнение, что коммунистическое восстание в Германии, если даже оно и осуществимо, только накличет несчастье, потому что Пуанкаре (Раймон Пуанкаре (1860–1939), крупный политический деятель, в 1913–1920 годах президент Франции, в 1922–1924 и 1926–1929 годах глава правительства. – Ред.) немедленно использует его как повод для дальнейших репрессивных мер против Германии. Как сказал Радек в конфиденциальной беседе с одним из моих коллег: «В случае радикальных потрясений в Германии России придется ожидать появления французских войск на берегах Березины. Поэтому мы, коммунисты, заинтересованы в политической и экономической стабильности Германии. Теоретически германский коммунистический режим был бы крайне желателен, но он будет тут же сокрушен Францией. Я уже говорил моим товарищам в Германии, – завершил беседу Радек, – что они совершат величайшую ошибку, если позволят разбить себя в случае нападения, и что они должны защищать свою страну до последнего дыхания». И он произнес трогательные слова об общей судьбе Германии и России.

Но если Радек был столь пессимистичен в отношении шансов германской пролетарской революции, а также если учесть попытки Штреземана вести примирительную политику «исполнения», что же можно было сделать, чтобы не дать французам тронуть Германию? Решением Радека был план завлечения широчайших слоев германского населения в национальное большевистское восстание, направленное одновременно и против французского вторжения, и против германской буржуазии, которая, казалось, была готова договориться с Западом. Радек хотел воспользоваться не только недовольством пролетариата, но также и возмущенными патриотическими чувствами фермера, студента, мелкого дельца – одним словом, всех мелкобуржуазных элементов, которых можно было поднять лозунгами национализма. Он намеревался создать союз между всеми крайне правыми врагами республики, этим «фашистским сбродом», против которого рядовые члены партии вели кровавую партизанскую войну. Для этой цели он хотел убедить крайне правых, что национальная борьба Германии за отмщение Версаля никогда не будет успешной без энергичного участия пролетариата. Таким образом, в конце лета, пока Чичерин, Каменев и Рыков на публике все еще заявляли, что Москва поддерживает правительство Штреземана, Радек придерживался мнения, что близится национальная коммунистическая революция и ее надо поддержать[41].

Тот факт, что граф Ранцау продолжал тем не менее развивать свои контакты с Радеком и что мои с ним отношения также оставались неомраченными, типичен для всей природы германо-советских отношений тех лет и для особого положения Радека.

В октябре 1923 года на изменение в советской политике указывали многие признаки. Сейчас Москва, вероятно, трудилась во имя исключительно коммунистической революции в Германии, отказавшись от попыток добиться чего-то на национальном большевистском фронте против буржуазии. Усилился тайный поток российских эмиссаров в Германию; Берлин встревоженно просил посольство следить за этим. Германскую полицию особенно беспокоило место нахождения Радека; еще в мае она просила нас не давать ему еще одну визу.

10 октября две германские провинции сформировали правительства левой коалиции, в которых социал-демократы и коммунисты поделили между собой министерские посты. В тот день берлинский орган коммунистической партии газета «Роте фане» напечатала письмо Сталина к одному из германских коммунистических лидеров. «Дорогой товарищ Тальгеймер, – начиналось письмо, – грядущая революция в Германии – самое важное событие наших дней. Победа революции в Германии будет иметь для пролетариата Европы и Америки даже еще большее значение, чем победа российской революции шесть лет назад. Победа германского пролетария, несомненно, переместит центр мировой революции из Москвы в Берлин…» Но социалистические правительства Саксонии и Тюрингии, хотя и были созданы строго конституционным путем, были разгромлены несколько дней спустя, когда президент Эберт ввел в Центральную Германию армейские части для установления временного военного правления. Последняя изолированная попытка оживить пролетарскую революцию – Гамбургское восстание, начавшееся 28 октября, – была подавлена за несколько дней.

Крушение «Германской Октябрьской революции» более, чем любое иное событие, определило последующую историю мирового коммунизма и стратегию Третьего интернационала. В рядах Российской коммунистической партии оно вызвало серьезные разногласия с политикой и открытые персональные столкновения; это было одной из непосредственных причин вспышки вражды между Сталиным и Троцким, и оно дало Сталину возможность разработать его теорию «построения социализма в отдельно взятой стране». В московских отношениях с Германией оно привело к определенному возврату к политике дружбы в духе Рапалло с буржуазным правительством в Берлине. В этом смысле политика Чичерина одержала полную победу. Тем не менее появилась напряженность в германо-советской «общей судьбе». К концу декабря некоторые документы, опубликованные Рут Фишер (1895–1961, германская коммунистка, в числе лидеров ультралевой фракции в КПГ в 1920-х годах. – Ред.), позволили бегло ознакомиться с тем, до какой степени российские эмиссары участвовали в попытках коммунистического восстания. Пятнадцать месяцев спустя один из основных российских организаторов коммунистического военного аппарата Скоблевский был публично судим Верховным судом в Лейпциге[42].

Кроме того, в декабре 1923 года Берлин попросил советское правительство отозвать одного из сотрудников аппарата посольства, поскольку было установлено, что тот является военным агентом. Этот человек, под фамилией Петров, на самом деле был французским коммунистом, успешно втершимся в доверие высших военных кругов в Берлине. Согласно сообщениям полиции, он закупал в больших количествах оружие и боеприпасы для подготовки к революционной борьбе на баррикадах, оплачивая все это долларовыми чеками советского посольства. Граф Ранцау, кипя от негодования, предъявил Троцкому эти доклады; его возмущение не знало границ, когда Троцкий спокойно признался, что сам лично прикрепил Петрова к советскому посольству, потому что рассчитывал на неизбежность революции в Германии. А разве сам германский кабинет не объявил, что это, возможно, последнее буржуазное правительство в Германии? В любом случае, как коммунист, Троцкий чувствует свою обязанность быть готовым к такой возможности. В случае французской оккупации всей Германии, сказал Троцкий, задачей Петрова был бы подрыв дисциплины во французских войсках и обращение их в коммунистическую веру. В начале следующего года Петров был отозван из Берлина.

Очевидно, Чичерин рассматривал это дело как ужасный личный конфуз. В принципе ему хотелось бы стереть в нашей памяти дни «германского Октября» и вместо этого напомнить нам, что его правительство было первым, кто протестовал против оккупации Рура. Чичерин никогда не дал бы нам забыть, что именно декларация Советской России не позволила полякам вторгнуться в восточные провинции Германии. В начале декабря 1923 года он устроил обед в честь германского посла, на котором присутствовала вся коллегия Наркоминдела вместе с Крестинским и Радеком. Потом состоялась беседа в узком кругу между Чичериным, Ранцау и Радеком, которую открыл германский посол, призвав советское правительство открыто разорвать свои связи с политикой Третьего интернационала. Граф Брокдорф-Ранцау подчеркнул опасность, угрожающую германо-советским отношениям, если в самые трудные для Германии времена российские эмиссары занимались подготовкой мировой революции. Кроме того, заявил Ранцау, Германская коммунистическая партия не способна управлять страной; она только все разрушит и сдаст Германию французам. Разве сам Радек не заявлял год назад, что время для мировой революции еще не созрело? Раздраженный этим вызовом, Радек нагло заявил, что считает, что неспособность германских коммунистов управлять страной еще надо доказать, а буржуазные партии уже продемонстрировали свое политическое банкротство. Касаясь предложенной Ранцау декларации, Радек намекнул, что Коминтерн не управляется советским правительством и что в случае столкновения политических линий он займет сторону Интернационала и уйдет со своего поста в Центральном исполнительном комитете. В этом месте Чичерин попытался перевести разговор в более примирительный тон, высказавшись, что, действительно, чистая случайность в том, что Третий интернационал располагается в Москве. В конце концов, улыбнулся он, ни у кого же не хватит ума взвалить вину на Леопольда, короля бельгийцев, всего лишь потому, что Второй интернационал имел свою штаб-квартиру в Брюсселе. К этому времени Радек успокоился и попробовал умиротворить Ранцау. Советское государство, заявил он, всегда будет знать, как сотрудничать с реакционным правительством в Германии. Он напомнил послу слова генерала фон Секта: «Мы должны жестко держать пальцы на горле коммунистов, но идти вместе с Советской Россией». «Мы готовы идти с ним», – сказал Радек, а Чичерин добавил: «Вы хорошо знаете, что Муссолини – наш лучший друг». Какие же отчаянные попытки предпринимались, чтобы залатать трещины в «общей» германо-советской судьбе! И все же страхи, порожденные событиями октября 1923 года, так никогда и не исчезли.

С урегулированием рурского конфликта и принятием Германией плана Дауэса по выплате репараций история Европы вступила в новый этап, имевший важное влияние на политические отношения между Германией и Советской Россией.

Годы с 1919 по 1923 были годами продолжения Первой мировой войны, как бы там ни было. Армии центральных держав (Германии, Австро-Венгрии, Турции, Болгарии) капитулировали, но горечь политической, экономической и идеологической войн не исчезла до конца 1923 года. Версаль, затем унижение в Генуе, оккупация Рура и катастрофическая инфляция – все это лишь основные памятные вехи на мучительном пути поражения, который было суждено пройти немецкому народу.

Миссия Ранцау в Москве рассматривалась в аспекте этих последствий поражения Германии; в этом были и ее слабость, и ее сила. В «общей судьбе», связывающей две нации-парии, граф видел средство к преодолению деспотического господства «империалистов» на Западе путем прочной советско-германской дружбы.

1924 год был отмечен концом пятилетнего периода, последовавшего за Первой мировой войной, и началом выхода Германии из жестоких конвульсий, которые она перенесла в предшествующем периоде. Лондонская конференция и план Дауэса дали державам-победительницам их долю от экономического возрождения Германии. Кроме того, западный мир опять начал стремиться вовлечь Германию в международную политику как партнера, а не просто лишь как предмет переговоров. В Лондоне германские делегаты начали ощущать, что, несмотря на все политические разногласия, было легче представлять германские интересы в личных переговорах с политиками западных союзников, чем в общении с советскими представителями, потому что в делах с последними не было взаимной веры и уверенности. Обе стороны то и дело подозревали друг друга в намерении разыграть своего партнера как карту в делах с его врагами. Кроме того, советские представители действовали так, что, если Германия позволит себе быть эксплуатируемой странами-победительницами, это будет преступлением, но будет уместно и справедливо, если это будет допустимо со стороны Советской России. Многие германские дипломаты просто устали иметь дело с Советским государством и ощущали наши отношения с Россией как какой-то груз в нашей внутренней и внешней политике.

А тем временем в России крах германского коммунистического восстания 1923 года и смерть Ленина в январе 1924 года возвестили о наступлении периода, в течение которого международная политика этого режима претерпела некоторые заметные перемены, драматично оформленные официальным признанием Советского государства большинством правительств на Западе. Более того, восстановление национальной экономики до предвоенного уровня, которое было достигнуто во второй половине 1920-х годов, привело НЭП к критической точке и отметило начало ожесточенных фракционных споров внутри партии по поводу стоящих перед ней задач. Как следствие, в России существовала заметная озабоченность внутренними проблемами, что способствовало смягчению характера отношений страны с буржуазным миром в целом.

Таким образом, Россия и Германия перестали быть париями в международной политике; и при всем этом германо-российские отношения неизбежно удалялись в область политического романтизма. Эти две державы уже не так зависели друг от друга. Наоборот, обе старались извлечь максимум преимуществ из улучшившейся ситуации, даже если это происходило за счет старой Schicksalsgemeinschaft. Так что германо-советские оношения обрели характер трезвой политической шахматной игры.

Очень похожий на «старого большевика», который оглядывался назад на турбулентные годы военного коммунизма с романтической ностальгией, граф Ранцау с некоторым трудом приспосабливался к этим деликатным переменам. «Исчез весь старый шарм наших отношений с Россией», – часто с тоской замечал он. И в определенном смысле многие из его действий в течение последних лет можно было бы объяснить как бесплодную, но упорную борьбу против этих перемен.

Ранцау часто говорил о войне на два фронта, которую он постоянно вел. Одним из препятствий, которые ему пришлось преодолевать в своих попытках сохранить и оживить германо-советскую «общую судьбу», была связь московского режима с международным коммунистическим движением. Эта связь (если не сказать тождественность) советского правительства с Коминтерном порождала непрерывную напряженность в сердечных отношениях, которые Ранцау стремился поддерживать; и много его энергии было затрачено на борьбу с коммунистическими доктринерами в советском правительстве. С этим сочеталась даже более утомительная и неблагодарная борьба с советской бюрократией – с теми неуклюжестью и упрямством, которые они вносили во все деловые отношения между Германией и Кремлем. Другой «фронт», на котором вел борьбу Ранцау, был политикой «исполнения» – исполнения решений, принятых на Вильгельмштрассе, политикой, которая для него лично представляла собой постоянную угрозу отношениям в духе договора в Рапалло.

Честный, добросовестный посол, стремящийся культивировать добрые отношения между его родиной и государством, в котором он аккредитован, становится двойным представителем. Такой человек не только представляет свою страну перед иностранным правительством, но ему часто приходится быть и выразителем мнения последнего перед своим собственным народом и творцами политики своей страны. О мнениях, намерениях и реакции принимающей стороны его будет расспрашивать не только собственный министр иностранных дел; если посол чувствует необходимость, он обязан обратить внимание своих руководителей на эти мнения и реакцию, даже если его не просят об этом. И он должен бороться со всеми теми, кто вредит дружеским отношениям между двумя странами не только в стране, в которой он аккредитован, но даже еще более в своей родной стране.

И вполне естественно, что, учитывая все это, Ранцау и его окружение (включая и меня) рассматривались в определенных германских и западноевропейских кругах как выразители интересов Советского Союза или даже международного большевизма; и мы превратились в объекты яростных нападок с этой стороны.

В высших кругах, среди тех, кто делал политику Германии, было не так много людей, поддерживавших Ранцау в его борьбе против западной ориентации Вильгельмштрассе в середине 20-х годов. Однако один человек наверняка не только разделял взгляды Ранцау, но также принес с собой на свой высокий пост похожее утонченное дипломатическое искусство и управленческий опыт. Барон Аго фон Мальцан в качестве постоянного первого заместителя министра был в Берлине вторым «я» Ранцау в бурные годы между заключением договора в Рапалло и утверждением плана Дауэса (16 августа 1924 года. – Ред.). Когда в 1924 году Мальцан сменил офис Государственного секретаря на место германского посла в Вашингтоне, Ранцау почувствовал, что его позиция утратила свой фундамент. Новый заместитель министра господин фон Шуберт никогда не скрывал своей глубокой нелюбви к русским. Его политические разногласия с Ранцау неизбежно вызывали в последнем острую личную антипатию к Шуберту. И отношения Ранцау с министром иностранных дел стали такими же напряженными. Но как бы ни была велика нескрываемая личная антипатия Ранцау к Штреземану и фон Шуберту, мы не должны были забывать, что оба этих человека понимали важность договора в Рапалло и делали все, что могли, для продвижения германо-советских отношений. Штреземан хорошо осознавал ценность России как козыря, который надлежит разыграть в отношениях с Западом.

Война Ранцау на этих двух фронтах стала, таким образом, результатом очень большой чувствительности графа, которая была не только свойственна его личному характеру, но также отражала еще большую чувствительность революционного режима в Москве. Только этот нездоровый страх и подозрительность со стороны Кремля могли, прежде всего, объяснить вечные предостережения Ранцау избегать (как официально, так и неофициально) всего, что могло бы подпитывать глубоко укоренившееся недоверие Москвы к буржуазному миру. Помню, как по дороге вместе с ним в Наркомат иностранных дел мы обсуждали дело об обвинении в шпионаже немецких граждан, когда мимо нас промаршировал взвод красноармейцев. «Посмотрите на это 6 Г. Хильгер, А. Мейер дело, Хильгер, с другой стороны, – шутливо произнес Ранцау. – Я не хочу, чтобы нас обвиняли в шпионаже». В своих докладах в Берлин он вновь и вновь подчеркивал, что русский народ необходимо активно убеждать в добрых намерениях Германии. И творцы германской политики тем более никогда не должны позволять западным державам эксплуатировать себя в целях антисоветских кампаний или сделок.

Нам не следовало позволять чувствительности Ранцау заслонять тот факт, что его политика была в принципе идентична политике правительства рейха: он определенно не был представителем Кремля, выражающим мнение последнего. Поэтому различие между его политикой и политикой Штреземана было количественным, а не качественным. По мнению Ранцау, германское правительство имело склонность заходить слишком далеко в своих попытках сближения с Западом и в политике «исполнения» (репараций и т. д. – Ред.); внешне оно слишком жаждало этого, а поступая таким образом, оно создавало угрозу той германо-советской дружбе, которую даже Вильгельмштрассе признавала необходимой. Поэтому борьба между Ранцау и его вышестоящими начальниками часто велась из-за деталей в осуществлении; но никто в конечном счете так не беспокоился о малейших нюансах в поведении, как этот профессиональный дипломат.

Однако существовали более крупные вопросы, по которым вели споры Берлин и Москва, а посольство старалось быть между ними посредником. Все эти проблемы порождались постепенным сдвигом Германии в направлении Запада и подозрениями, которые это вызывало в Кремле. Одной из проблем стало отношение двух держав, заключивших договор в Рапалло, к Англии. В Кремле в 1920-х годах Англия рассматривалась как главный представитель капиталистического мира и, следовательно, как основной враг Октябрьской революции. Лондон, а не Уолл-стрит в Нью-Йорке был символом, который в те годы олицетворял капиталистическую систему. Причины для такого мнения были частично идеологического характера, поскольку Англия традиционно считалась родиной классического капитализма. Более непосредственные и конкретные причины для советского к ней отношения относятся еще ко времени Гражданской войны, в течение которой британские войска оккупировали значительную часть Русского Севера, а адмирал Колчак правил Сибирью, главным образом благодаря щедрой помощи Англии. Ненависть и страх, сосредоточенные на Англии, нашли свой индивидуальный фокус, среди других, на личности Уинстона Черчилля, который какое-то время со свойственной ему решимостью поддерживал идею международного крестового похода буржуазного мира против российского коммунизма. Его позиция сделала его одним из главных персонифицированных символов капиталистического окружения, угрожавшего советскому режиму.

Антагонизм между Британией и Советским Союзом, конечно, должен рассматриваться в более широкой исторической перспективе; особенно в свете того факта, что Англия и Россия на протяжении XIX столетия были соперниками на Азиатском континенте. От Стамбула до Мукдена существовали районы напряженности – все вдоль южной границы Российской империи, в которых эти две страны следили друг за другом с настороженной враждебностью; а большевистская революция не сделала чего-либо для того, чтобы ослабить это напряжение. Английским политическим лидерам приходилось рассматривать это либо как угрозу, не менее опасную, чем царский империализм, либо как благоприятную возможность для налаживания политических отношений, пока Россия ослаблена и измучена Гражданской войной и поглощена своими внутренними проблемами. Проистекавшие из всего этого агрессивные действия британцев так и не были забыты в Советском Союзе.

Германский МИД никогда не мог отождествить себя с подобной политикой. Там Англия также рассматривалась как центральная фигура мировой политики. И Германия, как и Советское государство, находилась в течение определенного времени в положении изгоя в союзе наций. Но вызывающее поведение России привело ее к непримиримому антагонизму с нацией, которая вроде бы играла первую скрипку, в то время как Германия, «буржуазная» по характеру и своим устремлениям, стремилась реабилитироваться, а поэтому не могла себе позволить ухудшения своих отношений с Англией. Это фундаментальное различие в отношениях представляло собой главное препятствие на пути к истинной советско-германской дружбе. Здесь и лежит причина, почему Schicksalsgemeinschaft, о которой мечтали и Ранцау, и Чичерин, так и не стала чем-то большим, нежели Zweckgemeinschaft («общность цели»).

Однако такой свободный альянс не мог удовлетворить Советы. Коммунистический принцип «кто не с нами, тот против нас» был перенесен из области классовой борьбы в сферу международной политики; и все наши заверения, что наша политика не является ни прорусской, ни пробританской, а просто прогерманской, были бесполезны. Любой факт или даже подобие факта примирения с Англией провоцировали возмущение, обвинения, демарши – и все с намеками, что Германия-де присоединяется к антисоветской буржуазной коалиции. Такое же нервное раздражение следовало после любого поступка Берлина в отношении других западных стран. Малейший жест доброй воли в сторону Запада, малейшее свидетельство тому, что Германия намеревается вступить в переговоры с версальскими державами, рассматривалось как символ ухудшения германо-советских отношений[43].

Неоспоримый факт, что под руководством Штреземана германская внешняя политика сместилась в сторону примирения с державами-победительницами. Спустя шесть недель после принятия плана Дауэса Германия объявила о своей готовности стать членом Лиги Наций, и тут же не только московскому посольству, но и министру иностранных дел пришлось, ни перед чем не останавливаясь, заверять советских лидеров, что никаких фундаментальных изменений в германской внешней политике не намечается.

Чичерин пережил трудное время, отстаивая свой протест против этого шага Германии. Конечно, он не мог сказать нам напрямую, что его главная цель – удерживать Германию подальше от версальских наций. Он только мог возразить, что Лига – это клуб победителей, узурпировавших привилегии, с чем Советский Союз, как сторонник международной справедливости, никогда не примирится. И он нанес удар по ахиллесовой пяте Ранцау, заявив, что, вступив в Лигу, Германия признала бы Версаль и позорное решение о границах в Верхней Силезии. «В данной международной ситуации ориентация на Запад означает для Германии просто признание ее нынешнего подчинения и не обещает ей абсолютно ничего позитивного», – писал в «Известиях» за 24 мая 1925 года Юрий Стеклов (Ю.Г. Нахамкис (1873–1941); ликвидирован в ходе истребления «ленинской гвардии». – Ред.). Литвинов предупреждал нас, что Германия может играть куда более мощную роль, если останется вне Лиги, а не войдет в нее. Это были как раз те же самые пункты, на которые опирались германские противники политики исполнения правой ориентации. Чтобы доказать их несостоятельность, Штреземан сослался на статью 19 Устава Лиги Наций, предусматривающую возможность приспосабливания мирного урегулирования в соответствии с меняющимися обстоятельствами.

Когда советские лидеры в своей первой острой реакции против политики Штреземана заявили, что вступление Германии в Лигу несовместимо с «духом Рапалло», они тем самым подразумевали, что, по их мнению, договор в Рапалло должен создать лигу против Лиги. Но это мнение было как раз тем самым, которое желал развеять германский министр иностранных дел. В своих инструкциях посольству он настаивал на том, что договору в Рапалло можно придать более широкое и более бесформенное истолкование, делая вступление (в Лигу) уместным, даже если исчезли особые условия начала 1920-х годов.

Русские набрали еще более убедительные очки, когда вместо того, чтобы предрекать Германии ее собственную кончину, они стали разъяснять свои опасения за собственную безопасность, причиной которых стал поворот в политике Германии. Вступая в Лигу и подписывая договор, утверждали они, Германия автоматически станет обязанной согласно условиям статей 16 и 17 участвовать в санкциях Лиги против Советской России и даже предоставить право прохода через свою территорию западным войскам, если они начнут антисоветский крестовый поход. Если же Германия продолжает настаивать на вступлении в Лигу Наций, то Москва требует, чтобы немцы, по крайней мере, потребовали освободить себя от условий этих статей. Так что борьба между Москвой и Берлином превратилась из вопроса о германском намерении присоединиться в вопрос, разрешит ли ей Россия вступить в Лигу без каких-либо условий. Издатели «Известий» излагали это так[44]: «Вредный и неприемлемый аспект Лиги Наций состоит как раз в том факте, что во время международного конфликта он может вынудить более слабые государства соблюдать ее полновластную волю в интересах какого-нибудь бандита или группы бандитов». Добрая воля Германии в отношении Советской России будет измеряться степенью искреннего сопротивления, которое Берлин окажет статье 16, продолжала передовица газеты.

Теперь, хотя даже Чичерин и его подчиненные постоянно жаловались на индифферентные усилия Германии в этом направлении, никто в Берлине не желал видеть, как французские и британские войска идут маршем через Германию по пути в бой с коммунистической Россией. Но для Штреземана задача ассоциирования его страны с Лигой, и при этом не беря на себя обязательств, которые могли бы испортить отношения в духе Рапалло, была весьма щекотливой. Некоторые из ведущих германских дипломатов, особенно посол в Париже Леопольд Геш, предупреждали, что любые попытки освободить Германию от требований статьи 16 будут отдавать двуличием. Более того, всякая заверительная декларация, которую Берлин может направить в Москву, может спровоцировать державы Лиги на публикацию, даже в столь поздний срок, очень строгого толкования этой статьи. Это говорит о готовности западных держав принять Германию как суверенного партнера, что они незадолго перед окончанием переговоров в Локарно заявили в коллективной ноте, в которой говорилось, что, если Германия вступит в Лигу, она будет обязана участвовать в санкциях только в тех размерах, которые соответствуют ее военному и географическому положению.

В значительной мере как раз это отражали советские опасения; и эти страхи так и не были устранены до конца, и всякий раз впоследствии они возникали с целью помешать германо-советским отношениям. Еще в марте 1924 года советская пресса опубликовала одно интервью, которое фон Шуберт якобы дал женевскому корреспонденту парижского журнала «Эксельсиор». Фон Шуберт, как утверждали советские газеты, повел речь о праве французских войск пройти через Германию, чтобы прийти на помощь Польше и Чехословакии. Между этими двоими людьми действительно была частная беседа, но никакого упоминания этой деликатной темы не было. Когда Ранцау предъявил резкий протест против злобной кампании в прессе, которую развязала эта «новость», Литвинов ответил ему, что его лично не волнует, делал ли фон Шуберт такие заявления или нет. Тем не менее его правительство весьма обеспокоено и хотело бы знать, объявила ли Германия в Локарно о своей готовности предоставить французским войскам право прохода в случае необходимости. На что Штреземан сказал советским представителям, что ему не нравится озвучивание ими сомнений в его правдивости. Несмотря на подобные протесты, «Известия» продолжали свою кампанию. «Советское общественное мнение, – говорила газета в своем выпуске от 17 марта 1924 года, – все еще не получило ответ в отношении обязательств, которые возложены на Германию в Локарно в отношении права прохода французских войск через Германию». Полемика продолжалась и в следующем месяце, хотя все мы, начиная с Штреземана, делали все, что могли, для того, чтобы развеять необоснованные страхи, которые Литвинов продолжал озвучивать. Я до сих пор удивляюсь, какая же истинная цель скрывалась за этим делом с журналом «Эксельсиор».

В начале апреля 1925 года Штреземан попросил посла проинформировать советское правительство о переговорах между Германией и державами Антанты о заключении пакта-гарантии, который и был фактически подписан позднее в Локарно. Чичерин и Литвинов возбудились до степени озлобления. Они стали утверждать, что Германия со злонамеренным двуличием уже все решила про себя и, по существу, выступает против советского правительства. Получив заверения, что переговоры все еще продолжаются, они напрямую утверждали, что вступление Германии в Лигу будет означать конец отношениям в духе Рапалло. Германия может иметь сколько угодной доброй воли в отношении Советской России, заявил Чичерин на Съезде Советов 16 мая 1925 года, но как только она объединится со своими бывшими врагами в Женеве, то будет лишена возможности продолжать свои нынешние отношения с Россией. «Логика вещей сильнее, чем любые субъективные намерения, и не может быть сомнений, что после вступления в Лигу Наций, то есть после сдачи под командование западных империалистических государств, Германия раньше или позже – возможно, раньше – станет беспомощной игрушкой в их руках и будет вынуждена выполнять их желания, даже если эти желания будут прямо противоречить неотложным интересам Германии. Нечего и говорить, что для Советского Союза германский выбор явно западной ориентации и вступление в Лигу Наций может объективно привести лишь к ухудшению отношений между Германией и Советской республикой»[45].

Эти слова звучат так, будто редактору «Известий» их диктовал сам Чичерин.

В своих депешах в Берлин Ранцау эхом вторил этим словам и даже предвосхищал советскую реакцию. Вступление Германии в Лигу Наций, писал он, ляжет невыносимым бременем на отношения в духе Рапалло и полностью расстроит их будущее развитие. Кроме того, всякая попытка убедить русских в обратном будет с самого начала безнадежна.

Ответ Штреземана отклонил эту точку зрения. Вместо того чтобы говорить «Запад» или «Восток», Германия должна делать все возможное, чтобы избежать этой альтернативы. И если Чичерин останется непоколебим, писал Штреземан Ранцау, это лишь покажет его намерения изолировать Германию и увеличить напряженность в ее отношениях с западными державами. Ведя переговоры с Лигой Наций, Германия не хочет ничего иного, кроме как найти формулу, которая предотвратила бы возможность конфликта с Советской Россией; если что-то и грозит сделать постоянные хорошие отношения между этими странами невозможными, заключил он, так это только подозрения и недоверие со стороны Кремля.

Ожидая этой реакции, Ранцау бомбардировал министра иностранных дел срочными просьбами отложить на данный момент все дискуссии с Кремлем на эту деликатную тему. Получив отказ, он предпринял честную попытку вывести их из этого состояния непримиримости, и много дней ушло на язвительные дебаты. Как часто бывает, он вступил в этот спор без энтузиазма, не будучи сам убежден в своих аргументах. Причина, по которой он разговаривал с советскими представителями, была не в том, чтобы убедить их, – это, как он полагал, невозможное дело, – но только для того, чтобы избежать внезапного разрыва отношений и выяснить, считает ли все еще Советский Союз возможным выдвинуть какие-либо контрпредложения.

10 апреля 1925 года Ранцау выехал в Берлин, чтобы отстаивать свою точку зрения лично. Он оставался там почти три месяца; это, кстати, добавило осложнений в его отношения с фон Шубертом, который, говорят, сделал критические замечания другим из-за длительного отсутствия Ранцау на своем рабочем месте. Когда граф вернулся в конце июня в Москву, его сопровождал Герберт фон Дирксен, тогдашний начальник Восточного отдела германского министерства иностранных дел, который должен был оживить переговоры в отношении важного экономического соглашения, дошедшие до мертвой точки. (Мы обсудим этот договор в следующей главе.) Но германо-советские связи вновь переживали очень глубокий спад, а отношения в духе Рапалло были потрясены до самого своего основания. Никогда подозрения Москвы не были столь велики, а отсюда и советское упрямство было беспрецедентно сильным. В июле фон Дирксен возвратился в Берлин, не достигнув никакой договоренности по экономическому соглашению. Ранцау желал продолжать переговоры, касающиеся политического пакта, назначением которого было бы уточнение и подтверждение договора в Рапалло. Дискуссии по этому пакту начались в декабре 1924 года в обстановке глубочайшей секретности. А теперь и они безнадежно увязли. Отношения между двумя странами еще более осложнились из-за показательного процесса, который был устроен над двумя германскими студентами, во время которого советский прокурор обвинил меня – а косвенно и посольство – в участии в предполагаемом заговоре с целью отравить Сталина и Троцкого.

Ближе к концу сентября Чичерин отправился на длительное время на германские курорты лечиться. Его отъезд стал поводом для грандиозной церемонии на железнодорожном вокзале, где для прощания с ним был построен большой почетный караул и собрался весь дипломатический корпус. В таких поездках Чичерин всегда совмещал дело с заботой о своем здоровье. В этот раз он по приезде в Берлин использовал весь вес своей личности, чтобы свернуть германское правительство с пути его прозападной ориентации. Собственно говоря, сам его маршрут обретал дипломатическое значение: вместо того чтобы ехать прямо в Берлин, как он это обычно делал, Чичерин остановился в Варшаве с очевидным намерением сыграть франко-польскую карту против Германии. Мировая пресса среагировала на это возбужденно; но мы в посольстве не переживали ненужной тревоги. Мы считали (и я полагаю, правильно), что Чичерин блефует. Ранцау же был особенно убежден в чичеринской лояльности к нам и в своих депешах в Берлин советовал оказать Чичерину самый впечатляющий и сердечный прием.

В то время как советский нарком иностранных дел поправлял свое здоровье в Висбадене, последние разногласия в экономическом договоре были улажены путем взаимных уступок, и этот объемистый и сложный документ был подписан 12 октября 1925 года. В это время германское правительство уже активно вело переговоры в Локарно; и вскоре после этого были подписаны соглашения в Локарно, гарантирующие западные границы Германии с соседними Бельгией и Францией (в соответствии с основным документом Локарнских соглашений – так называемым Рейнским гарантийным пактом. – Ред.). В январе 1926 года Германия подала официальную заявку на вступление в Лигу Наций.

В Советском Союзе соглашения в Локарно рассматривались как пакт европейского капитализма, направленный против России, потому что не было дано никаких гарантий в плане сохранения границ на Востоке, что предоставляло там Германии свободу рук, по крайней мере по умолчанию. Слова Остина Чемберлена (1863–1937, в 1924–1929 годах министр иностранных дел Великобритании. – Ред.) о том, что «Локарно – это только начало», цитировались в советской прессе и обретали зловещую интерпретацию. Правильны ли были эти выводы или нет, но легко понять мрачные предчувствия, которые эти соглашения породили в Москве. Никто, однако, не реагировал на это с большей остротой, чем германский посол. Нечасто он пользовался привилегией обращения напрямую к президенту рейха, которую получил в качестве одного из условий принятия им этого назначения, но на этот раз он им воспользовался. В начале ноября Ранцау написал меморандум фон Гинденбургу (копия – Штреземану), в которой суммировал свои взгляды на политику последнего. Наши отношения с Россией, предупреждал Брокдорф-Ранцау, идут к тому, чтобы подвергнуться фундаментальным изменениям. Каковы бы ни были наши настоящие намерения, говорил он, Москва истолковывает нашу политику как стремление к сближению с Западом.

Превращая таким образом Советскую Россию в противника, Германия лишается последней козырной карты, которая была у нее в отношениях с [победившими ее в Первой мировой войне] союзниками. Он, Ранцау, не может отождествить себя с такой политикой, а поэтому вполне серьезно раздумывает об уходе со своего поста. В конце того же месяца граф поехал в Германию и попросил аудиенции у президента. Во время беседы Ранцау горько жаловался на то, что во время переговоров, приведших к соглашениям в Локарно, с ним не консультировались надлежащим образом. Теперь, когда эти соглашения утверждены рейхстагом, условия, на которых он соглашался на свою должность в Москве, исчезли, и он официально готов на отставку. Престарелый фельдмаршал Гинденбург убедил его остаться. Если вы уйдете сейчас, говорил он (скорее всего, его ввел в курс дела Штреземан), вы предоставите Кремлю дополнительные свидетельства фундаментальных перемен в германской политике. В конце концов, сейчас стоит задача разубедить их; и ничто бы не способствовало этому более, чем ваше возвращение в Москву. Они также обсудили привилегию Ранцау общения с президентом вне официальных каналов. Штреземан пожаловался, что граф пытался саботировать политику кабинета, пользуясь этим своим неконституционным правом. Министр иностранных дел и его посол теперь вели борьбу между собой через лицо, стоявшее во главе государства. Фон Гинденбург попытался примирить их, предложив, чтобы Ранцау, по крайней мере, давал знать министру иностранных дел, когда он собирается обращаться через его голову. В любом случае в дальнейшем этой привилегией Ранцау ни разу не пользовался. Но отношения между ним и Штреземаном стали еще более натянутыми. Посол так и не избавился от чувства, что с ним недостаточно консультируются и его недостаточно информируют во время решающих переговоров, а Штреземан не перестал испытывать недовольство от особого положения Ранцау.

Случилось ли это по причине жалоб Ранцау или нет, но Берлин принял решение, что желателен политический акт, который сбалансировал бы обязательства Германии перед Западом и одновременно вновь подтвердил и доопределил ее отношения с Советской Россией. Такой акт был бы не только жестом независимости от Запада, но, скорее, символом продолжающейся доброй воли в отношении своего большого соседа на Востоке. Это решение совпадало с часто озвучивавшимся предложением Москвы или, по крайней мере, шло с ним на компромисс.

Еще в декабре 1924 года Кремль сделал попытку возобновить договор в Рапалло во всей его первоначальной значимости или, если это невозможно, по крайней мере нейтрализовать проводимую Штреземаном политику «исполнения». Чичерин предложил тогда заключить официальный договор о нейтралитете или, в конце концов, подписать декларацию о нейтралитете в форме протокола. Такие договор или декларация могли содержать взаимные обязательства воздержаться от присоединения к экономическим, политическим или военным группировкам, направленным против другого партнера[46].

Опасности, от которых Чичерин желал защитить свою страну, были не только угрозой, заключенной в статьях 16 и 17 Устава Лиги Наций, но также и часто обсуждавшимся созданием некоей международной ассоциации кредиторов с целью оказания давления на СССР в вопросе царских долгов и для организации других экономических кампаний – вот призраки, которые постоянно терзали его воображение.

Берлин очень не хотел подписывать такую декларацию – главным образом потому, что Штреземан не желал допускать какого-либо подобия двуличия, которое могло бы нанести вред его политике «исполнения». Советским представителям говорилось, что верное сотрудничество в рамках Лиги со стороны Германии ни в коем случае не является вещью несовместимой с продолжающейся германо-советской дружбой. Статья 16 и обязательство участвовать в санкциях умалялись насколько это было возможно. Наконец, чтобы предоставить конкретную альтернативу чичеринскому договору о нейтралитете, Германия выдвинула контрпредложение в форме преамбулы к договору. Этот проект преамбулы требовал, чтобы Германия и Советская Россия продолжали «постоянные дружеские консультации» и «стремились к взаимному согласию» по всем политическим вопросам. Эти туманные слова, по мнению Вильгельмштрассе, представляли собой максимум обязательств, которые Германия могла взять на себя; но Берлин утверждал, что они должны обеспечить полное удовлетворение советскому желанию безопасности.

До того как переговоры с целью сглаживания этих весьма различных концепций не зашли слишком далеко, германо-советская ассоциация испытала серьезное напряжение из-за инцидента, который иллюстрирует многие критические проблемы наших отношений.

В ночь с 26 на 27 октября 1924 года агенты ОГПУ вошли в советское студенческое общежитие в Москве и арестовали по подозрению в шпионаже двух недавно приехавших немецких студентов. Студентов звали Карл Киндерман и Теодор Вольшт. В любой другой стране этот небольшой инцидент был бы быстро расследован германским консульским персоналом в сотрудничестве с местной полицией и после краткой интерлюдии он бы закончился депортацией арестованных людей. Но не в Советской России. Во-первых, все наши попытки что-либо выяснить о дальнейшей судьбе Киндермана и Вольшта были безуспешны. Но 19 июня 1925 года, почти восемь месяцев спустя после их ареста, как будто разорвалась бомба: вся советская пресса опубликовала обвинения государственного прокурора в адрес двух студентов, утверждая, что их заслала в Советскую Россию подпольная фашистская террористическая организация, члены которой замышляли убийство Вальтера Ратенау; одним из ее планов, говорилось далее в прокурорском резюме, было убийство с помощью цианистого калия Сталина и Троцкого. Появление же студентов в Советской России произошло с молчаливого одобрения германских правительственных кругов или лиц, ранее связанных с правительством. А если более конкретно, то меня обвинили в оказании помощи и советах Киндерману и Вольшту. Все это было сплошной ложью.

Я действительно встречал этих двоих молодых людей, возвращаясь в Москву после отпуска в Германии. В то время, в октябре 1924 года, число иностранцев, ехавших в Москву, было все еще таким незначительным, что единственным имевшимся тогда средством транспорта был официальный советский курьерский вагон, выполнявший три раза в неделю рейсы из Риги в Москву для обслуживания дипломатических курьеров и других чиновников. Эти двое немцев рассказали мне, что собираются путешествовать по Советскому Союзу аж до Центральной Азии, а также до мыса Челюскин. Чтобы собрать денег на свое путешествие, они устроились коммивояжерами на один германский машиностроительный завод. Весь их план был фантастическим и невозможным для осуществления. Я обратил их внимание на тот факт, что Центральная Азия – запретная для иностранцев территория, и что путешествие до мыса Челюскин, расположенного за полярным кругом, будет крайне трудной и дорогостоящей экспедицией, и что советские законы, касающиеся монополии на зарубежную торговлю, предусматривают суровые наказания для любого, представляющего интересы иностранных фирм без соответствующего разрешения.

Молодые люди не дали мне разубедить себя. С фривольной бесшабашностью и ребяческим упрямством они стояли на своем, уверяя, что у них все тщательно спланировано и подготовлено. На самом же деле их приготовления не могли быть более ничтожными – либо более безвредными. Это было видно по состоянию одного лишь их багажа, в который я заглянул при таможенном досмотре. Я взял с них обещание явиться ко мне в посольство вскоре после их приезда в Москву и решил строго предостеречь их от беспечных действий. С этой целью я дал им свою визитную карточку и написал на ней свой адрес и номер телефона.

Как только я узнал об их аресте, то связался с Наркоминделом, чтобы через него добиться их освобождения и депортации. Виктор Копп, который к тому времени стал членом коллегии комиссариата, оказался разумным партнером в переговорах; он с готовностью поверил в мою историю и пообещал мне использовать свое влияние на ОГПУ. В то время, однако, позиция Наркоминдела заметно ужесточилась, хотя я не мог понять, что было этому причиной. Когда в декабре 1924 года граф Брокдорф-Ранцау лично обратился к Чичерину (на том основании, что я считал Киндермана и Вольшта легкомысленными, но безвредными авантюристами), нарком иностранных дел ответил, что в этом случае, должно быть, мой здравый смысл покинул меня, поскольку было установлено, что эти двое студентов не были безобидными юнцами, а закоренелыми преступниками, которые проникли в Советский Союз, чтобы нанести ему серьезный вред.

Слова Чичерина озадачили нас. Мы не знали, что в Германии готовился суд, в котором должен был быть вынесен приговор одному опасному эмиссару Коминтерна. Процесс начался в феврале 1925 года в Государственном суде в защиту республики, в одной из палат германского Верховного суда в Лейпциге. «Дело ЧК», как его неофициально называли, раскрыло существование в Германии террористической организации, финансировавшейся штабом Коминтерна. Ее руководитель и основной подсудимый на процессе – русский по фамилии Скоблевский. Петр Александрович Скоблевский, родившийся 16 июня 1890 года в Тамбове, был придан Германской коммунистической партии в 1923 году с целью подготовки вооруженного восстания, намечавшегося на октябрь того же года. Как военный советник при КПГ, он отдавал приказы в ноябре 1923 года на организацию германской ЧК с целью ликвидации осведомителей и других опасных личностей. Эта ЧК была не что иное, как банда убийц. Она уничтожила одного подозреваемого в шпионаже (парикмахера по имени Раух), еще пять убийств так и остались на стадии планирования. Список намечаемых жертв включал не только ренегата-коммуниста, но и генерала фон Секта и индустриальных магнатов Конрада фон Борзига и Гуго Стиннеса. Процессы и в России, и в Германии породили определенное возбуждение, хотя германское министерство иностранных дел неоднократно пыталось использовать свое влияние на прессу, чтобы приглушить ее комментарии и избежать серьезного охлаждения в германо-советских отношениях. В конце концов, деятельность Скоблевского – это дело прошлого; и Вильгельмштрассе не верила, что если будоражить память 1923 года, то это пойдет на пользу проведению международной политики Германии.

К огромному возмущению Кремля, процесс раскрыл некоторые связи, существовавшие между группой Скоблевского и советским посольством в Берлине. Во всяком случае, советник посольства Братман-Бродовский (1880–1937, расстрелян. – Ред.), видимо, был в курсе ее деятельности. Когда это выявилось в ходе процесса, Литвинов обратился к нам с предложением, чтобы из приговора было исключено всякое упоминание о советском посольстве. Он стремился спасти международный престиж России и сохранить миф, что международное коммунистическое движение не имеет ничего общего с Советским государством. Но так уж случилось, что в 1925 году германское министерство иностранных дел не имело конституционных средств влияния на судебные органы, не говоря уже о вопросе, могло ли оно принять во внимание советскую просьбу. Во всяком случае, вынесенный 22 апреля приговор ясно подразумевал советское посольство. Скоблевский был приговорен к смертной казни.

Дело Киндермана – Вольшта было искусственно состряпано с целью создать прямой аналог делу германской ЧК. Это особенно четко просматривалось в том факте, что в него впутали и скомпрометировали как меня, так и германское посольство, чтобы добиться, так сказать, ничейного счета. Этим двум беспомощным немцам определенно была отведена роль объектов обмена на Скоблевского и его сообщников.

Так что нетрудно было разглядеть причины, по которым Советский Союз сфабриковал такое скандальное дело; и все-таки трудно понять, почему они считались достаточно важными для того, чтобы испортить долгосрочные германо-советские отношения. Мое собственное замешательство от того, каким образом меня превратили в объект советской мести, было тем большим, поскольку ничто до сих пор не указывало на то, что мне предстоит подвергнуться преследованиям в такой форме. Как раз за день до того, как был опубликован обвинительный акт, Народный комиссариат иностранных дел вспомнил, что прошло ровно пять лет, как я приступил к своей деятельности в Москве; и начальник германского отдела комиссариата Борис Штейн посетил меня, чтобы передать поздравления от себя лично и от Чичерина. Как символ признательности своего правительства он вручил мне объемистый том по истории Советской республики за первые пять лет ее существования. И все же было несомненно, что чекисты в ОГПУ были не только хорошо информированы об обвинениях, которые будут опубликованы на следующий день, но и приняли также активное участие в разработке планов ведения судебного процесса.

Судебные разбирательства начались 25 июня, и внимание прессы, которое было оказано этому процессу, а также ранг лиц, занимавшихся судопроизводством, указывали на важность, которую советское правительство придавало Скоблевскому, а отсюда и делу Киндермана – Вольшта. Председательствующий судья был тем же человеком, который каких-то десять лет спустя будет возглавлять показательные процессы над наиболее выдающимися старыми большевиками. Н.В. Крыленко (1885–1938, в 1922–1931 годах председатель Верховного трибунала при ВЦИКе, прокурор РСФСР, с 1931 года нарком юстиции РСФСР, с 1936 года нарком юстиции СССР. Расстрелян в ходе ликвидации Сталиным «ленинской гвардии». – Ред.) выступал в роли прокурора. Наделенный недюжинным ораторским даром и полный злобы в отношении буржуазных порядков, он был неприметным прапорщиком в 1917 году, когда Ленин назначил его первым большевистским главнокомандующим Вооруженными силами России. В 1922 году Крыленко стал заместителем народного комиссара юстиции. Теперь, будучи общественным обвинителем, он деспотически обращался с моим дипломатическим иммунитетом в беспрецедентной в истории дипломатии манере. Обвинение, содержавшее и мое имя, было распространено по всей стране в миллионах экземпляров, а во время процесса обвинитель заставлял обвиняемых устно повторять все ложные признания и обвинения, которые были вырваны из них во время предварительных допросов, так что мое имя опять появилось в прессе.

Чтобы очистить меня от обвинений, германское посольство немедленно потребовало, чтобы меня вызвали для дачи свидетельских показаний в суде, где я смог бы представить свою версию этой истории; но советские власти уклонились от этого и продолжали публиковать вредящие моей репутации заявления обо мне. Только когда Ранцау, вернувшись из Германии, предъявил Чичерину резкий протест и пригрозил покинуть Москву, мое имя перестали упоминать в печати. Перед этим мне удавалось преодолевать искушение понаблюдать за процессом, чтобы избежать ненужных осложнений. Но на этот раз я взял один из пригласительных билетов, которые были выданы посольству на все время проведения процесса, и появился в зале суда[47].

Я так и не смог преодолеть всю горечь и возмущение, которые вызвали во мне события этих недель. Я всегда считал, что государство не должно злоупотреблять юридическими процедурами во имя политических целей; и мне никогда не удавалось провести черту между личными и политическими отношениями.

В этом я отличался от советских политиков, для которых в те времена было все еще очень легко установить эту разницу. Вскоре после начала процесса я вновь увиделся с Борисом Штейном. Мы оба направлялись на железнодорожный вокзал, чтобы встретить графа Ранцау, прибывавшего из Берлина. Со всей своей обычной сердечностью Штейн, который нанес мне такой приятный визит за несколько дней до этого, подошел ко мне, чтобы поприветствовать меня, и был весьма заметно обескуражен, когда я умышленно отвернулся, чтобы избежать контакта с ним. В тот момент, как позднее он делился со мной, ему хотелось броситься ко мне и пожать обе моих руки, если бы я не проигнорировал его столь явно. Это признание было сделано в ходе дружеского разговора, который мы вели о процессе и во время которого я безуспешно пытался охарактеризовать этот подлый акт измены, совершенный его правительством по отношению ко мне. Но он настаивал на том, что все это дело – чисто политическая необходимость и не было никаких намерений наносить личные оскорбления. Ту же самую мысль более цинично выразил Радек, которому Луис Фишер выразил свое удивление советским отношением ко мне. «Ну и что? – усмехнулся он. – Когда делаешь грязные политические дела вроде этого, всегда важно дело, а не люди. Разве Хильгер этого не знает?»

Трудно установить, что на самом деле думал Чичерин. После возвращения в Москву Ранцау спросил его, почему советское правительство выбрало в качестве козла отпущения именно меня, хотя им должно быть хорошо известно о моем положительном отношении к германо-советской дружбе. «Ну… – произнес Чичерин, качая головой, – ОГПУ придерживается мнения, что господин Хильгер особенно опасен, потому что он научился завоевывать симпатии людей, скрываясь под маской по-настоящему честного человека». Возможно, эта реплика лишь подчеркнула ту власть, которую имело ОГПУ над Наркоминделом.

Помимо личного потрясения, которое это нелепое дело произвело на меня, топорность его могла бы стать причиной для смеха, если бы не привела к некоторым ужасным политическим выводам. Нам пришлось задать себе вопрос, действительно ли влияние ОГПУ на решение международных вопросов было так велико, что могло подвергнуть опасности проведение советской внешней политики. В таком случае серьезные переговоры с Советским Союзом были с самого начала обречены на неудачу. Если, однако, маневр с Киндерманом – Вольштом представлял советскую политику в целом, а не просто вмешательство ГПУ, тогда такое заключение становилось даже еще более очевидным, ибо как можно иметь выгодные отношения с государством, которое бесстыдно использует вымогательство как средство отмщения за свои затруднения? Мы задали эти вопросы Чичерину, но получили лишь уклончивые ответы. Что это за козырная карта в сочетании с правительством, которое занимается столь отвратительной практикой? Может ли германский престиж позволить себе продолжение политических отношений с такой страной?

Даже взвешивая все эти зловещие соображения, германский посол пытался довести это дело до удовлетворительного завершения, чтобы не только спасти и оживить советско-германские отношения, но и приглушить шумные протесты критиков у себя дома, которые были самыми громкими среди умеренных левацких партий, нападавших на правительство за то, что оно сносит такие оскорбления от Москвы. Ранцау вознамерился продемонстрировать исключительную резкость и возмущение в своих переговорах с Чичериным и потребовать немедленного прекращения обвинений против меня. Если же его действия не принесут нужных результатов, Ранцау собирался сделать этот конфликт достоянием гласности, и в этом случае вступили бы в силу соображения, изложенные выше; на горизонте замаячил разрыв дипломатических отношений. Его целеустремленная позиция принесла некоторые результаты. Мы опасались, что два немецких свидетеля, замешанные в этом деле, могут быть в любой момент арестованы; когда Ранцау предупредил, что это приведет к разрыву, Москва вместо того, чтобы бросить этих людей в тюрьму, депортировала их. Что еще более важно, в приговоре, оглашенном 3 июля 1925 года, мое имя не упоминалось. Однако Киндерман и Вольшт были приговорены к смертной казни[48].

Для Кремля на этом дело и кончилось. Там полагали, что возмущение немцев утихнет, и ожидали, что наши политические и экономические переговоры возобновятся. Скоблевский и его люди, когда придет время, будут обменяны на немецких студентов, и взаимные неприятности, наложившись друг на друга, взаимно уничтожатся. И поэтому Чичерин пребывал в приподнятом настроении и был полон ожиданий, когда принял германского посла три дня спустя после окончания этого процесса. И он был неприятно удивлен, когда Ранцау начал разговор с резкого требования аннулировать этот приговор и, кроме того, потребовал, чтобы советское правительство публично сняло все обвинения с посольства и меня лично. В противном случае все переговоры будут прекращены. В этом месте Чичерин откровенно раскрыл истинную причину возникновения дела Киндермана – Вольшта. «В конце концов, – произнес он с раздражением и агрессией в тоне, – ваше правительство так и не выполнило нашей просьбы реабилитировать советское посольство в пресс-коммюнике» (речь идет о просьбе, с которой советские руководители никогда не обращались). Чичерин назвал заявление Ранцау ультиматумом, отклонить который – дело советского престижа, но в конечном итоге пообещал уладить дело, если Германия продолжит экономические и политические дискуссии.

Форма, в которой мне было суждено быть реабилитированным, обсуждалась в ходе длительных и мучительных переговоров, во время которых Чичерин старался связать свои уступки с теми, которые мы должны были сделать в экономических вопросах. Берлин отвечал угрозой отзыва посла и также всерьез думал над требованием отзыва Крестинского из Берлина. Сам Ранцау не раз был готов собрать чемоданы и уехать. Наконец был достигнут компромисс. Поскольку ОГПУ категорически отказывалось проявить инициативу в публиковании опровержения всех инсинуаций против меня, 8 августа 1925 года «Известия» напечатали германскую декларацию в адрес Наркоминдела, в которой моя история излагалась по существу. За этим следовал краткий абзац: «Публикуя декларацию германского посольства, НКИД отмечает, что консульский советник Хильгер в приговоре упомянут не был. На основании проведенных впоследствии переговоров оба правительства считают этот вопрос закрытым».

После того как коммюнике в газете «Известия» очистило мое имя к взаимному удовлетворению обоих правительств, переговоры, касавшиеся политического договора, могли быть возобновлены. 18 июля Чичерин прислал графу Брокдорфу-Ранцау новую, составленную им преамбулу договора. Она была эквивалентной формальному объявлению о нейтралитете и включала в себя фразу, которая помешала бы вступлению Германии в Лигу Наций без советского на то согласия. Все это было неприемлемо для Берлина. В то время Германия все еще не была свободна от условий статьи 16, так что она не могла подписывать декларацию о нейтралитете; но она и не могла допустить, чтобы ее путь в Лигу Наций был блокирован советским вето. Создавалось впечатление, что Россия была менее заинтересована в добросердечном сотрудничестве с Германией, чем в том, чтобы скомпрометировать Германию перед Западом. Чичерин настаивал на том, чтобы новая преамбула была опубликована, что создало бы впечатление, что Германия действительно вообще не желает присоединения к Лиге Наций. Кремль явно нацелился на то, чтобы сохранить монополию на дружеские отношения с Германией, в то время как Штреземан считал, что уже сам по себе факт, что переговоры с Москвой идут параллельно переговорам в Локарно, был величайшей уступкой. У него не было желания выбирать либо одного, либо другого партнера, и он был весьма расстроен тем, что Москва не понимала его позиции.

Соглашения в Локарно окончательно убедили русских, что свою игру они проиграли. В своих стремлениях к возрождению Германия никогда не полагалась исключительно на свою дружбу с Советским Союзом. В то же время эти соглашения интенсифицировали ее старания сбалансировать урегулирование с Западом через договор о нейтралитете (с СССР. – Ред.), тем самым отводя «восточное жало» в сторону от Локарно. Что за договор имели в виду немцы, стало ясно в декабре, когда во время пребывания в Париже Чичерин подписал договор с турецким послом (12 декабря 1925 года), в котором предусматривался нейтралитет в случае военных действий и который включал в себя обязательства сторон о ненападении. Обе стороны также согласились не принимать участия в каких-либо политических, экономических или финансовых комбинациях, военных или военно-морских договорах либо враждебных акциях какого-либо рода, направленных против другого партнера по договору.

Несколько дней спустя Чичерин прибыл в Берлин, где он находился около двух недель, ведя интенсивные дискуссии с ведущими политическими деятелями, но так и не достигнув никакого реального соглашения. К настоящему времени вопрос сводился к следующему: Чичерин настаивал, что его правительство нуждается в гарантиях, предоставляемых официальным договором о нейтралитете, и утверждал, что свобода от статьи 16, которую союзники по Антанте даровали Германии, автоматически позволяла ей заключить такой договор, в то время как Штреземан хотел знать, почему формальное объявление нейтралитета все еще требовалось после ноты держав Лиги. Таким образом, разногласия были сведены главным образом к формальным соображениям, а Штреземан опасался какого-то впечатляющего документа со всеми его международными последствиями. Но теперь министерство иностранных дел ощущало давление не только с советской стороны, но и со стороны рейхстага, подавляющее большинство членов которого считало, что соглашения в Локарно не должны никоим образом привести к омрачению германских отношений с Россией.

Ближе к концу февраля 1926 года кабинет покончил с колебаниями и решил предложить Советскому Союзу заключить официальный договор. Проект, который прислал нам Берлин, состоял из четырех коротких статей и прилагаемого протокола. В соответствии со статьей 1 договор в Рапалло оставался основой для германо-советских отношений; оба правительства должны были поддерживать дружественные контакты, связанные с проблемами, касающимися их отношений. Статья 2 обязывала придерживаться нейтралитета в случае неспровоцированной агрессии в отношении одного из партнеров договора со стороны третьей державы. В статье 3 стороны обещали не вступать в любого рода коалиции или экономические кампании, направленные против другого партнера. Последняя статья касалась ратификации и срока действия договора.

Приложенный протокол имел форму германской ноты советскому правительству, в которой заявлялось, что оба правительства рассматривают этот договор в качестве значительного вклада в дело мира во всем мире. Оба правительства, говорилось далее в ноте, обсудили германский план вступления в Лигу Наций, и германское правительство выразило свое убеждение, что этот акт не нанесет вреда добрым отношениям между Германией и Советским Союзом. Если вдруг в Лиге станут проявляться тенденции к проведению антисоветской политики, Германия будет использовать свое влияние для противодействия этим тенденциям. Это, заканчивает нота, не противоречит условиям статей 16 и 17, поскольку они предусматривают санкции против Советской России лишь в случае советской агрессии; и в процессе принятия решения, является ли Советский Союз агрессором или нет, Германия воспользуется своим правом вето, так что ее не смогут заставить против ее воли участвовать в санкциях.

В данной формулировке предлагаемый проект договора представлял собой серьезную уступку советским требованиям. До сих пор Берлин твердо отказывался от идеи официального договора; настоящая версия значительно больше соответствовала первоначальным предложениям Чичерина. Представляя этот проект в МИДе, мы давали понять, что Германия подпишет этот договор только после того, как следующая сессия в Женеве решит вопрос о приеме Германии в Лигу. Подписать договор до этого времени – значит создать впечатление, что Германия считает свое вступление свершившимся фактом, что, в свою очередь, лишит ее мощных средств, с помощью которых она могла бы бороться за место в Совете Лиги Наций.

В начале 1926 года, совершенно вопреки ожиданиям Штреземана, Лига Наций отвергла германскую заявку на членство в ней. Такое решение оспаривалось компетентными авторами, и среди них был лорд д’Абернон (1875–1941, английский банкир и дипломат, консерватор. В 1920–1926 годах посол в Германии. Один из инициаторов Локарнских соглашений 1925 года. – Ред.), которые считали, что этот суровый отказ «заставил германское общественное мнение и лидеров германской нации опять обратить свои взоры на Восток» и что «г-н Чичерин и советский МИД должны еще раз воспользоваться немецким разочарованием… чтобы намекнуть на выгоды возросшего и более близкого русско-германского сотрудничества»[49].

Читателю должно быть ясно, что такое истолкование Берлинского договора (как его стали именовать) было неверным. Договор не был спонтанной реакцией на разочарование Штреземана на Западе; напротив, ему предназначалось сыграть роль некоего устройства для сбалансирования успехов германской внешней политики на Западе – и тех, что уже достигнуты, и тех, что еще ожидаются. Конечно, после того, как державы Лиги Наций захлопнули дверь перед носом немцев, стало неизбежным, что договору, который был подписан несколько недель спустя, будет дана более зловещая интерпретация, чем он этого заслуживал.

Незадолго до того, как договор был в самом деле заключен, несколько тревожных инцидентов вновь отравили атмосферу германо-советских отношений и притормозили завершающие переговоры по этому договору еще на несколько недель. Проходившие в течение первых месяцев 1926 года аресты германских граждан в Советском Союзе дошли до такой степени, что встревожили министерство иностранных дел в Берлине. Более того, в январе советские чиновники вскрыли посылку, адресованную посольству и отправленную из Тифлиса каким-то германским гражданином; оттуда, из посылки, они удалили ряд документов и заменили их Библией в явном стремлении посмеяться над посольством.

Эта почтовая кража в Тифлисе (с 1936 года – Тбилиси. – Ред.), возможно, была связана с еще более серьезным инцидентом, который произошел 13 декабря 1925 года. «Консульские агенты» рейха в трех закавказских городах – в Баку, Поти и Батуми – были арестованы чекистами ОГПУ и обвинены в шпионаже. Бакинское отделение, которое также использовалось агентом как жилье, было опечатано и помещено под охрану. Все трое были посажены в тюрьму ОГПУ в Тифлисе. Их официальная корреспонденция была конфискована, а официальные печати сломаны.

Эти господа – Шмиц, Корнельсен и Эк – были немецкими бизнесменами, жившими в Закавказье уже несколько лет и долгое время исполнявшими функции почетных консульских работников. В качестве таковых они в надлежащем порядке были представлены посольством советским властям в 1923 году, но Москва так официально и не признала их. Также не признала она и консульское соглашение от 12 октября 1925 года, предусматривавшее «консульских агентов». Поскольку Советский Союз желал избавиться от них, все трое были арестованы по стандартному подозрению в шпионаже.

За этим последовала череда протестов и опровержений. Наконец Чичерин объявил, что имеются убедительные доказательства в отношении предполагаемых шпионов, и сообщил о своей готовности предоставить Ранцау доступ к досье, которыми располагали чекисты на этих людей. «Давайте поедем вместе, – предложил мне посол. – Все равно я не могу прочесть весь этот вздор». Посему мы оба отправились в Наркоминдел, и Чичерин дал нам папки, в которых места, касающиеся «консульских агентов», были отмечены для нашего удобства пользования. Эти материалы содержали утверждения, что данные люди, ныне находящиеся под арестом, занимались всевозможной шпионской деятельностью и делали доклады о своей деятельности генеральному консульству в Тифлисе. Пока я строку за строкой читал эти утверждения, Ранцау это быстро надоело, и он затеял беседу с Чичериным на политические темы. Я воспользовался возможностью, чтобы пролистать всю папку до конца; в нескольких документах я увидел и свое собственное имя и сделал удивительное открытие, что ОГПУ подозревало в шпионской работе в Закавказье и меня. Например, я прочел, что еще в 1921 году я отправлял эмиссара в Тифлис для сбора информации о стратегически важном мосте через реку Куру. Эти и все другие утверждения были смехотворной ложью. Я понятия не имел о таком мосте и никогда не отдавал такого распоряжения. Чиновник, которого я посылал в Закавказье, отправлялся в исключительно законную поездку с целью оказания помощи германским военнопленным, которые там все еще находились. Вдруг Чичерин взглянул на меня и увидел, что я листаю материалы ОГПУ. Он поспешно потребовал их вернуть.

Позднее Корнельсен, Шмиц и Эк были депортированы в Германию, чем все и закончилось. Но пока это дело находилось в своем апогее, оно оказывало необычный эффект на наше посольство. С одной стороны, наше возмущение росло, а чувству национального достоинства было нанесено оскорбление. В стремлении заставить русских исправиться наши переговорщики прекратили все разговоры о политическом договоре, который мы намеревались заключить, заявляя, что переговоры возобновятся только после того, как этот инцидент будет урегулирован, удовлетворив германское правительство. С другой стороны, некоторые из тех же самых чиновников, которые делали угрожающие жесты в сторону Советов, оказались во власти чуть ли не панического страха перед тем, что эти переговоры о договоре могут и в самом деле пойти ко дну в такой бурной атмосфере. Ранцау, который опять заговорил о том, что пора собирать чемоданы, в то же самое время предпринимал нечеловеческие усилия, чтобы избежать открытого столкновения.

До того как можно было бы подписывать договор, предстояло решить еще одну проблему. В начале апреля Наркоминдел, который, в общем, был доволен проектом договора, вдруг выдвинул резкие возражения против одного слова в статье 2, которая предусматривала нейтралитет в случае неспровоцированной агрессии против одного из партнеров по договору со стороны третьей державы. Русские возражали против слова «неспровоцированная», в котором содержался намек, что они могут спровоцировать какую-то третью державу напасть на них. Но фактически формулировка этой статьи не была никоим образом необычной для договоров о нейтралитете; она существовала даже во франко-польском договоре о союзе. Посему этот подразумеваемый намек был ясен только такому чувствительному и болезненному в вопросах международного престижа правительству, какое было у Советского государства. После долгих и утомительных препирательств мы наконец предложили заменить это спорное слово фразой «несмотря на миролюбивое поведение», заявив, что никаких больших уступок сделано быть не может. Спустя несколько дней, 24 апреля 1926 года, договор был подписан не Чичериным и Ранцау в Москве, как на то надеялся последний, а в Берлине – Штреземаном и Крестинским. То, что, как считал граф Брокдорф-Ранцау, должно было называться «договором Ранцау», вошло в историю под именем Берлинского договора (советско-германский договор 1926 года о ненападении и нейтралитете. – Ред.). Несмотря на это разочарование, заключение договора стало кульминацией его карьеры посла, ибо дружеские отношения Германии с Россией были поддержаны и даже укреплены, несмотря на политику «выполнения». Теперь граф был невероятно доволен и даже соглашался, что мог совершить ошибку, если бы ушел в отставку после Локарно.

Заключение Берлинского договора ознаменовало кульминационный момент периода замечательной дружбы и сотрудничества между двумя странами, заметно выделявшегося в их истории и устремлениях. Дружба была тем более примечательной, что между высокопоставленными политиками двух стран не было никакой любви; она выражалась в чисто прагматических договоренностях между двумя правительствами, у которых были общими некоторые проблемы и некоторые враги. И все-таки «эра Рапалло» – если так можно назвать годы с 1922 по 1928 – стала свидетельницей расширения дружеских отношений в ряде неполитических и неэкономических дел. Живое интеллектуальное любопытство и космополитическое восприятие культурных контактов еще не были уничтожены в высших эшелонах правившей в России с 1917 года партии, и Германия многими лицами в Кремле рассматривалась как важный культурный центр, с которым для Советского государства было бы выгодно иметь дело. Нельзя сказать, что коммунистический режим считал, что буржуазная Германия может предложить какие-то уроки или поделиться опытом в управлении обществом в целом; но в области прикладных наук советские правители с большим уважением относились к германским достижениям. А поэтому в течение этих лет именно к немцам, главным образом, они обращались, когда нуждались в технических советах, которые было невозможно получить в их собственной стране, были ли это проблемы в области артиллерии, тяжелых конструкций (собственная промышленность, особенно оборонная, имевшая до 1917 года выдающиеся достижения, в частности в той же артиллерии, военном кораблестроении, в области производства боеприпасов и многом другом, в 1920-х сильно деградировала, потеряв и наработки, и кадры. Многое пришлось создавать в 1930-х заново. – Ред.) или лесного хозяйства. На личностном уровне это отношение было особенно разительным в области медицины. Чичерин ездил к врачу, лечившему Ранцау, в Висбаден; Троцкий – в клинику в Берлин (путешествуя инкогнито по специальной договоренности с германскими властями, что в глубочайшей тайне реализовывалось посольством), его мучили боли в желудке весной 1926 года; а Ленина в его последние месяцы тоже лечили многие выдающиеся немецкие терапевты и хирурги. Сегодня (в конце 1940-х. – Ред.) из-за самонадеянной гордости, с которой советская наука объявляет о своем превосходстве над Западом, такие поездки стали совершенно невозможными.

Хотя в 1920-х годах личные отношения между членами германского посольства и советскими чиновниками были не только корректными, но и сердечными, конечно, существовало некое внутреннее партийное ядро, совершенно недоступное для иностранцев; и советское правительство постепенно сузило число официальных лиц, которым разрешалось иметь дело с нами, до очень маленькой величины. В области политических отношений на высшем уровне имелось множество источников напряженности и конфликтов; некоторые из них мы уже упоминали, а с еще большим их количеством будем иметь дело позже. Тем не менее важно понять, что эти конфликты улаживались, пусть даже в затяжных переговорах, в которых обе стороны торговались вовсю. Несмотря на эту тактику взаимного вымогательства, за кулисами превалировала удивительная степень доверия и честного сотрудничества. Требуя взаимных консультаций по всем вопросам, касающимся обеих сторон, Берлинский договор 1926 года не только оформил действительные традиции и обычаи Берлина и Москвы. В течение всей «эры Рапалло» практиковались тесные взаимные консультации и обмен информацией без каких-либо серьезных фактов злоупотребления доверием со стороны любого из правительств. Говорили, что лорд д’Абернон, британский посол в Берлине в тот период, был в таком тесном контакте со Штреземаном, что его свободно можно было бы назвать неофициальным постоянным консультантом при германском министерстве иностранных дел. Не столь хорошо известен факт, что Чичерин вместе с Литвиновым и Крестинским обладали весьма похожим статусом на Вильгельмштрассе; очень часто министр иностранных дел и его постоянный помощник вступали с ними в откровенные дискуссии по вопросам международной политики. Но позиции Чичерина или лорда д’Абернона в Берлине нельзя сравнить с положением Ранцау в Москве, чья личная тесная дружба с наркомом по иностранным делам Чичериным находила свое политическое выражение в частых политических дискуссиях, которые затягивались до самой поздней ночи.

Можно сказать, что Берлинский договор 1926 года отмечает кульминационный момент «эры Брокдорфа-Ранцау» в германо-советских отношениях. Это была решающая победа на одном из фронтов, на которых граф все время сражался, ибо это означало нейтрализацию всех попыток Берлина придать германской политике преимущественно западную ориентацию. Договор гарантировал, что Берлин и Москва будут продолжать идти рука об руку даже при том, что Штреземан преследует политику «выполнения». С этого момента уже другой фронт требовал посольского внимания во всевозрастающей степени.

Когда я говорю о втором фронте борьбы, я отчасти имею в виду атмосферу, созданную идеологической ориентацией советского режима. Но даже помимо этого Ранцау и творцы политики в Берлине были обеспокоены вопросом, который не имел ничего общего с коммунистическими идеями Москвы. Дело состояло в общем отсутствии доверия к Кремлю, убежденности в том, что, каковы бы ни были их революционные устремления и планы, кремлевские правители были в основном людьми не внушающими доверия, плебейскими узурпаторами, которых честный дипломат не должен касаться даже трехметровым шестом, если он может себе это позволить (! – Ред.). Особый страх, который мучил посла, заключался в том, что Советская Россия может попасть в зависимость от держав Антанты. Этот страх был одной из причин для заключения договора в Рапалло; и он продолжал сохраняться среди германских дипломатов, окружавших Ранцау, которые между собой грустно морализировали по поводу скрытой неблагодарности и неверности советского режима. Поскольку Москва таила столь же сильные подозрения по поводу немецкого двуличия, дипломаты обеих стран постоянно были настороже, ожидая признаков неверности, то и дело задавали друг другу вопрос, кто же первым продаст партнера-соседа, заключив сделку с Польшей, Англией или Францией. Весной 1923 года Ранцау особенно нервничал в отношении возможности советско-французской сделки за счет Германии и был крайне встревожен пышным приемом, который Москва устроила летом того же года французскому сенатору де Монзи, который потом начал свой крестовый поход за признание Францией советского правительства де-юре.

1924-й стал годом, когда основные европейские страны вступили в дипломатические отношения с большевистским режимом в полном объеме. Правительство Макдональда (1866–1937, в январе – ноябре 1924 года премьер-министр первого лейбористского правительства Великобритании, которое 2 февраля 1924 года признало СССР. – Ред.) начало эту серию в феврале, а несколько дней спустя за ним последовал Муссолини. Самым последним в возобновлении дипломатических отношений стало французское правительство, дожидавшееся до октября. Когда советская пресса комментировала события, говоря о новой эре мира и понимания, подозрения Ранцау вновь пробудились. В середине января 1925 года в Москву прибыл новый французский посол Жан Эрбет. Являясь хорошо известным финансистом, он был связан с консервативной ежедневной газетой «Ле Темпс», которая поддержала Пуанкаре в его рурской политике. Два дня спустя того, как он был официально аккредитован при Кремле, Эрбет нанес графу визит вежливости; но Ранцау встретил его примирительные фразы с нескрываемой враждебностью и язвительными ссылками в адрес редакционной политики «Ле Темпс». Личная неприязнь Ранцау к Эрбету потом распространилась и на польского посла Станислава Патека и итальянца Гаэтано Манцони.

Столь эмоциональное отношение, которое Ранцау питал против Франции, не позволило ему ответить на неоднократные предложения Чичерина попробовать сформировать континентальный блок из трех великих держав, то есть Германии, Франции и России, в котором советский режим взял бы на себя миссию посредника между двумя старыми антагонистами. Помимо этого, любую подобную схему, которая вызывала бы вражду со стороны Англии, посол не собирался даже обсуждать. Тем не менее он не высказал открыто отказа подыграть схеме комиссара по иностранным делам; это ему представлялось приятным элементом дипломатической интриги, которая могла бы помочь нейтрализовать Францию и в то же время возвысить ценность дружбы с Германией в глазах Лондона.

В конце 1925 года Чичерин побывал в Берлине, пытаясь отговорить Штреземана от того, чтобы ввязываться в хитросплетения Локарно. Он уехал из Берлина, будучи очень озабоченным политическим курсом Штреземана на «выполнение» (Версаля и всего, что за ним следовало. – Ред.), и следующей его остановкой стал Париж. В Берлине Чичерин дал понять, что хочет улучшить советские отношения с Францией; очевидно, он опасался, что соглашения в Локарно могут еще крепче связать Германию с ее старым заклятым врагом Англией. Поездка в Париж была, видимо, попыткой пойти окольным путем.

Советский нарком иностранных дел сделал также остановку в Варшаве, без сомнения пытаясь предупредить Берлин, что противоречия между Польшей и Советским Союзом не являются непреодолимыми. И тем не менее в те годы для советско-польского сближения возможности были очень небольшие. Слишком много оставалось нерешенных жгучих проблем, и они создали прочную традицию вражды между двумя странами, так что любые германские опасения, что Кремль может продаться Варшаве, были не более чем истерикой[50].

Напротив, можно сказать, что общая острая враждебность к новому Польскому государству, наряду с другими причинами, наиболее действенно связывала Берлин и Москву, и весь послевоенный период новый раздел Польши был скрытой конечной целью обоих правительств. (Тогда использовалась такая фраза: «Отбросить Польшу назад к ее этнографическим границам».) Эта конечная цель, естественно, редко озвучивалась и в промежутке между 1920 и 1939 годами не преследовалась достаточно активно. Всю «эру Ранцау» Берлин и Москва были едины в достижении менее амбициозной цели – нейтрализации Польского государства.

В этой связи оба правительства беспокоились о сохранении независимости Литвы – как пешки, которую можно было разыграть против Польши. 28 сентября 1926 года Советский Союз заключил договор о нейтралитете с Литвой, который был скопирован с советско-турецкого договора от 12 декабря 1925 года, но содержал дополнительную ноту, в которой советское правительство отказывалось признать польскую оккупацию Вильно (Вильнюс, с 1920 по 1929 год был захвачен поляками. – Ред.). В начале 1927 года чуть не вспыхнула война по вильненскому вопросу между двумя буферными государствами, и постоянные консультации между Берлином и Москвой демонстрируют близкую общность интересов этих двух стран в данном отношении. Но 7 июня 1927 года в Варшаве белогвардейским эмигрантом по имени Коверда был убит советский посол Войков (Петр Лазаревич Войков (1888–1927), один из убийц царской семьи в июле 1918 года, позже отличился в продаже за рубеж русских сокровищ и культурных ценностей. – Ред.), и в своих требованиях наказать убийцу и его сообщников Москва предъявила самые непомерные требования. (Коверду приговорили к пожизненному заключению, но в 1937 году освободили. – Ред.)

Вероятно, германское министерство иностранных дел рассматривало обострение советско-польских отношений в то время как весьма нежелательное явление; согласно «Фоссише цайтунг» от 16 июня, Чичерину было заявлено, что его ультиматумы производят в Берлине очень плохое впечатление. Позднее в том же месяце Наркоминдел кипел от негодования от речи, которую Штреземан якобы произнес в Женеве и в которой он заявил о своей готовности вмешаться на стороне Польши, стремясь ослабить требования Москвы. Это, воскликнул Чичерин, разговаривая с Ранцау, означает, что в глазах мирового общественного мнения Штреземан встал на сторону поляков. Так что опасения двуличия партнера ни в коем случае не являлись достоянием одной лишь германской стороны.

Но существовал и еще один аспект «второго фронта», который вызывал у немцев куда более серьезную тревогу, чем у их советских партнеров. Я имею в виду непрекращающуюся тенденцию советского режима вмешиваться во внутренние дела Германского государства.

После неудавшегося восстания в октябре и ноябре 1923 года Коммунистическая партия Германии (КПГ) спонтанно избавилась от своих колеблющихся и осторожных лидеров, которых она обвиняла в провале восстания, и сделала решительный шаг влево, сдвиг в сторону радикализма, который вознес на пост секретаря партии Рут Фишер. Хотя эта радикализация КПГ была все же не совсем в струе с внешне эволюционным курсом в России того времени, ряд советских влиятельных политических деятелей с большим или меньшим энтузиазмом поддержали ее и занялись самыми зажигательными революционными разговорами. Некоторые из этих речей через слухи или неофициальные донесения достигли ушей посольского персонала. В нашем распоряжении были свидетельства тому, что ряд выдающихся лидеров Коминтерна время от времени наезжают в Германию. Карл Радек был одним из тех, на ком, естественно, концентрировалось наше внимание, потому что он был замешан в предыдущих революционных беспорядках в Германии. Конечно, мы мало что могли сделать, чтобы помешать этим поездкам, которые всегда совершались инкогнито; мы даже не могли выразить протест, потому что у нас не было надежных доказательств.

Однажды я придумал один легкий способ, как проверить, был ли Радек недавно в Германии или нет. Все, что надо было, – это пригласить его на обед. Если он приходил со своей характерной бородой, мы могли быть уверены, что он не уезжал в нелегальную поездку за границу; но если он приходил чисто выбритым или с щетиной, тут могла быть только одна причина, почему он сбрил свою бороду. Не подозревая, что его изучают, Радек на этот раз появился во всем экзотическом великолепии своей густой бороды.

Однако протесты можно было заявить, когда советские официальные лица открыто проявлялись – своей речью или публикацией в печати с революционными посланиями, конкретно адресованными немецким рабочим, или когда они делали замечания, которые могли оскорбить Германское государство либо нанести ущерб немецкому престижу. Так, накануне всеобщих выборов 27 ноября 1924 года в номере коммунистической «Роте фане», официальном органе КПГ, было опубликовано воззвание Сталина, в котором германское правительство называлось режимом каторжников, а предстоящие выборы – каторжными выборами. «Германский пролетариат, – говорится в воззвании, – не скажет своего последнего слова на этих выборах» – явный призыв к восстанию. Месяцем раньше та же газета опубликовала манифест Исполкома Коминтерна, подписанный Зиновьевым и Мануильским, который завершался словами «Да здравствует германская революция!». Зиновьев несколько раз в том году появлялся с подобными зажигательными призывами. Каждое из этих заявлений вызывало исключительно резкие протесты со стороны немцев, которые Наркоминдел регулярно отклонял, заявляя, что Советское государство не несет ответственности за высказывания коммунистической партии и Коммунистического интернационала. Но в конце концов, Зиновьев, мэр Ленинграда (с декабря 1917 по 1926 год – председатель Петроградского Совета. – Ред.), и Сталин, член Президиума Центрального исполнительного комитета, были и должностными лицами советского правительства.

Годы 1925 и 1926 стали годами сокращения в Коммунистическом интернационале или, по крайней мере, в Коммунистической партии Германии; и тут было решительное затишье в таком типе инцидентов, если позабыть о возмущении, которое вызвал Ворошилов в феврале 1926 года, когда в своей речи в День Красной армии он намекнул, что Германия опять перевооружается. Оскорбительный пассаж был спокойно вычеркнут советскими властями из официальных материалов. Но в следующем году Бухарин открыто обвинил Германию в попустительстве фашистскому перевороту в Литве и в других актах двуличия; и Ранцау был особенно встревожен редакционной статьей в «Известиях» от 25 марта 1927 года, в которой на Германию возлагалась основная ответственность за Первую мировую войну. В ноябре того же года Троцкий заявил, что «русские коммунисты должны ринуться на помощь своим западным братьям в борьбе против их угнетателей, даже если такой шаг может испортить отношения России с тем или иным буржуазным правительством». Конечно, мы знали, что влияние Троцкого в советском правительстве к тому времени упало до нуля; и все же даже после того, как Троцкий был сослан в Среднюю Азию, Ранцау все еще цитировал его заявление в своих депешах в Берлин.

Однако ни один другой инцидент не породил больше возмущения и ожесточенных споров, чем следующий: в ноябре 1927 года Советский Союз и мировой коммунизм праздновали десятую годовщину Октябрьской революции. Среди многих мероприятий, организованных в честь юбилейных торжеств, был Международный конгресс друзей Советского Союза. На этом конгрессе, проведенном в Москве, Ворошилов сказал, что «Октябрьская революция – это только вступление к величайшей драме, которая когда-либо разыгрывалась на человеческой арене. Но мы знаем, – продолжал он, – что скоро начнутся следующие акты этой драмы». После этого Буденный, выступая от имени Революционного военного совета, вручил ордена Красного Знамени ряду выдающихся французских, немецких и венгерских коммунистов, выражая надежду, что «под ударами пролетариата скоро падут оковы с наших братьев, томящихся в капиталистических тюрьмах». Это был неприкрытый намек на Макса Хольца, немецкого коммуниста, который в то время сидел в тюрьме у себя на родине. Он был награжден заочно, и эта награда, присужденная человеку, которого германские власти рассматривали как закоренелого преступника, могла расцениваться только как враждебная демонстрация против нашего правительства. Граф Ранцау заявил Чичерину, что рассматривает это как злобную провокацию, и угрожал уехать в Берлин, если не получит удовлетворительного разъяснения. Вопрос был окончательно улажен, когда Крестинский передал в министерство иностранных дел Германии заявление, в котором говорилось, что Красная армия наградила немецкого коммуниста орденом, не проконсультировавшись с правительством и Народным комиссариатом иностранных дел, и что Макс Хольц был награжден только за свою деятельность против французов во время интервенции в Россию, так что никакой враждебной демонстрации против германского правительства не намечалось. Министр иностранных дел уступил, но его посол в Москве остался неудовлетворенным и обвинял Штреземана в излишней мягкости при получении такого оскорбления. Последний и фон Шуберт возражали, что укрепившаяся и упрочившаяся Германская республика вполне может себе позволить закрыть глаза на коммунистическое вмешательство, которое только раздражает, но не представляет опасности для существующего политического порядка, в то время как действительно опасная пропаганда из Москвы находится под контролем. Но Ранцау придерживался куда более обеспокоенной позиции и чувствовал себя преданным своими вышестоящими начальниками.

30 января 1924 года Каменев в своей речи на Съезде Советов заявил, что советское правительство не может смотреть на недавние революционные события в Германии с позиции стороннего наблюдателя, поскольку пролетарское Советское государство немедленно затрагивает любая борьба рабочих за свободу; более того, победа германского фашизма и вызванное этим французское вторжение в Германию также приведут к глубоким изменениям в международном положении. Учитывая идеологическую ориентацию советского режима, это было вполне логичное заявление, и германскому правительству следовало бы проявить мудрость и признать тот факт, что Советская Россия всегда будет заинтересована в пролетарской революции везде, где это возможно. Это не должно помешать германской полиции оставаться столь же беспощадной в борьбе с внутренним коммунизмом, насколько это необходимо. Никуда не деться и от глупых и прозрачных претензий, в которых себе не отказывали ни Берлин, ни Москва. Но старомодные концепции дипломатического этикета и национального суверенитета, а также антикоммунистическое сознание германских правительственных чиновников свидетельствовали против такой искренности. Как мы уже видели, настойчивое стремление сохранять дистанцию между советской внешней политикой и коммунистической идеологией вынуждало Кремль к заявлениям, что вообще не существует официальной связи между Советским государством и Коминтерном или советским правительством и коммунистической партией, что давало им возможность утверждать, что советское правительство не может нести ответственность за акции и заявления членов партии.

В то же время советские должностные лица всегда настаивали на том, что другие страны не имеют права вмешиваться во внутренние дела Советской России. Фактически они заявляли внешнему миру, что признание коммунистической ориентации режима может быть только в хорошем смысле, а непризнание и неприятие этой ориентации есть вмешательство во внутренние дела России. Кроме того, бывали случаи, когда политический реализм и здравый смысл все же прорывались через идеологическую ригидность таких людей, как Чичерин и Литвинов, что помогало урегулированию споров подобного рода. Но стандартное советское поведение в международных связях состояло в настойчивом отделении коммунизма от советского правительства. И лишь потому, что буржуазные правительства в своих отношениях с Москвой действовали из побуждений принимать эти показные проявления со всей серьезностью, периодически происходили взрывы негодования – когда идеологическая природа этого режима выражала себя во всей своей широте и красе.

Несмотря на такие соображения, были достаточные основания, чтобы воспринимать эти взрывы всерьез. Возникающие по этой причине проблемы были не только делом престижа или подкрепления претензий; временами они были весьма полезны в качестве средств для вымогательства преимуществ во всякого рода переговорах. На опрометчивых шагах, сделанных другой стороной, можно было заработать политический капитал. Однако трудность состояла в том, что советские переговорщики показывали себя более умелыми в игре шантажа, чем германские дипломаты, и более безжалостными в фабрикации подходящих инцидентов, хотя им не всегда приходилось прибегать к фабрикациям, как это показал полицейский налет на их торговую делегацию в Берлине.

Помимо этого, опрометчивые шаги и вспышки гнева, даже когда они не были санкционированы и являлись источниками проблем для Наркоминдела, были, однако, полезным барометром мнения, существовавшего в партии, которая в конечном счете руководила всеми делами Советского государства. По этой причине все оправдания (вроде того, что государственный аппарат не имел влияния на мнение партии) хотя формально и были корректными, но недостаточными; в принципе, возможно, следовало уделять больше внимания заявлениям, исходящим от советских должностных лиц. В этом мы находим достаточное оправдание тому пристальному вниманию, которое посольство уделяло советской печати. Хотя в ранние годы этого периода радикальная оппозиция внутри партии все еще имела некоторые возможности для озвучивания своего мнения в прессе, более важные газеты были уже тщательно контролируемыми, и они не выражали ничего, кроме официального партийного мнения; и когда передовая статья в официальной партийной газете «Правда» изливала яд на немецкий капитализм, каждый знал, что это – партия, контролировавшая власть, которая старается наладить дело с германской буржуазией. В этом смысле немцы имели куда больше оправданий для своего негодования по поводу неблагоприятных комментариев прессы, чем русские. Германский министр иностранных дел не имел вляния на большую часть прессы; в принципе газеты были наиболее подходящим местом, где можно было выразить антисоветские чувства, не озвученные на Вильгельмштрассе. Тем не менее советское правительство, возможно заблуждаясь в отношении степени влияния правительства на прессу, беспрерывно выражало протесты и при этом было столь настойчиво в этом, что в какой-то момент германский МИД поручил посольству собрать неблагоприятные комментарии в советской печати, чтобы у министерства иностранных дел был материал для встречных протестов.

Следует признать, что основная часть германской прессы была не очень знакома с состоянием советских дел. Конечно, германские социологи были ведущими на Западе в области изучения восточноевропейских и советских дел; всякий, кто читал ежемесячные отчеты профессора Отто Гётша о советских политических событиях в журнале «Ост-Европа», должен поразиться аргументированности, которой до сего дня обладают его острые и расудительные эссе. Но читательская аудитория этих отчетов была ограничена узкими академическими кругами. Средний человек получал о Советской России скудную и одностороннюю информацию. Если это был рабочий, то это были возмущенные и ликующие разоблачения в социал-демократической прессе. Если же человек читал крупные буржуазные ежедневные издания, он находился в зависимости от тревожащих отчетов крайне реакционной газеты Альфреда Гугенберга «Теле-Унион», которая получала новости о России от крайне фальшивой пропагандистской организации в Каунасе. Не имея в своем распоряжении надлежащего информационного отдела, который бы изучал коммунистическую деятельность, министр общественного порядка в течение долгого времени получал свою «информацию» о советских событиях из антикоммунистической пропагандистской организации, которой руководил русский эмигрант по фамилии Орлов, специализировавшийся в подделке документов, которые он затем пересылал в полицию. Орлова судили и приговорили в начале 1929 года; но поскольку защита уверяла, что он занялся своими подделками из благородных политических побуждений, единственным наказанием для него стала депортация. Даже министерство иностранных дел попадалось на удочку многих диких слухов о Советском Союзе, которые посольство было обязано рассеять. Некоторые из этих «конфиденциальных» докладов в МИД содержали фантастические выдумки; так, в январе 1926 года Берлин запросил посольство выяснить, правда ли, что недавний XIV съезд партии (проходивший с 18 по 31 декабря 1925 года) означал конец коммунистической диктатуры, демократизацию режима, его трансформацию в парламентское правление и рост рядов оппозиционной партии.

При всем этом в Москве всегда находился по крайней мере один германский корреспондент, чьи отчеты тщательно взвешивались и были основаны на близком знакомстве с советскими событиями. С ноября 1921 по сентябрь 1929 года либеральная «Берлинер тагеблатт» получала четкие, реалистические и несентиментальные доклады от своего корреспондента Пауля Шеффера[51].

Осенью 1921 года «Берлинер тагеблатт» попыталась получить визу для Шеффера. Поначалу эти попытки были безуспешными, потому что Наркоминдел не дал своему берлинскому представителю разрешение на выдачу этой визы. Тогда меня попросили походатайствовать за Шеффера перед каким-нибудь высокопоставленным чиновником в этом ведомстве, и я решился поговорить с Литвиновым. Но в тот день, когда я намечал обратиться по этому вопросу к нему лично, он должен был отправиться в Петроград. Поэтому я поехал на вокзал и там застал Литвинова в его салон-вагоне. Поначалу он стал говорить, что советское правительство никоим образом не заинтересовано давать разрешение на приезд в Советскую республику представителю буржуазной газеты «Берлинер тагеблатт» – газеты, которая, как заявил Литвинов, стойко придерживается недружественной по отношению к советскому правительству позиции. Я возразил, сказав, что его правительство вряд ли может ожидать иного отношения от газеты, если откажет в приеме одному из самых лучших ее корреспондентов. Более того, я сказал, что непосредственное наблюдение условий советской действительности было бы залогом объективного освещения; и в конце концов я убедил Литвинова отдать распоряжение, о котором я просил. Вскоре после этого Шеффер приехал в Москву, и на определенное время я устроил ему жилье в доме, в котором мы проживали сами. Наши отношения быстро перешли в теплую дружбу, которая питалась бесконечным обменом мнений. Шеффер разделял политические убеждения круга Ранцау в общих чертах. Он всегда был в тесном контакте с посольством, часто отражая в своих репортажах наши взгляды. В своих статьях Шеффер старался воссоздать атмосферу доброжелательности и понимания, но, как мы это позднее увидим, как и многие из тех, кто не был неблагожелательно настроен против германо-советского сотрудничества, он тоже пережил свой «Кронштадт». Даже его самые благожелательные статьи были, однако, не совсем тем, что хотели бы получить от него правители Советской России. Кроме того, Шеффер сочетал в себе открытый ум и трезвую наблюдательность с растущим личным знанием режима и его личностей. Поэтому его присутствие в Москве становилось все более и более неприятным для советской бюрократии: вместо того чтобы напрямую обвинить его, ОГПУ сосредоточило свои нападки на его жене – представительнице старейшего русского дворянства, на которой он женился в Москве. Ее обвиняли в том, что она оказывала на мужа пагубное влияние и утверждала его в его антисоветских наклонностях.

В этом месте было неплохо остановиться на еще одном, возможно, самом тревожном аспекте «второго фронта», против которого воевали Ранцау и его посольский персонал: советском полицейском государстве, доминировании политической полиции над всеми другими институтами Советского государства, медлительной, неповоротливой манере, в которой крутился советский бюрократический аппарат, и насильственной политике государства, которая шла вразрез со всеми западными принципами юридического делопроизводства.

В отношении дипломатического корпуса советское правительство, естественно, стремилось держаться в рамках предписываемого поведения; особенно оно старалось избежать каких бы то ни было нарушений иммунитета иностранных дипломатов. Тем не менее оно позволяло ОГПУ (с 1934 года – ГУГБ в системе НКВД) шпионить за иностранными миссиями такими методами, которые вызывали у нас отвращение и гнев. Например, в середине 1920-х годов однажды утром я пришел к себе в канцелярию и обнаружил, что в замке ящика моего стола застрял сломанный ключ – безошибочный знак того, что кто-то ночью пытался открыть ящик, возможно из заблуждения, что там могут находиться секретные политические документы. Еще один типичный инцидент, который произошел в 1929 году, дал нам доказательства тому, что ОГПУ располагает поддельными факсимиле официальных печатей, используемых германскими консульствами в Советском Союзе. Однажды мы получили посылку от германского консула в Новосибирске, которая была опечатана печатью киевского консульства. Очевидно, ОГПУ заглядывало в официальную консульскую почту, а потом, упаковывая это почтовое отправление, перепутало печати.

Один из приемов, которые использовало ОГПУ для изучения политических взглядов отдельных посольских работников, была фальсификация писем, в которых якобы контрреволюционеры обращались к нам, обещая важную информацию. В качестве компенсации за такие услуги, говорилось в письмах, их авторы рассчитывали на поддержку посольством их усилий в свержении советского режима. Получателей сих писем просили подтвердить свое согласие, поставив горящую свечу в определенном окне посольства в определенную ночь.

В провокационных целях ОГПУ обычно использовало симпатичных женщин, которые старались скомпрометировать более молодых работников иностранных миссий. А потом для ОГПУ открывался путь для шантажа этих молодых людей в расчете на информацию. В 1932 году попытка убийства германского посла была использована ОГПУ в качестве предлога для прикрепления двух-трех агентов для сопровождения членов дипломатического корпуса, особенно руководителей миссий, в их передвижениях – для того, чтобы «защищать» их. В своей бдительности некоторые из этих агентов заходили так далеко, что лезли в воду вместе с объектом защиты, когда последний собирался купаться.

Время от времени власть ОГПУ над страной прорывалась сквозь тонкую завесу вежливости и достоинства и нарушала международные законы и обычаи. По справедливости, посольство могло действовать лишь тогда, когда затрагивались интересы в таких, например, инцидентах, как дело Киндермана – Вольшта или «консульских агентов». Наше право предъявлять протесты уже оспаривалось чекистами, когда посольство поддержало частных немецких концессионеров в их борьбе против спорных или неблагоприятных решений. В этом советский Наркоминдел вовсе не чувствовал себя удовлетворенным; но временами наше право прибегать к действиям против спорных акций Советского государства было как минимум сомнительным. Ибо посольство не ограничивало свои действия защитой германских прав; оно пыталось вмешаться и в чисто внутренние дела, когда мировое общественное мнение было возмущено, а германская пресса шумно требовала таких шагов. Так, в марте 1923 года Ранцау счел себя обязанным вмешаться перед Чичериным от имени католического архиепископа Цепляка, к огромному недовольству Москвы.

Новая вспышка репрессий и насилия против церквей и священнослужителей произошла в первые месяцы 1930 года, и снова германский посол вступает в конфликт с Наркоматом иностранных дел; на этот раз от имени протестантских священников, которых арестовали. Тут мы оказались на очень зыбкой почве, и наши протесты были отклонены. То же самое случилось летом 1927 года, когда мы попытались вступиться за советских граждан немецкого происхождения, которые стали жертвами волны террора, охватившего в то время страну, когда производились повальные аресты и в массовом порядке выносились смертные приговоры. Зимой 1929/30 года вновь многие крестьяне немецкого происхождения оказались жертвами беспощадного преследования так называемых кулаков и были изгнаны из своих крестьянских хозяйств посреди зимы. Среди этих немцев ходили слухи, что им разрешат эмигрировать в Новый Свет, и около 13 тысяч меннонитов-земледельцев покинули Сибирь, чтобы собраться под Москвой в самодельных лагерях и требовать своего выезда. Их посетил бывший в то время атташе германского посольства по сельскому хозяйству профессор Отто Аухаген, который открыто сообщил об их плохом положении и тем настроил общественное мнение Германии в поддержку желания крестьян эмигрировать. Если бы Аухаген не был членом персонала посольства, советские власти, скорее всего, арестовали бы его; но он пользовался правом экстерриториальности, и все, что власти смогли сделать, – это объявить его персоной нон грата и потребовать его отзыва. Под сильным давлением Москва согласилась разрешить германским крестьянам эмигрировать за океан. Германский кабинет выделил средства для их переезда и уговорил канадские власти принять эмигрантов. В этот момент Москве уже не терпелось избавиться от немецких крестьян, и она стала угрожать отправить их обратно в Сибирь, если их не заберут сейчас. Некоторых в самом деле увезли назад; большинству, однако, удалось уехать в Канаду. Это дело было важным не столько из-за жестокости советских действий, сколько из-за того, что на этот раз и Берлин, и Москва молчаливо согласились с принципом, что посольство может взять на себя защиту не только германских граждан, но и советских граждан немецкого происхождения. Москва уступила из-за мощнейшего давления общественного мнения в Германии.

Как и в случае с советским вмешательством во внутренние дела Германии, наши дипломаты часто расходились в оценке того значения, какое следовало придавать инцидентам этого рода, и по поводу того, какие действия следует предпринять. Кое-кто из нас чувствовал, что в эти самые первые годы германо-советских отношений Берлин вел себя чересчур мягко и слишком легко воспринимал советские оскорбления. Воистину громадные усилия, заботы и горы бумаги были израсходованы на инциденты такого рода. Надо было видеть огромный объем официальных депеш, касавшихся этих проблем, чтобы поверить словам. Проблемы подобного рода отнимали у нас так много времени, что для меня они часто казались основным содержанием всей нашей работы в Москве и одной из главных причин, почему не могло быть длительных отношений между Советским Союзом и капиталистическим миром. Возможно, это мнение несколько преувеличенно. Но наверняка постоянное раздражение и тревога по поводу таких инцидентов, бремя, которым они ложились на персонал посольства, напряжение, которое они накладывали на все серьезные переговоры, были менее тревожными сами по себе, нежели симптомы серьезных недугов внутри советского общества. Поэтому эти происшествия (как симптомы) должны были и на самом деле порождали беспокойство, когда приходилось задумываться, действительно ли плодотворно в длительной перспективе сотрудничество с Советами. Ибо власть ОГПУ над советской внешней политикой была, помимо других вещей, отражением серьезной слабости режима; и усиление этой власти ОГПУ, а также рост числа серьезных беспорядков, которое оно производило в германо-советских отношениях к исходу 1920-х годов, были симптомом серьезного кризиса, который в то время переживало Советское государство. Перед тем как мы приступим к обсуждению следствий этого кризиса, давайте обратимся к экономическим и военным аспектам германо-советских отношений.

Я официально стал членом персонала германского посольства в январе 1923 года. Президент рейха по просьбе Ранцау назначил меня советником дипломатической миссии, и письмо, полученное мной от посла, излагало ожидавшие меня обязанности. Я должен был посвятить себя политическим, а также экономическим делам. Согласно моему рангу, я располагался сразу за советником посольства, как это было предусмотрено в табели о рангах, но получал распоряжения только напрямую от посла. Этим шагом граф Ранцау сознательно отменил все установленные дипломатические понятия и создал деликатную проблему личных и официальных отношений, которая легко могла привести к трениям. Но тогдашний советник посольства был явно безразличен к вопросам ранга и порядка соподчиненности, а я всегда изо всех сил старался пользоваться свободой действий в наших отношениях только в меру.

Моя главная работа в посольстве заключалась в исполнении обязанностей руководителя экономического отдела, хотя я также был и советником посла во всех важных политических вопросах. Однако, когда я поступил на работу в посольство, кто-то другой все еще возглавлял экономический отдел, и прошло несколько месяцев, пока его не перевели в Харьков на должность генерального консула. Тем временем в посольстве мне поручили заняться организацией культурных связей; я немедленно приступил к этому делу и оставался ответственным за этот отдел вплоть до самого конца, несмотря на то что экономический отдел требовал львиную долю моего времени и моих сил. В любом случае содержание работы культурного отдела имело смысл только в том случае, пока советское правительство все еще было заинтересовано в культурных связях с зарубежными странами, а не просто использовало их в своих пропагандистских целях.

Экономический отдел был для меня во многих отношениях логичным назначением. Я был знаком с российской экономикой еще с довоенных времен, а в период с 1910 по 1914 год я расширил и углубил свои знания в частых поездках по всей стране. Мои технические знания также оказались востребованными, поскольку большая часть германских поставок в Советскую Россию всегда состояла из оборудования; так что я был в состоянии дать технический совет представителям германских фирм, которые в большом количестве приезжали в Россию для переговоров и заключения сделок с советскими властями.

В начале мая 1923 года я направил послу памятную записку, в которой рассматривал состояние германо-советских экономических отношений и обсуждал возможность заключения с Советской Россией экономического договора. В этом меморандуме я отмечал, что после подписания договора от 6 мая 1921 года Германия получила великолепные возможности для ведения дел с Россией в широких масштабах, но эти возможности были безвозвратно утеряны. В то время советское правительство все еще сомневалось, достаточно ли у него экономических возможностей для того, чтобы в обозримом будущем реконструировать ключевые отрасли своей промышленности и восстановить до работоспособного состояния железные дороги. Движимые этими сомнениями в собственных силах, советские власти осенью 1921 года пообещали существенные уступки германским промышленным и финансовым кругам, если те помогут России в решении задач реконструкции. Например, в ходе переговоров с Шлезингером, состоявшихся в Москве, советские руководители заявили о своей готовности предоставить право экстерриториальности любой германской деловой ассоциации, которая займется торговлей в пределах территории, снабжаемой какой-либо важной железнодорожной магистралью, идущей на Восток, если данная ассоциация возьмется за реконструкцию этой дороги. Проект этот так и остался на бумаге, потому что немецкие корпорации, которые могли бы взяться за это предложение, им не заинтересовались – отчасти потому, что не верили в советскую власть, а может быть, и потому, что в те дни великой германской инфляции не могли собрать необходимый капитал.

Были и дальнейшие доказательства тому, что в 1921 и 1922 годах для развития экономических отношений между Германией и Советской республикой условия были очень благоприятными. В тот период советское правительство, по моему мнению, еще не полностью осознало огромные политические и экономические преимущества, которые можно было бы извлечь из энергичного использования монополии на внешнюю торговлю. Иначе оно вряд ли предлагало бы (как это делалось в разговорах со мной) германскому правительству создать центральное агентство для того, чтобы заниматься всеми вопросами германо-советских торговых отношений. Я передал это предложение в Берлин, но министерство иностранных дел отказалось «препятствовать развитию частной инициативы» в нашей торговле с Советской Россией. Таким образом, эта возможность встречи советской внешнеторговой монополии с эффективной централизованной организацией немецкого бизнеса была потеряна из-за упорства, с которым преимущественно социалистское правительство Германии цеплялось за принципы частного предпринимательства. Помимо этого, немцы утратили и шанс создания важного прецедента. В последующие годы советское правительство крайне беспокоилось о сохранении этого своего преимущества и с огромной твердостью боролось с так называемым Российским комитетом германской экономики – организацией, основанной в целях ориентации германских фирм, интересующихся торговлей с Россией, предоставления им информации и консультаций.

Политика германского посольства также была направлена на защиту интересов германских фирм и индивидуальных бизнесменов, для чего оно вело переговоры с советским правительством либо уже вело дела в России на основе межправительственных соглашений. Мы рассматривали это не только как свою естественную обязанность, но и также как свое очевидное право; и это право представлялось одним гарантированным условием, содержавшимся во временном соглашении от 6 мая 1921 года, которое предоставляло торговому представительству при германской миссии прямой доступ ко всем советским экономическим учреждениям в обход дипломатических каналов. На базе этого условия и в качестве руководителя экономического отдела посольства я в течение ряда лет поддерживал частые контакты с ведущими официальными лицами Главного комитета по концессиям. Вначале я столкнулся с удивительным количеством договоренностей и согласований и выяснил, что некоторые члены этого комитета являются людьми с высокоразвитым чувством ответственности, которые в принципе не уклонялись от контактов с иностранными представителями. Это были открытые, культурные люди вроде Матвея Скобелева (1885–1938, расстрелян. – Ред.), бывшего министра труда в кабинете Керенского, Адольфа Иоффе, бывшего советского посла в Берлине, и других. У них было западное образование и соответствующие манеры поведения; что еще более важно, они понимали, что, даже не будучи коммунистом, иностранец может быть заслуживающим доверия партнером в переговорах. Хотя эти деятели и были преданными большевиками, они не были лишены некоторой способности проявлять беспристрастность, понимать точку зрения другого человека и признавать слабости в своей собственной позиции. Поэтому атмосфера взаимного компромисса до конца не исключалась, и сами советские переговорщики временами смягчали излишние требования либо устраняли ненужную софистику. С этими людьми у меня состоялось много плодотворных дискуссий, и вместе мы преодолели немало трудных барьеров.

Постепенно советские власти стали разными способами ограничивать и не допускать контакты с Главным концессионным комитетом. Когда посольство выражало протест против такого вмешательства в его дела, нам заявляли, что переговоры, касающиеся концессионных соглашений, являются суверенными актами, в которых советское правительство не потерпит никакого вмешательства извне, и менее всего – от дипломатических учреждений. Мы возразили заявлением, что мои контакты с Главным комитетом по концессиям служат целям защиты германских экономических интересов и посему являются неотъемлемой частью моих функций руководителя экономического отдела посольства, и мы сослались на временное соглашение 1921 года. В юридическом отношении мы находились на несколько зыбкой почве, потому что это соглашение давало право внеканальной связи «торговым представителям при германской миссии», но не штатному сотруднику посольства, отвечающему за экономический отдел. Однако соглашение от 5 мая 1921 года стало недействительным после того, как был заключен договор от 12 октября 1925 года, и делу не помогло и то, что последний документ в туманной форме обязывал советское правительство «занимать примиренческую позицию» в отношении германских заявителей при выдаче концессий. Наши разногласия по этой проблеме с течением лет обострились, а советская позиция ужесточилась.

Этот вопрос не был разрешен до декабря 1928 года, когда он обсуждался в ходе германо-советских переговоров в Москве. В то время нам пришлось согласиться с невозможностью заставить советское правительство отказаться от своих взглядов. Одной из причин, возможно, была убежденность советских властей, что проблемы и разочарования в области концессий, о которых мы будем говорить ниже, имеют тенденцию к росту; а предотвращая дипломатическое вмешательство в дела концессий, эти люди, вероятно, стремились ускользнуть от обвинений в будущих неудачах в этой области. Но когда из-за вопроса нашего прямого доступа к Главному концессионному комитету нависла угроза крушения всего процесса переговоров, советская делегация предложила компромисс: если мы откажемся от своего требования, они будут согласны предоставить руководителю экономического отдела посольства право работать напрямую (по экономическим вопросам) не только с Наркоматом иностранных дел, но также и с другими центральными органами СССР, кроме Главного комитета по концессиям. Немцы долгое время сопротивлялись, но наконец пошли на компромисс, хотя с самого начала и сомневались в честных намерениях советского правительства. И в этом они оказались полностью правы. Как позже выяснилось, различные центральные учреждения, несомненно получившие указания сверху, игнорировали свои обязанности работать с нами, саботировали прямые переговоры справа и слева и всяческим образом избегали каких-либо контактов с посольством. Экономическую информацию, которая была для меня жизненно важна, когда мне приходилось проводить экспертизу для германских фирм и их представителей, коммиссариаты мне не давали, хотя я и ссылался на заверения, которые нам дало их правительство. Письменные запросы либо оставались без ответа, либо по ним приходило меньше информации, чем можно было получить из прочтения советских газет. Часто меня отсылали в Наркоминдел, хотя сама цель соглашения состояла в том, чтобы обойти Наркоминдел и таким образом облегчить и ускорить прямую связь с компетентными органами. А когда мы жаловались в Наркоминдел, что это соглашение саботируется, мы получали уклончивые и неудовлетворительные ответы.

Потом, вспоминая эти годы, мне часто приходила в голову мысль, что моя первоначальная вера в ценные возможности, открываемые для Германии в 1921–1922 годах, была чересчур оптимистичной. Жесткость, с которой советское правительство сопротивлялось этим концессиям, делаемым, когда был введен НЭП, как для его собственного народа, так и для зарубежного бизнеса, заставила меня поверить, что семена, посеянные во внешне плодородную почву 1921–1922 годов, не дадут ожидаемых всходов. Я был убежден, что готовность Кремля поступиться частью суверенитета России ценой помощи со стороны иностранных капиталистов долго не продлится. Более того, я объясняю эту готовность чем-то пожертвовать влиянием буржуазных специалистов, которые в то время все еще имели заметное влияние на советские экономические учреждения. Они были готовы разрабатывать проекты, которые связали бы советскую экономику со всей мировой экономикой, и в частных беседах со мной они открыто признавались, что рассматривают такую политику и проекты в качестве средств, которыми советский режим можно было бы направить на курс медленной и постепенной эволюции.

Но были и четкие признаки того, что НЭП, а вместе с ним и грандиозные планы концессий иностранному капиталу поначалу выглядели очень серьезно. Несмотря ни на что, память о терроре и страданиях военного коммунизма все еще прочно сидела в сознании каждого коммунистического руководителя. И это был не только Ленин, который объявил, что НЭП – «это всерьез и надолго»; это были не только буржуазные специалисты, которые были готовы сделать удивительные уступки ради того, чтобы привлечь иностранный капитал; даже самые радикальные левые оппозиционеры в партии в то время признавали, что следует отказаться от мечты о скором осуществлении социализма. Практически каждый руководящий коммунист поначалу воспринял НЭП и его неотъемлемую часть, политику концессий, как широкомасштабное стратегическое отступление, которое должно быть предпринято «всерьез и надолго». Первоначальное сопротивление этому отступлению исходило не из ведущих кругов партии, а из ее более низших слоев, местных советских органов и отдельных лиц внутри бюрократии; и на этих нижних уровнях советской государственной машины предпринимались широко распространенные попытки саботировать эту политику отступления. Похоже, с трудностью смириться с вторжением в советскую жизнь капиталистических элементов особенно сталкивались чекисты. Вначале причина была главным образом идеологической: ВЧК была стражем революционной сознательности, ревностным охранником пролетарского догматизма. Позднее враждебность ГПУ (ОГПУ) к НЭПу, возможно, вызывалась, скорее, опасением, что уступки, дарованные этой политикой, могут подорвать мощь этой тайной полиции.

Касаясь самых высокопоставленных советских руководителей, мы можем говорить о двуличии лишь в долгосрочной перспективе. Они на самом деле намеревались проводить новую экономическую политику со всей серьезностью; но это никогда не было чем-то большим, нежели отступление. Как только оставшаяся после отступления «территория» была укреплена, партия смогла вновь перейти в наступление. Главной целью народного комиссара внешней торговли Леонида Красина было привлечь иностранных концессионеров в больших масштабах. Он, похоже, считал, что зарубежному капиталу следует разрешить построить советскую экономику, а потом, вместо уплаты своих долгов, пролетариат покончит с мировым капиталом с помощью революции. Есть еще один оттенок, позволяющий говорить о двуличии: даже отступая, коммунистическая партия стремилась сохранить за собой «командные высоты» в российской экономике. А поскольку политика концессий представляла угрозу для удержания партией этих командных высот, каждый коммунист не мог не рассматривать концессии как инородное тело в плоти советского организма.

Эту картину необходимо завершить рассмотрением ее под еще одним углом зрения: давайте допустим, что Ленин и его товарищи имели грандиозные идеи в отношении объемов политики концессий. Какие бы возможности ни открывались, капиталистический мир не смог ими воспользоваться. Германский бизнес в те годы не мог собрать достаточно капитала для крупномасштабных проектов реконструкции. Далее же к западу все еще присутствовало слишком много неприкрытой враждебности к советскому режиму, чтобы всерьез задумываться о концессиях, а немногие созданные совместные предприятия не показывали удовлетворительных результатов. В.А. Гарриман из известной американской семьи имел мало оснований, чтобы быть довольным итогами деятельности своей марганцевой концессии в Чиатуре в Закавказье, а попытки англичан запустить в ход свою бывшую собственность, компанию «Лена Голдфилдс компани», теперь на базе концессии, закончились неудачей. (До революции компания контролировала Ленское золотопромышленное товарищество («Лензолото»), владевшее приисками на реке Лене и ее притоках. В 1925 году компания заключила концессионный договор на разработу полезных ископаемых на Урале, Алтае, в Восточной Сибири. По разным причинам концессионный договор был расторгнут в 1934 году. – Ред.) Так что политика концессий развивалась в разочаровывающе малых масштабах, и можно сказать, что ее так по-настоящему и не пытались проводить. Это заставило СССР учиться стоять на собственных ногах, а после того, как они осознали свою силу, они стали считать, что могут себе позволить отказаться от старых планов широкого сотрудничества с капиталистическим Западом. Стремясь укрепить монополию на внешнюю торговлю, они старались всеми силами исключить контакты между зарубежными фирмами и советскими покупателями их продукции. Тот же Леонид Красин, который старался угодить концессионерам, стал одним из главных защитников внешнеторговой монополии.

Так что участливое поведение советских должностных лиц в 1921–1922 годах было больше чем вероломно подброшенная наживка. Для таких игр ситуация в стране в те ранние годы была уж слишком отчаянной. Если поведение Советов стало более жестким, то огромная доля вины в этом падает на неспособность буржуазного мира воспользоваться слабостью России либо на его нежелание иметь дело с Москвой. Возможно, именно эта неудача Запада заставила в конечном итоге советских руководителей прибегнуть к более суровым мерам. В этом смысле были действительно безвозвратно утрачены имевшиеся возможности, то есть шансы вбить клин в доктринерский изоляционизм советской внешнеэкономической политики и далее повести Советский Союз более умеренным курсом. В ретроспективе очевидно, что советские руководители никогда не были серьезными и честными в своих предложениях концессий; но это может быть обманчивым впечатлением, в котором последствия принимались за причины.

Первой германской фирмой, попытавшейся сыграть в игры с концессиями, была корпорация «Крупп» из Эссена. Вынужденная перестроить свои предприятия под запросы мирного времени, фирма искала средства для подготовки пути для широкомасштабной торговли своими товарами в Советской России. Держа это в уме, осенью 1922 года фирма «Крупп» заключила концессионное соглашение с советским правительством, предусматривающее эксплуатацию сельскохозяйственных угодий на реке Маныч на Северном Кавказе. Делалось это с намерением ознакомить советское руководство с германскими методами производства в выращивании зерна и продемонстрировать преимущества германской сельскохозяйственной техники и агротехнических приемов. В конечном счете проект завершился неудачей – частично потому, что земля, отведенная под концессию фирме «Крупп» советским правительством, была непригодна для выращивания зерна. Ее вообще-то можно было бы использовать для разведения овец; и менеджеры концессии успешно приспособились к этой перемене. Но они столкнулись со столь многими материальными и административными проблемами, что после протяженных и неприятных переговоров этот контракт был аннулирован[52].

Следующий шаг в германо-российских экономических отношениях был сделан ближе к концу 1922 года, когда ассоциация германских торгово-промышленных фирм, возглавляемая хорошо известной стальной корпорацией Отто Вольфа (1881–1940. – Ред.) из Кельна, совместно с Народным комиссариатом внешней торговли основала смешанную германо-советскую торговую корпорацию, которой было дано название Русгерторг[53].

Структура Русгерторга стала моделью для подобных контрактов, которые впоследствии были заключены в большом количестве между советским правительством и зарубежными партнерами. Эти контракты были основаны на том принципе, что иностранный партнер был обязан предоставить капитал и необходимые кредиты, в то время как вклад советской стороны, как правило, состоял не более чем в предоставлении концессии для делового предпринимательства в Советском Союзе. Акции, выпускаемые вновь созданной корпорацией, были в случае Русгерторга распределены поровну между двумя партнерами. Однако в последующих предприятиях такого рода советское правительство обычно удерживало за собой как минимум 51 процент первоначального акционерного капитала. Проблемы управления стали постоянным источником трений и споров и в большинстве случаев приводили к преждевременному аннулированию контрактов.

Русгерторг тоже долго не продержался; но на своих первоначальных стадиях он был исключительно прибылен для обеих сторон. Отто Вольф заработал огромные деньги на продажах в России, а советское правительство тем временем получало крайне необходимые кредиты и также выигрывало оттого, что пример Отто Вольфа стимулировал интерес других фирм, особенно в Германии и Австрии, к заключению подобных соглашений. Большинство из последовавших за этим контрактов было заключено на условиях, все еще более благоприятных для советского правительства. С другой стороны, контракт между Отто Вольфом и Народным комиссариатом внешней торговли был расторгнут Вольфом еще в январе 1924 года после острых разногласий, возникших между ним и его советским партнером в вопросе кредитов. Формулировка контракта допускала двоякое толкование в отношении сроков действия и размеров предоставляемых кредитов; и требования, выдвинутые советским правительством, были отвергнуты Отто Вольфом, как необоснованные. На этом основании советские руководители обвинили его в нарушении контракта и начали создавать трудности на пути Русгерторга, тем самым спровоцировав Вольфа на аннулирование контракта. Мне представляется, что это было как раз то, чего и добивалось советское руководство, потому что Русгерторгу удалось за очень короткое время завоевать такое важное место в советской внутренней торговле, что правительство стало рассматривать его дальнейшее существование как угрозу своим интересам и собственным государственным торговым организациям.

В деле Русгерторга мы имеем типичный образец того, как советское правительство использовало своих зарубежных партнеров до тех пор, пока извлекало выгоды из таких контрактов, и выбрасывало их, как только изменялись условия, на которых эти контракты заключались. Советским властям помогало и то, что большинство западных деловых людей не уделяло должного внимания формулировкам соглашений. Вместо того чтобы выработать точные формулировки текста договора и настоять на том, чтобы они были зафиксированы в письменном виде, многие из этих людей положились на неясные обещания, сделанные устно, поскольку полностью верили в общие принципы и обычаи международной торговли. И неизбежно возникали разногласия по поводу применения различных пунктов контрактов; а когда эти разногласия пытались урегулировать в дискуссиях, зарубежные предприниматели, как правило, сталкивались с теми советскими правительственными функционерами, с которыми они до этого не имели дел и которые совершенно обоснованно отказывались обсуждать устные обещания, данные другими лицами. А советская сторона неизбежно начинала настаивать на строгом соблюдении буквы контракта, отвергая какое бы то ни было вольное истолкование. Отсюда любое соглашение с советскими экономическими организациями (даже весьма мало значащие контракты) стало требовать сложных и отнимающих уйму времени переговоров, которые в очень большой степени истощали терпение и качества переговорщиков со стороны иностранных партнеров.

Если оглянуться в 1922 год, мы увидим, с какой неохотой шла Германия на интенсификацию своих политических и экономических связей с Советской Россией даже после заключения договора в Рапалло. Прошло почти семь месяцев (если припомнит читатель), пока граф Брокдорф-Ранцау не приступил к своим обязанностям первого германского посла. Еще больше потребовалось времени немцам для того, чтобы оказать экономическую поддержку новым политическим отношениям путем приобретения крупных концессий на заготовку леса.

Переговоры, начавшиеся в конце марта 1923 года и закончившиеся в октябре того же года заключением концессионного соглашения, велись германской делегацией, сформированной и посланной в Москву картелем «Рейн – Эльба – Унион» и оптовой лесозаготовительной компанией «Гиммельсбах» из Фрайбурга, Баден. Руководителем делегации являлся бывший германский канцлер д-р Йозеф Вирт. Тот личный интерес, который он проявил к концессионному соглашению, благоприятно повлиял на дух, в котором велись переговоры, потому что Вирт был одним из «отцов» договора в Рапалло и пользовался благосклонностью советского правительства. Позднее он стал председателем совета директоров в германской корпорации, которая получила эти концессии, и злые языки утверждали, что вся эта концессия была ему наградой за договор в Рапалло. Насколько это было далеко от истины, было доказано отсутствием понимания, которое проявили советские власти к нуждам концессии, и тем упрямством, с которым они отстаивали свои собственные интересы в этом предприятии.

В начале переговоров советское правительство предлагало предоставить концессию смешанной корпорации, которая была бы создана им самим и германским партнером. Однако немцы от этого предложения отказались, поскольку справедливо опасались, что такая организация существенно ограничит свободу их действий. Русские уступили и заявили о своей готовности признать в качестве владельца концессии чисто германскую акционерную корпорацию.

При выборе объекта концессии значительно меньшую роль для обеих сторон сыграли трезвые экономические соображения, нежели идея любыми средствами сделать эту концессию максимально большой, чтобы превратить ее в эффективную рекламу договора в Рапалло. Посему было решено отвести для лесозаготовок не менее 800 тысяч гектаров (8 тысяч кв. км). Мы еще поговорим о бремени, которое эта площадь в какой-то момент взвалила на плечи концессионера, – тяготы, которые были тем более невыносимы, потому что все это предприятие, казалось, родилось под несчастливой звездой. Пока шли переговоры, экономическая и финансовая ситуация в Германии под влиянием галопирующей инфляции становилась все хуже и хуже. Вскоре после подписания контракта стало очевидно, что весь капитал, первоначально внесенный концессионерами, был проглочен инфляцией, и проект пришлось поддерживать путем займов. Все это вместе с другими превратностями привело к крушению всех попыток удержать предприятие на плаву, и весной 1927 года его пришлось ликвидировать.

Как мы увидим дальше, германский концессионер нес на себе часть ответственности за провал этого конкретного предприятия. Но неблагоприятное развитие последнего было решающим образом вызвано и усугублено неспособностью и нежеланием советского правительства создать условия, при которых иностранный капитал мог бы успешно работать в Советском Союзе. Сама атмосфера, в которой подготавливались контракты, в большинстве случаев плохо соответствовала созданию здоровых предпосылок к взаимовыгодному сотрудничеству. Советские переговорщики обычно имели односторонние и преувеличенные представления об инкриминируемой жажде к наживе и коварстве их капиталистических партнеров; этим и порождалось их крайнее недоверие. Кроме того, они очень боялись ответственности, особенно когда дело доходило до предоставления привилегий либо уступок непредвиденным требованиям. Поскольку потенциальным концессионерам обычно недоставало опыта и знаний, советским переговорщикам часто удавалось доводить свои требования до конца, а потом оказывалось, что их невозможно выполнить, и это сокращало сроки существования концессий.

Поведение иностранных концессионеров часто основывалось на ограниченной вере в устойчивость советской системы, и эта позиция вынуждала их инвестировать минимальный капитал с целью как можно скорейшего его возмещения, добиваясь максимума прибылей с самого начала, так чтобы концессионеры могли ретироваться, если понадобится, через короткое время. Эта критика, кстати, не касается тех немцев, которые основали «Мологалес»[54], ибо у них было честное намерение создать предприятие, полезное для обоих партнеров и эффективное в долгосрочной перспективе; и они верили, что советское правительство было движимо такими же благими желаниями. Однако на них лежит часть вины за неудачу этой концессии, потому что они приступили к решению своей задачи при недостаточном знании русских условий и без необходимой финансовой поддержки. Еще во время переговоров по концессионному соглашению они совершили серьезные ошибки, не признав, что поставленные перед ними советской стороной требования были невыполнимыми. Потом концессионеры не сумели разглядеть опасность, присущую диспропорции между основным капиталом и заемным капиталом, что легло на это предприятие невыносимыми выплатами по процентам. Несмотря на эти трудности, они продолжали вести свои дела в помпезном стиле, которого, как они полагали, требовали долгосрочные цели этого предприятия.

Тем не менее можно было бы пережить кризис и спасти дело, поскольку германское правительство по политическим мотивам было в принципе готово сделать финансовые вливания ради сохранения этой концессии. Но в этот момент советское правительство отказалось делать какие-либо жертвы со своей стороны во имя реконструкции «Мологалеса», освободив его от некоторых невыносимых обязательств по концессионному соглашению. Среди всего прочего, эти обязательства требовали строительства железнодорожной линии через район лесозаготовок, строительства многочисленных жилых помещений для рабочих и финансирования системы социального обеспечения до размеров, составляющих не менее 40 процентов от заработной платы. Дополнительным бременем являлось то, что концессия не могла соперничать с советскими лесозаготовительными трестами, так как последние платили на 30 процентов меньше за перевозку по железной дороге и пользовались протекцией правительства во всех других аспектах.

Когда летом 1926 года был составлен балансовый отчет, стало очевидно, что в течение двух с половиной лет убытки концессии достигли 20 миллионов рейхсмарок; из них 3 миллиона пришлось на основной капитал, а 17 миллионов – на германских кредиторов. Германское правительство столкнулось с альтернативой либо протянуть руку помощи, либо наблюдать за тем, как исчезает рекламный символ договора в Рапалло. Кабинету пришлось принять очень трудное решение, особенно потому, что Германия не имела экономического интереса в поддержании этой концессии, которая работала исключительно на российский рынок. В пользу реконструкции предприятия говорили только политические мотивы. Министерство иностранных дел опасалось, что советское правительство расценит отказ от этой концессии как признак того, что германское отношение к Советской России охладевает. Берлин счел необходимым пойти на жертвы ради сохранения дружественных отношений с Советским государством. И как следствие этого, Кредитная корпорация рейха (Рейхскредитгезельшафт) решила предоставить аванс в размере 15 миллионов марок на реконструкцию «Мологалеса» при условии, что советское правительство примет участие в этой реконструкции, учтя векселя концессии, а также если предприятие будет освобождено от некоторых из самых невыносимых обязательств. Отвергнув эти условия, советское правительство обрекло на неудачу все немецкие усилия по спасению концессии и сделало ее ликвидацию неизбежной.

Среди других предприятий, созданных в Советском Союзе после 1923 года с участием немецкого капитала, было три транспортные компании, две сельскохозяйственные концессии и четыре небольших промышленных предприятия. Три транспортные компании были организованы как смешанные германо-советские акционерные корпорации. Их управление находилось частично в немецких, частично в советских руках, что часто приводило к трениям; с другой стороны, смешанный тип компании предлагал преимущества даже для германских партнеров в том, что давало им некоторую поддержку в их делах с советскими властями. Немецкие партнеры в смешанных компаниях обычно чувствовали себя легче, чем концессионеры, потому что последние в контактах с советскими должностными лицами целиком зависели от самих себя (кроме поддержки, которая оказывалась им в некоторых случаях посольством).

Первой из созданных транспортных компаний была «Дерутра» – немецко-российская транспортная компания, совместно основанная наркоматом внешней торговли и «Гамбург – Америкэн лайн». В своей попытке работать с советским партнером «Гамбург – Америкэн лайн» с самого начала столкнулась с огромными трудностями, возникавшими из-за неуклюжести советской экономической системы и недоверия советских учреждений. Дело для немцев обстояло еще сложнее по той причине, что «Дерутра» фактически получила монополию в бизнесе перевозок, связанных с немецко-советской торговлей. Этим она породила неприязнь всех тех германских транспортных фирм, которые также были заинтересованы в деле германо-советских перевозок. В 1926 году «Дерутра» прекратила свою деятельность после того, как партнерство было аннулировано советским правительством, которое так и не дало удовлетворительного объяснения этой акции своим германским партнерам; но очевидная причина была в том, что «Гамбург – Америкэн лайн» через свое участие в этом смешанном предприятии видела более детальную картину состояния советской экономики, чем того хотела бы Москва.

Очень рано совместный интерес Германии и Советской России в регулярном воздушном сообщении между Берлином и Москвой привел к созданию «Дерулюфта» – совместной германо-советской авиатранспортной компании, которая выжила потому, что ее существование отвечало общей необходимости.

С другой стороны, «Рустранзит», созданный Немецкой ассоциацией и Наркоматом внешней торговли для транзитного сообщения с Персией (Ираном. – Ред.), был вынужден сражаться с постоянными проблемами, потому что советское правительство выдавало транзитные визы на Восток весьма неохотно и стремилось максимально ограничить их использование.

Из двух сельскохозяйственных концессий только «Друзаг» («Дойч-Руссише Заатбау-Акциенгезельшафт») продержалась длительное время, и то только потому, что рейх в конце концов оказал финансовую помощь, чтобы удержать концессию на плаву. Что окончательно решило судьбу «Друзага» – это факт, что благодаря квалифицированному управлению она превратилась в образцовое сельскохозяйственное предприятие, процветание которого являло собой резкий контраст с нищетой окружавших ее селений Северного Кавказа (до того как из станиц этого региона стали выбивать продразверстку, а затем огромный продналог, они тоже процветали. Не надо забывать и о гибели цвета казачества на Первой мировой и Гражданской войнах, а также о геноциде казачества согласно директивам Свердлова и Троцкого. – Ред.). И для советского правительства это было достаточной причиной, чтобы обрушиться на концессию с обычной жестокостью. Оно преследовало менеджеров «Друзага», арестовывая ключевых работников и организуя против них судебные процессы, а также облагало концессию дискриминационными налогами; в конце концов ликвидация этой концессии стала неизбежной.

Четыре промышленные концессии – это предприятия, производившие товары, имевшие крайне малое значение для советской экономики. Более того, производительность этих предприятий ни в коей мере не достигала величин, о которых мечтало советское руководство, когда оно приняло решение дать иностранному капиталу возможность участвовать в реконструкции советской экономики. Ненадежные прибыли, которые германские антрепренеры зарабатывали на концессиях, были совершенно неадекватны мучениям и жертвам, затраченным на то, чтобы поддерживать работу этих предприятий. С другой стороны, прибыли, которые эти концессии предлагали советской экономике, были недостаточны для того, чтобы оправдать ту вмятину, которую они проделывали своим существованием в плановой экономике социалистического государства. Так что в долгосрочной перспективе эти четыре концессии, занятые соответственно производством типографской краски, пуговиц, эмалированных изделий и зубной пасты, доставляли больше хлопот и раздражения, чем практических выгод, а потому ни одна из сторон не сожалела о неизбежных последствиях.

В своем меморандуме в мае 1923 года я предположил, что настало время заняться урегулированием юридической базы германо-советских торговых отношений посредством всеобъемлющего договора, несмотря на то что в тот момент Германия находилась в состоянии исключительной экономической слабости из-за оккупации Рурского бассейна (французами и бельгийцами. – Ред.). Я упоминал несколько причин, почему следовало именно сейчас начать переговоры по такому договору: отношения Советской России с Англией заметно охладели; возможности соглашения с Францией все еще не стали очевидными; переговоры со Швецией были прерваны без результатов; ратификация договора, заключенного с Данией, откладывалась, а возможности сближения с Польшей были очень далеки. Все эти факторы должны расположить советское правительство к уступкам, особенно если учесть, что СССР был жизненно заинтересован в экспорте своей сельскохозяйственной продукции. В докладе в Берлин посол акцентировал мои взгляды и добавлял свои комментарии, отражая впечатление, которое на него произвели события в Руре. Дорога на Запад, утверждал он, может привести Германию только к статусу раба. Единственный способ избавить Германию от ее страданий лежит не в безусловной капитуляции перед Москвой, а в плановом и целенаправленном сотрудничестве с русскими, сотрудничестве экономическом и политическом.

Переговоры, которые начались в Берлине в июне 1923 года, длились в общей сложности более двух лет. Прерываемые несколько раз, они завершились 12 октября 1925 года подписанием объемистого пакета соглашений, заложивших основу норм и правил, руководивших экономическими отношениями между двумя странами. Происшедший 3 мая 1924 года инцидент в Берлине резко прервал эти переговоры о германо-советском торговом договоре, а также прервал активные торговые связи. Это происшествие сыграло роль, выходившую за рамки германо-советских отношений, и стало делом, устанавливающим прецедент. Дело в том, что советскому правительству удалось добиться урегулирования инцидента на условиях, которые явно благоприятствовали его давним попыткам получить для своих торговых представительств за границей статус экстерриториальности.

Некий немецкий коммунист, находясь под арестом, шел по улицам Берлина под конвоем двух офицеров, которые не знали города. Пользуясь их невежеством, этот коммунист довел их до здания советского торгового представительства, высвободился и исчез в доме. Спустя два часа отряд германской полиции ворвался в помещения этого торгового представительства под предлогом поиска сбежавшего заключенного и произвел тщательный обыск в комнатах, письменных столах и шкафах с картотекой. Утверждалось, что в ходе обыска была найдена коммунистическая пропагандистская литература на немецком языке, хотя, естественно, советская версия событий отрицает эту часть истории. В любом случае для данного дела это не имеет большого значения. Советские протесты основывались на том, что полицейский обыск служебных помещений представлял собой нарушение международных законов, так как торговое представительство пользуется правом экстерриториальности согласно существующим соглашениям. Соглашение, на которое делалась ссылка, – временный договор от 6 мая 1921 года; но он предоставлял право экстерриториальности только главе и семи членам этого торгового представительства. Однако, какова бы ни была законность обыска, было ясно, что полиция зашла дальше, чем позволяла самая либеральная интерпретация существующих соглашений, ибо сбежавший пленник не был найден в ящиках столов и в шкафах с картотекой. И поэтому проблема урегулирования этого инцидента снова легла на наши плечи.

Советское правительство с самого начала предпринимало попытки использовать этот инцидент для того, чтобы добиться признания торгового представительства неотъемлемой частью посольства, а отсюда и предоставления ему без ограничений прав экстерриториальности. Оно немедленно прибегло к репрессиям, разорвав все экономические связи с Германией вне зависимости от того, что эта мера в данный момент наносила серьезный удар и по собственным интересам СССР. Очевидно, Советы были готовы пережить подобные неудобства и потери за ту цену, которая должна быть за это уплачена. Этот разрыв поставил германское правительство в весьма неудобное положение, поскольку немецкие деловые круги, заинтересованные в торговле с Советским Союзом, восприняли этот разрыв в отношениях как уничтожающий удар, и они немедленно оказали давление с целью добиться скорейшего урегулирования конфликта. Для решения проблемы граф Ранцау предложил создать совместный арбитражный суд. Однако германская полиция через министерство внутренних дел категорически отвергла это предложение, потому что там не могли допустить и мысли о том, что справедливость их мер в отношении торгового представительства может оспариваться и выноситься на суд наспех созданной организации, чью законность они отказывались признавать. Как любопытно похоже – по крайней мере, в этом аспекте – отношение германской полиции и ОГПУ к своим соответствующим МИДам! Переговоры по урегулированию конфликта тянулись почти три месяца, особенно с того момента, когда Советы дополнительно потребовали, чтобы германское правительство принесло извинения и наказало виновных полицейских чиновников. Они не отказались от своих требований даже тогда, когда германский посол вновь пригрозил покинуть Москву и даже запросил выездные визы для себя и ближайших членов его окружения.

Я принимал участие во всех переговорах между Ранцау и советскими представителями по поводу разрешения конфликта; и чем более они затягивались и чем более обострялась ситуация, тем большей становилась тревога за будущее германо-советских отношений. Поэтому я решил наконец прибегнуть к средствам, которые я уже с успехом использовал в подобных ситуациях: обратиться к Радеку, для которого поддержание германо-советских отношений означало нечто большее, чем полезное средство для достижения цели, и который всегда положительно реагировал в тех случаях, когда над этими отношениями нависала опасность. После смерти Ленина Радек частично утратил свою политическую значимость, но летом 1924 года он все еще был способен оказывать влияние на важных лиц и политику в Кремле. Когда я пригласил его к себе домой, он сразу же пришел, и в последовавшем разговоре наедине я прежде всего убедился, что он полностью осознавал серьезность ситуации. При условии, что Ранцау отзовет свою угрозу покинуть Москву, Радек предложил со своей стороны оказание эффективного влияния на советское правительство, чтобы не допустить прекращения переговоров. Тут я позвонил послу. Хотя была уже поздняя ночь, он немедленно приехал ко мне, и мы продолжили наш разговор втроем. Мы разошлись, когда солнце уже поднялось. Мы все понимали, что ситуация была вовсе не такой безнадежной, какой представлялась днем раньше; с помощью дополнительных каналов, которые открывал для нас Карл Радек, конфликт можно было уладить. Окончательным результатом переговоров стало то, что русские получили большую часть того, что они желали, и тем самым добились решительного выигрыша, который нам пришлось допустить как меньшее зло в данных обстоятельствах. Подписанный 29 июля 1924 года в Берлине протокол признавал, что три пятых помещений торгового представительства обладают правом экстерриториальности, и тем самым создавал ситуацию, из которой оставался лишь один шаг до признания полной экстерриториальности всего торгового представительства. Соглашение на эту тему было включено в торговый договор от 12 октября 1925 года; и это, в свою очередь, послужило для СССР важным прецедентом для того, чтобы заставить и другие государства предоставлять привилегии экстерриториальности советским торговым представительствам. Таким путем Советская Россия еще раз сделала Германию непроизвольным законодателем мод в формировании своих отношений с внешним миром.

Урегулирование конфликта открыло путь к возобновлению переговоров по торговому соглашению, которые были ранее начаты в Берлине. Эти переговоры вновь оживились в ноябре 1924 года в Москве.

Московские переговоры были примечательны тем, что немцы, работая над объемистым соглашением, регулирующим экономические отношения между двумя странами, были, главным образом, заинтересованы в материальных результатах, в то время как советские представители следили преимущественно за тактическими выгодами, которые можно было бы получить. Москва в основном была заинтересована в демонстрации факта, что экономический взаимный обмен с советским режимом возможен, каковы бы ни были различия в социальных системах. Таким способом Советы намеревались пробудить дух конкуренции в капиталистическом мире и открыть дорогу для соответствующих соглашений с другими странами. Однако они никоим образом не желали делать уступок в вопросе монополии на внешнюю торговлю. В своей вступительной речи Красин не оставил никаких сомнений в том, что советское правительство ни при каких обстоятельствах не позволит никому помешать ему в осуществлении планов индустриализации, которые тогда уже составлялись, и что оно твердо решило не заключать соглашений, нацеленных на ограничение монополии на внешнюю торговлю, которую он характеризовал как один из краеугольных камней советской структуры. Он отметил, что будет добиваться безоговорочного признания этой монополии, а также права экстерриториальности для советских торговых представительств и что советские представители хотят, чтобы это признание было включено в текст договора.

Немцы, с другой стороны, пытались ослабить эффект этой монополии, требуя, чтобы германским фирмам было предоставлено право приобретения в Советском Союзе, чтобы германский товарооборот в Советской России был гарантирован фиксированными квотами и чтобы оставался неограниченным режим наибольшего благоприятствования, предусмотренный договором в Рапалло. Даже царская Россия традиционно делала существенные исключения в применении пунктов режима наибольшего благоприятствования, обосновывая это тем, что в силу определенных особенностей ее отношений с Китаем и Ближним Востоком она должна была предоставлять этим соседям ряд льгот, которые не могли быть предоставлены западным странам. Советские переговорщики требовали признания этой практики; но поскольку это признание означало бы серьезное ограничение в режиме наибольшего благоприятствования, который предоставлялся Германии по договору в Рапалло, германская делегация боролась против него с огромным упорством, хотя и без успеха. В общем, Советы добились своего по большинству наиболее важных вопросов, и если этот объемистый договор был тем не менее заключен, то это произошло потому, что по политическим причинам Германия в тот момент не могла допустить провала этих переговоров. В меморандуме, который Штреземан направил германскому правительству 13 июля 1925 года, он писал, что германская делегация предложила отложить все дальнейшие переговоры до осени, потому что они пошли в таком неудовлетворительном направлении, но это предложение было им отвергнуто. Москва, заявил Штреземан, стала настолько подозрительной к сделкам Германии с западными державами, что она такой простой шаг переноса переговоров стала бы рассматривать как знак того, что внешняя политика Германии решительно отворачивается от Советской России; а ввиду неудачного хода недавних экономических переговоров с французами и поляками германская внешняя торговля, заключает министр иностранных дел, нуждается в бизнесе с Советским Союзом.

Поэтому германское правительство отказалось от своих первоначальных требований, и ему пришлось удовлетвориться тем, что, по крайней мере, форма договоров, юридическая формулировка конкретных соглашений и ряд детальных условий отвечали его представлениям. Подписанный договор являлся блоком соглашений, приводивших в систему в подробных деталях консульские отношения, таможню, инспекцию, нормы проживания и собственности и другие проблемы, возникающие в разного рода экономических сделках.

С советской точки зрения договор в целом был огромным успехом. Правда, некоторые статьи, включенные для защиты разнообразных германских экономических интересов, особенно сельхозпроизводителей, отличались склонностью к ограничению советского экспорта в Германию. Но монополии на внешнюю торговлю и праву экстерриториальности торговых представительств было дано дополнительное договорное признание, и эти моменты твердо внедрились в международные правила. Огромные ожидания, которые немецкие деловые круги связывали с этим договором во время его заключения, вряд ли реализовались. Надежда, что постепенная интеграция России в мировую экономику сделает монополию на внешнюю торговлю более гибкой и сговорчивой в употреблении, не сбылась. Да и тщательная кодификация экономических отношений не помогла приспособить экономические и юридические системы двух стран друг к другу. Более того, вопреки германским ожиданиям, доля экспорта в Советскую Россию в общем объеме германского экспорта возросла незначительно. С 1925 по 1928 год эта доля выросла с 2,9 процента только до 3,3 процента, а в 1928 году Советский Союз находился на двенадцатом месте в списке покупателей германских товаров.

С самого начала германо-советские торговые отношения характеризовались постоянной огромной нуждой России в крупных долгосрочных кредитах. Но собственные финансовые возможности Германии в начале 1920-х годов были ограниченны, и как германские, так и зарубежные банковские круги питали слабую веру в способности большевистского режима или в его готовность вернуть какие-либо авансы. Помимо этого, германскому правительству приходилось учитывать отношение западных держав, с которыми оно вело торг по поводу выплат репараций; вряд ли оно могло позволить себе поставить под сомнение возможность снижения бремени репараций, выдавая кредиты Советскому Союзу.

Тем не менее общие германо-советские интересы явно требовали щедрых кредитных мер. Первая скромная попытка продвинуть вперед германскую торговлю с Советской Россией посредством кредитной сделки была сделана в 1923 году, когда был заключен так называемый «зерновой договор». Он базировался на немецкой готовности выплатить авансом 50 процентов стоимости 20 миллионов пудов[55] зерна, которое должна была поставить Россия. В свою очередь, советское торговое представительство согласилось использовать этот аванс для размещения дополнительных заказов в германских промышленных фирмах.

Прошло полных два года, пока немцы сделали еще один шаг в этом направлении. На переговорах, которые привели к заключению договора от 12 октября 1925 года, советская делегация неоднократно и настойчиво отмечала, что кредиты являются жизненно важной предпосылкой развития германо-советской торговли. Правительство в Берлине в принципе не возражало против обсуждения имеющих отношение к делу предложений, но оно открыто уклонилось от предоставления кредита в несколько сотен миллионов рейхсмарок, которого добивались советские представители. 6 октября 1925 года было подписано соглашение, по которому предоставлялся первоначальный кредит на сумму 75 миллионов рейхсмарок (эта сумма впоследствии была увеличена до 100 миллионов). Средства были собраны группой ведущих германских банков и получены по двум чекам, выписанным советскому Государственному банку и принятым советским торговым представительством в Берлине. Эти чеки были оплачены в Нью-Йорке, причем половина кредита – 29 января, а остальное – 28 февраля 1926 года при 8,5 процента комиссии.

Ни сама величина кредита, ни его очень короткий срок не отвечали желаниям и ожиданиям советского правительства; но тем не менее этой сделке суждено было стать для властей прецедентом огромной важности, и причем таким, из которого они извлекли огромную выгоду в развитии торговых отношений с другими странами. И все-таки сама германо-советская торговля получила весьма небольшую прямую поддержку, поскольку тем временем отдельные немецкие фирмы предоставили советскому правительству кредиты на более длительные сроки, поэтому этот краткосрочный банковский кредит не создал стимулов для размещения дополнительных заказов в германской промышленности. Если бы мы хотели поставить нашу торговлю с Советским Союзом на более здоровую и широкую основу, нам следовало принять во внимание нужду СССР в более крупных и долгосрочных кредитах; кроме того, нам следовало осознавать, что большинство германских деловых корпораций, заинтересованных в торговле с Советским Союзом, не были расположены подвергать такие кредиты большому риску.

В то время общественное мнение в Германии было расколото в вопросе, представляет ли торговля с Советской Россией на основе долгосрочных кредитов чрезмерный риск для продавца. Широкие круги считали, что финансовое крушение советской экономики – только вопрос времени и что деловые отношения с Москвой должны вестись с величайшей осторожностью. Я вместе со многими другими придерживался противоположного мнения. Мои длительные наблюдения над советской реальностью приучили меня к тому, что, среди всего прочего, советское правительство рассматривало оперативное выполнение международных обязательств как фактор, от которого зависит само существование его экономики. Кремль осознавал, что, если хотя бы один советский вексель не будет оплачен, все иностранные источники кредитов сразу же иссякнут. По этой причине советские правители не испытывали недостатка ни в настойчивости, ни в жестокости, когда чувствовали, что надо выжать последние остатки золота и валюты из своего собственного терроризируемого населения методами, в детальном обсуждении которых здесь нет необходимости. Если мы хотим оценить возможности, открываемые в государстве, управляемом диктатурой, мы не можем упустить из виду решающий факт, что финансового крушения советской экономики, так часто предсказывавшегося в 1920-х годах, не произошло; напротив, и тогда и потом все международные обязательства пунктуально соблюдались, а последовавшая вскоре мировая депрессия стала в Советской России периодом громадного экономического подъема.

Однако теоретических рассуждений такого рода было недостаточно, чтобы добиться для советской экономики ощутимых долгосрочных кредитов. Для достижения этой цели и для облегчения германским фирмам возможности предоставления кредитов их советским клиентам германское правительство наконец-то решилось на новую меру, впервые примененную в феврале 1926 года, когда немецкий бизнес предоставил советскому правительству кредит в размере 300 миллионов рейхсмарок. Этот кредит стал возможен благодаря решению германского правительства снизить риск путем поддержки кредиторов гарантией в 35 процентов на случай дефолта. Иными словами, если советское правительство не выплатит свой долг, Германский рейх возместит немецким кредиторам 35 процентов их убытков. Кроме того, кредиторы получили заверения, что фактически с их плеч снимается 60 процентов их риска, поскольку правительство рейха обратилось с просьбой к различным германским землям принять участие в сделке с другими 25 процентами.

Такие «гарантии рейха на случай дефолта» стали обычной чертой германо-советских торговых отношений. И все же остальные статьи этого первого договора показывают, как все еще осторожно подходил Берлин к кредитным сделкам с Советским Союзом. Например, половина из суммы 300 миллионов должна была быть выплачена к концу 1928 года, то есть после чуть более чем двух лет, и использование этой части суммы было ограничено покупкой товаров, которые явно составляли экспорт за пределами и сверх нормальных поставок. Остальная половина подлежала оплате в конце 1930 года и могла использоваться только на оборудование, предназначенное для оснащения конкретно определенных отраслей советской индустрии. Как мы увидим в последующей главе, торговые отношения с Советским Союзом не становились жизненно важными для германской экономики до тех пор, пока не воцарился мировой экономический кризис.

В последние дни 1925 года германская пресса сообщила, что советский нарком иностранных дел был на обеде не у кого иного, как у генерал-полковника Ганса фон Секта, главнокомандующего рейхсвером. Читатель припомнит, что в то время Чичерин провел несколько недель в Берлине на обратном пути с немецких и французских курортов. Источник новостей, касающихся посещения фон Секта Чичериным, немедленно стал объектом для разного рода домыслов. Орган партии центра газета «Германиа» утверждала, что граф Брокдорф-Ранцау сознательно допустил утечку информации в попытке саботировать сближение Германии с западными державами. Говорили, что граф всерьез испортил отношения с министерством иностранных дел, особенно с господином фон Шубертом – постоянным первым заместителем министра. У меня нет доказательств правдивости этой истории; но, учитывая яростную антипатию Ранцау в отношении соглашений в Локарно и попыток Штреземана вступить в Лигу Наций, нельзя исключать того, что он сам выпустил на свободу эту историю. В социал-демократической печати реакция была острой и возмущенной. Дружеские отношения главы рейхсвера с Советским Союзом за спиной рейхстага и, предположительно, министра иностранных дел расценивались как самоуправное действие, противоречащее политике рейха и требующее отставки фон Секта. Социал-демократические газеты публиковали преувеличенные отчеты о неблагоприятной реакции на «секретные переговоры» во Франции и в Англии. Коммунистическая газета «Роте фане», с другой стороны, писала 31 декабря 1925 года: «Человеку надо быть идиотом, чтобы принимать всерьез факт, что правительство рейха ведет переговоры о военном союзе с Советской Россией сразу после заключения договора в Локарно; еще глупее было бы предполагать, что советское правительство вступит в такие секретные переговоры».

Даже в то время германское правительство не предпринимало никаких попыток отрицать, что эти два господина действительно встречались. Наоборот, министерство иностранных дел попробовало преподнести эту встречу за обедом в безобидном свете. По предложению Вильгельмштрассе газета «Кройц цайтунг» объявила эту встречу неким визитом вежливости, чисто формальным делом, при котором тем не менее присутствовали два официальных лица из МИДа с целью недопущения каких-либо неразрешенных «сделок». Слухи о натянутых отношениях Ранцау с министерством иностранных дел были отклонены без предоставления каких-либо обоснований. Несколькими днями спустя подобные попытки преуменьшить значение этого обеда были предприняты и советским агентством ТАСС.

Прошло одиннадцать месяцев, и 3 декабря 1926 года «Манчестер гардиан» (ежедневная британская газета, выходящая с 1821 года, с 1959 года называется просто «Гардиан». – Ред.) опубликовала сенсационную статью, в которой утверждалось, что германские вооруженные силы, грубо нарушая условия Версальского мирного договора, тесно сотрудничают с Красной армией. Германская авиационная фирма «Юнкерс», как заявляла «Гардиан», управляет неким филиалом под Москвой; немцы построили в Советском Союзе несколько заводов по производству отравляющих газов; офицеры германской армии совершают частые поездки в Советский Союз, и, наконец, «Гардиан» объявила, что располагает сведениями о крупных поставках вооружений из Ленинграда в Германию. Эти грузы якобы были замечены, когда они следовали транзитом через порт Штеттин.

Британская либеральная газета подвергала суровой критике германские военные круги за секретные сделки, о которых свидетельствовала приведенная выше информация, но она категорически и полностью освобождала министерство иностранных дел и германское правительство от какой-либо ответственности за эти сделки; фактически газета выражала уверенность, что германское правительство «положит конец впредь» таким незаконным сделкам, которые были выявлены, «с тем, чтобы, какими бы сенсационными ни казались эти факты, их скоро можно было бы считать делом прошлого».

Статья в «Манчестер гардиан», как и последующие, более конкретные обвинения, была целиком перепечатана берлинской социал-демократической газетой «Форвертс» двумя днями позже. Хотя разыгравшийся серьезный политический шторм и привел к падению кабинета, он не оказал какого-либо ощутимого длительного эффекта на советскую либо германскую политику, а также не добавил никакой дополнительной информации из какого-либо источника в отношении истинной природы и размеров германо-советского военного сотрудничества, кроме расплывчатой декларации из министерств о том, что сотрудничество, которое действительно имело место, к настоящему времени уже прекращено. Короткая история германо-советского военного сотрудничества покажет, что это была лишь половина правды[56].

11 февраля 1919 года германская полиция арестовала Карла Радека, бывшего одним из советских эмиссаров, участвовавших в провалившемся коммунистическом восстании, известном как «восстание «Спартака». Радека бросили в тюрьму в Берлине и поначалу весьма грубо с ним обращались (как он излагал эту историю спустя несколько лет). Однако постепенно его тюремщики стали вежливее. С него сняли кандалы, его перевели в камеру получше, и ему даже разрешили получать немецкие и иностранные газеты. Однажды, продолжает свой рассказ Радек, его охранник вручил ему весьма необычного вида ночной горшок – странный подарок, который привел Радека в удивление. «Я тут же пришел к выводу, что это – странное отражение некоторых перемен в мировой политике. И действительно, из лондонской «Таймс» я узнал, что правительство Советской Украины назначило меня послом в Берлине и потребовало, чтобы меня освободили и официально ввели в мою должность в посольстве…Поскольку дипломатические отношения Германии были разорваны с правительством Советской России, но не Украины, мой дорогой друг Христиан Георгиевич Раковский решился попробовать вызволить меня из тюрьмы, назначив меня на дипломатический пост. Германское министерство иностранных дел, возглавляемое социал-демократом Августом Мюллером, с Раковским не согласилось, но тем не менее решило проявить небольшую заботу в ситуации с непризнанным дипломатом, сидящим в тюрьме. Оно запросило министерство юстиции об условиях моего содержания. Юстиция обратилась в тюрьму, и начальник тюрьмы решил проявить вежливость подарком предмета первой необходимости. «Маленькие причины часто приводят к великим последствиям», – сказал кто-то из древних, забавлявшийся в те давние дни тем, что формулировал человеческий опыт в симпатичных афоризмах. А тут великие причины привели к ничтожным последствиям»[57].

Эта небольшая история и комментарий Радека важны лишь потому, что Радек был прав, ощутив перемены в отношении своих тюремщиков. Во время своего ареста он утихомирил разозленного полковника, который обрушил на него оскорбительные угрозы: «Теперь, когда вас разоружает Антанта, почему вы, немцы, хотите заполучить еще одного врага, Советскую Россию?» Понятно, германский военный считал коммунизм угрозой; но Россия оставалась возможным союзником огромной потенциальной силы.

Скоро Радека в тюрьме перевели в комфортабельную камеру; а после того, как ему разрешили принимать посетителей (разрешения на его посещение давали в военном министерстве), его жилище превратилось в политический салон, куда молодые коммунистические лидеры приходили за советом, государственные деятели – чтобы озвучить свои взгляды, а офицеры – чтобы установить контакт и поговорить о возможном военном сотрудничестве, особенно против Польши. После выхода из тюрьмы Радек какое-то время жил на квартире одного из этих офицеров – барона Ойгена фон Райбница, который много лет спустя сообщил, что между ним и Радеком были достигнуты определенные договоренности о новом разделе Польши. Взятие Красной армией Варшавы должно было стать сигналом для германского «Фрайкорпса» (Добровольческий корпус; были и другие добровольческие объединения, состоявшие в основном из фронтовиков. – Ред.) к движению к новым границам.

Похоже, что фон Райбниц и еще один из посетителей Радека, полковник Макс Бауэр, были оба тесно связаны с генералом Людендорфом. Как и их начальник, они не придерживались мнения, типичного для военных людей Германии тех дней. В первые месяцы после революции среди германских генералов, видимо, господствовала надежда, что они могут стать нужными для Англии и Франции, сражаясь с большевизмом. Эта надежда могла еще связываться с давними амбициями расширения на Восток, наиболее радикальным выражением которых может являться меморандум, сочиненный генералом фон Сектом, возможно, в 1915 году[58].

Сочетание этих двух амбиций привело к балтийской авантюре, в которой германские нерегулярные войска с молчаливого согласия военного министерства сражались бок о бок с войсками союзников (Антанты) и местными антикоммунистами, чтобы выбить Красную армию из прибалтийских провинций. Как только их миссия была выполнена, под давлением союзников германские части были распущены. Но этот маневр не удался; балтийская авантюра стала не чем иным, как питательной почвой для германского фашизма. А Версаль окончательно доказал, что Запад не считает, что нужна хорошо вооруженная Германия.

Но еще до Версаля более влиятельные элементы среди военных обратились к идее сотрудничества с Советской Россией. Первая попытка генерала фон Секта наладить контакты с русскими была, похоже, сделана в апреле 1919 года. В то время генерал помог своему хорошему другу Энвер-паше (1881–1922. – Ред.) перейти санитарный кордон и добраться до советской территории. Турецкий революционер, националист, офицер и яростный враг британского империализма (а также в период Первой мировой войны фактически главнокомандующий турецкой армией, формально им был султан. – Ред.), Энвер-паша познакомился с генералом во время войны; после поражения Турции он бежал в Германию и находился в тесном контакте со своим другом фон Сектом; а теперь ему предоставили аэроплан, на котором он вылетел в Советскую Россию[59].

Однако Энвер-паша был схвачен британскими войсками, когда совершил вынужденную посадку в Литве. Он чудом спасся, когда друг генерала фон Секта майор Фриц Чунке, возглавлявший подразделение «Фрайкорпса» в Литве, узнал Энвер-пашу до того, как британцы разглядели турецкого генерала под обманчивой внешностью, и майор помог ему бежать[60].

В начале 1920-х годов я несколько раз видел Энвер-пашу в Москве. О сути его миссии от имени генерала фон Секта или его достижениях не имею понятия. Однако нет свидетельств тому, что этот германский шпион добился каких-то ощутимых результатов. (Это весьма темная страница истории. Во всяком случае, большевистские вожди поддержали врага Энвер-паши Мустафу Кемаля (будущего Ататюрка). А Энвер-паша в конце концов оказался в Средней Азии, где руководил басмачами и был в 1922 году убит в стычке с отрядом Красной армии. – Ред.)

Новые попытки установления военного сотрудничества были совершены после окончания Гражданской войны в России. Осенью 1921 года в Берлин приехал директор фирмы «Юнкерс», чтобы прозондировать чиновников министерства иностранных дел и военного министерства на тему, какую помощь может оказать рейх его фирме для создания авиамоторных заводов в Советском Союзе. Для участия в переговорах военное министерство командировало офицеров из «Особой группы «R». «Особая группа «R» была создана несколькими месяцами ранее внутри армейской организации для специфических целей ведения всякого сотрудничества, которое можно было бы вести с Красной армией. Есть указания на то, что к ней относился майор Чунке и что эту группу мог возглавлять некий майор (потом полковник) Фишер. В переговорах между представителями «Юнкерса» и министерством иностранных дел «Особая группа» сыграла активную роль, гарантировав авиационной фирме, что возьмет на себя все политические риски, которые могли быть сопряжены с планируемой сделкой. Далее она гарантировала предоставление «Юнкерсу» оборотного капитала в размере 600 миллионов марок. В то время такая сумма составляла примерно 3 миллиона долларов США; но инфляция германской марки обрела такие темпы, что спустя несколько месяцев, в марте 1922 года, эта сумма стоила не более 250 тысяч долларов[61].

Несмотря на такие финансовые трудности, соглашения, заключенные в 1922 и 1923 годах, привели к подписанию контракта, согласно которому советское правительство предоставляло корпорации «Юнкерс» концессии для производства авиационных двигателей на заводе в Филях, чуть западнее Москвы. (В 1935 году Фили включены в состав Киевского района Москвы. – Ред.) В те же месяцы была создана германо-советская компания «Берсол» с целью производства отравляющих газов – в Троицке, в Самарской губернии. Управляющим этого предприятия был д-р Гуго Штольценберг. Также были заключены контракты, по которым советское правительство должно было получать техническое содействие от Германии в производстве боеприпасов в Златоусте, Туле и Петрограде. Военному министерству рейха полагалась определенная доля продукции этих заводов. Эта последняя договоренность была подготовлена в Берлине летом 1923 года с советской делегацией, которую возглавлял Аркадий Павлович Розенгольц, в то время член Революционного военного совета и председатель центрального руководства Советских военно-воздушных сил.

Для финансового покрытия своей поддержки этим предприятиям германское военное министерство создало нечто вроде холдинга под безобидным названием Gesellschaft zur F^örderung gewerblicher Unternehmungen (GEFU)[62], с главными конторами в Берлине и Москве. Оборотный капитал GEFU в 1923 году, после окончания германской инфляции, составил 75 тысяч рейхсмарок (примерно 18 тысяч долларов США). Но компания просуществовала недолго. Возможно, военные не знали, как подобрать эффективных руководителей бизнеса; в любом случае GEFU впуталась в сомнительные финансовые дела за границей и к концу 1920-х годов исчезла из вида. Ее функции перешли к подобной организации, названной Wirtschaftskontor (WIKO)[63].

«Особая группа «R» осуществляла свой бизнес не только в Берлине, но и одновременно создала свой филиал в советской столице под названием «Централь Москау». Летом 1921 года в Москву приехал некий герр Науман в качестве представителя военного министерства для изучения возможностей военного сотрудничества и организации необходимых концессий. Под псевдонимом Науман скрывалась личность бывшего тогда майором Оскара Риттера фон Нидермайера, который родился в Баварии в 1885 году. Карьерный офицер, он обрел известность во время Первой мировой войны в качестве командира германской военной экспедиции в Афганистан и за свое авантюрное бегство из этого предприятия. В данном случае выбор фон Секта был вполне естествен, поскольку он сам был заинтересован в Ближнем Востоке еще со времен своей службы в Турции. Частные архивы фон Секта, находящиеся ныне в Соединенных Штатах, содержат пространную машинописную статью фон Нидермайера, возможно написанную примерно в 1920 году, затрагивающую геополитические проблемы этого региона, причем особое внимание уделено панисламистским и пантюркистским течениям. Фон Нидермайер любил, когда его называли «германским Лоуренсом» в связи с его приключениями в Афганистане (осенью 1915 года в ходе Хамаданской операции русские войска разгромили отряды германо-турецкой агентуры. В декабре 1915 года русский отряд из Туркестана перехватили и обезвредили германо-турецкие группы, двигавшиеся в Афганистан. Таким образом, выступление Ирана и Афганистана на стороне Германии и Турции было предотвращено, а миссия таких, как Нидермайер, провалилась. – Ред.) и его работами по изучению Ирана и прилегающего региона.

Я впервые познакомился с ним по его приезде в Москву летом 1921 года. Одной из задач, стоявших перед нами в то время, была инспекция оборонных заводов и верфей в Петрограде, которая, как заявили советские власти германскому военному министерству, могла бы служить подходящей основой для германо-советского сотрудничества в области военной промышленности. Советское правительство предложило Германии, чтобы та оказала техническую и финансовую помощь в восстановлении наиболее важных военных заводов в Петрограде; в качестве вознаграждения за такую помощь Германия получала бы часть этой продукции. Хотя у меня было (и даже заранее) впечатление, что советские планы шли значительно дальше пределов возможностей, открываемых для разбитой и доведенной до нищеты Германии, я был готов участвовать в инспекции этих заводов, особенно в связи с тем, что я рассчитывал получить таким образом неоценимое внутреннее представление о состоянии советской индустрии. То, что советское правительство питало огромные надежды на результаты этой инспекции, было видно из факта, что заместителю комиссара по иностранным делам Карахану, а также советскому представителю в Берлине Виктору Коппу было приказано сопровождать нас в нашей поездке в Петроград.

Впечатление, которое мы получили с фон Нидермайером от этой инспекции, было удручающим. Большинство заводов и верфей не работали, потому что не было сырья и потому что большая часть рабочих подалась в деревни, чтобы не умереть с голоду в городе. Крыши повсюду были повреждены, так что оборудование подвергалось разрушительному воздействию дождя и снега; и к тому же большая часть станочного парка находилась в неописуемо ужасном состоянии. Нам было ясно, что о каком-либо немецком участии в реконструкции петроградской индустрии при таких обстоятельствах не могло быть и речи, потому что тут требовались затраты, превышающие то, что в то время могла себе позволить Германия. Еще более примечательным было то, что советскому правительству в последующие годы все же удалось привести промышленность Петрограда в рабочее состояние без иностранной помощи. Очевидно, летом 1921 года оно недооценивало свои собственные силы (позже, с введением НЭПа и твердого денежного обращения, русские рабочие, вернувшиеся из деревень, даже получая намного меньше, чем до революции (и при этом имея большее, чем раньше, число дармоедов на шее), быстро оживили производство. – Ред.); иначе оно вряд ли задумывалось бы об обращении к германскому капиталу с просьбой принять участие в восстановлении петроградской военной промышленности, и тем самым оно дало Германии возможность детально изучить отрасль экономики, которая являла собой столь жизненно важную часть российских военных мощностей. А может быть, поведение советских властей основывалось на убеждении, что дни капитализма в Германии были сочтены, а потому ее экономические возможности и технические мощности могли быть использованы на благо Советской республики без какой-либо опасности?

Отчет фон Нидермайера о результатах его поездки привел к тому, что военное министерство рейха отказалось от идеи немецкого участия в восстановлении промышленности Петрограда. Последовавшее потом соглашение с «Юнкерсом», создание «Берсола» и договоренность о немецком техническом содействии в производстве боеприпасов были несколько менее амбициозными, но более безопасными средствами в отношении такого восстановления.

Кроме того, военное министерство заключило соглашение с Красной армией, по которому немецкие пилоты и эксперты по танкам получили возможность ознакомиться с производством и использованием авиации и танков в России; производить и иметь эти виды вооружения (а также подводные лодки и химическое оружие. – Ред.) было рейху запрещено Версальским мирным договором. Красная армия организовала летную школу возле Липецка, в Тамбовской губернии, где проходили обучение сотни немецких экспертов, приезжавших и уезжавших стабильным потоком. Хотя эта школа финансировалась германской армией, участие в ней немецкого персонала маскировалось. Немецкие механики и бывшие кадровые офицеры авиации нанимались как частные лица. Но даже офицеры действительной службы, которых посылали в Липецк в краткие командировки, формально освобождались от несения службы на время обучения на этих курсах. Идентичные договоренности были достигнуты и в отношении функционирования танковой школы возле Казани. Использовавшиеся там танки были закуплены в Англии, и как советский, так и германский персонал использовали их на своих занятиях.

Со времени создания и до 1932 года Оскар фон Нидермайер был главой «Централь Москау», осуществлявшей административный, экономический и финансовый контроль этих дел и в дальнейшем выступавшей в роли административного центра для всего германского персонала, с ними связанного. Кроме того, Нидермайер выполнял функции неофициального германского военного атташе, делая регулярные отчеты о своих впечатлениях и наблюдениях. В этом он был более ценен, чем официальный военный атташе, контакты с Красной армией которого были куда более ограниченными, нежели у «Централь Москау». Помимо этого, по соображениям безопасности официальному военному атташе не разрешалось иметь какие-либо контакты с фон Нидермайером и его группой, так что у последнего были все возможности, чтобы пообщаться с постоянным потоком германского военного персонала, проходившего через «Централь Москау» по пути в различные места Советского Союза и обратно[64].

После освобождения от своих обязанностей в «Централь Москау» фон Нидермайер вернулся в Германию и занял должность профессора географии и геополитики в Берлинском университете. Когда разразилась Вторая мировая война, он отдал себя в распоряжение вооруженных сил, и позднее его произвели в командиры добровольческой дивизии, состоявшей из солдат из Средней Азии. В начальный период гитлеровского режима фон Нидермайер не испытывал недружелюбия в отношении национал-социализма; он даже вступил в партию в относительно ранний период. Однако во время войны в нем развился острый антагонизм к нацистской политике на оккупированных советских территориях. Поскольку Нидермайер не скрывал своего мнения, он за несколько месяцев до крушения Германии очутился в концентрационном лагере, откуда его освободили американские войска. Вскоре после этого он переехал в советскую зону оккупации, потому что полагал, что советское правительство примет его с распростертыми объятиями в знак признания его заслуг во имя германо-советского взаимопонимания. Но вместо сердечного приветствия его арестовали по стандартному обвинению в шпионаже и вывезли в Россию. Там Нидермайера видел Ганс Фрицше – в печально известной Бутырке и в состоянии, заставлявшем опасаться за его дальнейшую судьбу. Логично предположить, что советские власти избавились от Нидермайера как от нежелательного свидетеля неприятного прошлого.

На посту главы «Централь Москау» фон Нидермайера заменил полковник фон дер Лит-Томсен, бывший во время Первой мировой войны важным офицером военно-воздушных сил. Оставшись в рейхсвере, даже несмотря на то, что Германии было запрещено восстановление военной авиации, он являлся важным связующим звеном в германо-советской военной кооперации, особенно в том, что касалось военно-воздушных сил. Он участвовал в соглашениях с «Юнкерсом» и помогал в организации школы в Липецке.

Некоторые из тех, кто писал на эту тему, задумывались о мотивах, которые двигали германскими генералами в этом тесном сотрудничестве с Красной армией. Намекая на то, что эти две армии сговаривались о совместной войне против Запада с целью добиться пересмотра мирного урегулирования, Меллвилл писал: «Руководители рейхсвера, проводившие Abmachungen (сделку. – Ред.), питали заблуждения, что смогут использовать большевистскую Россию, которая поможет им в долгожданной реваншистской войне с Европой, а потом, в час победы, смогут запугать большевиков и удержать тех на своем месте»[65].

На самом же деле ближайшие цели обеих армий были куда более ограниченными. Германия (или ее военные лидеры) хотела перевооружиться, поддерживать обучение своих кадров из технических родов войск и развивать современные методы ведения боевых действий. Этого можно было достичь лишь в нарушение Версаля; и Советская Россия была вполне логичным местом для того, чтобы прятать такого рода деятельность. Конечно, Красная армия только выигрывала от таких взаимоотношений; но до тех пор, пока можно было иметь при себе свою козырную карту, такой побочный продукт был весьма желателен.

Для Красной армии контакт с рейхсвером давал возможность крайне необходимого обучения штабной работе и организации. Многие высокопоставленные советские офицеры извлекали пользу из столетий прусского военного опыта (после того как были уничтожены десятки тысяч русских офицеров, а с ними – столетия русского военного опыта. – Ред.) на курсах, которые они проходили в Военной академии в Берлине. Кроме того, германское техническое содействие помогало ускорить строительство советской военной промышленности. Тот факт, что Советская Россия тем самым одновременно способствовала германскому перевооружению, являлся сознательно уплачиваемой ценой. Возможно, Кремль придерживался мнения, что немецкая изобретательность все равно найдет способ, чтобы обойти условия Версаля; в этом случае выигрывала и Красная армия, извлекавшая пользу из ситуации, улучшая собственные методы, получая информацию о рейхсвере и помогая немцам саботировать Версаль.

Более того, сотрудничество двух армий никогда не останавливало Коммунистический интернационал от яростных попыток подорвать мощь германских вооруженных сил[66].

Волленберг даже утверждал, что некоторая часть средств, полученных от рейхсвера, была передана Германской коммунистической партии на антивоенные кампании и на то, чтобы создать коммунистические ячейки среди рядового состава. В свою очередь, вечная борьба фон Секта против коммунистической деятельности в армии шла рука об руку с его политикой сотрудничества. Принимая все это во внимание, возможно, будет удивительно, что военные вопросы были той областью советско-германских отношений, которая не была затронута какими-либо серьезными инцидентами. Напротив, личные отношения между военными двух армий были великолепными и быстро переросли в сердечную дружбу.

В своей статье о «разоблачениях» в декабре 1926 года «Манчестер гардиан» милостиво освободила правительство рейха от всякой вины в связи с раскрытыми секретными сделками и все грехи возложила исключительно на плечи вооруженных сил. Меллвилл справедливо подверг это сомнению, задав вопрос: «Можно ли здраво предположить, что проживающий в канцлерском дворце д-р Вирт был в полном неведении относительно происходящего на Бендлерштрассе, штаб-квартире министерства рейхсвера?»[67]

Из предыдущих страниц должно быть очевидно, что Меллвилл был на верном пути: контракт между Советской Россией и заводами фирмы «Юнкерс» был заключен при сотрудничестве министерства иностранных дел.

Тем не менее многое было сделано «Особой группой «R» и «Централь Москау» без какой-либо связи с другими департаментами правительства. Фон Сект еще в 1922 году поддерживал политику прямых переговоров между двумя армиями. В меморандуме, который он послал рейхсканцлеру в ответ на pro memoria (напоминания) Брокдорфа-Ранцау, он заявлял, что такие прямые сделки избавят от необходимости привлечения невоенных учреждений рейха и тем самым спасут политические и государственные ветви власти от всяких возможных неприятностей. «То, что эти [военные учреждения] не заключат каких-либо обязательных для рейха соглашений без ведома учреждений, определяющих политику, должно приниматься как нечто само собой разумеющееся», – добавил он. Фактически фон Сект вышел за рамки этого предложения, заявляя, что создавать русскую военную промышленность, способную при необходимости помочь Германии, – дело не рейхсвера, а германского бизнеса, при условии, что эти деловые круги будут следовать указаниям, исходящим из военного министерства.

И как следствие, правительство, похоже, утратило не только контроль над германо-советским военным сотрудничеством, но и, вероятно, имело лишь смутные представления о деятельности и сделках фон Секта и его офицеров. В этом, кажется, самое логичное объяснение многих неправильных представлений в отношении германо-советского военного альянса, которые стали основой страхов фон Гинденбурга и предостережений, высказанных в pro memoria Ранцау. После своего назначения на пост посла Ранцау убедил себя, что никакой такой альянс не предполагался (а тем более заключался), но он не переставал жаловаться на отсутствие связи между военными и остальными ветвями исполнительной власти. Военные миссии прибывали в Советскую Россию даже без ведома посла, либо если они и появлялись в посольстве, то не обращали внимания на правила, выработанные Ранцау для переговоров. Германские офицеры делали в России совершенно безответственные заявления и предлагали фантастические сделки, которые русские, похоже, принимали за чистую монету лишь какое-то время; потом эти предложения становились не чем иным, как источниками неприятностей для политического представителя рейха, то есть Ранцау.

В феврале 1923 года группа высокопоставленных офицеров, включая генерала Гассе, майора Чунке и в то время майора Фишера, провела некоторое время в Москве; и граф Ранцау выразил в резкой форме обиду министру иностранных дел по поводу неконтролируемых разговоров генерала Гассе о великой освободительной войне, которая начнется через три – пять лет, и его вежливом обещании прислать вскоре в Москву постоянного военного атташе – то есть продвигая ту политику, которую сам посол в категорической форме отвергал. Другие миссии вступали в финансовые сделки или переговоры, размах которых, по мнению графа, далеко выходил за рамки компетентности военных и которые следовало рассматривать прежде всего как политические. Отсюда и неоднократные требования Ранцау, чтобы политические и военные власти установили тесную связь и пришли к единому мнению о советско-германском военном сотрудничестве. Но и независимая инициатива, отданная на откуп частному бизнесу, не принесла всеобщего удовлетворения, потому что в конечном счете она была основана на самообмане. Берлин всегда хорошо осознавал, что все эти сделки имели решительно политический характер. Однако, как только бизнесу был подан одобрительный сигнал, министерство иностранных дел не смогло предложить ничего иного, кроме добровольного совета. Русские, в свою очередь, также понимали, что эти сделки выходили за рамки частного бизнеса; но они совершали противоположную ошибку, рассматривая этот бизнес как полуофициального представителя Германского государства. Поэтому они придавали разговорам с частными промышленниками откровенно политический тон.

Главная жалоба посла основывалась на его подозрении в том, что Советская Россия в военных соглашениях постоянно является выигрывающей стороной. Мне вспоминается разговор с уже упоминавшимся А.П. Розенгольцем летом 1923 года, в котором Ранцау открыто заявил, что германские заказы на военные материалы следует в действительности рассматривать как прямую субсидию в советскую военную промышленность, особенно учитывая астрономические цены, которые Германии приходится платить. Ранцау настаивал на том, что из военных соглашений необходимо извлекать конкретные политические преимущества. В то время как фон Сект был либо удовлетворен военными выгодами получения оружия, боеприпасов и поддержания процесса обучения его персонала, либо считал, что политические преимущества станут естественным и автоматическим следствием тесного военного сотрудничества, посол постоянно требовал, чтобы переговорщики требовали от советского правительства по крайней мере четкой гарантии против Польши.

Посол то и дело бомбардировал своих вышестоящих начальников в Берлине всеми этими жалобами. Хотя причины для этих жалоб никогда не устранялись до такой степени, чтобы удовлетворить его полностью, Ранцау, по крайней мере, удалось вынудить кабинет взять на себя определенный контроль над вопросами военного сотрудничества. Уже в ноябре 1922 года Вирт взял на себя труд заверить посла, что впредь заставит генералов сотрудничать. Более активную поддержку он получил летом 1923 года от канцлера Куно. Тот и некоторые члены его кабинета решили посодействовать Ранцау, перенеся некоторые переговоры в Берлин, исключив тем самым из процесса фон Нидермайера, который особенно активно противодействовал послу своими своевольными и безответственными поступками. Еще одна причина, по которой граф хотел, чтобы русские ехали в Берлин, – это предупреждение на случай утечки информации возможности, что Германия в таком случае окажется единственной ответственной за такие политически взрывчатые переговоры. И поэтому, когда в июле 1923 года Чичерин сказал нам, что его правительство пошлет в Берлин Аркадия Розен-гольца для прямых переговоров с кабинетом, Ранцау одержал тактическую победу, которая превратилась в триумф, когда на одной из первых конференций в Берлине было решено, что отныне посольство в Москве должно контролировать военные соглашения.

К концу 1926 года, когда «Манчестер гардиан» вышла со своими «разоблачениями», чисто военное сотрудничество в авиационной и танковой школах было в полном разгаре. Германское финансовое участие и техническое консультирование в области расширения и модернизации советских заводов боеприпасов прекратились, хотя германская армия все еще получала поставки вооружений с этих заводов. Советско-германская химическая компания «Берсол» была ликвидирована через несколько лет после своего создания; но в начале 1926 года заместитель военного комиссара И.С. Уншлихт (типичный представитель «ленинской гвардии», с 1917 года член и председатель различных органов, в 1921–1923 – зампредседателя ВЧК – ГПУ; в 1925–1930 – зампредседателя РВС СССР и наркома военных и морских дел и т. д. Расстрелян. – Ред.) в обстановке величайшей секретности[68] отправился в Берлин и сделал амбициозные предложения Штреземану, фон Секту и другим политическим лидерам кабинета. Он изложил планы строительства заводов для производства тяжелой артиллерии, химических боеприпасов, прецизионных инструментов и других материалов, которые Версальский договор запрещал Германии иметь либо использовать. Уншлихт предложил, чтобы с этими промышленными предприятиями были связаны школы подготовки офицерского состава. Он также просил оказать финансовую поддержку и дать гарантии, что Германия будет покупать какую-то долю продукции этих заводов, пока Красная армия еще не будет в состоянии использовать ее, сделав тем самым строительство этих заводов экономически целесообразным.

Не знаю, материализовались ли предложения Уншлихта полностью. В любом случае в конце 1926 года немецкие технические и медицинские эксперты все еще находились в Советском Союзе, оказывая помощь в экспериментах с некоторыми химическими веществами. Кроме того, офицеры Генеральных штабов обеих стран постоянно участвовали в армейских маневрах другой стороны и обменивались военной информацией и опытом.

Ко времени «разоблачений» в «Манчестер гардиан» завод фирмы «Юнкерс» в Филях был закрыт. Контракт между «Юнкерсом» и Советским Союзом был преждевременно прекращен, и каждая из сторон винила в этой неудаче другую. Общие правила в отношении концессий и особенно советское трудовое законодательство, по которому эти предприятия были обязаны работать, представляли собой такую проблему, что фирма «Юнкерс» неоднократно пыталась их обойти. Однако советские власти не проявили никакого желания делать то же самое, и, может быть, это было для них политически и экономически невыполнимо – предоставить исключительный статус какому-то иностранному концессионеру в нарушение своих собственных законов. Не добившись успеха в преодолении этого барьера, люди «Юнкерса» обвинили советские власти в злых намерениях, поскольку последние делают работу, согласованную в контракте, невыполнимой. Но в ответ выставлялись обоснованные обвинения в том, что «Юнкерс» совершил явное нарушение контракта, не сумев приступить к производству авиамоторов в согласованный срок; компания также не ввезла некоторые необходимые для производства материалы и не проявила каких-либо усилий в организации своего производства в Советском Союзе[69].

Статья в «Манчестер гардиан» разорвалась как политическая бомба как раз в то время, когда военный министр Отто Гесслер находился под непрекращающимся «обстрелом» со стороны социал-демократов по поводу его якобы сговора с антиреспубликанскими кругами крайне правого толка. Эти новые разоблачения, которые в течение последующих десяти дней были подкреплены новыми порциями доказательств, стали завершающим ударом. 16 декабря 1926 года социал-демократический депутат Шейдеман в своей воинственной и разгневанной речи в зале заседаний рейхстага внес предложение, чтобы этот орган отказал в доверии кабинету министров; в результате голосования по этому предложению кабинет канцлера Вильгельма Маркса был сокрушен подавляющим большинством голосов. Социал-демократы были твердо намерены провести глубокое расследование этого вопроса и призвать военных к ответу.

В министерстве иностранных дел, среди военных кругов и в посольстве в Москве настроение было в основном сочетанием печали и раздражения в связи с тем, что социалисты позволили соображениям партийной политики возобладать над тем, что многие из моих коллег считали национальным интересом. Дипломаты и военные воспринимали международную политику «двухпартийной», веря, что ни один лояльный немец не способен нанести вред хрупкой ткани международных отношений, которую опытные чиновники в министерстве иностранных дел и в военном министерстве так тщательно пряли ради блага нации. Их излишнюю чувствительность открыто выразили с трибуны рейхстага представители консервативных партий, которые бросались эпитетами «предатель» в адрес Шейдемана и его товарищей по партии. Ибо, по мнению солидного, респектабельного гражданина, военные дела рейха не подлежат публичному обсуждению, особенно когда они не только нарушают стандартные соображения безопасности, но еще и создают серьезные политические неприятности[70].

Публикация статей в «Манчестер гардиан» и «Форвертс» с такой тревогой рассматривалась министерством иностранных дел потому, что, с одной стороны, возникала угроза обострить подозрения западных держав, чьей дружбы Штреземан тогда всеми силами искал. Но одновременно возникала еще большая угроза политике открытых дверей для дружеских отношений с Россией.

Обнародование фактов германо-советского военного сотрудничества поставило в самое неудобное положение Германскую коммунистическую партию, что с готовностью было использовано и смаковалось социал-демократической прессой. «Форвертс» ликующе разглагольствовала, что пули, которыми войска рейхсвера подавили к крови коммунистическое восстание 1923 года, возможно, были отлиты на «родине пролетариата». В стенах рейхстага представители буржуазии могли наслаждаться даже еще более занимательным зрелищем трех взаимно враждебных, ожесточенно сражавшихся между собой коммунистических фракций, оскорблявших друг друга. (Данный состав рейхстага был избран в 1924 году, и с того времени некоторые депутаты-коммунисты перешли в оппозицию сталинистскому центру, но отказывались освободить свои места.) Все эти недели, во время которых бушевал этот политический шторм, официальная коммунистическая газета «Роте фане» либо печатала категорические опровержения этих обвинений, либо защищалась благоразумным и смущенным молчанием. Тем не менее яростные споры по поводу этих разоблачений наверняка шли и внутри Коминтерна, и представлялось вероятным, что партии, входящие в Коминтерн, будучи идеологически преданными неослабевающей борьбе против милитаризма и перевооружения, вынудят правительство Советского Союза покончить со своим военным сотрудничеством с рейхом.

Тем временем советские власти (и в Москве, и в Берлине) срочно потребовали, чтобы ничто впредь не разглашалось общественности и даже рейхстагу. Но умеренные партии, особенно социал-демократы, требовали от военного министра объяснений. На запрос комиссии по ассигнованиям прокомментировать эти разоблачения военный министр Гесслер тянул время, обещая предоставить детальное разъяснение комиссии по иностранным делам. Даже это обещание, о котором сообщалось в германской печати, интерпретировалось советскими лидерами как опрометчивость, и, как обычно, воображение Ранцау в Москве рисовало мрачные картины крушения всего германо-советского сотрудничества.

По настоянию разгневанных социал-демократических лидеров было поспешно созвано заседание комиссии по иностранным делам рейхстага, и после безуспешного обращения к канцлеру со стороны господина фон Шуберта и генерала Гея отменить заседание кабинет в конце концов согласился обязать военного министра и министра иностранных дел подготовить совместное заявление для комиссии. Поскольку господин фон Дирксен и полковник Фишер, готовившие это заявление, смирились с тем, что нельзя делать никаких категорических опровержений в ответ на выдвинутые обвинения, они постарались раскрыть как можно меньше информации. Их главным соображением было опасение проявить нелояльность по отношению к своим советским партнерам. Перед заседанием комиссии они направили подготовленное ими заявление в советское посольство и там выразили свое удовлетворение содержанием этого заявления. Кабинет признавался лишь в том, что были разглашены статьи, отмечая, что эти контракты были экономическими, а не преимущественно военными по своей сути. Кроме того, эти господа сумели правдиво рассказать комиссии рейхстага, что эти соглашения уже были полностью ликвидированы. Наконец они призвали членов комиссии рассматривать эту информацию как конфиденциальную в плане лояльности Советскому Союзу.

Это заявление породило оживленные дебаты, в которых приняли активное участие коммунисты, социал-демократы и Вирт из партии центра. Тех, кто осуществлял нападки на секретные сделки, возглавлял Рудольф Гильфердинг. В то же время эту линию отверг д-р Вирт, который, к приятному для полковника Фишера удивлению, признался, что данные сделки были совершены военным министерством не без ведома кабинета, но что он, Вирт, «стоял у колыбели отношений с Россией» вместе с генералом фон Сектом. Вирт решительно высказался в пользу восточной политики, утверждая, что в 1922 и 1923 годах она стала величайшим достижением германской внешней политики. Речь Вирта придала силы даже социал-демократу Герману Мюллеру для признания, что «он тоже помогал качать русскую колыбель». Заседание завершилось несколькими словами фон Шуберта, который защищал политику равновесия сил между Востоком и Западом, предоставляющую Германии свободу действий в любом направлении, оставляя все двери открытыми. Рейхстаг, похоже, молча с этим согласился.

Несмотря на мрачное предсказание, что военное сотрудничество на этом теперь завершится, германские власти ни на секунду не задумывались об отказе от своей политики. Во-первых, ограниченные связи были абсолютно законными: поэтому не было необходимости в резком разрыве. Но даже частичный разрыв не только означал бы утрату престижа, но и нанес бы существенный вред политическому положению Германии. «Если мы порвем с ними, – открыто заявляли генералы, – русские уйдут к французам». Наконец, для нас было ясно, что военные будут открыто либо скрытно продолжать свое военное сотрудничество, даже если политическому руководству придется разорвать все эти отношения. Таким образом, МИД с огромным удовольствием капитулировал перед генералами. Все, кого это касалось, начиная со Штреземана и далее вниз по служебной лестнице, были полны решимости не только продолжать, как и прежде, военное сотрудничество, но и интенсифицировать его, хотя уже и с величайшей осторожностью.

Тем не менее кое-что изменилось: советские руководители стали крайне осторожными. С одной стороны, Чичерин, Литвинов, Ворошилов и Уншлихт воспользовались возможностью добиваться много более широкого и тесного сотрудничества, которое также распространялось и на вопросы разоружения. С другой стороны, они сделали любое дальнейшее сотрудничество зависящим от твердых немецких гарантий, что впредь их не будут тревожить никакими новыми «разоблачениями». После одной из своих бесед с Луневым (С.В. Петренко-Лунев (1890–1937), бывший поручик царской армии (командир телеграфной роты), при новой власти дослужился до комкора. В 1925–1928 годах был военным атташе в Берлине. Расстрелян. – Ред.), советским военным атташе в Берлине, Фишер писал фон Секту: «На этот раз, как ни странно, именно другая сторона озвучила опасения, что наш МИД объявит об этом соглашении в той манере, в какой ведется наш работа»[71].

В первые месяцы 1927 года генерал фон Сект, не имея в тот момент никакого официального поста, был в отпуске в Италии. Перед возвращением домой, в Германию, он наметил поездку в Турцию, где воевал в боях Первой мировой войны, а оттуда нанести визит в СССР. В свете недавних «разоблачений» его запланированный визит вдруг стал угрожать привнесением бо́льших политических трудностей, чем были готовы вынести Советы. В соответствии со своей осторожной, насыщенной подозрительностью линией поведения советские представители намекнули министерству иностранных дел (через Брокдорфа-Ранцау), что было бы мудро отложить этот визит, пока не уляжется буря.

Хотя полковник Фишер и призывал генерала не обращать внимания на эти предостережения, МИДу удалось убедить генерала отложить эту поездку. Так фон Сект и не попал в Россию. Даже когда фон Сект занимал официальные должности, он, видимо, понимал, что после вмешательства Берлина вся политическая ответственность за этот визит легла бы на советские власти, а у генерала не было желания доставлять им какие бы то ни было неприятности[72].

В конце концов советские подозрения утихли, и вместо прекращения военное сотрудничество между Германией и Советским Союзом только усилилось. Штреземан выразил свое одобрение продолжающемуся функционированию школ в Липецке и Казани. Немецкие ученые были посланы в Оренбург для помощи в проведении военно-химических экспериментов. На короткое время германская армия перестала отправлять своих офицеров, находившихся на действительной службе, в русские школы, но это длилось недолго, и еще больше немецких офицеров, чем прежде, стали прибывать через «Централь Москау», хотя теперь уже предпринимались значительно более серьезные меры предосторожности, чтобы замаскировать их под гражданских лиц. С другой стороны, немецким офицерам, участвовавшим в маневрах Красной армии, отныне разрешалось носить свою военную форму. Советский Союз посещали германские офицеры высочайшего ранга, и среди них – бывший тогда в звании полковника Вернер фон Бломберг (1878–1946, в 1927–1929 годах начальник войскового управления (фактически Генштаба); с 1935 года – военный министр и главком вооруженными силами. Из-за оппозиции резко авантюристическому курсу Гитлера был в 1938 году уволен в отставку (под надуманным предлогом). – Ред.) и даже генерал Курт фон Хаммерштайн, тогдашний командующий армией. Германского военного атташе полковника (впоследствии генерала) Кестринга летом 1931 года взяли в инспекционную поездку по частям Красной армии, растянувшуюся на более чем 11 тысяч километров, и по возвращении он доложил своему бывшему начальнику, генералу фон Секту, что со всех точек зрения в Красной армии видны результаты немецкого военного влияния. «Наши взгляды и методы красной нитью проходят через них», – писал он[73].

Подобная интенсификация добрых отношений произошла и в экономическом аспекте германо-советского военного сотрудничества. В 1928 году Крупп подписал соглашение, по которому обязался оказать техническую помощь в производстве качественных и высоколегированных видов стали как для военных, так и для гражданских нужд. Весной 1930 года проходили дальнейшие переговоры между наркомом военных и морских дел (и председателем Реввоенсовета) Ворошиловым, заместителем наркома Уншлихтом и советским главой артиллерийско-технического и вещевого снабжения генералом Уборевичем (1896–1937, до революции подпоручик, начальником вооружений РККА был в 1930–1931 годах. Расстрелян. – Ред.), с одной стороны, и такими германскими корпорациями, как «Крупп» и «Рейнметалл-Борзиг», с другой стороны.

Нам еще предстоит разговор о приходе Гитлера к власти на основе дружбы рейхсвера и Красной армии. Но вначале необходимо обсудить более крупные контуры советско-германских отношений в конце 1920-х годов и начале 1930-х.

Эра новой экономической политики приближалась к своему концу. Будучи стратегическим отступлением перед мятежными силами внутри России, НЭП был задуман как средство для успокоения крестьянства, стимулирования сельскохозяйственного производства и раскрытия экономического потенциала, скрытого в населении России, чтобы можно было оживить застойную (разваленную. – Ред.) экономику. Первейшей необходимостью было привести в движение имевшиеся производительные силы после стольких лет бездействия. Имевшиеся в наличии резервы основного оборудования были в самом плачевном состоянии после семи лет Первой мировой и Гражданской войн; тем не менее они существовали, а сейчас их намеревались ввести в использование.

Совершенно очевидно, что это был отход от предыдущих мечтаний о быстром построении социализма. Но вместо того чтобы отказаться от этой «максимальной цели» продления НЭПа, Ленин и некоторые из его товарищей сочетали политику отступления (от коммунизма) с выражениями надежды, что этот новый курс хоть и медленно, но приведет к тому же результату. В своем политическом отчете XI съезду партии (1922) Ленин воскликнул: «Соединимся с крестьянскими массами… и начнем движение вперед, неизмеримо, бесконечно более медленное, чем мы мечтали, но такое, чтобы вся масса действительно двинулась вперед вместе с нами. Если мы сделаем это, со временем мы обретем такое ускорение этого движения, о каком мы сейчас и не можем мечтать». Потом Ленин сошел с политической сцены, эта туманная надежда была перехвачена Бухариным и всем правым крылом Российской коммунистической партии. В своих экономических трудах Бухарин разъяснял такую идею, что путем медленной эволюции социалистический сектор экономики через свободную конкуренцию постепенно поглотит капиталистический сектор, так что, «используя экономическую инициативу крестьян, мелких ремесленников и даже буржуазии, выдерживая… частное накопление, мы объективно поставим их на службу социалистической государственной индустрии и экономики в целом! Вот в чем состоит смысл НЭПа»[74].

Проблема, которую затеняли такие оптимистические ожидания, состояла в том, что эти планы заработают, только если крестьянину и мелкому предпринимателю дать какие-то реальные стимулы вдобавок к новой экономической свободе, обеспеченной НЭПом. Если от крестьян требовалось больше сельхозпродуктов и сырьевых материалов, необходимых для восстановления национальной экономики, им надо было бы предложить существенные стимулы – не только деньги, но и, что куда более важно, шанс израсходовать эти деньги. Но низкий уровень промышленного производства и низкий кредит Советского Союза за рубежом делали это практически невозможным. Кроме того, уделить значительную часть национального продукта на удовлетворение потребительских запросов крестьянства – значит с самого начала обречь на неудачу даже наименее амбициозные планы постепенного построения индустриального социализма в России. К тому же имевшееся основное оборудование, и без того находившееся в неописуемом состоянии, быстро изнашивалось, и поначалу не было никаких резервов для его замены, не говоря уже ни о каком росте. После 1924 года определенная доля национального дохода использовалась с целью замены изношенного оборудования; но день, когда существующие средства производства будут полностью изношены, маячил не в таком уж значительном отдалении.

Фундаментальная экономическая проблема режима была в то же самое время и политическим тупиком: коммунистический режим мог удержаться в преимущественно аграрной стране, только делая уступки преобладающему аграрному населению; но, делая это, он отчуждал от себя не только интеллигентов, составлявших ядро «партийной гвардии», но и городской пролетариат, класс, с которым этот режим, главным образом, отождествлял себя. Уступки, делаемые крестьянству, все более и более укрепляли этот класс и ставили под угрозу монополию на власть со стороны коммунистической партии; с другой стороны, коммунистические лидеры не верили, что могут себе позволить восстановить против себя крестьянство.

Ожесточенная борьба, которая велась внутри партии в 1920-х годах, была частично неприкрытой борьбой за власть, борьбой, однако, тесно связанной с самыми настоящими противоречиями в отношении политики, которая могла бы вывести этот режим из тупика. Подчеркивая опасности для дела революции, возникающие из политики заигрывания с крестьянством, левые, обычно отождествлявшиеся с личностью Льва Троцкого, требовали поворота к быстрой индустриализации, политики «примитивного накопления», которая потребовала бы выносливости, труда, сил и ресурсов населения России до крайней степени и которая возложила бы основные тяготы на плечи крестьянства. Российской революции, предупреждали они, угрожает опасность превратиться в буржуазную; и только открытый возврат к диктатуре промышленного пролетариата может сохранить революционное наследие. Судьба Советской России, однако, была не единственной заботой левых. Российская революция для них имела смысл лишь как часть главной мировой революции, которой они жаждали. В связи с этим троцкисты предупреждали, что интересы мирового пролетариата не следует подчинять более узким интересам Советского государства. Кремлевский государственный интерес не должен вмешиваться в революционные события за рубежом; напротив, советский режим должен открыто отождествлять себя с мировым пролетариатом и поддерживать его революционную деятельность. В одном из своих ежемесячных эссе на темы политических событий в Советском Союзе профессор Гётш задал риторический вопрос: «Что в конце концов ожидает Троцкий для России от своего радикального, крайнего и настойчивого большевизма?» Ответ таков, что, по мнению Троцкого, ничего не стоит ожидать «для России», если и дальше будет продолжаться прежний курс, и что Троцкого не особенно интересует, чего можно ожидать «для России». Он всегда был интернационалистом и всемирным революционером.

Так что левые раздумывали о проблемах революции, проблемах, касающихся перехода от одного типа социального устройства к другому. В противоположность этому так называемый центр, контролируемый Сталиным, делал упор на необходимость сохранения трудового союза с крестьянством. Троцкий доказывал, что должен делать режим, используя свою власть (индустриализацию), и как она должна распределяться (диктатура индустрии над сельским хозяйством); Сталина беспокоила перспектива удержания партийного аппарата у власти. «Если мы восстановим крестьянство против себя, – говорил он, – индустриализация и развитие социализма будут невозможны с самого начала», тем самым оправдывая свою программу перед такими, как Троцкий.

Сталинская программа базировалась на трех принципах: 1) умиротворение крестьянства, 2) умиротворение капиталистического мира и 3) индустриализация. Как мы уже видели, последний пункт этой платформы был несовместим с первым; и в течение ряда лет он оставался обещанием, которое обходили скупым молчанием. Острый экономический кризис 1923 года, выразившийся в быстро растущем несоответствии между взлетающими промышленными ценами и падающими ценами на сельхозпродукцию, повлек за собой дискуссии по этой проблеме. Пытаясь сохранить за собой поддержку крестьянства, правительство принудительно понизило цены на промышленную продукцию и осуществило ряд строгих мер, направленных на повышение эффективности промышленности. Поскольку ни одна из этих мер не затрагивала глубинных корней проблемы, двумя годами позже вновь проявилось повышение цен на промтовары, уже в скрытой форме, в виде острого дефицита предметов потребления, так называемый «товарный голод». Неуклонное падение курса национальной валюты было лишь еще одним символом этого кризиса.

Второй принципиальный пункт сталинской платформы – международная политика предохранения своей страны от войн – базировался, во-первых, на понимании, что пролетариат стран Запада еще не готов прийти к власти, и, во-вторых, на допущении, излагаемом несколько велеречиво, что советский режим может восстановить свою экономику и «построить социализм» без помощи мирового пролетариата. Пока было полезно иметь дружественную коммунистическую партию в каждой зарубежной стране, а основной задачей на международной арене являлось удержание внешнего мира под контролем. Возражая против этого, левые заявляли, что, поскольку советская экономика зависит от мировой экономики капитализма, «социалистическое строительство» может добиться успеха только при помощи дальнейших революций на Западе. Осуждая эти предостережения, как «пораженческие», Сталин до известной степени строил свою политику на продолжающемся существовании буржуазных правительств, хотя и жил в постоянном страхе, что буржуазный мир объединится против Советского государства для антибольшевистского крестового похода.

Очень легко впасть в заблуждение и недооценить в ретроспективе влияние левой оппозиции, потому что она была так целиком и безнадежно ликвидирована после 1927 года. Но в середине 1920-х годов для стороннего наблюдателя конец оппозиции Троцкого никоим образом не был так очевиден. Действительно, впечатляющие радикальные лозунги и шум кампаний троцкистов затушевывали растущую изоляцию их внутри партии. Кроме того, оппозиция не только включала в себя самые знаменитые имена из старого большевистского руководства (в то время как Сталин был поначалу относительно малоизвестен), но и центр долгое время признавал многие из своих ортодоксальных доктрин только на словах. И все же развитие ссоры между Сталиным и Троцким стало достаточно явным, так что внешний мир мог следить за ее основными этапами. В германском посольстве и вокруг него существовали некоторые разногласия в отношении того, как интерпретировать эти события, и в том, в каком направлении они будут развиваться. Вместе с послом я был склонен считать фракцию Троцкого группой радикальных мечтателей, не предлагающих Советской России ничего конструктивного. Более того, как представители Германского рейха, мы понимали, что приход к власти фракции, требующей мировой революции, будет означать серьезную угрозу действию отношений в духе договора в Рапалло, которые мы стремились продвигать и развивать. Еще с конца 1923 года, когда Троцкий выразил свою поддержку Петрову, агенту Коминтерна, который был замешан в подготовке провалившейся коммунистической революции в октябре – ноябре, граф Ранцау питал глубокие подозрения в отношении лидера оппозиции; и Чичерин делал все, что мог, чтобы укрепить Ранцау в его поведении, подчеркивая угрозы для договора в Рапалло в случае прихода Троцкого к власти. Посол в своем отчете в Берлин подчеркивал, что избавление от Троцкого и Зиновьева было бы огромным завоеванием для Германии и что было бы огромной ошибкой из гуманных соображений встать на сторону оппозиции. Трагедия судьбы Троцкого была тем, что нельзя было отрицать; но было бы слишком близоруким, полагал Ранцау, если бы германская печать стала делать акцент на этом аспекте истории и тем самым породила бы симпатию к падшему лидеру в немецком обществе.

Депеша Ранцау в министерство иностранных дел была вызвана тем фактом, что Пауль Шеффер долгое время писал в «Берлинер тагеблатт» правдивые и уравновешенные отчеты о внутрипартийной борьбе, в которых не скрывал чувства своей теплой симпатии к человеческим качествам некоторых ведущих оппозиционеров. Когда Троцкий и около тридцати других выдающихся старых большевиков были отправлены в ссылку в Сибирь и в Среднюю Азию, статья Шеффера была полна гнева и чувства сострадания, которое он испытывал к этим ветеранам революции, видя, как они подвергались традиционным методам самодержавия со стороны государства, которое они сами создали. Поскольку такими отчетами Шеффер подвергал опасности самого себя и свое положение, они характеризовали его мужество перед лицом советских попыток заставить его замолчать. В Германии его статьи создали небольшую сенсацию, особенно потому, что советская пресса хранила строжайшее молчание обо всех таких делах; конечно, наши собственные доклады министерству иностранных дел не доводились до сведения общественности. Ранцау пришлось обсуждать эффект, который производят статьи Шеффера, с самим автором, но Шеффер совершенно справедливо настаивал на том, что никоим образом не намеревался оказывать поддержку оппозиции (то есть троцкистам) в ее борьбе с правительством; он всего лишь готовил справедливые и трезвые отчеты. Однако Москва так и не простила Шефферу его докладов.

Избавляясь от своих критиков на политической сцене слева, Сталину все более становилась очевидной необходимость обратиться за помощью к той самой политике, за которую те выступали. В 1928 году был принят пятилетний план ускоренной индустриализации России. Одновременно были предприняты репрессивные меры против крестьянства, чтобы обеспечить поставки продовольствия, и были уничтожены последние остатки НЭПа. Потом Сталин назовет период трансформации, который сейчас начался, второй революцией – революцией, которая на этот раз пришла сверху. Действительно, примерно в 1928 году режим постепенно открыл новый период жестоких социальных потрясений, период, в котором власти отказались от прежней политики умиротворения на внутренней и внешней арене ради возобновления войны, отличавшейся беспрецедентной жестокостью. Это была война против всех слоев крестьянства, которые улучшили свое состояние во время НЭПа; война против торговца, мелкого предпринимателя, против буржуазного специалиста и против всего и всех, относившихся к старым классам; наконец, но не в меньшей мере, эта война была направлена против остатков влияния, которое оказывали на управление экономикой профсоюзы. Революция сверху оказалась гигантской попыткой объединить все материальные и человеческие ресурсы страны для ускоренного марша вперед, к индустриализации. Более того: каждого, кто медленно тащился сзади, демонстрируя меньше усилий, энтузиазма или безусловного повиновения центральному командованию, подавляли и уничтожали. Ни один голос критики не должен был мешать могучему порыву страны вырваться из экономического и политического тупика, причем вырваться без посторонней помощи.

Непосредственным результатом этой революции сверху стал углубляющийся политический и экономический кризис. Вследствие активного крестьянского сопротивления насильственной коллективизации сельское хозяйство было доведено до самой крайней степени разорения; экспорт зерна, а вместе с ним и вообще советский экспорт упали так низко, что правительство в поисках твердой валюты было вынуждено экспортировать товары, в которых крайне нуждалось городское население. При этом горечь и разочарование дошли и до городов, и, похоже, преданность и верность пролетариата оказалась под угрозой.

Тем временем стала поднимать голову правая оппозиция сталинским радикальным экспериментам, и режим начал опасаться, что правые и левые оппозиционеры смогут объединить силы на базе своей общей враждебности к официальной политике.

Глубокие потрясения этих лет внутреннего стресса и трансформации совпали с острым кризисом в международном положении Советского Союза. В 1927 году официальные круги в Москве пережили острый страх войны, приведший их на грань паники. Непосредственным сигналом для волны истерии стал налет на помещения компании АРКОС (All Russian Cooperative Society Limited) в Лондоне 12 мая 1927 года, приведший две недели спустя к разрыву британо-советских отношений. Все последующие месяцы советские высокие должностные лица поднимали шум вокруг немедленной англо-империалистической интервенции. Англия, как утверждали они, подстрекает своих восточноевропейских и азиатских сателлитов к агрессии против Советской России. Польша, где в июне был убит советский посол, и Китай, где отношения коммунистов с Гоминьданом были кровавым образом разорваны, являлись особым фокусом советских тревог.

Если смотреть в ретроспективу, опасность войны Москвой определенно преувеличивалась, частично из-за примитивного мышления, с которым большевики подходили к этим вопросам, а частично потому, что страх войны был весьма удобным оружием во внутрипартийном конфликте. Сталинистский центр мог устремить указующий перст в лицо троцкистской оппозиции и заявить: «Смотрите, в какой серьезной опасности оказалось сегодня советское государство! И в такое время вы хотите сеять семена раздора?» Еще одним элементом, сыгравшим свою роль в страхе перед войной, могла оказаться привычная реакция Кремля – поиск козла отпущения, то есть сознательная или бессознательная попытка отвлечь внимание общества от серьезных внутренних проблем, обвиняя в них злые силы и пертурбации за рубежом. Однако не было свидетельств, что Советская Россия обезумела под давлением экономических и политических проблем, готовя вооруженную интервенцию куда-либо в безнадежной попытке решить свои домашние проблемы. Фактически Москва была слишком занята своими внутренними неприятностями; как и прежде, она жаждала мира и иностранной экономической помощи. Всегда обсуждалась гипотеза о том, что внутренние проблемы были как раз тем, что вынудило бы советский режим предпринять агрессию против других государств; но в те годы в нее определенно слишком часто не верили. Напротив, острый разрыв с Англией и в общем плохая позиция Советского Союза в мировой политике вынудили Кремль в сентябре 1927 года обратиться к французскому правительству с предложением заключить пакт о ненападении. Здесь на Кэ д’Орсэ (резиденция МИДа Франции) поставили лишь одно условие: в этот пакт должны быть включены Польша и Румыния. Но Польша, в свою очередь, была согласна вступать с СССР в договорные отношения только на коллективной основе вместе с государствами Прибалтики и Финляндией, и она поставила несколько других условий, которые Кремль счел неприемлемыми. Помимо этого, переговоры с Францией также провалились из-за острого конфликта, прервавшего на некоторое время добрые отношения между Парижем и Москвой.

Конфликт между Францией и Россией, возникший по поводу вмешательства коммунистов во внутренние дела Франции, показывает, что была, по крайней мере, какая-то связь между трудностями советского режима на международной арене и внутри страны. Советский посол в Париже Христиан Раковский, один из выдающихся лидеров левой оппозиции (то есть троцкист), 8 августа 1927 года подписал декларацию, в которой левая оппозиция призывала всех честных рабочих капиталистических стран помочь в свержении их правительств. Все солдаты, говорилось в этой декларации, должны вступить в Красную армию. К ужасу Чичерина, поступку Раковского была дана во Франции широкая гласность партиями правого толка, которые захотели сделать на этом политический капитал ввиду приближающихся выборов. Делались попытки уладить инцидент, и в повестку дня переговоров французское правительство включило вопрос о старых российских долгах. В этот момент Раковский совершил еще один афронт, опубликовав во французской прессе призыв к французским инвесторам, рекомендуя им выступить против метода урегулирования, предлагавшегося их правительством. В середине октября Раковский (обезумевший «верный ленинец». – Ред.) был отозван.

Несколько раньше в том же году, в июле, неожиданное восстание рабочих в Вене, быстро подавленное, оказалось полным сюрпризом для Коминтерна; но оно было воспринято как первый предвестник нового революционного грома в Европе, и его особенно приветствовали на фоне жалкого крушения китайского коммунизма. В течение следующих нескольких лет активность Коминтерна в Европе существенно возросла, особенно после того, как Великая депрессия (экономический кризис 1929–1933 годов. – Ред.) начала свою работу в плане социальных и политических подвижек. Великая депрессия была просто находкой для Сталина не только потому, что подняла репутацию европейских коммунистических партий, но также и потому, что он мог ее использовать как мощный аргумент против правой оппозиции в России, которая предупреждала о недопустимости каких-либо действий, могущих вызвать противоречия с капитализмом Запада, источником материальной и финансовой помощи в строительстве социализма. В то же время Великая депрессия также дала импульс правым течениям в Европе, и от этого признака возросли опасения Москвы и ее устремление стать самостоятельной и мощной. В этом плане мировая депрессия и ее политические последствия в западном мире должны рассматриваться как важный фон для внешне не связанных событий сталинской революции сверху.

В первые недели 1929 года режим принял решение выслать Троцкого, это олицетворение и символ всех внутрипартийных оппозиционных течений, с советской территории. На вопрос, могут ли ему предоставить убежище в Турции, власти в Анкаре сразу же дали положительный ответ. Но 30 января Литвинов обратился к германскому послу с просьбой дать Троцкому разрешение на жительство в Германии. Передавая просьбу Литвинова в министерство иностранных дел, посол Дирксен подчеркнул, что присутствие Троцкого в Германии могло бы серьезно ослабить Германскую коммунистическую партию, потому что он, несомненно, занимался бы решительной пропагандой своих взглядов в отношении советского правительства. В конце концов, писал Дирксен, вся наша политика в отношении Советского Союза базируется на нашей собственной внутренней мощи и иммунитете от большевистских методов. Но и канцлер, и германское правительство, опасаясь игры с огнем, возразили против этого мнения; отказ германских властей разрешить въезд Троцкому был в конечном итоге сделан под тем предлогом, что его присутствие в Германии могло бы осложнить советско-германские отношения.

Даже до высылки Троцкого нужда Сталина отыскать козла отпущения, на которого он мог бы возложить вину за проблемы этого режима, породила одно дело, вызвавшее большую озабоченность у германского посольства и приведшее к натянутым отношениям между Берлином и Москвой. 7 марта 1928 года, когда Ранцау отправился на встречу с Чичериным, нарком иностранных дел начал беседу с того, что заявил, что они с послом должны сотрудничать для того, чтобы не допустить одно крайне неприятное событие, которое вот-вот должно произойти и оказать неблагоприятное воздействие на германо-советские отношения. Он сказал, что имеет в виду открытый процесс, в котором будут замешаны некоторые работники АЭГ – германской корпорации, филиала «Дженерал электрик». Он заявил, что ОГПУ только что арестовало этих немцев. Некоторое время спустя в посольство пришло сообщение из Харькова, откуда наше генеральное консульство докладывало, что днем раньше был арестован ряд инженеров и техников АЭГ, занимавшихся доставкой в Советский Союз нескольких турбин для советских угледобывающих предприятий. Одновременно было арестовано большое количество советских русских инженеров. Утверждалось, что все арестованные занимались саботажем, промышленным шпионажем и пытались установить связь с бывшими владельцами шахт, ныне находящимися в эмиграции. Два дня спустя советская пресса сообщила об этом, утверждая, что в Донецком угольном бассейне существовала контрреволюционная организация, руководящий центр которой составляли бывшие владельцы и акционеры этих шахт, поддерживавшие тесные контакты с германскими промышленными фирмами и польской контрразведывательной службой и политической полицией. 10 марта газета «Правда» сообщила подробности; арестованные, писала она, получали деньги от своих бывших хозяев. Они якобы получили задание осуществлять систематический саботаж с целью вывести шахты из строя на момент будущей военной интервенции.

Двое немцев были освобождены через десять дней после ареста. Один из них детально описал, как с ними обращались, что звучало знакомо для того, кто читал рассказы о жизни в советских тюрьмах. Трое других немцев остались среди пятидесяти трех обвиняемых. На устроенном процессе пятнадцать адвокатов противостояли двум государственным и сорока двум общественным обвинителям. Но в основном это был спектакль прокурора Крыленко (вместе с Рогинским – гособвинители). С первого же дня процесса он беспощадно вскрывал суть и цель его дела. То, что разыгрывалось, вовсе не было попыткой передать преступников в руки правосудия. Если можно было устроить так, чтобы открытый процесс явился неприкрытой насмешкой над юридической процедурой, так это как раз и было Шахтинское дело. Цель этого спектакля – и это был главным образом спектакль, драма – состояла в том, чтобы продемонстрировать советским рабочим идею индустриализации, сплотить их вокруг этой задачи, несмотря на все хорошо известные трудности, узкие места и страдания, и самое главное – переложить всю вину за эти проблемы на плечи буржуазных специалистов и иностранных капиталистов, тем самым отвлекая внимание рабочих от серьезных промахов в советской политике.

Среди трех немцев, представших перед судом, наш интерес был сосредоточен на инженере Отто и технике Майере; третий техник по имени Бадштибер проявил себя явно слабым человеком в ходе досудебного разбирательства, дав все признания, которые у него требовали. Я посещал все заседания на этом процессе, и наблюдения, которые я сделал в то время, серьезно помогли мне сформировать свое мнение о советской системе правосудия, которая на этом спектакле и на всех последующих показательных процессах предстала в самом омерзительном и презренном виде. Никогда не забуду решительную и крайне возмущенную реакцию Майера на обвинения, выдвинутые против него судом в том, что он якобы выводил из строя турбины, поставляемые его фирмой. В этот момент Андрей Вышинский, который в критические минуты брал на себя ведение заседания, представил Майеру признание, которое тот подписал ранее. Майер признал, что это действительно его подпись, но добавил, что подписал документ только потому, что был сыт по горло долгими ночными допросами. Кроме того, он не имел вообще представления о том, что подписывал, потому что документ был на русском – языке, которого он не знает.

Вышинский попытался выбраться из неловкого положения, попросив Майера подтвердить, что если не он, так уж, по крайней мере, российский подсудимый Башкин был замешан во вредительстве с турбинами. Разве не спрашивал Башкин о наиболее удобных способах для осуществления такого рода саботажа? Майер, недостаточно зная русский язык, не понял Башкина, когда тот признался; но теперь он опять вышел из себя и возбужденно, но с примечательной твердостью заявил, что в этом нет ни слова правды. Башкин, воскликнул он, был самым честным инженером из тех, кого он вообще встречал в России; и именно Башкин постоянно беспокоился о судьбе этих турбин. Вот почему он непрерывно задавал вопросы, что лучше всего сделать для них.

Пока Башкин, сидевший на скамье подсудимых, слушал Майера, его нервы не выдержали. Он вскочил со своего места и со слезами на глазах закричал на весь зал, что Майер говорит правду и что его собственное признание было ложным. Вышинский сразу же объявил перерыв в заседании.

Примерно сорок минут спустя, когда заседание возобновилось, Башкин встал перед судом с бледным лицом, на котором морщины стали еще глубже, и обвинил самого себя в трусости и лжи. Все заявления, которые он делал в ходе предварительного следствия и на самом процессе, сказал он, – это правда; а вот последнее его заявление – подлая ложь. (Башкина обработали в перерыве; типичной была угроза репрессий в отношении семьи. – Ред.) Таким образом, суд спас свое лицо; но аудитория – по крайней мере, часть ее, которая еще не впала в полное состояние психоза, – обогатилась удивительным опытом.

Суд заседал сорок два дня. В своей заключительной речи Крыленко потребовал смертной казни для девятнадцати обвиняемых. Из вынесенных одиннадцати смертных приговоров в исполнение было приведено только пять. Из немцев к условному тюремному заключению был приговорен Бадштибер; Отто и Майер были оправданы. Спустя четыре года, совершая поездку по новым промышленным районам Сибири, я случайно узнал, что тот же самый Башкин, которого приговорили к длительному тюремному заключению на Шахтинском процессе, работает на одном из заводов, которые я посещал. (Так его «поощрили» за нужные показания. – Ред.) Мне рассказали, что он был одним из лучших и наиболее надежных инженеров на заводе.

На «домашнем» фронте этот первый из великих показательных процессов сталинской эры, возможно, оказал желательный эффект. Но, стремясь дискредитировать в глазах русского народа специалистов и иностранцев, Москва нанесла серьезный вред отношениям с Германией; она высветила ярким лучом серьезные экономические и политические проблемы и тем самым подорвала доверие к этому режиму. Чичерин и другие официальные лица в Народном комиссариате иностранных дел очень хорошо понимали это и с самого начала были крайне обеспокоены арестом германских инженеров и последовавшим процессом. Борис Штейн пытался приглушить наше возмущение и волнение, указывая на выбор Вышинского в качестве председателя на этом процессе. От Вышинского, как заверял нас Штейн, наверняка можно ожидать проявления достаточной мудрости и сдержанности, чтобы не нанести вред германо-советским отношениям. И это действительно факт, что, по крайней мере в том, что касалось немецких подсудимых, Вышинский проделал свою работу с величайшим искусством и тактом, очевидно хорошо зная, что германский посол лично был свидетелем судебного процесса над немцами и что он без колебаний прибегнет, если потребуется, к серьезным мерам.

Я должен объяснить свою собственную реакцию на Шахтинский процесс и отношение к нему германского посольства. Когда граф Брокдорф-Ранцау впервые сообщил в Берлин об аресте германских специалистов, он постарался добавить, что Чичерин и весь НКИД крайне смущены этой новой выходкой ОГПУ и что они симпатизируют германской позиции, но совершенно беспомощны против политической полиции. Но толерантная интерпретация этого дела соседствовала в этом сообщении с огромным огорчением и возмущением. Реакция посла на этот процесс оказалась под влиянием забавной дилеммы, что, с одной стороны, мы старались изо всех сил сохранить отношения в духе договора в Рапалло, в то время как с другой стороны не желали сносить оскорблений от правителей СССР. Мы были против того, чтобы сжигать мосты в отношениях с Москвой, но были также очень раздражены теми личностями в Советском государстве, которые своими действиями вновь и вновь дарили аргументы в пользу тех, кто заявлял, что любые попытки иметь дело с Кремлем бесполезны. Министерство иностранных дел все более склонялось к пораженческой точке зрения. Как бы эмоционально я ни боролся с этим, все это также оказывало свое влияние и на меня.

Попытки посольства выбрать правильный курс действий в этом деле (совсем без нужды на то) осложнились поведением фирмы, нанявшей обвиняемых немцев. Директора АЭГ в первоначальном порыве возмущения заявили, что немедленно отзовут всех своих инженеров, которые находились в России, занимаясь монтажом оборудования, причем независимо от существовавших контрактов. Однако несколько дней спустя они, похоже, пожалели о своей запальчивости; АЭГ дезавуировала свое первоначальное заявление, очевидно опасаясь убытков, которые могли бы случиться из-за невыполнения контрактных обязательств.

Суд над Киндерманом и Вольштом, во время которого моя личная честность была публично подвергнута сомнению в советской прессе, поколебал во мне веру в то, что внешний мир может иметь плодотворные отношения с Советской Россией. Несмотря на то что рана после заключения Берлинского договора залечилась, шрам остался. Шахтинский процесс стал поворотным пунктом в моем отношении к Советской России, потому что он вновь обнажил эту рану и углубил мое разочарование. Атмосфера самого процесса произвела на меня впечатление чего-то глубоко и отвратительно патологического; это впечатление и неопределенность, в которую опять были ввергнуты германо-советские отношения, породили во мне свинцовую меланхолию, тянувшуюся до лета 1928 года. Я избегал своих советских знакомых, моих друзей, потому что не хотел создавать для них проблем; я избегал тех, с кем расходился во мнении, потому что я бы лишь осыпал их горькими и бесполезными укорами.

Спустя два года вновь был организован судебный процесс над якобы контрреволюционной организацией саботажников и вредителей, так называемой Промпартией. Обвиняемые специалисты, руководимые главой Теплотехнического института в Москве профессором Рамзиным, обвинялись в том, что занимались систематическим саботажем с целью создания условий для экономического кризиса и военной интервенции. Планы такой интервенции, как утверждалось, были разработаны ими в сотрудничестве с бывшими русскими промышленниками и французским Генеральным штабом. Целью процесса было «раскрыть» причины кризиса с выполнением первого пятилетнего плана. Если Шахтинский процесс был сфабрикован для того, чтобы объяснить кризис в производстве угля, то дело Промпартии должно было сделать то же самое в отношении всего производства и прекращения поставок товаров народного потребления.

Весьма возможно, что какая-то слабая связь между бывшими русскими капиталистами и их прежними работниками существовала, хотя она вряд ли могла иметь политическое значение; несомненно также, что французские разведслужбы были очень заинтересованы в сведениях о советской индустриализации. Как и на Шахтинском процессе, обвинения были основаны на мелких обрывках действительных фактов, которые были раздуты с помощью чистой фабрикации. Тем не менее процесс Промпартии теперь управлялся значительно лучше, чем это было в предыдущем случае. Вовлечение иностранцев в Шахтинском деле было ошибкой, потому что методы ОГПУ в обращении с ними не имели успеха, и защита забросала вопросами и подвергла суровой критике это дело, которое власти пытались сфабриковать. На процессе Промпартии на скамье подсудимых не было ни одного иностранца, а сам процесс был значительно успешнее. Обвиняемые не только признавались во всем, но и пытались перещеголять друг друга в самообвинениях, так что на долю прокурора работы выпало немного (обвиняемых приговорили к расстрелу, замененному на длительные сроки заключения. – Ред.).

Летом 1928 года граф Брокдорф-Ранцау был тяжело болен; он долго размышлял над тем, чтобы взять продолжительный отпуск, который, как утверждал его врач, был крайне необходим для того, чтобы продлить ему жизнь. Посла годами уговаривали уйти в отпуск, а он откладывал отдых снова и снова, потому что возникавшие проблемы одна за другой удерживали посла в Москве; или, по крайней мере, сам Ранцау считал, что его присутствие там было необходимо. В декабре 1923 года, сразу после урегулирования Рурского конфликта, он зашел слишком далеко, оставаясь на своем посту в то время, как его мать лежала на смертном одре в Германии. Теперь еще и Шахтинское дело вновь заставило его отложить свой отъезд. Когда в конце лета Ранцау наконец отбыл в Германию, то он отправился домой не для того, чтобы поправиться, а для того, чтобы умереть.

Смерть Ранцау вынудила советскую бюрократию нарушить одно из своих самых суровых правил: запрет на участие в религиозных церемониях. По причине строгого отделения церкви от государства в Советском Союзе, а также своего личного атеизма советские дипломаты отказались посетить заупокойные мессы в память вдовствующей королевы Итальянской и литовского президента. Когда в августе 1927 года берлинский дипломатический корпус поздравлял президента Гинденбурга, Крестинский с его персоналом отсутствовал, потому что Нунцио Пачелли, дуайен дипломатического корпуса, в своем поздравительном послании предложил сделать ссылку на «Высочайшего, Который руководит судьбой человечества». Все это было через год позабыто, когда советский поверенный в делах С.И. Братман-Бродовский посетил похороны Ранцау.

После этих церемоний Бродовский отвел меня в сторону и заметил, что было бы неплохой идеей с точки зрения Кремля, если бы следующим послом Германии в Москве был назначен фон Дирксен. «Потому что Дирксен, – заявил он, – обучался в школе Мальцана и представляет дух Ранцау». Действительно, фон Дирксен принадлежал к очень узкому кругу, сформировавшемуся вокруг графа Ранцау, которые включал, кроме того, лишь барона фон Мальцана, Генке, Шлезингера, меня самого и, возможно, Пауля Шеффера.

После назначения фон Мальцана послом в Вашингтоне фон Дирксен стал главным представителем идей политики Ранцау в министерстве иностранных дел, заняв бывшее место Мальцана главы Восточного отдела министерства, хотя какое-то время был лишь заместителем руководителя. До мая 1928 года его непосредственный начальник был человеком, которого Советская Россия как политический партнер интересовала мало, что раздражало круги Ранцау. В.Т.Е. Валрот, глава Восточного отдела, до своего назначения посланником в Норвегию был одним из тех, кто был склонен думать, что советский режим долго не продержится, а потому является пренебрежимо малым фактором в мировой политике. Его перевод в Осло и одновременное продвижение по службе фон Дирксена были источником глубокого удовлетворения для Ранцау и его окружения.

Когда я рассказал фон Дирксену о замечании Братмана-Бродовского на похоронах Ранцау, тому это явно понравилось, ибо он уже положил глаз на вакантный пост в Москве, считая себя, и не без оснований, весьма подходящим кандидатом на эту должность. Учитывая его амбиции, фон Дирксену, конечно, было приятно узнать, что советское правительство приветствовало бы его назначение. То, что я был рад, когда его действительно назначили на этот пост, можно и не подчеркивать. Я не разочаровался в надеждах, которые возлагал на него. Фон Дирксен обладал человеческими качествами, которые внесли огромный вклад в особенно приятную атмосферу, царившую в те годы в московском посольстве. Того, что он с себя требовал больше, чем со своих подчиненных, было бы, по сути, достаточно, чтобы завоевать их верность и уважение; но помимо этого фон Дирксен производил на своих сотрудников впечатление своей самоотверженностью, которая двигала им, уравновешенностью и хладнокровием, которых он придерживался в официальных делах, и своей образцовой преданностью работе. Он подходил ко многим сложным политическим и экономическим проблемам, которые возникали день ото дня, с такой объективностью и таким скрупулезным, до мелочей, вниманием, что честность его устремлений была признана даже хронически подозрительными личностями в Кремле. Несомненно, поэтому фон Дирксен был самым подходящим человеком для того, чтобы представлять германские интересы в Москве в то время, когда сохранение германо-советских связей требовало не только стойкости и последовательности, но и упорства, и мудрой сдержанности в стремлении к реальным целям.

Период, в течение которого Герберт фон Дирксен служил германским послом в Москве (1928–1933), для СССР стал периодом первой пятилетки; в Германии он совпал, хотя и не целиком, с Великой депрессией. В течение первого года его работы послом Германия все еще находилась на пике процветания. Держа в уме это исключение, тем не менее можно утверждать, что, пока фон Дирксен был в Москве, обе страны находились в бедственном экономическом положении и обе переживали муки острого политического кризиса. В Советской России Сталин мог воплотить в жизнь свою революцию сверху только самыми безжалостными средствами принуждения и террора, заплатив за это острыми экономическими беспорядками. В Германии после того, как мировой кризис стал оказывать свое воздействие и на нее, бремя ненадежности, банкротства и массовой безработицы породило политические беспорядки, которые усилили радикальные партии справа и слева до такой степени, что были сокрушены партии центра, стоявшие на пути конституционализма, и Веймарская республика рухнула.

Глубоко озабоченные своими внутренними проблемами, Германия и Советский Союз в течение ряда лет несколько пренебрегали проблемами внешней политики. Нельзя сказать, что международным проблемам совершенно не уделялось внимания; но они уступали в своей относительной важности острым внутренним вопросам и все более превращались в предмет разногласий во внутренних политических схватках. Периодически повторяющиеся проблемы внешней политики, с которыми сталкивались эти две страны, стали использоваться в целях, которые имели мало общего с международной политикой. Так, Россия прятала свой твердый изоляционизм за фасадом усилившейся деятельности Коминтерна, который был создан частично для того, чтобы отвлечь внимание от острых внутренних проблем. В Германии продолжающаяся проблема выплаты репараций удерживала внешнюю политику ближе к переднему плану, особенно после того, как депрессия сделала эту проблему еще более острой. Но здесь также рос кризис на внутренней политической арене, который придавал видимость актуальности и внешним проблемам. Возрождение духа ревизионизма (то есть реванша. – Ред.) было направлено не только против западных держав как авторов Версаля и репарационного урегулирования, но и равным образом (если не главным образом) против сил умеренности дома, против сторонников политики «выполнения». Растущее недовольство Западом было сопоставимо с чувством разочарования плодами Рапалло. Появилась тенденция жаловаться на внешнюю политику кабинета, обвинять ее в недостатке агрессивности.

Наши дипломатические круги, в свою очередь, устали от глупых и приводящих в раздражение проблем, создаваемых жестокостью и неуклюжестью Москвы. Да, торговые отношения развивались, но в 1929 году, перед началом экономического кризиса в Германии, наши деловые круги были склонны рассматривать усилия России на пути индустриализации с большой озабоченностью. Как покупатель готовой промышленной продукции и поставщик сырья и продовольствия, Россия могла бы быть идеальным партнером для Германии, потому что эти две экономики дополняли друг друга. Но более самостоятельная экономически Россия, производящая свои собственные промышленные товары, могла бы превратиться в конкурента; и даже если Советский Союз и останется рынком, на котором германская промышленная продукция будет находить большой спрос, новые планы по индустриализации тем не менее вынуждали германский бизнес настраиваться на новый тип спроса. Отсюда и это разочарование, и этот ропот. Москва, в свою очередь, на малейшие проявления такого настроения реагировала с обостренной чувствительностью; она идеологически была предрасположена ждать таких настроений и интерпретировала их как желание империалистов вечно удерживать Россию в состоянии отсталой, неразвитой, «полуколониальной» страны.

По моему мнению, повышенная чувствительность Кремля была столь же оправданна, сколь и определенные германские комментарии. Даже индустриальная Россия, думал я, не сможет решить все проблемы без тесных экономических связей с Германией, а преимущества интенсивного торгового обмена с таким громадным соседом на Востоке наверняка перевесят неудобства приспосабливания к меняющимся запросам этого соседа. Индустриализация России в долговременной перспективе не ограничит рынка для германских товаров; напротив, она создаст новые и возросшие запросы и неизбежно приведет к расширению внешней торговли. В конце концов, Англия была традиционным покупателем немецкой промышленной продукции, несмотря на то (или, возможно, благодаря тому) что индустрии обеих стран были высоко развиты. Конечно, когда я подумал, что индустриальная Россия останется зависимой от Германии, я принимал как само собой разумеющееся то, что технологически Германия всегда будет впереди Советского Союза.

Наблюдая возмущение, с которым русские реагировали на германские выражения разочарования по поводу планов индустриализации, я полагал, что очень нужно было официальное заявление какого-нибудь высокопоставленного лица, влияющего на политику, чтобы рассеять эти тревоги. Возможность для этого появилась в начале 1929 года. 9 января с официальными церемониями была открыта «Неделя германской технологии» – в попытке преодолеть культурные границы между двумя странами, ознакомив московскую публику с нашими технологическими достижениями и текущими исследованиями. Она была организована при сотрудничестве с немецкими учеными, и ряд знаменитых деятелей германской науки приехали в Москву, чтобы зачитать лекции по своим областям знаний. Нарком тяжелой промышленности (автор неточен: В.В. Куйбышев (1888–1935) с 1926 года был председателем ВСНХ СССР, то есть руководил не только тяжелой промышленностью. – Ред.) Куйбышев собирался выступить на открытии этого мероприятия, а новый германский посол был приглашен для участия в этой Неделе.

Фон Дирксен приехал в Москву всего лишь за два дня до этого. Поскольку он хотел получить надлежащую аккредитацию перед своим первым появлением на публике, то сразу же занялся выполнением традиционных процедур, а я в это время стал готовить черновик для его речи. Фон Дирксену было необходимо раз и навсегда рассеять советские подозрения о том, что Германия выступает против планов индустриализации и саботирует их. Вместо того чтобы удерживать Россию в положении полуколониальной аграрной страны, говорил он своей аудитории, мы с сочувствием и интересом следим за ее усилиями в области индустриализации и окажем искреннюю поддержку, предоставляя кредиты и давая техническую консультацию. Пример германо-английских торговых отношений показал, что российская индустриализация поможет усилить германо-советский торговый обмен, и оратор пообещал, что станет распространять это мнение политически и лично. Эта речь прояснила политическую атмосферу от многих тревожных подозрений, по крайней мере на какое-то время; в личном плане это было наилучшее представление, которое новый посол мог сделать для себя в Москве 1929 года. Надо помнить, что требовалось определенное мужество, чтобы воспринять и защищать идеи, которые не разделялись значительной частью германского делового мира, и фон Дирксен заслужил мое уважение, проявив такое мужество. Конечно, ученые, участвовавшие в «Неделе германской технологии», были полностью согласны с его речью.

Такая дипломатическая находчивость, каковы бы ни были ее эфемерные успехи, не могла проникнуть глубже поверхности. В основном германо-советские отношения около 1930 года не улучшились и не охладились. Они просто сводились к рутине и воспринимались как само собой разумеющееся. Что касается двух министерств иностранных дел, то там германо-советские отношения были установлены, и установлены к взаимному удовлетворению путем существующих политических, экономических и военных соглашений. Каждый знал о невысказанных прямо чувствах, с которыми оба партнера вступали в эти отношения, и ни одна из сторон не желала, чтобы эти отношения подверглись серьезным потрясениям. Так что вопрос, похоже, был улажен и вряд ли требовал обсуждений.

В этой ситуации у посольства не было возможности проявить искусство продвижения государственных интересов в переговорах на высоком уровне. Не было таких вопросов, которые заслуживали бы переговоров. После разрыва отношений между Советским Союзом и Китаем Берлин взял на себя функцию представления советских интересов в Китае, а китайских – в Советском Союзе, что дало возможность обеим сторонам обвинять нас в двуличии. Но между нами самими и Советской Россией не было действительно серьезных проблем. И как ни странно, маленькие проблемы раздувались без нужных на то причин, при малейшей провокации печать обеих стран вдруг заполнялась взаимной критикой и жалобами, и большую толику дипломатического времени приходилось тратить на самые мелкие проблемы. Обе страны были настолько заняты своими внутренними делами, что уделяли мало времени конструктивному осмысливанию международных отношений. Отсюда предавалось забвению поддержание дружеских отношений с другими странами. Беспечность, с какой международные проблемы использовались демагогами в одной стране, подстегивала авантюризм такого же рода в другой; и в то время как советские правители стремились отвлечь внимание своего народа от внутренних проблем, соблазняя его перспективами грядущей мировой революции, в Германии имел большой успех профессиональный антикоммунизм. Пресса обеих стран обрушивала друг против друга потоки обвинений и оскорбительных выпадов.

Одним из примеров стал случай на праздновании Первого мая 1929 года. Поскольку начальник полиции Берлина Цоргибель запретил на тот день какие бы то ни было демонстрации, Москва, вероятно, посчитала, что должна высказаться за германских рабочих, которых таким образом принудили к молчанию. На параде, который проходил перед советскими руководителями и иностранными дипломатами на Красной площади, провезли платформу, на которой был изображен «карманный» линкор (неофициальное название трех германских военных кораблей, построенных в 1928–1934 годах в рамках ограничений Версальского мирного договора 1919 года. Фактически они были тяжелыми крейсерами и к моменту спуска по вооружению превосходили крейсера (за исключением трех английских линейных крейсеров). – Ред.), в то время строившийся в Германии. Этот корабль был расцвечен флагами имперской и республиканской Германии, а огромные транспаранты возвещали толпе, что Германия позволяет своим рабочим голодать и в это же время вкладывает миллионы в перевооружение. На верху платформы громоздились безобразные карикатуры на членов германского кабинета министров и начальника полиции. В воинствующей речи перед проходившими мимо колоннами Ворошилов сослался на политические репрессии, от которых страдает рабочий класс в других странах, и особо выделил для своих нападок начальника полиции – социал-демократа по убеждениям. Но, продолжал он, невзирая на все репрессии, рабочие выйдут на демонстрацию. Были признаки того, что в кругах Коминтерна всерьез ожидали в то время всеобщей забастовки в Германии.

Разглагольствования Ворошилова и насмешка над германским флагом стали не единственными нанесенными оскорблениями. Через неделю после Первого мая огромные толпы вышли на враждебную демонстрацию перед нашим генеральным консульством в Ленинграде, и по всей стране были организованы митинги протеста с целью озвучить российские симпатии немецкому рабочему классу. Как обычно, Наркоминдел представил свои извинения. Карахан пообещал изучить речь Ворошилова, а когда в «Известиях» был опубликован официальный текст, оскорбительные пассажи в нем были опущены. Что касается самой демонстрации, то Карахан считал, что по натуре это народный карнавал, который нелегко проконтролировать, и предложил не принимать его всерьез, поскольку, прежде всего, подобные демонстрации для Советской России – дело новое. Подобным же образом он назвал демонстрацию в Ленинграде спонтанным выражением общественного мнения. Тем не менее, заверял нас Карахан, оскорбления германского флага на советской территории впредь допускаться не будут.

Потом тем же летом немецкие коммунисты были приняты в России с бросающимися в глаза почестями. Германские «бойцы баррикад Первого мая» совершили поездку по стране, а юным пионерам из Германии, приехавшим на молодежный слет, было заявлено в официальной брошюре, что демонстрация, в которой они собирались участвовать, должна была служить делу мировой революции. В январе 1930 года группа милиционеров германского «Рот Фронта» (военизированная организация коммунистов в противовес шуцбунду социал-демократов и штурмовым отрядам (СА) нацистов. – Ред.) отправилась на советский Дальний Восток и там была принята маршалом Блюхером. На официальном приеме, устроенном в их честь, один из немцев заверил воинов Красной армии, что германский пролетариат ударит в спину собственной буржуазии, если Советская Россия подвергнется когда-либо нападению.

В начале 1930 года нам стало известно, что советские профсоюзы пытаются распространить «социалистическое соревнование» на германских рабочих. Лиц, участвовавших в таком «соревновании», призывали оказывать сопротивление империалистическим войнам и защищать Советский Союз, создавать коммунистические ячейки на своих заводах, бороться против социал-демократов, разрушать рейхсвер и принимать участие в первомайских демонстрациях. Интернациональные клубы моряков вели коммунистическую пропаганду среди немецких матросов, организовывали митинги, давали лекции, распространяли литературу и подстрекали матросов против своих офицеров и капитанов. Тем временем московское радио резко усилило объем своего вещания на немецком языке.

Тон всей советской прессы становился все более оскорбительным и дерзким. Каждый немецкий шаг, нацеленный на улучшение наших отношений с западными державами, порождал разгневанные комментарии; каждая немецкая неудача вызывала радостную насмешку. Выдающихся политических лидеров без разбора поливали грязью. Количество и разнообразие булавочных уколов, нанесенных нам Москвой, можно было бы описать куда более подробно – от антигерманских фильмов до таких преднамеренных провокаций, как заход советских пароходов «Тельман» и «Макс Гольц» в германские порты, где их названия имели явно антиправительственное значение.

В свою очередь, всякое политическое движение в Германии, похоже, имело определенные причины для гнева и недовольства Советским Союзом. Правые националисты ухватились за обращение с немецкоговорящим населением в СССР, антирелигиозную кампанию и открытые симпатии Москвы к гражданской войне и революции в Германии; умеренные левые были возмущены тем ядом, который изливался советской печатью на правительственные партии. По всей Германии началась кампания в прессе против советской политики, в которой любой одиночный «инцидент» превращался в сенсацию. Русские были крайне встревожены нашей реакцией. В свои последние годы на посту наркома иностранных дел Чичерин был весьма этим обеспокоен и видел здесь одну из главных причин ухудшения германо-советских отношений. Он, например, считал, что резкая германская реакция на Шахтинский процесс была неоправданной. Схожим образом Наркомат иностранных дел осуждал то, как наша пресса рассматривает коллективизацию и борьбу с кулаками, систематические попытки властей СССР подавить религию, террор, направленный против специалистов, интеллигенции и политически инакомыслящих лиц, резко возросший уровень налогов, принятых согласно пятилетнему плану, и деятельность Коминтерна. Раздраженные комментарии Бориса Штейна в «Известиях» от 21 января 1930 года и 4 февраля 1930 года, написанные под псевдонимом Современник, были типичной для того времени реакцией. Советские власти вели счет растущей частоте, с которой официальные и неофициальные высокопоставленные лица в Германии делали антисоветские высказывания. 18 ноября 1930 года газета «Известия» назвала массовое собрание Лиги в защиту западной культуры «сборищем каннибалов».

Некоторые юридические решения привели Москву в большое раздражение. Было такое судебное дело – против хорошо известного берлинского торговца произведениями искусства Лепке, в ноябре 1928 года. Лепке устроил аукцион на ряд произведений искусства, предоставленных советским правительством. Среди этих работ были и такие, которые первоначально принадлежали определенным русским владельцам и были после 1917 года национализированы. Несколько русских эмигрантов сумели добиться того, что на аукцион были наложены судебные запреты, с успехом приведя в оправдание аргумент, что Лепке пытается продать украденную собственность. Еще более серьезным фактом стало оправдание в феврале 1930 года банды фальшивомонетчиков, которые пустили в обращение большие суммы поддельных червонцев. Червонец был валютой, обеспечиваемой золотом, которую советское правительство учредило в 1922 году, чтобы остановить галопирующую инфляцию предыдущих лет. В ходе процесса, проходившего в Берлине с 6 января по 8 февраля 1930 года, аурой политики, которую это дело немедленно обрело, была создана неблагоприятная атмосфера. Подсудимые – несколько германских граждан и два лица без гражданства грузинского происхождения – приводили в свое оправдание то, что их деятельность как фальшивомонетчиков руководствовалась исключительно политическими мотивами, стремлением ослабить Советский Союз и отстоять дело грузинской независимости, а низменные мотивы обогащения тут ни при чем. В свою очередь, газета «Известия» от 7 февраля 1930 года обвинила подсудимых в том, что те являются инструментом в руках политических авантюристов, ступивших на путь новой военной интервенции против Советского государства, и потребовала от суда вынесения сурового приговора, чтобы не создавать уверенность, что все преступления против Советского Союза могут остаться безнаказанными. В своих депешах в Берлин германский посол поддерживал эту идею, и мы были почти столь же шокированы, как и Литвинов, когда подсудимые были полностью оправданы. Нарком иностранных дел (с июля 1930 года Литвинов. – Ред.) назвал это катастрофой для отношений между нашими двумя странами; со времени налета на помещения советского торгпредства в мае 1924 года, сказал он, не произошло ничего такого, что сулило бы такую беду.

Кроме того, Наркоминдел имел повод пожаловаться на мелочные случаи экономической дискриминации, на трудности, с которыми сталкиваются советские студенты в Германии, и на небольшие нарушения соглашений в различных областях. Один случай, который их очень возбудил, иллюстрирует это сводящее с ума отсутствие взаимодействия в наших делах с Советской Россией – явление, которое постоянно нас раздражало. Например, советское правительство считало совершенно естественным то, что германские деловые люди и представители, обращаясь за визой на въезд в Советский Союз, подвергались тщательному изучению в советском посольстве в Берлине и допросу о целях их поездки. Как правило, получали визы только те люди, которых специально приглашали приехать какие-нибудь советские экономические учреждения. Но когда я начал просить советских экономистов, для которых запрашивалась германская виза, прийти ко мне в офис и рассказать мне о цели их поездки в Германию, советское правительство заявило такие впечатляющие протесты против такой практики, что нам пришлось от нее отказаться. В таких случаях Москва всегда имела больше рычагов, потому что могла угрожать и принимать репрессивные меры, которые мы не могли так легко предпринять сами. Таким образом, советское правительство стало ограничивать выдачу виз германским деловым представителям, когда германское посольство начало расспрашивать советских экономистов, а это привело к протестам со стороны затронутых немецких фирм, что мы не могли оставить без внимания.

Наконец, имели место несколько нарушений советских привилегий экстерриториальности; в начале февраля 1930 года помещения торгового представительства в Мюнхене подверглись налету полиции на основании ордера, гласившего, что его руководитель нарушил германские законы, пытаясь продать взрывчатку, а в августе 1932 года офицер криминальной полиции ворвался в советское генеральное консульство в Кенигсберге – за этот акт нам пришлось принести извинения. По случаю четвертой годовщины Берлинского договора «Известия» пожаловались, что «разъяренная антисоветская кампания, которая царит в Германии в течение последних месяцев, подкрепляемая судебными решениями и всякого рода демонстрациями, существенно пошатнула структуру, фундамент которой был заложен в Генуе в 1922 году», и многозначительно добавили, что германское правительство и пальцем не пошевелило, чтобы положить конец этой кампании в печати. «Тактика, используемая германским правительством, создает впечатление, что оно одобряет происходящее». В разговоре с нами Литвинов выразил опасения, что антисоветское течение в германском общественном мнении может настолько выйти из-под контроля, что Берлин будет вынужден сам изменить курс своей внешней политики. Борис Штейн тоже горько жаловался на поведение немецкой печати. Вне НКИДа, утверждал он, никто уже не верит в доброжелательность Германии в отношении Советской России. Кончина Штреземана (1929) была использована в советских кругах как повод для горестных комментариев. Вначале этому человеку категорически не доверяли, но НКИД постепенно убедился, что тот не откажется от политики дружбы как с Востоком, так и с Западом. Но в отношении его преемника – д-ра Юлиуса Куртиуса – они не были столь же уверены.

Пересказывая содержание таких бесед, посол фон Дирксен призывал нового министра иностранных дел продемонстрировать добрую волю. Тревожные инциденты, отмечал он, всегда происходили, имея целью омрачить добрые отношения между Германией и Советской Россией, но они никогда не вставали на пути позитивного сотрудничества, если обе стороны желали этого. Фон Дирксен предполагал, что поддержание дружественных международных отношений было именно тем, над чем оба правительства должны неустанно трудиться, и он полагал, что Берлину следовало бы показать чуть больше своего старания поддерживать дружбу с Москвой. Единственное, что советским государственным деятелям не удавалось заметить, – это то, что ни один германский министр иностранных дел или первый заместитель министра никогда не посещал Советский Союз, что совершенно контрастировало практике других стран. Более того, недавние приглашения Москвы в адрес лидеров германских деловых кругов приехать в Россию с визитом совершенно не вызвали никакого отклика в Германии. Также и немецкая печать не заметила дружественных высказываний о Германии в речи Литвинова, которую он произнес перед Центральным исполкомом в декабре 1929 года. Дирксен считал, что Берлин должен взять инициативу в свои руки. Он предполагал, что советские страхи можно развеять публичным заявлением, которое министр иностранных дел мог бы сделать в рейхстаге, отрицая, что Германия изменила свое отношение к России. Более того, в знак проявления сердечности отношений ведущим деятелям Германии следовало бы посетить Москву.

В то время, когда посол делал эти предложения, взаимные жалобы, причем некоторые из них были вызваны мелочными обидами, стали практически единственным делом, которым занимались оба посольства, кроме каких-либо важных экономических событий. Еще с конца 1929 года, когда германский кабинет министров разрешил министру иностранных дел разобраться с длинным перечнем взаимных обид с Москвой, Крестинский в Берлине и фон Дирксен в Москве провели много времени с министрами иностранных дел стран, где они работали, жалуясь на предосудительные инциденты, выясняя друг у друга мотивы и критикуя систему правления в государствах друг друга. Вся горечь, накопившаяся за последние годы, выплеснулась в этом потрясающем и беспрецедентном акте очищения, одной из самых удивительных особенностей которого была искренность, с которой германские и советские представители обсуждали свои взаимные недостатки. Дискуссии между Крестинским и фон Шубертом были отмечены вспышками страстей и совершенно «недипломатичной» откровенностью. Оба посольства и министерства иностранных дел были заняты подготовкой исчерпывающих сводок по жалобам, и послами и их помощниками было затрачено неисчислимое количество времени, проведенного за тяжелыми торгами, в которых одно оскорбление взвешивалось в сравнении с другим, шел обмен официальными опровержениями – как будто редкими товарами, при самой удивительной заботе о деталях. Целью дискуссий было избавиться от этого списка нагромоздившихся жалоб, и каждая сторона требовала, чтобы другая сторона предоставила твердые заверения и свидетельства своей доброй воли. Немцы хотели от советского правительства публичного заявления о том, что оно отмежевывается от международного и, особенно, германского коммунизма. Советские представители, в свою очередь, требовали не более чем публичного заверения, что Германия будет продолжать проведение своей внешней политики в духе договора в Рапалло.

Однако даже эти скромные требования оказывались за пределами того, что каждый из партнеров был согласен уступить. Хотя Крестинский в министерстве фон Шуберта энергично отрицал какие-либо связи между Кремлем и Коминтерном, Москва считала абсолютно невозможным публично сделать такое признание. И хотя германский министр иностранных дел, подталкиваемый своим послом, мог счесть разумным еще раз дать клятву в духе договора в Рапалло, он с беспокойством стремился избежать того, чтобы дать Западу даже малейший повод для подозрения о новом германском повороте в сторону Советской России. Так что обе страны избегали всяких публичных обязательств.

В начале мая обе стороны согласились на то, чтобы все спорные вопросы передать совместной арбитражной комиссии, которой надлежало сразу же собраться в Москве. Германо-советское коммюнике, которое все еще предстояло подготовить, должно было объявить о первом заседании этой комиссии. И здесь Куртиус и канцлер Генрих Брюнинг стремились не произвести ни малейшего впечатления о том, что Германия, даже в самой осторожной форме, делает выбор в пользу Востока. Когда пришло время начать составление коммюнике, возникли другие проблемы. Переговоры по коммюнике между Литвиновым и фон Дирксеном тянулись буквально неделями. Каждое слово, каждый оттенок в смысле становился причиной разногласий. В германском проекте содержались ссылки на взаимные гарантии невмешательства. Причина, по которой эту фразу вставили в текст, состояла не только в том, чтобы заставить Москву дать обещание не вмешиваться в германские внутренние дела, но и также дать определенные гарантии немецкому общественному мнению и тем самым представить продолжение дружеских германо-советских отношений политически благоприятным и привлекательным. Без такой фразы, полагал Куртиус, ему придется трудно в рейхстаге. Но советские переговорщики отвергли эту формулировку на том основании, что мир мог бы интерпретировать ее как советскую уступку мнению, что до этого уже происходило вмешательство в германские дела. Советский вариант, в свою очередь, содержал фразу: «Оба правительства согласны, что не должно предприниматься никаких попыток активно повлиять на внутренние дела другой страны, как и ранее». Германский посол возразил против последних трех слов, потому что они создавали впечатление, что прежде не было никакого советского вмешательства. Советский вариант в своей преамбуле содержал утверждение, что в отношениях между Германией и Советским Союзом «естественным путем» возник ряд проблем, которые требуется устранить в интересах неразрывных добрых отношений. Фон Дирксен возразил против слов «естественным путем», и казалось, дискуссия никогда не закончится. В конце концов был найден компромисс, и больший упор был сделан на договор в Рапалло. Полный текст выглядел таким образом:

«В отношениях между Германией и Советским Союзом со временем возник ряд вопросов, которые требуется устранить в интересах установления взаимных дружеских отношений. Поэтому два правительства сделали большую часть этих вопросов предметом всеобъемлющих дипломатических дискуссий, которые в течение последних недель происходили в Москве и в Берлине и сейчас пришли к определенному заключению. Часть взаимных личных обид уже была удовлетворительно разрешена в этих переговорах; остающиеся вопросы должны быть переданы на рассмотрение арбитражной комиссии, как это предусмотрено в соглашении от 25 января 1929 года, которая будет собираться один раз в середине года (16 июня) в Москве на свое обычное заседание.

В работе над существующими отдельными проблемами оба правительства сошлись в своем желании преодолеть возникшие трудности в духе договора в Рапалло и других существующих между ними договоров и, таким образом, продолжать политику, которую они долгие годы вели на основе этих договоров даже в новой международной обстановке. В открытых дискуссиях для них вновь стало ясно, что принципиальное различие двух государственных систем не должно служить препятствием для плодотворного развития их дружеских отношений. В то же самое время стороны признают, что не должны предприниматься никакие попытки активного вмешательства во внутренние дела другой страны. Оба правительства полны решимости культивировать взаимные отношения на этой основе и справляться с задачами, которые возникнут в будущем, будут ли эти задачи касаться непосредственных отношений между двумя странами или других вопросов, затрагивающих их интересы. Они убеждены, что таким образом будут способствовать не только выгоде их собственных стран, но и безопасности в мире».

Период службы фон Дирксена послом в Москве совпал со временем наиболее интенсивного экономического сотрудничества между двумя странами. Он начался очень благоприятно – с подписания 25 января 1929 года в Москве так называемого «арбитражного соглашения». Такое соглашение обсуждалось еще с начала предыдущего года, когда председатель Советского государственного банка Арон Шейнман поехал в Берлин для широкого обсуждения различных экономических проблем. Эти дискуссии были прерваны в марте 1928 года из-за Шахтинского процесса и возобновились лишь после смерти графа Ранцау. В соответствии с совместным протоколом, подписанным в Москве 21 декабря 1928 года, возобновленные переговоры имели перед собой предварительную задачу придать точность и ясность спорным вопросам в торговом договоре, подписанном 12 октября 1925 года.

В ходе этих дискуссий германская делегация выразила желание в плане создания постоянного арбитражного аппарата для урегулирования любых возникающих разногласий во мнениях по существующим договорам и соглашениям, и советские представители немедленно согласились с этим. На базе этих предложений Литвиновым и фон Дирксеном было подписано соглашение, предусматривавшее, что любые споры, которые не поддаются урегулированию путем обычных дипломатических переговоров, должны отдаваться в посредническую комиссию, которая будет состоять из равного количества германских и советских делегатов – по два от каждой страны. Эта комиссия должна была быть не неким арбитражным судом, который мог выносить обязательные решения, а просто органом, вырабатывающим компромиссные решения, которые затем должны были направляться правительствам обеих стран для ратификации. Немцы надеялись, что можно будет ввести положение о назначении председателем какого-нибудь нейтрального арбитра, который бы в большей степени придавал этой комиссии характер действительного арбитражного суда; но советское правительство отказалось обсуждать такое назначение, потому что не верило, что кто-то может быть нейтрален по отношению к Советской России. В протоколе, сопровождавшем это соглашение, этот момент был сформулирован более дипломатичным языком. «Советское правительство, – гласит протокол, – не считает необходимым назначение нейтрального председателя ввиду своих добрых отношений с Германией». В то же время была оставлена возможность для привлечения такого нейтрального арбитра в особых случаях.

Советско-германская посредническая комиссия, созданная этим соглашением, должна была собираться один раз в год попеременно в германской и советской столицах, и первое заседание состоялось в Москве в июне и июле 1930 года, когда обсуждались политические и экономические обиды двух стран. Много было потеряно в предшествующие годы из-за невыполнения обязательств, и очень мало было выполнено с той трехсотмиллионной кредитной сделки 1926 года. В годы процветания германский бизнес был склонен рассматривать торговлю с Советской Россией как рискованное предприятие, затрудняемое мелочным формализмом, изнурительными торгами и тревожным нежеланием брать на себя ответственность со стороны советских переговорщиков. Поэтому, в то время как германский экспорт вырос до 14 миллиардов рейхсмарок в год, в Советский Союз уходило не более 3 процентов от всего экспорта. Маленькая Дания покупала в Германии больше товаров, чем Россия, и наш торговый баланс с Советским Союзом в 1929 году мало в чем изменился. Германская доля в советском импорте составляла едва лишь половину того, что было до войны, хотя статья 1 экономического договора 1925 года предусматривала, что доля российских закупок будет примерно на том же уровне, что и в довоенное время.

Наши фирмы были в ярости от той дискриминационной манеры, в какой советские представители размещали заказы, стремясь натравить страну на страну, а фирму – на фирму, делая закупки в других странах по политическим мотивам. Стали совершенно очевидными выгоды, которые Москва извлекала из монополии на внешнюю торговлю и привилегий своего торгового представительства. Нам было больно узнавать, что германский бизнес практически вытеснялся со всех позиций посредника в германо-советской торговле; «Дерутра» и «Совторгфлот» получили монополию на перевозки; Госстрах – на страховой бизнес и т. д. Торговое представительство само занималось прямыми продажами советского продовольствия. В то же время Москва направляла острые атаки на любые попытки с нашей стороны координировать через центральное агентство сделки германского бизнеса с Советским Союзом. В целом стало ясно, что принцип наибольшего благоприятствования в совокупности с этими особыми привилегиями для советских агентств предоставлял куда большие преимущества для СССР, чем для нас, так что существовало серьезное неравенство.

После начала реализации первого пятилетнего плана большую роль сыграл вопрос о советском демпинге. На Западе считалось, что Россия продает товары себе в убыток, чтобы разрушить внешнюю торговлю других стран; и на основе этого обвинения разгорелась острая экономическая борьба между Советской Россией и Западом. Москва отвечала на эти претензии возмущенными протестами против «нового буржуазного заговора» и категорически отрицала факт, что ее цены были ниже стоимости товара. Если они и были ниже мировых рыночных цен, писал нарком внешней торговли Розенгольц, то причина здесь в том, что в советской экономике исключены все посредники[75]. Действительно, было крайне трудно определить фактическую стоимость советских товаров. Но монополия на внешнюю торговлю предоставляла советскому правительству возможность отдать вопросы определения экспортной политики на откуп политическим соображениям, размещая заказы и фиксируя цены. Не мог Кремль отрицать и того, что фактически занимался этими вещами и делал их столь неожиданно, чтобы возникал дополнительный фактор сюрприза, который еще более эффективно срабатывал во времена кризиса. Отсюда и возникала почва для жалоб, особенно среди аграрных стран Восточной Европы, которые больше всего страдали от советской конкуренции. (В это время в СССР начался голод среди крестьянства, в 1932–1933 годах переросший в катастрофу, приведшую к гибели многих миллионов людей. – Ред.) С другой стороны, объем советского экспорта никогда не был так велик, чтобы повлиять на условия мирового рынка, какие бы методы ни применялись, так что шумиха этой антидемпинговой кампании была не совсем оправданна. Более того, все, кто затрагивают эту тему, не должны забывать, что советские экспортные цены также в значительной степени определялись покупателями товаров из Советской России. Западные импортеры очень хорошо знали, как отчаянно Москва нуждается в золоте и твердой валюте, и если они могли что-то урвать для себя, то предлагали цены, которые часто были ниже стоимости производства товара. Если такие предложения принимались, то потому, что советское правительство не обращало внимания на убытки (а также лишения и голод десятков миллионов русских и украинских крестьян, миллион из которых умерли. – Ред.). Тем не менее нет причины не верить бывшему советскому торговому представителю, который пишет: «Главной задачей внешнеторговых представителей за рубежом было постараться добиться лучшей цены, сражаясь за каждый доллар, который можно было выжать»[76].

Еще одной проблемой, омрачавшей атмосферу германо-советских торговых отношений во время приезда фон Дирксена в Москву, был вопрос довоенных русских долгов. Хотя договор в Рапалло фактически отменил все претензии между двумя странами, связанные с войной или довоенными обязательствами, все-таки сейчас послышались опасения, что из-за этого договора Германия могла лишиться некоторых ценных козырей. Оставались германские концерны, которые никак не могли забыть, сколько они потеряли в России из-за национализации; самыми приметными среди них были горнодобывающие компании, которые когда-то владели на Кавказе ценными месторождениями марганца. Через несколько недель после смерти графа Брокдорфа-Ранцау некоторые из этих старых фирм-кредиторов приняли участие в создании Международного комитета по защите владельцев российских облигаций, вопреки резкому протесту министерства иностранных дел, которое отчаянно старалось предотвратить участие в подобных действиях германских фирм.

С самого начала своего срока пребывания на посту посла фон Дирксен стремился оживить и расширить германские торговые связи с Советской Россией, поддерживая долгосрочные кредитные сделки, техническую помощь и тесный культурный взаимный обмен. В своей поддержке политики дальнейших щедрых кредитов он поначалу столкнулся с внутренними германскими проблемами репараций; в течение 1929 года Берлин вел обсуждение плана Юнга (репарационный план для Германии, рассмотрен на Гаагской конференции 1929 года и окончательно утвержден на II Гаагской конференции в январе 1930 года. В отличие от плана Дауэса план Юнга фиксировал полную сумму репарационных платежей – 113,9 млрд марок и длительность срока их уплаты – 59 лет. – Ред.) по определению бремени репараций, и правительство рейха вовсе не было готово давать какие-либо обещания до решения этого весомого вопроса. Однако что помогло усилиям фон Дирксена – так это начало мирового экономического кризиса, совпавшего с советским первым пятилетним планом. Усиленный советский спрос на станки и прочую промышленную продукцию возник как раз в тот момент, когда под воздействием депрессии германская внешняя торговля стала стремительно сокращаться, а ее индустрия оказалась в еще более отчаянном положении, чем ее покупатели.

В конце 1929 года Москва все еще была должна, грубо говоря, одну десятую трехсотмиллионного кредита, который она получила в 1926 году. В последующие годы предоставлялись новые кредиты для финансирования заказов, размещаемых в Германии, и эти долги также не были полностью ликвидированы. Из всех сделок за советским правительством все еще оставался долг величиной почти 80 миллионов рейхсмарок. Ввиду германских экономических трудностей министерство финансов было очень озабочено размером этого долга. Некоторым ведущим чиновникам не давал покоя страх даже того, что СССР может прекратить свои платежи хотя бы на короткое время, что могло бы иметь ужасные последствия. Собственно говоря, благодаря усилиям Шлезингера трехсотмиллионный кредит уже превратился в револьверный кредит. (Револьверный кредит – возобновляемый кредит, который предоставляется в пределах установленного лимита задолженности и сроков погашения в любое время, автоматически, без дополнительных переговоров между сторонами кредитного соглашения. – Ред.) Другими словами, осуществлявшиеся платежи превращались в капитал кредита для дальнейших закупок. Как следствие, фактический советский долг все еще составлял около 300 миллионов рейхсмарок. Этот оборот кредита осуществлялся тихо и без огласки; все официальные дискуссии на эту тему избегались не только для того, чтобы не затрагивать всякие «если» и «но» германских сомневающихся, но также и для того, чтобы не дать советским переговорщикам возможности оказывать давление для того, чтобы получить еще лучшие условия. Кроме того, Шлезингеру совсем не хотелось отдавать им политическую победу в переговорах об открытых кредитах, которая вновь продемонстрировала бы миру тесные узы, связывающие эти государства. Какое-то время он пытался организовать кредитную сделку в сотрудничестве с американскими финансовыми кругами, но проект провалился из-за возражений Карла Риттера, тогдашнего главы экономического отдела министерства иностранных дел. В конце января 1930 года после интенсивного обмена взглядами со Шлезингером посол отправил своему руководству пространный меморандум, призывающий к германской инициативе в продвижении новых кредитных сделок. Фон Дирксен отмечал, что предыдущие переговоры были прерваны весной 1929 года с обещанием возобновить их после урегулирования проблем репараций. Это обещание, писал он, не должно оставаться невыполненным. Выдвигая в пользу щедрых кредитов все те же аргументы, он просил не менее 300 миллионов и требовал, чтобы кредит был револьверным. Такая долговременная инвестиция, утверждал фон Дирксен, будет рассматриваться как символ доброй воли и принесет соответствующие политические выгоды. Он даже настаивал на том, что надо подчеркнуть важность нового кредита, отправив в Россию официальную делегацию и устроив надлежащую публичную церемонию.

Взгляды фон Дирксена получили в Берлине поддержку Ганса фон Раумера, главы германской арбитражной комиссии, который возвратился из Москвы с весьма позитивными впечатлениями, и в этом смысле его меморандум фактически инициировал новую кредитную сделку того типа, который он и предлагал. В течение года после того, как новый кредит был предоставлен, германский экспорт в Советский Союз резко вырос, а импорт из России, к большому неудовольствию Москвы, плелся далеко позади. Общая стоимость советских заказов, размещенных в Германии в 1931 году, достигла рекордной суммы 919,2 миллиона рейхсмарок. Если несколько важных германских машиностроительных фирм, особенно в области производства оборудования, выдержали депрессию, и Гитлеру их удалось вернуть к работе в его стремлении к перевооружению после 1933 года, то это произошло исключительно благодаря советским заказам, которые поддерживали эти фирмы на плаву. Так, например, в первой половине 1932 года СССР закупил 50 процентов чугуна и стали, экспортировавшихся Германией, 60 процентов всего землеройного оборудования и динамо-машин, проданных за рубеж, 70 процентов всех металлообрабатывающих машин, 80 процентов кранов и листового металла и целых 90 процентов всех паровых и газовых турбин и паровых кузнечно-прессовых машин, которые экспортировала Германия. В те годы были такие германские фирмы, которые кредитовали Советскому Союзу до 100 процентов своего акционерного капитала и которые могли вести дела с СССР только благодаря гарантиям рейха на случай дефолта. Конечно, это было нездоровое состояние, и оно беспокоило любого, кого это касалось. Но эти германские фирмы определенно знали, что обязаны своим выживанием большому покупателю на Востоке, и германское правительство четко осознавало, что без советского рынка безработица в Германии была бы еще страшнее, чем она была на самом деле.

Советский пятилетний план мог помочь ослабить влияние немецкой безработицы и еще одним способом: сотни или даже тысячи немецких инженеров и техников, не имевших работы либо оказавшихся под угрозой безработицы, были наняты советским правительством как специалисты, чтобы помочь индустриализации страны. Их количество было столь велико, что германскому посольству пришлось организовать школу для их детей в Москве, и оно было вынуждено столкнуться с различными проблемами вроде тех, что возникают при смешанных браках немецкого технического персонала с советскими женщинами.

В результате этого усилившегося обмена товарами и практическим опытом заинтересованность в Советском Союзе в то время была очень велика. В 1930 и 1931 годах германские деловые круги обращались в министерство иностранных дел с просьбами поделиться информацией об общей ситуации в СССР, и Берлин попросил меня совершить тур по Германии для ведения государственных переговоров и оказания частных консультаций по вопросам возможностей дальнейшего роста германского экспорта в Советский Союз. Я неизбежно сталкивался с битком набитыми залами и глубоко заинтересованными промышленниками, что говорило о широко распространенной в те годы склонности делать бизнес с Россией. В одном лишь Берлине в течение десяти дней я принял более двухсот руководителей бизнеса, заинтересованных в советской торговле.

И вот такое отношение способствовало тому, что весной 1931 года ряд ведущих германских промышленников совершили поездку в Советскую Россию. Необходимость такого рода поездок часто обсуждалась, а менее важные группы представителей бизнеса редкие поездки в Россию все же делали. Но в январе 1931 года председатель Высшего совета народного хозяйства Григорий Константинович (обычно его называли Серго. – Ред.) Орджоникидзе (1886–1937, из «ленинской гвардии», но умел работать. С ноября 1930 года – председатель ВСНХ, с января 1932 года – нарком тяжелой промышленности. Покончил с собой. – Ред.) пригласил внушительный список выдающихся капитанов германской индустрии обсудить с ним вопрос, до каких размеров промышленность Германии могла бы помочь в реализации пятилетнего плана путем поставок оборудования и другой жизненно важной продукции. Министерство иностранных дел было в курсе переговоров по этой поездке, но напрямую в них не участвовало, что очень устраивало его руководство, поскольку фобия проявления какой-либо близости с советскими представителями к тому времени уже прочно укоренилась. Более того, Шлезингер опасался, что главной целью приглашения было создать приманку для американских индустриальных компаний – с целью расширить их деловые отношения с СССР.

Группа, выехавшая из Берлина 26 февраля 1931 года в двухнедельную поездку в Россию, включала в себя несколько самых ярких имен в германской тяжелой промышленности. Такие всемирно известные имена производителей стали, аппаратуры и электрического оборудования, как «Крупп», «Борзиг», «Клёкнер», АЭГ, МАН, «Демаг» и «Ферейнигте штальверк», посылали своих высших руководителей в Москву для проведения разведывательных переговоров. Они хотели заказов, а Кремль хотел кредитов. Поначалу советские лидеры, похоже, верили, что смогут залезть капиталистам в карман только благодаря тому, что у немцев потекут слюнки от перспективы гигантских продаж. Поэтому они тут же стали размахивать перед глазами промышленников планами огромных сделок, туманно высказываясь о заказах, превышающих миллиард рейхсмарок. В то же самое время советские переговорщики требовали соизмеримых кредитов. И они были здорово разочарованы, когда делегация объявила, что она приехала для того, чтобы осмотреться, а не заключать деловые сделки.

Это, в свою очередь, была всего лишь выдумка, которая дала немцам тактическое преимущество. Перед тем как делегация покинула Советский Союз, было достигнуто соглашение о том, что будут приняты дополнительные заказы стоимостью еще 300 миллионов рейхсмарок (это сразу же вызвало дискуссии о том, как эти новые заказы будут финансироваться). Выдвигались даже предложения о том, чтобы подстроить германо-советские отношения под советский пятилетний план, но тут дело далеко не продвинулось. 24 марта 1931 года германское правительство согласилось дать гарантии на случай дефолта на дополнительный трехсотмиллионный кредит, а две недели спустя в Берлин приехал Георгий Пятаков (1890–1937. Из «ленинской гвардии». Родился в семье сахарозаводчика. Окончил реальное училище. В 1905–1907 годах был близок к анархистам. Учился на экономическом отделении юрфака Петербургского университета, в 1910 году исключен с третьего курса. Тогда же вступил в РСДРП. В 1915 году вместе с Лениным редактировал журнал «Коммунист». С ноября 1918 по январь 1919 года – глава Временного рабоче-крестьянского правительства Украины – наломал дров, был отстранен.

С июня 1919 года возглавлял Чрезвычайный военно-революционный трибунал (!), затем был членом Реввоенсовета 13-й армии, руководил регистрационным отделом РККА. Противник введения НЭПа. Был председателем Главного концессионного комитета. В дальнейшем работа в основном связана с Госбанком. В 1931–1932 годах зампредседателя ВСНХ. С 1923 года – активный сторонник левой оппозиции, то есть Троцкого. В 1936-м арестован, в 1937-м расстрелян. – Ред.) для обсуждения и подписания так называемого Пятаковского соглашения, которое содержало конкретные условия этой сделки.

«Первый пятилетний план должен быть выполнен, и он будет выполнен в четыре года!» Под такими лозунгами советское правительство довело до крайнего предела требования к выпуску продукции и самопожертвованию, которому оно подвергло население страны. Начало этого плана, первоначально намеченное на 1 октября 1928 года, было затем передвинуто на 1 января 1929 года, с тем чтобы финансовый год совпадал с календарным. Но после того как прошло три года, было объявлено, что производственные задания пятилетнего плана должны быть выполнены к концу 1932 года, то есть в течение четырех лет, и это требовало последнего героического усилия. Из предыдущих страниц ясно, что германские деловые круги были крайне заинтересованы в том, чтобы выяснить, являются ли оглушительные советские заявления об их успехах в индустриализации правдой и до какой степени эти гигантские усилия, связанные с индустриализацией, оказали влияние на платежеспособность Советского государства и моральный дух населения. Кроме того, германские фирмы, которые продали в Советский Союз оборудование, были жизненно заинтересованы в том, чтобы прояснить, что делается с их продукцией, эффективно ли она эксплуатируется и обоснованы ли слухи, что много дорогостоящего промышленного оборудования брошено на произвол судьбы из-за неправильного или небрежного обращения.

Информация, которую мы получали от многочисленных немецких экспертов, работавших в Советском Союзе, была недостаточной и не позволяла нам сформировать надежное и исчерпывающее впечатление о ситуации, потому что эти сведения имели спорадический характер и, во многих случаях, были очень искажены из-за пристрастия информаторов. Только личная инспекция могла дать более или менее точную оценку того, что действительно происходило на множестве новых огромных индустриальных предприятий на Урале и в Сибири.

На основе этих соображений и по инициативе Морица Шлезингера был разработан план информационной поездки по новым индустриальным районам Советского Союза, путешествия, в котором его и меня должен был сопровождать Отто Мессдорф из отдела министерства экономики, занимавшегося Советским Союзом.

Поначалу Москва имела серьезные сомнения в отношении необходимости такой поездки. Но мы дали ясно понять, что дальнейшие германские кредиты будут возможны только тогда, когда мы будем убеждены, что эти средства инвестируются разумно. Наконец советское правительство дало свое согласие, но на условии, что мы поедем не одни, а с нами поедет какой-нибудь чиновник из НКИДа, который якобы облегчит наши контакты с местными официальными лицами и руководителями предприятий. У нас не было иного выбора, кроме как согласиться, хотя мы были абсолютно уверены, что главная задача нашего попутчика будет состоять в том, чтобы пресекать наше любопытство, если понадобится. Эти опасения оказались частично неоправданными. Наш спутник продемонстрировал очень приятную сдержанность, и многие из заводских руководителей были весьма горды и стремились наиболее полно продемонстрировать нам свои достижения; в результате нам показали значительно больше того, что мы рассчитывали увидеть. В общем, мания секретности в Советском Союзе еще не дошла до тех излишеств, которыми она отличается сегодня (в конце 1940-х годов. – Ред.).

Свое путешествие мы начали во второй половине августа 1932 года и вернулись в Москву в середине октября. Наш маршрут пролегал следующим образом: Москва, Саратов, Сталинград, Ростов-на-Дону, Северный Кавказ (для посещения германской сельскохозяйственной концессии «Друзаг»), Баку, Тифлис, Батум, Крым, Харьков, Москва, Магнитогорск, Челябинск, Свердловск, Новосибирск, Кузнецк (в 1931–1932 годах – Новокузнецк, до 1961 года – Сталинск-Кузнецк (Сталинск), с 1961 года – Новокузнецк), Прокопьевск, Москва. Хотя со времени этой поездки прошло уже двадцать лет, я до сих пор отчетливо помню ее различные этапы. Я привез с собой домой целый ряд замечательных впечатлений: первое – это грандиозный масштаб предприятий индустрии и смелость их планирования; во-вторых, неописуемые требования, которые Советское государство предъявило к способности населения страны страдать и обходиться без необходимого; в-третьих, поразительный контраст между ультрасовременным техническим оборудованием заводов и примитивностью методов, используемых для выполнения необходимых дополнительных задач; в-четвертых, упорство и надежда, проявляемые техническим персоналом, даже хотя трудности иногда выглядели непреодолимыми; в-пятых, энтузиазм, которым были охвачены эти молодые люди; и, наконец, быстрота, с которой даже выходцы из примитивных племен обучались обращению с самыми современными техническими устройствами.

Всего лишь за год до этого я посетил Сталинградский тракторный завод и провел его исчерпывающий осмотр, так что на этот раз я не увидел там для себя ничего нового. Но я был потрясен тем, что всего лишь одного года было достаточно, чтобы за это время износить дорогостоящие станки иностранного производства, причем большинство из них было изготовлено в Соединенных Штатах и Германии, до такой степени, до какой их вряд ли довели бы десять – пятнадцать лет эксплуатации на Западе. И когда мы повидали очень много советских промышленных предприятий, и среди них огромный завод шарикоподшипников в Москве, мы убедились, что в этом отношении Сталинградский тракторный завод не являлся исключением. Куда бы мы ни поехали в Советском Союзе, мы видели изнашивание оборудования и разрушение только что воздвигнутых зданий, которые шли быстрее, чем мог себе представить человек с Запада. Мне говорили, что со времен войны немногое изменилось в этом отношении, так что любой, кто хочет оценить нынешний советский промышленный потенциал, должен учитывать куда более высокую степень амортизации, чем обычно принято на Западе.

С другой стороны, моя поездка не подтвердила широко распространенных слухов о том, что большая доля оборудования, закупленная советским правительством за рубежом, брошена ржаветь под открытым небом из-за того, что здания, в которых оно должно было стоять, не были достроены, а технического персонала, необходимого для квалифицированного монтажа, не было. Напротив, я заметил, что даже молодые и неопытные советские техники показывали удивительное умение и изобретательность в сборке промышленного оборудования. С помощью самых примитивных средств и не имея некоторых устройств, которые считаются крайне важными на Западе, в Советском Союзе творились такие вещи, которые часто восхищали иностранцев. И все же все это делалось с такими огромными затратами капитала и с таким огромным требованием энергии со стороны всех участников, что я задавал себе вопрос, как долго сможет этот народ выдерживать такое давление.

Благодаря жестокости, с какой коллективизировалось сельское хозяйство, где бы ни возводились промышленные предприятия, недостатка в рабочей силе не ощущалось. Но строительство жилья для рабочих очень сильно отставало от даже минимальных потребностей. Поэтому заводским рабочим, мужчинам и женщинам, которые хотели найти жилье вокруг Сталинграда, Магнитогорска или Кузнецка, приходилось жить в пещерах, которые они выкапывали в окрестных холмах. (Имеется в виду землянка. – Ред.) Если люди и могли существовать и выполнять полезную работу в таких жилищных условиях и при огромной нехватке продовольствия и товаров первой необходимости, то это можно объяснить общеизвестным фактом, что русский народ не привык к чему-то другому, кроме страданий и нехватки. Это особенно применимо к тем восточным народам, откуда вербовалась значительная часть рабочих для этих индустриальных строек (подавляющая часть строителей и рабочих этих новостроек – русские (в том числе украинские) крестьяне, причем ранее умевшие хозяйствовать, бежавшие из жившей впроголодь коллективизируемой деревни. – Ред.).

В противоположность тем условиям, которые мы обнаружили на Урале и в Сибири, Закавказье представило куда более приятную картину. Особенно в Баку, с которым я познакомился задолго до Первой мировой войны, я был удивлен прогрессом, достигнутым в строительстве жилья для рабочих. Такие города, как Тифлис и Батум, также, похоже, не разделяли крайне низкий уровень жизни населения других (русских. – Ред.) частей Советского Союза (такая была национальная политика, названная «ленинской». В описываемое время, в 1932–1933 годах, от голода умерло 7–8 млн крестьян в России и на Украине, 1 млн в Казахстане. – Ред.).

Свердловск (Екатеринбург до 1924 и после 1991 года. – Ред.) на Урале превратился из живописного провинциального города старой России в обширный и унылый индустриальный центр. Нас поместили в гостинице, построенной два года назад; и тем не менее по причине использования третьесортных строительных материалов и запущенности она уже показывала самые жалкие признаки разрушения. Более того, ее ванные комнаты и уборные были в неописуемом состоянии, что существенно снижало ощущение комфорта. Что еще более удивительно и типично из контрастов, которые всегда были характерны для России, – это факт, что Свердловск мог похвастаться двумя театрами, чей оперный и драматический репертуар мог легко выдержать сравнение с достижениями лучших московских сцен.

Одним из зрелищ, которое я увидел, находясь в Свердловске, был дом, в котором 17 июля (в ночь с 16 на 17 июля. – Ред.) 1918 года от пуль большевистских палачей погиб последний царь вместе с семьей ради того, чтобы они не попали в руки белых и не стали символом контрреволюционного сопротивления. (Это официальная версия. На самом деле была идея вывезти Николая II в Москву и устроить судилище. Ленин и Свердлов были против. С их санкции и была уничтожена царская семья (причем Ленин (по словам Троцкого) настоял, чтобы «всех, включая детей»). – Ред.) Скромное жилище, в котором царская семья провела свои последние месяцы, принадлежало инженеру-железнодорожнику Ипатьеву, и большевики превратили этот дом в нечто вроде национального памятника. Официальный экскурсовод провел меня в темный подвал и показал следы пуль в стене. Он обратил мое внимание на то, что они были на уровне колена, и заявил, объясняя: «Люди, получившие здесь по заслугам от рук революционного правосудия, имели на своей совести миллионы человеческих жизней. Однако им самим не хватило мужества, чтобы встретить смерть стоя, и они пали на колени, как трусы».

Мысль, что некоторые люди могут опуститься на колени, чтобы обратиться к Господу перед лицом смерти, казалась таким типам лежащей за пределами человеческого духовного горизонта.

В Магнитогорске на меня произвели огромное впечатление гигантские домны, построенные по новейшим американским моделям, вместимостью тысячу метрических тонн каждая, и я давался диву возле «магнитной горы» с ее неиссякаемыми запасами высококлассной железной руды, которую можно было добывать с поверхности и которая являла собой основу годовой продукции в 2,4 миллиона тонн чугуна.

В это же время в Кузнецке строился сталеплавильный завод равного размера. Он базировался на богатых угольных пластах Прокопьевска (Кузбасса. – Ред.), где я спускался в шахту и провел несколько часов под землей. И тут контрасты советской индустриализации проявлялись в виде сосуществования самого современного технического оборудования и использования некоторых из самых примитивных методов работ.

Я уже отмечал готовность, с которой большинство руководителей заводов исполняли наши пожелания и отвечали на наши вопросы. Конечно, были и исключения. Молодой инженер на Батумском нефтеперерабатывающем заводе отказался дать мне информацию, которую я мог найти в любом соответствующем справочнике. Мне пришлось пожаловаться директору завода и нашему советскому сопровождающему на эту необоснованную страсть к секретности, пока я, наконец, не выпытал эту безобидную информацию. В Сталинграде управляющий прикинулся несведущим, когда я задал вопрос о назначении большого здания, которое строилось прямо напротив окон его кабинета. Позднее я выяснил, что это было начало танкового завода, который надлежало соединить с соседним тракторным заводом.

На заводе в Челябинске я обнаружил инженера Башкина, о чьем поведении во время Шахтинского процесса летом 1928 года я уже рассказывал. Человек, который рассказал мне о его присутствии, многое поведал о замечательных услугах, которые Башкин за это время оказал в ходе строительства завода. Я воспринял этот случай как один из многих примеров необузданной и прихотливой жестокости, с которой советский режим заставлял служить своим целям любого человека.

Архив германского посольства располагался на узкой улочке, которая во времена фон Дирксена все еще называлась Леонтьевским переулком. В 1938 году он был переименован в улицу Станиславского – в честь знаменитого русского театрального режиссера (а также актера, педагога, теоретика театра. – Ред.), скончавшегося в этом году. В конце этого узкого переулка, где он пересекался с улицей Герцена, в субботу в 13.30, 5 марта 1932 года, прозвучало пять выстрелов. Они были нацелены на машину, принадлежащую германскому посольству, в которой сидел мой добрый друг и коллега – советник посольства Фриц фон Твардовски. Первая пуля оцарапала его шею очень близко к артерии. Вторая раздробила несколько костей в его левой руке, которую он рефлекторно вскинул вверх. Две другие пули прошли мимо, а последняя застряла в задней спинке сиденья. Поскольку дело было совсем рядом с посольством, в Леонтьевском переулке никогда не было недостатка в советских секретных агентах, и потенциальный убийца был тут же схвачен и увезен. Фон Твардовски достало присутствия духа, чтобы приказать водителю сразу же отвезти себя в находившуюся неподалеку Кремлевскую больницу. Была оказана медицинская помощь.

С самого начала не было сомнений, что заговор был направлен против самого посла. Фон Дирксена спасли только счастливые обстоятельства. Вопреки своей привычке, он не поехал домой в час двадцать обычным маршрутом, а уехал из посольства несколькими минутами раньше в противоположном направлении, так как хотел сделать какие-то дела в городе. Был бы фон Дирксен в машине вместо фон Твардовски, убийство, может быть, удалось бы, потому что значительно более крупное тело посла представляло более подходящую мишень для пуль, чем фигура его помощника.

Необычное стечение обстоятельств уберегло также от возможности оказаться перед оружием убийцы и меня. Мы с фон Твардовски обычно ездили обедать вместе, потому что наши квартиры находились по одной дороге. В тот день он также позвонил мне перед уходом и спросил, не хочу ли я, как обычно, присоединиться к нему. Но я только что вернулся с совещания в Комиссариате финансов и собирался написать отчет о переговорах до уик-энда. Пятью минутами спустя прогремели выстрелы. Несомненно, если бы мы поехали вместе, один из нас был бы убит.

Для советских властей это был крайне неприятный инцидент. Политическая и экономическая ситуация в России в то время была отмечена последствиями насильственной коллективизации и мучительными лишениями, которых требовало от советского народа выполнение пятилетнего плана. Кремль был готов сделать все, чтобы не допустить дальнейшего ухудшения отношений с Германией, особенно после того, как становились все более активными антисоветские тенденции национал-социализма. Поэтому советское правительство предприняло отчаянную попытку доказать свою добрую волю Берлину. В кратчайший срок был проведен процесс, на котором, кроме покушавшегося на убийство – Иуды Мироновича Штерна, перед судом предстал второй подсудимый по фамилии Васильев. Было очевидно, что Васильев являлся податливым инструментом в руках судьи, а также прокурора Крыленко. По требованию последнего он дал показания, сообщив, что убедил Штерна устроить заговор против германского посольства с целью навредить отношениям между Германией и Советским Союзом. Васильев заявил, что об этом его попросило польское посольство.

Мы так ничего и не узнали о Васильеве, его жизни или причинах, которые побудили его дать такие показания. Но что касается Штерна, тут у меня сомнений нет. Я посещал этот процесс с начала до конца, и у меня сформировалось прочное впечатление о том, что этот двадцативосьмилетний студент был патологически неуравновешенным человеком, совершенным неудачником в жизни, которым владела неодолимая страсть сделать что-то такое, что привлекло бы внимание всего мира. Был ли Васильев вообще втянут в заговор, или он в какой-то степени участвовал в его организации, осталось неясным или, по крайней мере, сомнительным[77].

Главной целью суда было доказать, что заговор Штерна был не случайным деянием одиночки, а хорошо спланированным актом группы заговорщиков, чьи ниточки дергало посольство Польши. Чтобы доказать огромную политическую важность намерений покушавшегося на убийство, Крыленко стремился с особенным упорством вырвать из Штерна признание, что тот записал номера нескольких автомашин, принадлежавших германскому посольству, и позже поджидал появления этих машин. Крыленко в конце концов заставил Штерна назвать два номера, которые суд затем определил как номера автомобилей, использовавшихся фон Дирксеном и фон Твардовски. Однако, видимо, по мнению Наркоминдела, этого было недостаточно. Сразу же после того, как Штерн назвал эти два номера, помощник наркома иностранных дел Николай Крестинский, сидевший в зале, подошел ко мне и спросил у меня номер моей личной машины. Не особенно задумываясь, я с готовностью дал ему эту информацию. Вскоре после этого процесс на короткое время был отложен. После возобновления Крыленко вновь стал настаивать на том, что подсудимый Штерн не рассказал всю правду, а скрывает от суда что-то, связанное с номерами машин. И тут Штерн, запинаясь, произнес номер моей машины, и Крыленко попросил об еще одном переносе, чтобы можно было провести расследование и выяснить, кому может принадлежать этот номер. После пятнадцатиминутного перерыва сессия возобновилась заявлением Крыленко. Он заявил, что наконец установлено явное доказательство, что Штерн своим заговором намеревался «ударить в самое сердце» германского посольства, ибо три автомобильных номера, которые он запомнил, принадлежат самому послу и его двум ближайшим сотрудникам.

Даже из своих длительных наблюдений за советскими показательными процессами я с трудом припоминаю подобный пример, в котором сотрудничество между государственным обвинителем, судом и государственным учреждением, заинтересованным в результате этого процесса, проявлялось в такой наглой форме, как в этом случае вмешательства помощника народного комиссара иностранных дел.

Поскольку политический кризис в Германии углублялся, голоса, призывавшие воздержаться от каких бы то ни было сделок с Советской Россией, становились все громче и сильнее. На крайне правом крыле политического спектра ожили мечты о германской экспансии на Восток; глава XIV книги Гитлера «Майн кампф» («Моя борьба») открыто провозгласила плодородные земли России предназначенным судьбой жизненным пространством для растущего нордического населения Германии. Гитлеровская пропаганда искусно использовала возраставшее недовольство народа, порожденное депрессией и безработицей, и страхи, вызванные ростом коммунистического электората. Представители бизнеса, политики и государственные служащие, встревоженные растущей силой и ядовитостью Коммунистического интернационала, все более и более рассматривали советское правительство как штаб-квартиру мировой революции. Более того, при знакомстве с проблемами и тяготами, связанными с первым пятилетним планом, в министерстве иностранных дел росла тенденция списывать Россию как пренебрежимо малый фактор в мировой политике. В 1931 году д-р Куртиус подал в отставку, и министерство возглавил канцлер Генрих Брюнинг. И он, и его несменяемый помощник министра Бернгард фон Бюлов весьма скептически относились к полезности добрых отношений с Советской Россией. Не будучи готовы резко отвернуться от Москвы, они определенно стремились придерживать германо-советские деловые отношения, делая их холодными и неопределенными. Франц фон Папен, ставший канцлером в июне 1932 года, вступил на путь значительно более решительного сближения с Францией; свидетельства этому, к тому же приукрашенные многочисленными слухами, вызывали серьезную тревогу в Москве.

Но даже в короткое время правления кабинетов фон Папена и Курта фон Шлейхера (Курт Шлейхер (1882–1934), фронтовик, генерал, рейхсканцлер в ноябре 1932 – январе 1933 года, убит с санкции Гитлера (на всякий случай). – Ред.) (30 мая 1931 – январь 1933 года до назначения 30 января канцлером Гитлера. – Ред.) германо-советские отношения на поверхности выглядели дружественными, как всегда. Вскоре после того, как правительство возглавил фон Папен, летние маневры рейхсвера посетила большая делегация советских офицеров, возглавляемая Тухачевским, и ее даже принял фон Гинденбург; в Москве тем временем посол фон Дирксен и его штат стремились убедить Кремль, что германская политика в отношении Советской России не изменилась. Однако за фасадом вежливости германская политика все более отрывалась от Рапалло. Ничто так хорошо не иллюстрирует это, как проблемы, с которыми пришлось столкнуться при возобновлении Берлинского договора 1926 года. Этот договор истекал 24 июня 1931 года, и за несколько месяцев до этой даты фон Дирксен и Литвинов, обсуждая этот вопрос, согласились, что договор следует продлить. Сразу же стало ясно, что Берлин желает избежать каких бы то ни было дискуссий или вопросов об этом в рейхстаге, где «национальная оппозиция» наверняка бы воспользовалась возможностью предпринять злобные атаки на внешнюю политику правительства. Чтобы протащить договор с максимально возможной осторожностью, министерство иностранных дел предложило продлить договор на неопределенный период, но сохранить за собой право прекратить его действие в любой момент, направив уведомление за год до этого. Москва, с другой стороны, хотела продлить договор на пять лет. Составленный в конечном итоге протокол предусматривал, что договор возобновляется на неопределенное время, но уведомление об аннулировании может быть подано в любой момент начиная с 30 июня 1933 года. Этот протокол был подписан перед самым истечением договора и все еще требовал ратификации рейхстагом. В последнюю минуту Брюнинг сделал безуспешную попытку скрыть новости о продлении договора от прессы, чтобы не вызвать раздражение французов. Более того, он очень не хотел направлять этот протокол в рейхстаг. Прошел год после того, как договор был подписан, но все еще не был ратифицирован, а быстрая череда роспусков рейхстага не давала ему возможности вступить в силу. Пришлось ждать до начала мая 1933 года, то есть три месяца после прихода Гитлера к власти, когда договор утвердил уже национал-социалистический рейхстаг.

Падение кабинета Брюнинга в феврале (в мае. – Ред.) 1932 года дало повод советской прессе утверждать, что германская политика совершила решительный поворот в сторону фашистской диктатуры. Отношение СССР к подъему фашизма (нацизма. – Ред.) было весьма противоречивым. Прежде всего, была уверенность, что правление фашизма скоро сменится диктатурой пролетариата. До тех пор пока Гитлер не пришел к власти на самом деле, Москва могла с удовлетворением отмечать, что Германская коммунистическая партия набирает силу в ногу с национал-социалистами Гитлера, и каждая смена кабинета, каждый акт укрепления правой диктатуры приветствовался как надежное свидетельство тому, что революционный кризис ускоряется. Однажды после того, как Гитлер занял пост рейхсканцлера, «Известия» писали, что близок момент, когда борьба за власть между капиталистическими фракциями может перерасти в открытую классовую борьбу; и еще в конце марта 1933 года Радек уверял читателей той же газеты, что национал-социалисты одержали лишь иллюзорную победу. На основе таких рассуждений некоторые круги в советском правительстве действительно молчаливо приветствовали приход Гитлера к власти, потому что верили, что он долго не протянет, а его падение ускорит развитие пролетарской революции в Германии.

Но бок о бок с уверенностью в неизбежной победе пролетариата подступали страхи и предчувствия. Даже в то время, когда приветствовались депрессия и ее политические последствия (как предвестники пролетарской революции), сам факт, что внешний мир сотрясают кризисы (в то время как Советский Союз более, чем когда-либо, желал, чтобы его оставили в покое с его собственными проблемами), был причиной для беспокойства. Не могла коммунистическая Москва оставаться беспечной в отношении роста антикоммунистических настроений в Германии, пусть даже она и желала видеть в этом только прогресс революционного кризиса. Тем не менее официальный Советский Союз не прекращал выражать свою твердую готовность поддерживать добрые отношения даже с той Германией, которой правила гитлеровская партия, а ее дипломаты не уставали подчеркивать, как хорошо Москва уживается с Италией и Турцией, хотя там коммунистические партии были объявлены вне закона. Официальная советская линия на эту тему была сформулирована, когда Литвинов заявил: «Нас не волнует, что вы расстреливаете ваших германских коммунистов». В любом случае Москва не знала, как предотвратить приход Гитлера к власти. В конце концов, она не рекомендовала Германской коммунистической партии заключить альянс с социал-демократами или другими партиями, который мог бы спасти республику (в то самое время, когда советские деятели громко осуждали правую оппозицию).

О чем Литвинов и его правительство действительно очень заботились, так это о внешней политике возможного гитлеровского режима. В своих разговорах с нами советские представители совершенно четко давали знать, что прочли «Майн кампф» как в оригинале, так и в русском переводе. За пятнадцать лет до этого идеи, подобные гитлеровским, вдохновили Брест-Литовский договор, и мысль о том, что дух Брест-Литовска в германо-советских отношениях может вытеснить дух Рапалло, порождала в творцах советской политики чувство острого душевного расстройства. Для предотвращения такой перемены в германской политике эти деятели прилагали все возможные усилия для того, чтобы продемонстрировать свою добрую волю даже перед самым приходом к власти национал-социалистов. Для той атмосферы типичен разговор, который я имел в июле 1932 года с руководителем ТАСС Яковом Долецким (настоящая фамилия Фенигштейн (1888–1937), репрессирован как «польский агент» – как польский еврей, попал в список Ежова, куда «замели» почти всех заметных деятелей с польскими фамилиями и корнями. – Ред.). Долецкий озвучил все тревоги, которые мучили Москву, но в то же время выразил убеждение, что здравый политический смысл в правительстве национал-социалистов возобладает; даже нацисты должны быть благоразумны и должны продолжать такую политику в отношении Советской России, которая, по его мнению, созвучна долгосрочным интересам Германии. Долецкий со всей уверенностью заверил меня, что советская печать получила инструкции избегать всяких проявлений вмешательства в германский политический кризис и даже воздерживаться от критики германской политики. Все, чего он боялся, – это то, что за приходом Гитлера к власти может последовать весьма беспокойный переходный период – перед тем, как могут опять быть достигнуты нормальные отношения. Общее впечатление, которое имело тогда германское посольство, – советское правительство хотело бы установить контакты с национал-социалистами в целях предотвращения этих временных трудностей.

Сдержанный оптимизм Долецкого разделялся многими германскими дипломатами как в Берлине, так и в Москве. Мы также не могли не быть в курсе решительно антисоветских тенденций в заявлениях национал-социалистов; уже более десяти лет партия Гитлера настойчиво критиковала договор в Рапалло как предательскую сделку и подвергала осуждению всех, кто верил в развитие даже малейших дипломатических отношений с Советским государством. Один из главных выразителей позиции Гитлера в идеологических вопросах Альфред Розенберг (1893–1946, один из главных идеологов нацизма, из русских немцев – родился в Ревеле (ныне Таллин), учился в Риге и Москве, где окончил Высшее техническое училище (дипломная работа – проект крематория). В 1918 году бежал в оккупированную немцами Прибалтику, оттуда уехал в Мюнхен, где связал свою судьбу с нацистами. Казнен по приговору Нюрнбергского трибунала. – Ред.) отличался воистину патологической ненавистью ко всему русскому; и все национал-социалисты упорно отказывались рассматривать Советское государство и советских представителей в ином качестве, нежели слегка завуалированных агентов «еврейско-большевистского» интернационала. И все же немногие из нас были готовы расценивать эти бесконечные вспышки как серьезные заявления о будущей политике. Будучи в большинстве своем шокированы восхождением наверх этого громкоголосого демагога (то есть Адольфа Гитлера. – Ред.) и его коричневорубашечной милиции, у которой не было совершенно никаких атрибутов респектабельности, мы были убеждены, что никакой ответственный глава кабинета, оказавшись на этом посту, не сможет не учесть преимуществ продолжения отношений Германии с Советским Союзом. В то время посол фон Дирксен бомбардировал министра иностранных дел эмоциональными призывами продолжить прежнюю политику, призывая его убедить Гитлера сделать заявления, которые могли бы успокоить Москву; и есть указания, что министерство иностранных дел в Берлине поддерживало фон Дирксена в этих предложениях, отмечая, что нынешняя мрачная международная ситуация отрицает какие-либо внезапные авантюры во внешней политике.

В течение многих недель весны 1933 года истинная политика гитлеровского режима по отношению к Советскому Союзу была туманной, колеблющейся и совершенно неоднозначной. Наряду с террористическими мерами, предпринятыми против Германской коммунистической партии и Коммунистического интернационала, несколько подобных актов было совершено и против советских граждан и советских учреждений. Некоторые из этих инцидентов являлись актами организованного хулиганства, поощряемого или терпимого местными главарями штурмовиков. Коричневорубашечники совершили налет на Советский клуб в Гамбурге, разграбив его и разрушив; учинялись хулиганские выходки по отношению к советским гражданам, особенно евреям, поэтому советские чиновники, с такой готовностью приезжавшие в Германию в прежние годы, избегали этой страны. В июле три крупных политических деятеля – Крестинский (расстрелян в 1938 году. – Ред.), Енукидзе (1877–1937. – Ред.) и Суриц (1882–1952, дипломат. Умер своей смертью (!). – Ред.) – столкнулись с огромными трудностями, когда попытались забронировать гостиницу для проведения отпуска в Германии. В немецкой печати советских лидеров, в особенности Литвинова, начали подвергать необузданной насмешке и клевете.

Другие меры имели более официальный характер. Через четыре недели после прихода Гитлера к власти берлинский корреспондент «Известий» Лили Кейт была арестована под предлогом антинемецкого характера ее публикаций[78].

Полиция совершила налет на советские торговые представительства в Гамбурге и Лейпциге; были заняты помещения смешанной нефтяной компании «Дероп», а ее германские работники были арестованы как коммунисты. Вся деятельность торговых представительств была серьезно затруднена, когда адвокаты, нотариусы и другие агенты еврейского происхождения, нанятые советскими агентствами, уже не признавались германскими налоговыми и таможенными органами, в то же время нееврейские германские адвокаты отказывались от дальнейшей работы со своими советскими клиентами из-за политического риска, связанного с этой работой.

Несколько раз в течение весны 1933 года Гитлер делал публичные заявления, в которых утверждал, что германская политика в отношении Советского Союза остается неизменной. В кругах нацистской партии и в партийной печати такие заявления получали рационалистическое объяснение с помощью аргумента, что здоровые политические отношения между Германией и Советским государством стали возможны только сейчас, после полного исключения коммунистического движения из германской политики[79].

Истинной причиной попытки Гитлера успокоить Кремль было то, что четкая линия в отношении СССР еще не была выработана. В восточной политике Германии первоначальная острая напряженность с Польшей была куда более насущной. Поэтому ратификация возобновленного Берлинского договора рейхстагом в апреле была немногим больше, чем рутинный акт, признающий, что еще не было намерений совершить внезапный разрыв с Москвой. Министр иностранных дел фон Нейрат заверил советского представителя в Берлине Хинчука, что постоянные антисоветские заявления Гитлера направлены не против Советского Союза, а только против Германской коммунистической партии. 28 апреля советский полномочный посол был принят Герингом, а потом и самим Гитлером. По этому случаю канцлер (Гитлер) ответил на жалобы Хинчука и требования дать заверения, что никаких перемен в добрых отношениях между двумя странами, связанными экономическими узами и имеющими общих врагов, не произойдет.

Советская вера в эти заявления была зыбкой, поскольку они входили в противоречие с нарастающим террором, направленным не только против германского коммунизма, но и против советских учреждений. После пожара в рейхстаге Германская коммунистическая партия была фактически ликвидирована, ее члены выловлены, посажены в тюрьмы или убиты. Этот сокрушительный удар по мировому коммунизму с его штаб-квартирой в Москве привел к некоторому самокритическому анализу совершенных ошибок и к запоздалому осознанию, что национал-социализм – это враг номер один германского коммунистического движения. Московские похороны Клары Цеткин, ветерана-лидера ГКП, 22 июня 1933 года превратились в массовую демонстрацию против национал-социализма и его лидеров, ныне правящих Германией; мы придавали политическое значение этому митингу, потому что в нем принимали участие такие важные личности, как Сталин и Молотов. И все же в течение первых пяти или шести месяцев правления Гитлера мы отмечали в советской прессе явные попытки сдерживаться. Пока Гитлер вырывал с корнями весь аппарат ГКП, на создание которого Москва затратила столько хлопот и денег, соображения советской внешней политики сохраняли первостепенную важность в умах советских руководителей до такой степени, что готовность поддерживать отношения с Германией на прежнем уровне выражалась вновь и вновь. Такие лица, как Крестинский, Литвинов и Молотов, всячески старались заверить нас, что их правительство не имеет желания переориентировать свою внешнюю политику. Глава германского отдела НКВД Штерн дошел до того, что говорил нам, что французы уже не раз просили Москву присоединиться к свободному миру в осуждении нового правительства Германии, и тем не менее советская печать в основном воздерживалась от неблагоприятных комментариев. Дирксен был уверен, что германо-советские отношения наладятся ко взаимному удовлетворению. В мае он был в Берлине для бесед со своими руководителями и по возвращении рассказывал нам, что германское правительство собирается «стабилизировать свои отношения с Москвой, хотя и на низком уровне».

Вместо этого отношения все ухудшались, поскольку Гитлер не проявлял ни малейшего намерения приструнить своих подчиненных в их открытой враждебности к Советскому Союзу. В 1933 году (в 1932–1933 годах. – Ред.) в СССР разразился страшный голод. У нас было впечатление, что власти намеренно воздерживались от оказания помощи пораженному бедствием населению, за исключением тех, кто организовался в колхозы, чтобы продемонстрировать непокорному крестьянину, что единственной альтернативой коллективизации является смерть от голода. Среди охваченных голодом территорий были немецкоговорящие регионы на Волге, и пропагандистская мельница д-ра Геббельса с готовностью ухватилась за тему их участи ради своих собственных целей. Был спонтанно сформирован комитет «Братья в беде», надо сказать к большому недовольству Москвы. Но и даже документально обоснованная статья нашего атташе по сельскому хозяйству Отто Шиллера тоже была встречена с огромным возмущением. Обстановку осложняли и другие факторы. В сентябре шесть немецких работников берлинского торгпредства были арестованы под предлогом коммунистической деятельности. Германский импорт за первую половину 1933 года упал на 56 процентов по сравнению с предыдущими шестью месяцами.

В первой половине мая в Москву прибыла группа германских офицеров высокого ранга во главе с генералом фон Бокельбергом на совещание с руководством Генерального штаба Красной армии. Этот визит проходил в старом духе полной гармонии и доброй воли. За обедом, устроенным фон Дирксеном в честь группы фон Бокельберга, немецкие офицеры и красные командиры были в превосходном настроении. Присутствовали все члены советского Военного совета (Реввоенсовета. – Ред.), и Ворошилов громко подчеркнул свое намерение поддерживать… связи между двумя армиями. Фон Бокельберг покинул страну под аккомпанемент добрых пожеланий от его советских друзей, но не успел он со своей группой доехать до Берлина, как Красная армия вдруг потребовала, чтобы рейхсвер ликвидировал все свои предприятия в России. Вскоре после этого находившиеся в Германии командиры Красной армии бесцеремонно прекратили посещать все дальнейшие занятия в Германской военной академии.

Потом советские чиновники заявили, что получили надежную информацию о том, что германский вице-канцлер фон Па-пен пересказал французскому послу в Берлине Андре Франсуа-Понсе все подробности германо-советского военного сотрудничества. Впоследствии фон Папен категорически отрицал это, когда столкнулся с обвинениями со стороны фон Нейрата; и, насколько я знаю, этот доклад был ложным. Но та готовность, с которой ему поверили в Москве, и та оперативность, с которой Кремль принял такие решительные меры, – хорошие свидетельства огромной напряженности, при которой приходилось трудиться в деле укрепления германо-советской дружбы. Так завершилась важная глава в германо-советских отношениях. Сразу же доброжелательность сменилась крючкотворством и придирками. Менее чем через два месяца после визита генерала фон Бокельберга подразделение германской армии, которое должно было помогать в ликвидации мест присутствия рейхсвера на советской земле, столкнулось с проблемами в получении советской визы.

В июне 1933 года в Лондоне была созвана Международная экономическая конференция для обсуждения проблем, возникших по причине мировой депрессии. Одним из германских делегатов на конференции был Альфред Гугенберг, индустриальный магнат и кинопромышленник, а также король империи телеграфных агентств. Как лидер правого крыла Германской национальной партии, он был важным инструментом в восхождении Гитлера к власти и в первом национал-социалистическом кабинете занимал двойной пост министра экономики и сельского хозяйства. На конференции Гугенберг выступил с меморандумом, в котором Восточная Европа, включая Украину, была явно отмечена как сфера германской экономической экспансии. Меморандум прозвучал как открытый призыв к завоеванию и колонизации территории СССР; он вызвал острое возбуждение, горечь и тревогу в Москве, чувства которой вряд ли были успокоены, когда Гитлер дезавуировал своего министра и воспользовался долгожданной возможностью выбросить его из кабинета[80].

В конце лета в германском Верховном суде в Лейпциге начался процесс над подозреваемыми в поджоге Рейхстага. Яснее, чем что-либо другое, ход процесса, в особенности показания Геринга, пролил важный свет на тот курс, которым нацисты намеревались следовать в отношении Советского Союза, и Москва постепенно реагировала на эту новую политическую конфигурацию. Одно из действий Кремля было совершено в отместку по малозначащему вопросу: отмечая, что советским репортерам, и только советским репортерам было запрещено освещать этот процесс, Литвинов ответил новым оружием своего собственного изобретения: он объявил, что СССР разрывает информационные отношения с Германским рейхом. Это означало, что трем германским корреспондентам, находившимся в то время в Советском Союзе, было приказано покинуть страну в кратчайший срок. Наши протесты по этому поводу впервые позволили нам в нашем посольстве в Москве осознать, до какой степени приход Гитлера к власти и его первые шаги возбудили против него общественное мнение на Западе, ибо это стало первым случаем, когда дипломатический корпус в Москве не поддержал германский протест. Потом в том же году, когда правительство Соединенных Штатов наконец признало де-юре СССР и советское правительство, мы стали все больше ощущать, что Советский Союз и демократии Запада постепенно становятся союзниками на базе их общего антагонизма к гитлеровской Германии.

Большинство читателей знакомо с идеологическим отражением этого в советской политике в середине и в конце 1930-х годов. Это была эра Народного фронта – стратегии, задуманной для борьбы с врагом правоэкстремистского толка с помощью широкого альянса с правыми социалистами и левоцентристскими либералами любых оттенков, коль они готовы сражаться с фашизмом, – политики, воспринявшей либеральные и патриотические лозунги с целью сделать привлекательным антифашистский крестовый поход повсюду для привлечения максимально возможного количества сторонников. Дипломатически это была «эра Литвинова», годы, когда Советский Союз занимал кресло в Лиге Наций. С этой всемирной трибуны Литвинов провозглашал принципы неделимого мира, спокойствия и коллективной безопасности, агитировал как против Гитлера, так и против тех, кто стремился умиротворить его.

Одним из первых свидетельств, благодаря которым германское посольство узнало об этом повороте, был новый подход, принятый официальной Москвой в отношении Версальского мирного договора. Острый антагонизм в отношении Версаля был краеугольным камнем советской внешней политики. Русские всегда чувствовали, что этот договор был в той же мере направлен против них, как и против Германии. А посему они осуждали всю версальскую систему, как безответственную, вредную и несостоятельную империалистическую политику, которой суждено привести ко Второй мировой войне. Официальная советская пропаганда в то время преподносила буржуазную Германию как жертву империалистической мести. Так, Бухарин в марте 1927 года писал, что германская борьба против Франции во время оккупации Рура превратилась в освободительную войну; а коммунистическая Россия, добавлял он, такие войны поддерживает. Помимо бухаринских схоластических различий между буржуазными и буржуазно-империалистическими нациями, безоговорочная позиция, которую занял Кремль против Версаля, была продиктована желанием настроить одну часть капиталистического мира против другой; и казалось логичным искать союз с побежденными, ослабленными и недовольными нациями в борьбе с правящими державами империалистического мира. Как писал Ленин в декабре 1920 года, невыносимые условия Версаля вполне естественно толкают Германию к союзу с большевистской Россией. Не то чтобы немцы становятся коммунистами, потому что «германское буржуазное правительство бешено ненавидит большевиков, но интересы международного положения подталкивают его к миру с Советской Россией против его собственной воли. Это, товарищи, – второй столп нашей международной и внешней политики: доказать этим народам, ощущающим буржуазное иго, что для них нет спасения вне Советской республики. Наша политика, – подвел итог Ленин, – состоит в том, чтобы собрать вокруг Советской республики капиталистические страны, угнетаемые империализмом»[81].

И получалось, что германский гнев и немецкое чувство жалости к самим себе по поводу Версальского договора всегда находили очень сочувственный отклик в Москве. Бессмысленность Польского (или Данцигского) коридора (обеспечившего выход Польши к Балтийскому морю и оторвавшего Восточную Пруссию от остальной территории Германии. – Ред.), невыносимое положение Данцига (так называемый «вольный город»), необоснованная несправедливость раздела Верхней Силезии, раздача заморских владений Германии (около 3 млн кв. км с населением 13 млн человек. – Ред.) в качестве мандатных территорий (на основании мандатов, выданных Лигой Наций, германские колонии и большая часть территории бывшей Османской империи были переданы странам-победительницам, в основном Англии и Франции, а также США, Бельгии, Южно-Африканскому Союзу, Австралии, Новой Зеландии, Японии. – Ред.) – все эти моменты осуждались советскими делегатами почти с такой же ожесточенностью, как и средним немцем.

Через несколько месяцев после прихода Гитлера к власти этот тон заметно изменился. «Почему я должен гудеть в гитлеровскую дудку? – спросил Радек, когда мне захотелось узнать, что заставляет его хранить молчание по поводу Польского коридора. – Почему я должен вести пропаганду в пользу немцев после того, как столь многое изменилось?» Что изменилось на самом деле, так это то, что, похоже, впервые немецкое недовольство Версалем стало действенными усилиями национал-социалистического правительства. И хотя это недовольство было полезным для советской внешней политики, Москва стала испытывать тревогу по поводу того, какие действия могут быть предприняты. Перспектива Второй мировой войны за передел мира, в которой усилившаяся Германия даже сможет победить демократии Запада, ни в коей мере не воодушевляла. СССР совсем не был готов к еще одному гигантскому конфликту. Еще менее приятным был призрак германской попытки пересмотреть Версаль «мирными способами», то есть за счет СССР и при молчаливом одобрении западных держав. Новый Брест-Литовск не был тем методом, которым, как полагала Москва, Германия должна пересматривать Версаль. И даже если в то время этот страх не имел под собой реальной основы, советские лидеры с таким подозрением относились к гитлеровским мотивам и придавали такое большое значение случайной разведывательной информации, подкрепляющей эти страхи, что они весьма резко и полностью отказались от своей прежней позиции – позиции против Версаля. Какое-то время эта новая «линия» состояла в том, что настоящий пересмотр и отмена всей версальской системы могут быть осуществлены лишь путем пролетарской революции. Позднее, когда борьба с фашистской угрозой стала господствующей в мыслях Кремля, эта тема (то есть пролетарская революция) полностью исчезла из поля зрения.

Тем временем обе стороны продолжали автоматически предпринимать усилия для того, чтобы залатать расползающуюся ткань германо-советских отношений, хоть и с возрастающей усталостью и пессимизмом. Русские все меньше и меньше верили сладким речам фон Дирксена, хотя многие выдающиеся советские руководители все еще вели с нами дискуссии в духе умеренной надежды. В начале августа фон Дирксен был переведен на пост посла в Токио. Он был достаточно реалистичен, завершив свой последний отчет из Москвы заявлением: «Глава Рапалло завершена». И все-таки он уезжал в Берлин, сохраняя уверенность, что положительные отношения между двумя странами все еще возможны. Но чем более он приближался к кабинету рейхсканцлера, тем больше сталкивался с твердым намерением не возобновлять добрые отношения с СССР в какой-либо форме. На заседании кабинета, состоявшемся 26 сентября 1933 года, помощник министра иностранных дел фон Бюлов все еще подчеркивал, что Германия ничего не выиграет от разрыва с Россией, а только утратит экономические и военные выгоды. Но Гитлер, ныне приводивший в оправдание идеологическую несовместимость двух режимов, сделал лишь символические уступки; потребовалось долго его уговаривать, пока он неохотно заявил о своей готовности принять Крестинского, который должен был проезжать через Берлин по пути из отпуска. Крестинский, однако, изменил свой маршрут, чтобы объехать Берлин стороной, возможно, потому, что думал, что ему и Гитлеру нечего сказать друг другу. Десять дней спустя Литвинов проезжал через германскую столицу на пути в Вашингтон. Его встреча с министром иностранных дел прошла в утомительных спорах.

Преемником фон Дирксена на посту посла был Рудольф На-дольны. Родившись в 1873 году в Восточной Пруссии, Надольны по внешнему виду совершенно не походил на пруссака. Его предки были выходцами из Зальцбурга с его 20 тысячами австрийских протестантов, которых архиепископ граф Фирмиан заставил покинуть страну в 1731 и 1732 годах. Большая часть этих «зальцбургских эмигрантов» нашла приют у прусского короля Фридриха-Вильгельма I (р. 1688, правил с 1713 по 1740 год) и обустроилась в Восточной Пруссии. Отец Надольны все еще ездил на велосипеде, когда ему было уже за девяносто; от него На-дольны, похоже, унаследовал его чрезвычайную крепость и грубую силу. В семьдесят лет бывший посол выглядел на пятнадцать лет моложе (умер в 1953 году. – Ред.).

Перевод в Москву означал исполнение желания, которое На-дольны вынашивал многие годы. Особый интерес, который он всегда проявлял к России и германо-советским отношениям, возможно, пробудился примерно в 1905 году, когда он работал молодым вице-консулом в Санкт-Петербурге. В те ранние годы он обрел столь глубокое знание русского языка, что спустя многие годы, уже будучи послом в Москве, он мог без труда использовать его на встречах с членами советского правительства. История взаимоотношений германцев и славян долгое время была его хобби. В 1928 году он опубликовал книгу, направленную против экспансионистских устремлений как славянского, так и германского мира, в которой он выступал за то, чтобы поддерживать в обоих народах (группах народов. – Ред.) идею слияния в новую общность между реками Эльбой и Вислой[82]. (Кстати, славяне и германцы, а также балты – наиболее близкие друг другу группы среди всех индоевропейских народов. – Ред.)

Еще молодым Надольны поступил на консульскую службу, которая в то время была отделена от дипломатической. Впервые я встретился с ним в 1921 году, когда он занимал ведущее положение в канцелярии президента рейха Эберта. Вскоре после этого Надольны был назначен посланником в Стокгольм, а потом послом в Анкаре. В Анкаре он имел дружеские отношения со своим советским коллегой Сурицем, который был послан в Берлин в октябре 1934 года.

По причинам, которые я совсем не могу понять, Надольны недолюбливали в министерстве иностранных дел. Некоторые говорили, что он – интриган; другие, похоже, не принимали его всерьез и за спиной называли «вшивым окружным судьей». Его не любили за излишнюю энергичность и сверхбуржуазность. Меня предупреждали держаться от него подальше, но у меня о нем (и как руководителе, и как просто человеке) были только хорошие впечатления. Среди всего прочего мне говорили, что Надольны не только считал себя выдающимся дипломатом, но также и первоклассным экспертом в области экономики и что он ограничит мою независимость и станет вмешиваться в каждую мелочь моей работы. Ничего подобного никогда не было. Надольны оказался разумным, мыслящим человеком и вполне готовым воспользоваться советами других. Его «буржуазные» черты очень приятно проявлялись, помимо всего прочего, в очаровательных отношениях с его простой и обворожительной женой и двумя дочерьми, которые могли бы быть гордостью любого посла.

Надольны приехал в Москву с твердой решимостью не оставить камня на камне ради того, чтобы создать необходимые условия для поддержания и дальнейшего развития германо-советских отношений, каковы бы ни были конфликты между национал-социализмом и большевизмом. В решение этой задачи он вложил всю жизненную силу своей крепкой личности, особенно потому, что был уверен, что сможет убедить Гитлера в том, что Германия не может позволить себе утрату добрых отношений с Советским Союзом. То, что человек с такими воззрениями был выбран на смену фон Дирксену, могло частично быть вызвано злым умыслом вышестоящих начальников. «Он всегда хотел поехать в Москву; хорошо, доставим ему такую радость!» – возможно, так говорили они с тайным злорадством.

Самые последние официальные заявления, на которых министр иностранных дел мог строить свои инструкции новому послу, написанные в ноябре 1933 года, видимо, основывались на речи Гитлера, произнесенной восемь месяцев назад, 23 марта, в которой он заявил: «В отношениях с Советским Союзом правительство рейха готово развивать дружеские отношения на благо обоих партнеров. Правительство национальной революции более, чем кто-либо, способно проводить такую позитивную политику в отношении Советской России. Борьба с коммунизмом в Германии – наше внутреннее дело, в котором мы никогда не потерпим вмешательства извне. Международные политические отношения с другими странами, с которыми нас связывают важные общие интересы, этим затронуты не будут».

Следовательно, Надольны могли отправить в Москву с инструкциями, которые все еще были в духе традиции 1920-х годов и характеризовались очевидным желанием пренебречь упрямыми фактами; так что новому послу было предписано развивать дружеские отношения между рейхсвером и Красной армией через пять месяцев после того, как эти отношения полностью рухнули! Добрые отношения Германии с Советской Россией, как утверждали инструкции, должны снова стать ценным достоянием ее внешней политики, и необходимо предпринять усилия, чтобы направить политическую ориентацию Кремля в нужное русло, если такая возможность появится. На основе этих рассуждений первой задачей посла стало создание более благоприятной атмосферы для исключения обид и предупреждения неприятных инцидентов, но не оказывая при этом даже малейшего давления любого рода.

Теперь мы знаем, что эти инструкции принципиально шли вразрез с духом, который уже обрела гитлеровская политика в отношении Советского Союза. Но в то время этот дух еще не был так легкоразличим. Отношения между двумя странами были под угрозой, но ничего определенного не произошло. Гитлер еще не выдал своих истинных намерений, даже министерству иностранных дел, кроме своих хорошо известных политических сочинений. Поэтому Вильгельмштрассе продолжала идти прежним курсом, а помощник министра фон Бюлов мог проявлять свое влияние и свой независимый дух.

Надольны прибыл в Москву во второй половине ноября и немедленно начал решительную дипломатическую деятельность, направленную на то, чтобы через Наркоминдел прощупать, какова позиция Москвы, каковы причины ее недовольства в отношениях с рейхом и что может быть сделано немцами для того, чтобы улучшить эти отношения. Подобные усилия с самого начала были обречены на неудачу. В Москве они пали на бесплодную почву, а в Берлине не получили поддержки.

Москва уже решила для себя, что нацистскую угрозу необходимо остановить. По причине своего общего страха перед Германией Франция и Советский Союз стали сближаться еще со времен визита Эррио в Москву в сентябре 1933 года. Взаимные доброжелательные отношения, которые устанавливались между двумя странами, постепенно распространились и на другие государства на Западе. Италия подписала с СССР договор о дружбе. Правительство Рузвельта наконец согласилось признать СССР. Советский Союз приглашали на международные конференции. А затем, в сентябре 1934 года, СССР вступил в Лигу Наций. Начиналась «эра Литвинова». Весьма вовремя о ней возвестила важная речь самого наркома иностранных дел. 29 декабря 1933 года он выступил перед Центральным исполнительным комитетом, и его гнев был направлен в основном против гитлеровской внешней политики. Эра буржуазного пацифизма закончилась, утверждал Литвинов, из-за бряцания оружием со стороны Германии и Японии. Его правительство не возражало против пересмотра мирных договоров; в конце концов, оно даже их не подписывало. Но оно было против одностороннего пересмотра этих договоров за счет малых государств на Востоке. Такая «арийская справедливость» (уступки только для Германии) была для СССР нетерпима. Несмотря на все свои тревоги и его принятие традиционно французских понятий о коллективной безопасности, Литвинов все еще давал понять, что действиями советского правительства руководит гитлеровская внешняя политика, а не суть нацистского режима. Касаясь уничтожения Германской коммунистической партии, он заявил: «Мы определенно имеем свое мнение о германском режиме. Мы определенно испытываем симпатию по отношению к страданиям наших немецких товарищей; но нас, марксистов, меньше всего можно обвинить в том, что мы позволяем своим симпатиям руководить нашей политикой. Весь мир знает, что мы можем поддерживать и поддерживаем хорошие отношения с капиталистическими правительствами любых режимов, включая и фашистский. Мы не вмешиваемся во внутренние дела Германии или каких-либо других стран, а наши отношения с ней определяются не ее внутренней, а внешней политикой»[83].

С этой речью новый германский посол столкнулся через несколько недель после своего приезда. Первой реакцией Надольны было удивление: он не ожидал, что советские правители будут столь тверды в своем новом курсе. Затем он подумал о полученных им инструкциях: сможет ли он заставить Москву вновь поменять ее позицию?

Самый первый гамбит, которым Надольны и советский нарком иностранных дел начали свою игру, был типичным по своей бесполезности усилием. Литвинов предложил, чтобы германское правительство дало гарантии, что оно никогда не нападет на Прибалтийские страны. Надольны отметил, что такое предложение неприемлемо, поскольку со стороны Германии никогда не было какого-либо намерения совершать такое нападение. Литвинов настаивал, а Берлин, естественно, отвергал это предложение.

Затем германский посол предложил Литвинову, чтобы две страны заключили генеральное соглашение, расширяющее рамки Берлинского договора, которое могло бы содержать такие пункты о гарантиях, какие бы пожелал нарком иностранных дел. Литвинов выразил согласие, но попросил представить ему конкретные германские предложения – с тем, чтобы он смог подробно их изучить.

Передавая это пожелание в Берлин, Надольны попытался объяснить своему министру иностранных дел причины советских опасений: «Страх перед германским Дранг нах Остен, – писал он, – это самый настоящий страх в Москве, а сейчас он уже стал кошмаром». Надольны был убежден, что политбюро еще не приняло новую линию (то есть реально Советским Союзом правил, со времен Ленина, весьма узкий кружок лиц, называемый политбюро ЦК партии, а не те органы, которые декларировались. – Ред.), но если уже известным антигерманским настроениям дать дополнительную пищу, которая произведет впечатление на стоящих выше Литвинова, тогда его (Литвинова) политическая линия наверняка возьмет верх.

В поисках способов убедить Литвинова в том, что у Германии нет агрессивных планов против Советского Союза, Надольны без колебаний подверг фундаментальной критике идеи Гитлера и Розенберга. В своих печатных высказываниях, отмечал он, оба этих человека требовали проведения политики, ведущей к сокрушению советского режима, и русский конфликт с Японией уже использовался для этой цели. Возражая против этого, Надольны заявлял, что Германия не заинтересована в крушении Советского Союза и что она не имеет к нему никаких претензий. Более того, Надольны считал, что любое сотрудничество с Польшей ради удовлетворения германских потребностей в экспансии за счет России будет глупостью; напротив, Польшу надо сдерживать и надо любой ценой помешать ее сближению с Советским Союзом. А поэтому дружеские отношения с Москвой – это императив, и Германия, утверждал он, должна избегать всякого намека на то, что может казаться агрессивными планами. Посол призывал к тому, чтобы дать советским дипломатам на этот счет положительные заверения; более того, у него хватило смелости потребовать, чтобы правительство рейха отмежевалось от заявлений, сделанных в «Майн кампф», а также от деятельности Альфреда Розенберга. Далее Надольны предлагал прекратить антисоветскую кампанию в печати, а к Литвинову в ходе его предстоящего визита в Берлин отнестись с величайшей вежливостью. Все эти мысли и предложения содержались в пространной записке, посланной министру иностранных дел в январе 1934 года.

Ответ фон Нейрата, возможно составленный фон Бюловом, возложил всю ответственность за поддержание отношений на дружественном уровне на советское правительство. Германский кабинет, утверждал министр иностранных дел, никогда не менял своей политики со времен выступления Гитлера 23 марта 1933 года; это СССР, оскорбленный успехами национал-социализма, отдалился от Германии. Министр иностранных дел рекомендовал придерживаться «холодной, надменной сдержанности» в отношении Кремля. Германия, считал фон Нейрат, может позволить себе подождать, пока Москва сделает первый шаг, и лишь потеряет свое лицо, если посол попытается повлиять на нее. Надольны было приказано не предпринимать никаких инициатив в разговорах с ведущими советскими деятелями по поводу германо-российских отношений. Этот приказ четко запрещал ему выполнять ту миссию, для которой он был послан. Вновь и вновь Надольны безуспешно заявлял, что тезис Литвинова о германской угрозе еще не принят политбюро. Сталин, Молотов и многие другие, как полагал Надольны, пока еще слишком хотели продолжать вести дела с национал-социалистической Германией и только ждали проявлений добрых намерений с ее стороны. Для подкрепления своих слов Надольны 12 мая 1934 года уехал из Москвы в Берлин, чтобы обсудить свои взгляды с министром иностранных дел лично. В Берлине фон Нейрат выслушал призывы Надольны и сказал ему, что полностью с ними согласен. Но Гитлер наверняка создаст проблемы. «В таком случае вы должны помочь мне», – сказал Нейрату Надольны. Спустя некоторое время Надольны было приказано явиться к рейхсканцлеру Гитлеру, который узнал о его пребывании в Берлине, возможно от военного министра Бломберга, с которым Надольны встретился до этого для обсуждения вопросов, касающихся конференции по разоружению. Во время своей встречи с Гитлером посол вновь озвучил свои взгляды. Гитлер спокойно выслушал Надольны, согласился с тем, что его слова здравы и логичны, но настаивал на том, что не хочет иметь ничего общего с большевиками.

Надольны призывал Гитлера прочесть его последние служебные записки и оставил их у Гитлера. Через день его опять вызвали к Гитлеру. Давайте послушаем, в собственном пересказе Надольны, весьма вольно переведенном и взятом из его недавнего письма, как проходила эта встреча.

«Гитлер возвратил мне мои служебные записки и повторил то, что говорил ранее, а именно: что он не хочет иметь ничего общего с этими людьми. В это время вошел министр иностранных дел. Он сказал, что незнаком с записками, что ему нечего предложить Кремлю, – короче, он целиком занял сторону Гитлера и полностью отрекся от меня. Я не смирился с этим и продолжал сражаться, пока Гитлер не поручил мне подать эти записки в письменном виде в течение трех дней и через министра иностранных дел. Я вернулся домой, изложил на бумаге свои предложения и вручил их Бюлову. Последний добавил к этому меморандум, составленный министерством иностранных дел, который заходил дальше, чем мои предложения, и передал оба документа Нейрату. Но Нейрат положил меморандум МИДа в свой стол, заявив, что он содержит то же самое, что и мои предложения, как если бы кто-нибудь написал отрицательный доклад, и с этим отправился к канцлеру. Гитлер одобрил этот доклад, и его передали мне вместе с приказом вернуться в Москву. Тут я отказался возвращаться и потребовал, чтобы доклад был изменен. «А что, если доклад не будет изменен?» – спросил Нейрат. «В таком случае, – заявил я, – мне придется отдать вам свою работу, которую я при сем выполняю». На следующий день Нейрат сообщил мне, что доклад не будет изменен, что у него для меня нет другой должности, а посему я отстранен от работы».

Так Надольны вообще оставил дипломатическую службу[84].

Утверждение Надольны о том, что литвиновская политика коллективной безопасности против Германии еще не была полностью принята в Кремле, было весьма реалистичным. Конечно, у меня никогда не было прямых сведений о дискуссиях, проходивших в политбюро, но было много указаний на то, что влиятельные государственные и партийные официальные лица еще отнюдь не решили, поддерживать ли им политику наркома иностранных дел. Либо, скорее, они поддерживали эту политику с величайшей неохотой и с постоянными выражениями сожаления. Мы замечали среди многих советских лидеров глубокую и длительную ностальгию по старым дням германо-советского сотрудничества, и некоторые из этих деятелей вполне искренне озвучивали эту печаль перед своими немецкими друзьями. Например, Радек неоднократно подчеркивал в частных беседах, что ничто не сможет заблокировать дорогу России к дружбе с Германией. Но Сталин, продолжал Радек, – это жесткий, осторожный и подозрительный человек, и при этом он не уверен в позиции Берлина. Как можно ожидать от Сталина доверия к автору «Майн кампф», которую он прочел в русском переводе? Несмотря на агрессивные планы Германии, Радек настаивал на своих дружеских чувствах к немецкому народу. В августе 1934 года у Радека, на его даче под Москвой, состоялась встреча с профессором Оберлендером и германским пресс-атташе Баумом. Инициатива в проведении этой беседы, возможно, принадлежала Оберлендеру, но Радек, похоже, с готовностью согласился. Оберлендер был молодым профессором – национал-социалистом в университете Кенигсберга и верным другом гауляйтера Восточной Пруссии Эриха Коха. Позже, во время Второй мировой войны, Кох оказался одним из наиболее беспощадных сторонников политики аннексий и уничтожения населения на оккупированной советской территории. Но во время встречи Радека и Оберлендера он считался одним из немногих высокопоставленных нацистских лидеров, которые верили в развитие дружественных германо-советских отношений, а Оберлендер разделял эти идеи. Более того, он не отказался от них до той степени, до какой впоследствии дошел его друг-гауляйтер; и в ходе Второй мировой войны Оберлендер имел неприятности из-за своей мужественной критики германской оккупационной политики на Востоке.

Потом Баум поведал мне о некоторых удивительных заявлениях Радека, сделанных на этой встрече. В присутствии своего друга Бухарина он якобы озвучил свое огромное восхищение перед организаторским талантом национал-социалистов, мощью их движения и преданным, верным энтузиазмом их молодежи. «В лицах коричневорубашечных немецких студентов, – восклицал Радек, – видна та же преданность и то же воодушевление, освещавшие когда-то лица будущих командиров Красной армии и добровольцев 1813 года… В СА и СС есть великолепные парни. Вот увидите, настанет день, когда они будут бросать за нас ручные гранаты». И в то же время оба они выразили свое твердое убеждение, что нацистский режим рухнет под тяжестью экономического и социального кризиса.

Впоследствии этот разговор был использован против Радека, когда его судили по обвинению в предательстве в январе 1937 года. Но если советское правительство таким образом дезавуировало изъявления чувств, которые он озвучил, и квалифицировало эти идеи как предательские, куда более значительных ведущих деятелей, которые озвучивали такого рода идеи даже более открыто, следовало бы наказать равным образом, а среди них и некоторых ближайших соратников Сталина. Лазарь Каганович, например, выступая на областной партийной конференции 17 января 1934 года, публично выразил сожаление, что гитлеровская политика вынуждает советское правительство прервать свои деловые связи с Германией. 28 января 1935 года непосредственный начальник Литвинова Молотов заявил в своей речи на VII Всесоюзном съезде Советов, что даже нацистская доктрина германской расы господ не является препятствием для взаимно плодотворных отношений. Совершенно очевидно, что председатель Совета народных комиссаров СССР все еще не хотел сжигать мосты между своим правительством и коллегами в Берлине.

Подобные настроения выражались в партийных кругах ниже этого высокого уровня и даже среди рядового советского населения. Я стал свидетелем впечатляющего проявления этих чувств во время поездки по Украине, которую я совершил в конце весны 1935 года. Когда я находился в Киеве, германский консул устроил в мою честь прием, и ряд высокопоставленных советских должностных лиц приняли приглашение. Среди них были Бреденко – местный офицер связи из Наркоминдела; Василенко – председатель Киевского облисполкома; Каттель – украинский нарком внешней торговли; Певзнер – директор Украинского госбанка; Палладин – секретарь Украинской академии наук и Грушевский – заместитель наркома сельского хозяйства. Во время беседы, которая состоялась между мной и Василенко с Певзнером, оба чиновника назвали совершенно неестественным состояние германо-советских отношений. Неужели Германия не понимает, что у России нет враждебных намерений? И с другой стороны, разве Германия не пользуется высочайшим уважением среди всех слоев советского населения? Василенко рассказал мне, что не так давно некоторые рабочие сказали ему, что не могут понять, какова нынешняя линия партии в отношении Германии.

В конце концов, ведь Германия только пытается освободиться от тиранических оков Версаля. Но вместо того чтобы помочь ей это сделать, советское правительство заключает пакт с угнетателями Германии. Короче, заявил Василенко, политика Литвинова не убеждает массы, и скоро история переступит через Литвинова. Ведь как абсурдно для Советской России идти на союз с таким «дегенеративным» государством, как Франция! Мир будет обеспечен только через дружбу с Германией. Кого волнуют расовые идеи национал-социализма? (Это замечание было сделано, несмотря на то что сам Певзнер был евреем.) Эти два чиновника закончили пренебрежительными замечаниями об Антони Идене (1897–1977, консерватор, в 1935–1938, 1940–1945, 1951–1955 годах министр иностранных дел Великобритании, в 1939–1940 – министр по делам колоний, в 1955–1957 – премьер-министр. – Ред.), который только что побывал в Москве, и сравнили его с Шахтом, «который знал, как делать дело». Говоря о Шахте, Певзнер имел в виду некоторые кредитные сделки, которые были недавно успешно осуществлены между двумя правительствами. Шахт вел переговоры с германской стороны; его советским партнером был глава советского торгового представительства в Берлине Канделаки.

Были и слабые намеки, что даже сам Сталин подумывал о возможности улучшения отношений с Гитлером. Ходили слухи, что Канделаки был одним из немногих лиц, пользовавшихся доверием Сталина. По этой причине германские министерство иностранных дел и посольство в Москве придавали огромное значение докладу, что в одной из своих бесед с Шахтом в июле 1935 года Канделаки вдруг перестал говорить о кредитах и товарном обмене и без лишних предисловий спросил, не могут ли быть улучшены политические отношения между двумя странами. На это Шахт ответил лишь, что интенсивные деловые отношения между двумя экономиками были бы наилучшим возможным началом общего улучшения их отношений и что его компетенция распространяется лишь до этих пределов. Если Канделаки считает, что этот вопрос можно распространить и на политическую сферу, не лучше ли было бы советскому посольству войти в контакт с министром иностранных дел? Естественно, Шахт доложил об этом разговоре фон Нейрату, а последний сообщил об этом Гитлеру. И тот, как говорят, отверг идею о том, что на данный момент возможно взаимопонимание с СССР. Разговоры на эту тему использовались бы Кремлем единственно для того, чтобы подтолкнуть французов к твердому военному альянсу, а также, возможно, для достижения сближения с британцами. Да и не имело такое взаимопонимание смысла, если советское правительство отрекалось от Коммунистического интернационала одними лишь декларациями. Тем не менее было бы другое дело, если бы действительные события в СССР свидетельствовали об отходе от международного коммунизма и в направлении абсолютного деспотизма, возможно поддерживаемого военными. Если такое произойдет, предупреждал Гитлер, Германия не должна упускать подходящей возможности для восстановления добрых отношений с Москвой. Это было первым свидетельством тому, что Гитлер наконец стал допускать вероятность возобновления отношений – в том случае, если бы он почувствовал, что внешней политикой Советского Союза уже не руководят политические мотивы и что связи между этим государством и Коминтерном действительно разорваны.

Однако нигде, вероятно, эта ностальгия по добрым старым временам сердечности не была столь большой, как среди командного состава двух армий. В октябре 1933 года, через пять месяцев после того, как Красная армия резко отменила всякое сотрудничество с немцами, Тухачевский в продолжительной беседе с тогдашним поверенным в делах советником фон Твардовски посетовал по поводу недавних политических событий и подчеркнул, что среди его товарищей командиров Красной армии симпатии и доброжелательность в отношении рейхсвера не уменьшились и что ценная помощь, оказанная германской армией в строительстве Вооруженных сил Советской России, никогда не будет забыта. «Не забывайте, – произнес он перед самым расставанием, – что это политика, ваша политика, которая нас разделяет, а не симпатии Красной армии к рейхсверу». Еще в октябре 1935 года на приеме, устроенном германским посольством в честь фон Твардовски, которого переводили в Берлин, Тухачевский выразил глубокое сожаление по поводу этого разрыва. Если бы Германия и Советская Россия шагали вместе, заявил он, они могли бы диктовать свои условия всему миру; но если им суждено сойтись в схватке, немцы обнаружат, что за это время Красная армия обучилась многому. Подобного рода заявления делались и советским начальником Генерального штаба Егоровым, и рядом высокопоставленных командиров Красной армии. Это мнение не было чуждым и оппозиционерам внутри Красной армии, которые потом заплатили жизнью за такое «предательство». Да и сам Ворошилов не раз выражал те же самые мысли. В начале 1934 года, например, он призвал Надольны оказать влияние на свое правительство – с тем, чтобы оно придерживалось менее антисоветской политики. Всего лишь нескольких слов заверений со стороны Гитлера, сказал он, было бы достаточно, чтобы показать Кремлю, что «Майн кампф» уже не является политическим заявлением. Он также с ностальгией вспоминал прежнее спокойное сотрудничество между двумя армиями. Поэтому абсурдно было бы предполагать, что огромная волна чисток, в результате которой в 1937 году было уничтожено практически все высшее командование Красной армии (значительная часть. – Ред.), было запоздалой карой за тайные сделки с нацистской Германией. Генеральские «пробные шары» запускались с явного одобрения самых высоких руководителей Советского государства; мало того, Тухачевский был одним из первых, кто предупредил о германской угрозе и поддержал политику Литвинова. Его статья в газете «Правда», в которой он обсуждал военные планы Германии, вызвала огромное возмущение в Германии за прямой и резкий анализ гитлеровских агрессивных планов. И когда германский посол выразил протест по поводу этой публикации, Литвинов откровенно объяснил, что Тухачевский намеревался проинформировать и предупредить западные державы.

Эта книга не была бы полной, если бы в ней не было нескольких слов о моем отношении к национал-социалистическому режиму, при котором я продолжал служить с 1933 по 1945 год. Читатель не должен ожидать от меня апологии и самооправдания, что стало обычным в послевоенных произведениях бывших германских государственных деятелей, дипломатов и военных. Я не чувствую необходимости защищать свои действия или мнения; ничто не требует от меня эмоциональных признаний либо отрицаний событий моей прошлой жизни.

Я не был ни пылким сторонником национал-социализма, ни подпольным оппозиционером. Я не принадлежал ни к партии, ни к любого рода движению Сопротивления. Фактически я не состоял ни в какой партии. Большую часть своей жизни находясь в Москве, я не имел возможности участвовать в германской внутренней политике или даже голосовать в каких-либо выборах. Да и Москва не являлась таким выгодным местом, откуда можно было следить за событиями и обстоятельствами в Германии, а моих ежегодных летних отпусков было недостаточно, чтобы дать мне исчерпывающее впечатление о том, что там происходило, особенно учитывая то, что большинство своих отпусков я провел в странах Средиземноморья.

Посему мои впечатления о гитлеровском режиме основывались на весьма недостаточном материале; и эти впечатления были довольно смешанными. Даже до 1933 года зрелище коричневорубашечных хулиганов, маршировавших по улицам Германии, было для меня неприятным. Восхождение их главаря на пост рейхсканцлера вызвало во мне большую тревогу. Первые восемнадцать месяцев его правления были периодом открытого терроризма и политических репрессий, правления организованной преступности против несогласных, профсоюзов, церкви, евреев и, наконец, против самих высоких лидеров штурмовиков. Я до сих пор помню мрачные комментарии, с которыми некоторые из моих коллег и я сам обсуждали кровавые убийства Рёма (Эрнст Рём (1887–1934), фронтовик, начштаба штурмовых отрядов, имперский министр. Стремился подчинить себе германский генералитет и сделать штурмовые отряды костяком армии. Расстрелян с санкции Гитлера. – Ред.), фон Шлейхера и других 30 июня 1934 года.

Мои друзья еврейского происхождения исчезли из вида. Шлезингер был в числе первых из них, кто эмигрировал в Соединенные Штаты. Некоторые из моих друзей-евреев в Москве начали избегать контактов с немцами.

В Германии внешние признаки террора скоро исчезли. Для летнего туриста – а я был немногим более, чем таковой, – общий внешний вид страны являл собой чистоту, порядок и беспрецедентное процветание. К этому надо добавить огромные успехи внешней политики Гитлера. Я не мог не оказаться под впечатлением этой новой, сильной позиции, которой Германия добилась среди других наций со времени его прихода к власти. И даже хотя меня не переставали подспудно тревожить опасения за конечный исход этих дерзких маневров, казалось, что не было причины отказываться служить правительству, с которым все западные демократии продолжали поддерживать дипломатические отношения. Не было заметно видимых признаков того, что какое-то зарубежное правительство намеревается оказать поддержку силам сопротивления внутри Германии. Напротив, Гитлеру была оказана такая поддержка, как британо-германское морское соглашение 1935 года (по этому соглашению германские надводные военно-морские силы могли быть восстановлены в объеме 35 процентов от британских, а по подлодкам – 45 процентов, то есть уравнивались с французским флотом. – Ред.) и всеобщее участие всех стран в Олимпийских играх 1936 года (СССР в этих Олимпийских играх не участвовал. – Ред.), не говоря уже о Мюнхенском соглашении (29–30.09.1938. – Ред.), заключенном два года спустя.

Внутри посольства приход Третьего рейха имел лишь очень слабый эффект. Никаких кадровых изменений не произошло.

Единственным внешним признаком новой эры стали партийные пуговицы, которые скоро можно было заметить на лацканах каждого, кроме меня и одного-двух подчиненных более низкого ранга. Один из наших старших чиновников стал представителем партии в посольстве. Первый человек, занявший этот пост, открыто демонстрировал свои национал-социалистические взгляды. Он был весьма непопулярен среди своих коллег и открыто ненавидим всем дипломатическим корпусом Москвы. В его присутствии прекращались все разговоры на политические темы. Преемником его был человек мягких манер, очень корректный в поведении, который не внушал особого страха, поскольку его собственная лояльность национал-социалистической доктрине была настолько недавней, что он сам был в какой-то степени уязвим. Что касается меня, я никогда не мог понять, почему человек, до этого работавший в Москве корреспондентом какой-то демократической газеты, позволял нацистской партии использовать себя как своего агента в посольстве; с другой стороны, его хвалили за верность, с какой он отстаивал свою польскую жену и ее родственников (подобные браки в нацистской Германии не поощрялись, браки с евреями были просто запрещены, с полукровками – по особому разрешению. – Ред.).

В целом посольству удавалось, насколько это было возможно, удерживать партию за дверями своего дома. Местная партийная ячейка (ортсгруппе) так и не была создана, хотя присутствия назначенного партийного информатора было, конечно, достаточно для того, чтобы каждый соблюдал осторожность в выборе собеседников для разговоров на политические темы. К счастью, ни Надольны, ни его преемник граф Шуленбург не были закоренелыми национал-социалистами; посему они не были склонны требовать от своего персонала проявления каких-либо особенных знаков лояльности. Шуленбург даже не брал на себя труд составлять речи, которые ему приходилось произносить при официальных событиях, как, например, день рождения фюрера. Он поручал партийному представителю написать подходящий текст, а потом зачитывал его с унылой монотонностью. Но давайте возобновим наш разговор о германо-советских отношениях.

Когда в мае 1934 года Надольны покинул Москву, чтобы вручить свой пространный меморандум о германо-советских отношениях канцлеру Гитлеру, он излучал такую жизнерадостную уверенность в неминуемом успехе своей миссии, что я не устоял перед его оптимизмом. Как только завершились приготовления к его поездке в Берлин, я не видел причин, почему бы мне не взять свой традиционный отпуск, и уехал из Москвы вместе с послом и его семьей. Поэтому я был чрезвычайно удивлен его неожиданной отставкой. Когда я прочел эту новость в швейцарской газете, я решил прервать свой отпуск, потому что смена посла в Москве, а еще более – причины, стоящие за этим, наполнили меня большой тревогой. Я счел отставку Надольны еще одним свидетельством тому, что Гитлер намерен упорствовать в своей враждебности к Советскому Союзу. Более того, я весьма сожалел об отъезде Надольны из Москвы по чисто личным причинам, потому что работать под его началом было удовольствием.

Вскоре новость о том, что на вакантное место назначен граф Фридрих Вернер фон дор Шуленбург, принесла мне чувство облегчения. Я знал графа Шуленбурга еще с тех лет, когда он служил посланником в Иране, потому что в своих поездках между Тегераном и Берлином он обычно останавливался в Москве. Граф имел репутацию человека, у которого были только друзья и не было врагов; и действительно, Шуленбург обладал исключительным обаянием, которое приносило ему чувство привязанности как начальства, так и подчиненных и позволяло завоевывать доверие и дружбу иностранных дипломатов и государственных деятелей. Опытный дипломат, он накопил огромные знания благодаря своей удивительной памяти, и это также придавало ему особое обаяние.

С другой стороны, у Шуленбурга не было никаких особых черт или способностей, которые, казалось бы, предопределяли каждого из его трех предшественников для поста в Москве в той или иной степени. Это привело одну из швейцарских газет к несколько парадоксальному комментарию этого назначения. Перевод Шуленбурга в Москву, говорила она, указывает на политическую программу как раз потому, что у него нет никакой политической программы. Намек очевиден: Гитлер, полагала газета, намеренно послал в Москву человека, у которого не было определенных взглядов, касающихся германо-советских отношений, а поэтому тот будет сговорчивым посыльным, но не более того. В течение последующих семи лет, которые Шуленбург проработал в Москве, однако, стало очевидным, что вряд ли кто-то другой представлял бы интересы Германии в Советском Союзе с таким искусством и достоинством в тот тяжелый политический период, как он. Шуленбург совершенно сознательно отказался от всякой политической инициативы и следовал поговорке, гласившей, что политика – это искусство достижения возможного; своим осторожным курсом он оказывал германским интересам услугу, которую нельзя недооценивать. Ввиду постоянной угрозы, которая висела над германо-советскими отношениями, которые тонко велись в те годы, другой на его месте сдался бы в отчаянии либо отреагировал на непрерывную канонаду взаимных обвинений так, что далее не смог бы оставаться в Москве. Шуленбург никому и ничему не позволял запугать или удержать его. Он рассматривал самые неприятные проблемы с непоколебимым спокойствием и даже агентов НКВД, которые следили за ним, встречал с неподражаемой любезностью. Таким образом, Шуленбург делал так, что ужасные реалии повседневной жизни в Москве отскакивали от него без всякого эффекта. В результате германо-советские отношения пережили кризис и смогли в августе 1939 года быть использованы для той цели, которая, как считал Шуленбург, должна была служить не только в интересах Германии, но и для дела мира во всем мире.

Как для него, так и для меня горьким разочарованием было то, что позже события приняли совершенно противоположный оборот. Во время войны между Германией и Советским Союзом мы оба делали все, что могли, чтобы противостоять преступной политике Гитлера на оккупированных территориях на Востоке и бесчеловечному обращению с советскими военнопленными. И если эти усилия не имели успеха, то в этом не наша вина. А когда оппозиционные группы в Германии обратились к Шуленбургу с целью привлечь его на свою сторону, он объявил, что готов занять пост министра иностранных дел в новом национальном правительстве, если восстание окажется успешным. После неудачного покушения на Гитлера 20 июля 1944 года были раскрыты его связи с заговорщиками; он был арестован, а 10 ноября расстрелян. Все, кто знал Шуленбурга и ценил его личные качества, всегда будут беречь в своей памяти образ этого честного и добросовестного человека.

Прибытие в Москву нового посла почти совпало со вступлением Советского Союза в Лигу Наций. Прошло лишь две недели после того, как СССР занял свое место в Лиге, как 3 октября 1934 года граф фон дер Шуленбург вручил свои верительные грамоты председателю Президиума Верховного Совета СССР Михаилу Калинину. Потом на личной аудиенции у Калинина произойдет обмен обычными фразами о доброй воле; подобным же образом Гитлер ощущал необходимость обмена ни к чему не обязывающими словами с новым советским послом Сурицем, который представил ему свои документы 27-го числа того же месяца. Но Литвинов и его заместители Крестинский и Стомоняков (Борис Спиридонович Стомоняков (1882–1941), с 1900 года в РСДРП, большевик. В 1910 году отошел от революционного движения. С 1934 года замнаркома иностранных дел. В 1938-м арестован, обвинен в шпионаже в пользу Германии, в 1941-м расстрелян. – Ред.), кого Шуленбург посетил несколько дней спустя, старательно избегали каких-либо политических дискуссий.

Здесь в мою задачу не входит написание полной истории советской внешней политики в «эру Литвинова». Все, на что я надеюсь, – это сделать несколько штрихов на тему, как эта политика и германское поведение в отношении Советского Союза ощущались нами в посольстве и находили отражение в деле, которое нам приходилось осуществлять в те годы; в документах, которые попадали на наши столы, и инцидентах, о которых мы сообщали в своих депешах.

Нет ни малейшего сомнения в том, что глубокий страх перед гитлеровской Германией был существенным советчиком во всей советской внешней политике середины 1930-х годов. Он привел Москву к вступлению в Лигу Наций и ведению безнадежной борьбы за активную коллективную безопасность против стран оси. В то же время он заставлял Кремль подчинять каждое усилие и напрягать каждый мускул, чтобы сделать страну сильной политически, экономически, идеологически и в военном отношении. Последовала отчаянная гонка с целью наверстать упущенное время, которая велась в атмосфере истерической срочности. Враги виделись повсюду вокруг и внутри советского общества. Убийство Кирова 1 декабря 1934 года (большой любитель слабого пола, Киров стал жертвой очередного мужа-рогоносца. В дальнейшем это убийство обросло легендами. – Ред.) стало прелюдией нескольких лет террора, который был беспрецедентным как по направленности, так и по интенсивности. Первой реакцией на смерть Кирова стали официальная шпиономания и ксенофобия, которые еще более, чем до сих пор, вынуждали советских граждан изо всех сил избегать контактов с иностранцами, потому что НКВД беспощадно уничтожал всякого, кто даже просто подозревался в связях с заграницей или с людьми из-за рубежа. В течение четырех лет коммунистическую партию сотрясали обширные репрессии, во время которых Сталин уничтожал любого из лидеров поколения старых большевиков, которые могли бы озвучить малейшую ноту колебания, сомнения или недовольства во время, когда каждый грамм сил должен быть отдан в согласованном усилии для отражения германской угрозы. Рожденный в революции и сформировавшийся в период радикальной критики других социальных систем, советский режим, отчаянно стремясь защититься перед лицом внешней угрозы, становился удивительно консервативным. Идеи восстания и равенства сейчас открыто и официально клеймились как сентиментальная чепуха, в то время как авторитарные и традиционные для России черты, ранее презираемые, возродились и были поставлены на службу недавно расслоившейся бюрократической стране. На зарубежной арене Советский Союз выступал в пользу защиты статус-кво; и это означало не только сохранение границ, установленных в Версале: Кремль на данный момент также отворачивался от пролетарской революции. Под лозунгом Народного фронта коммунистические партии во всех странах приказывали своим последователям объединиться с силами, стоящими слева от фашизма, в защиту демократии и национальной независимости.

Однако подспудно оставалось глубоко укоренившееся недоверие к партиям центра, недоверие, которое росло вместе с тем, как предпринимались все новые попытки умиротворения. В ретроспективе можно допустить, что настойчивость Литвинова в отношении мер коллективной безопасности была, по крайней мере частично, мотивирована молчаливой убежденностью Москвы, что демократии Запада будут продолжать заниматься умиротворением Гитлера; по этой причине советские предложения, направленные на то, чтобы остановить германскую агрессию, были как минимум отчасти пропагандой, нацеленной на то, чтобы продемонстрировать, до какой степени Запад готов или не готов к тайному сговору с нацистской Германией. Хотя сам Литвинов, возможно, был предельно серьезен в своей борьбе за санкции и другие меры для того, чтобы остановить страны оси, каждая неудача его политики порождала голоса в Москве, указывавшие на ненадежность Англии, Франции и других «буржуазных демократий». С другой стороны, сам Кремль не колебался с нарушением своих собственных требований к действию против агрессоров. Во время эфиопской авантюры (итало-эфиопская война 3 октября 1935 – 9 мая 1936 года, закончилась оккупацией итальянцами Эфиопии. – Ред.) Муссолини Москва продолжала продавать Италии жизненно важные стратегические материалы даже в тот момент, когда ее представители в Лиге Наций шумно требовали суровых санкций. (Италия в это время оказывала помощь СССР в обучении специалистов-судостроителей. Дело в том, что за период с 1917 до начала 1930-х годов были практически полностью утрачены технологические возможности строительства крупных военных кораблей. Напомним, что русское дореволюционное кораблестроение было одним из самых передовых в мире. – Ред.) За этой двойной игрой стояли по крайней мере две причины. Прежде всего, Москве было трудно упустить возможность делать выгодный бизнес. Кроме этого, мы в посольстве чувствовали, что, если Муссолини проиграет свою войну, Кремль предвкушает серьезные социальные беспорядки в Италии. Но революционные взрывы были как раз тем, чего Москва в данный момент меньше всего желала. Будучи в то время весьма занятыми проблемами собственной безопасности, русские совсем не хотели отвлекать свои силы на поддержку итальянской пролетарской революции.

При наличии таких конфликтующих мотивов и политических курсов за внешне однозначным фронтом литвиновской внешней политики было вполне естественным, что советские представители постоянно (и не прекращая) пытались улучшить отношения своей страны с Третьим рейхом. Обычно это сводилось к всего лишь устным обращениям, слабым попыткам что-нибудь выведать у немцев, а также продемонстрировать советское желание восстановить надежные отношения. В начале 1935 года, когда советская пресса и советские высокопоставленные лица травили гитлеровский режим в речах и в печати, связывая его с каждой своей неудачей и с каждой оппозиционной силой в СССР, чиновники из самого Наркоминдела оказывали нажим на Берлин с целью заключения пакта о взаимопомощи всех восточноевропейских государств. Только этот пакт, уверяли они, принесет большую стабильность заинтересованным странам. Как со всей откровенностью заявил германскому послу Крестинский, слова и дела Гитлера пока породили такое глубокое недоверие, что теперь одни лишь слова уже не восстановят доверительные отношения. Также и любого двустороннего договора между Германией и Советским Союзом уже недостаточно, чтобы дать СССР ту безопасность, в которой он нуждается, отсюда и происходит давление Кремля в пользу многостороннего пакта, предусматривающего взаимную помощь. Такой пакт предоставил бы Германии всю безопасность, какой она бы хотела, и тем самым ослабил насущную необходимость в перевооружении. Ответ, который нам было поручено дать на подобные авансы, состоял в том, что Германия предпочла бы позаботиться о собственной безопасности сама. Пакт о взаимопомощи был отвергнут, как мера, из которой могли извлечь пользу лишь Советский Союз и Франция. Гитлер не боялся за безопасность Германии; напротив, он чувствовал себя сильным и уверенным и не имел ни малейшего намерения сокращать свою программу вооружений. Тем не менее советские представители продолжали предлагать этот пакт вплоть до первых месяцев 1935 года. В конце марта в разгар исключительно разнузданной антигерманской кампании, которая вынудила даже чиновников из НКИДа избегать разговоров с нами на политические темы, Карл Радек публично выступил в защиту этого пакта, как бы сделав жест примирения.

Предлагаемый Остпакт, как его называло посольство, был всего лишь самой амбициозной советской попыткой определить взаимные отношения с национал-социалистической Германией. Менее систематические акты прощупывания позиций осуществлялись постоянно не только в конфиденциальных беседах, но также и в случайных публичных высказываниях. Но каждый акт гитлеровской внешней политики обострял политическую напряженность между двумя странами. Речи Гитлера в рейхстаге 8 марта 1936 года и 30 января 1937 года были фактически объявлением холодной войны против большевизма; а в своей речи 12 сентября 1936 года на съезде партии в Нюрнберге Гитлер дошел до того, что заявил, как было бы чудесно, если бы у Германии в руках были богатства Урала, Сибири и Украины. Четыре дня спустя Ворошилов ответил на это, объявив, что его страна готова к войне.

На 1936 год пришлось начало гражданской войны в Испании – этой европейской прелюдии всеобщего вооруженного конфликта. В этом же году Германия и Япония скрепили свое партнерство официальным договором, косвенно направленным против Советского Союза, – так называемый Антикоминтерновский пакт. И все же даже после 1936 года советские представители постоянно вели зондирование почвы – и в Берлине, и в Москве – в отношении сближения.

Как ни странно, дипломатический корпус в Москве, казалось, имел ощущение, что германо-советское сближение витает в воздухе. Нас неоднократно просили подтвердить и опровергнуть ходившие по этому поводу слухи. Подобные слухи возникали даже в британской прессе; а как-то весной 1937 года в британском парламенте в связи с этими слухами был сделан запрос. У некоторых из моих друзей, я думаю, возникло определенное впечатление, что советская печать поубавила в то время пафос своих антигерманских тирад, хотя я не припомню, что разделял их мнение. Но даже если бы тщательный «анализ содержания» «Правды» и других газет и обнаружил уменьшение интенсивности злобы, то это могло бы быть выражением даже еще большего охлаждения. Такое уменьшение могло указывать на то, что Советский Союз окончательно преодолел шок от своего отдаления от Германии и готов принять сторону какого-нибудь непримиримого врага.

Эти условия были четко отражены в переменах, которым постепенно подверглись официальные обязанности и личная жизнь посольского персонала в Москве. Нам пришлось отказаться от всех социальных контактов с советскими гражданами, если мы не хотели подвергать опасности их жизнь. Весь дипломатический корпус таким способом был изолирован, потому что НКВД не делал большой разницы между представителями различных буржуазных государств. Как следствие, московский дипломатический корпус, в то время еще незнакомый с явлением дипломатов-«сателлитов», стал формировать одну «большую семью», члены которой вели активную общественную жизнь между собой и вступали в интенсивный обмен мнениями. На этой базе возникли связи и отношения дружбы, покоившиеся на столь прочной личной симпатии и таком большом взаимном доверии, что они продлились даже после лет войны и послевоенного времени.

В официальных делах центр тяжести посольства до тех пор находился в его политической и экономической деятельности. С упадком германо-советских отношений основной объем нашей деятельности был сконцентрирован в консульском отделе[85], которому приходилось заботиться о немецких гражданах, которые попали в лапы НКВД или других органов либо которых надо было вызволить из тюрем или поддержать (до максимально возможной в тех обстоятельствах степени). Утомительная и обычно безуспешная обязанность отдела – представлять интересы семейных пар смешанной национальности. Советским гражданкам, которые были женами германских граждан, редко разрешалось покинуть Советский Союз.

До начала 1930-х годов германские деловые круги, а также министерство иностранных дел постоянно требовали от посольства больше и больше информации об экономической ситуации в Советском Союзе. Объем торговли постоянно рос; не менее тысячи немецких экспертов поступили на советскую службу; и всегда находилось большое число немецких деловых представителей, приходивших в посольство за советом и поддержкой в заключении сделок. Теперь во всей этой деятельности установилось заметное затишье. Мой кабинет уже не был переполнен немецкими бизнесменами, которым в предыдущие годы я уделял наибольшую часть своего времени, потому что советское правительство стало концентрировать свои покупки на крупных объектах и чаще предпочитало вести переговоры в Германии, нежели в Москве. Советское правительство отправило большинство германских специалистов домой, потому что уже им не доверяло; да и сами эксперты отныне ощущали потребность вернуться в Германию, потому что гитлеровская программа перевооружения давала им новые возможности для работы.

В Германии широко распространенными стали антисоветские взгляды, потому что гитлеровская пропагандистская машина имела монополию на формирование общественного мнения. Более того, программа перевооружения покончила с безработицей, Советский Союз стал относительно мелким покупателем, а индивидуально граждане могли только выиграть, проявляя как можно больше антисоветских чувств. Многие германские специалисты, которые к тому времени возвратились в Германию разочарованными и недовольными, с огромным энтузиазмом участвовали в гитлеровской пропагандистской кампании. Некоторые из них, несомненно, чувствовали, что должны реабилитироваться после того, как послужили СССР. Короче, это был период растущей изоляции и относительной бездеятельности, и единственное преимущество, которое я лично извлек из этого, было в возможности отдать больше времени классикам мировой литературы и изучению обширных исторических проблем – то, на что у меня не было времени в предыдущие годы.

Деятельность НКВД против германского посольства усилилась, особенно во время великих процессов репрессий. В 1937 году была совершена особо грубая попытка добиться доступа к нашим самым секретным политическим документам. Но ключ, который использовался для того, чтобы открыть один из сейфов, сломался и застрял в замочной скважине. Не было сомнений, что по крайней мере один из ночных охранников посольства был предателем, работавшим на НКВД, либо был принужден к действию силой. Министерство иностранных дел направило одного из высоких чинов из своего отдела кадров в Москву для досконального расследования; но после всех своих допросов с критическим самоанализом он так и не нашел виновного. В результате восемь работников посольства были уволены по подозрению – либо потому, что они были советскими гражданами, либо потому, что у них были русские жены. В качестве меры предосторожности на будущее в посольстве был построен подвал для хранения материалов, который с тех пор денно и нощно охранял надежный служащий.

Четыре года спустя секрет был раскрыт, когда вскоре после начала войны у меня появилась возможность побеседовать с бывшим работником НКВД Жигуновым, который попал в руки немцев. Военные рекомендовали мне его как «политически интересную» личность, поскольку он работал в Москве на НКВД, отвечая за наблюдение за иностранными дипломатическими миссиями. И действительно, мой разговор с ним оказался весьма информативным, так как Жигунов, не знавший, что я был ранее работником посольства, и никогда ранее не видевший меня в лицо, был хорошо информирован о взломе в германском посольстве в 1937 году. От него я узнал, что один из работников посольства ранее передавал НКВД документы из нашего секретного сейфа; чекисты фотографировали их и возвращали той же ночью, чтобы до утра они вновь оказались в сейфе. Только последняя попытка провалилась. Рассказ Жигунова четко свидетельствовал, что тот работник посольства, который был сообщником чекистов, оказался среди тех, кого расстреляли в 1937 году.

Сам Жигунов отвечал за слежку за венгерской миссией в Москве. И действительно, он оказался удивительно хорошо осведомленным о политических отчетах венгерского советника посольства, что произошло благодаря тому факту, что этот советник черновики своих отчетов обычно выбрасывал в мусорную корзину, откуда их оперативно доставляли в НКВД, так как уборщица венгерской миссии состояла там на службе. Жигунов дал мне великолепную характеристику венгерского советника, которого я лично знал очень хорошо, и представил очень точную картину внутреннего состояния венгерской миссии.

Я с готовностью поверил заявлению Жигунова о том, что интересы НКВД и его собственных коллег были главным образом сосредоточены на германском посольстве. Я спросил его, знал ли он кого-нибудь из членов руководства посольства. Он их не встречал, но был знаком с их именами. Когда я спросил его, что он знал о советнике посольства Хильгере, он сказал: «Мы все считали, что Хильгер, видимо, самый опасный противник НКВД». Сам Берия, объяснил он, сказал своим людям 20 августа 1940 года, что они должны особо следить за этим Хильгером, потому что «тот знает Советский Союз лучше, чем многие из нас»[86].

После всего того, что было сказано об изоляции и слежке за дипломатическим корпусом в Москве в конце 1930-х, было бы ошибкой считать, что мы подвергались ограничениям, которые даже приближались к тем, которые представители дружественных стран вынуждены терпеть в Советском Союзе сегодня (то есть в конце 1940-х – начале 1950-х. – Ред.). Так что до начала войны в 1941 году мы не только пользовались правом свободного передвижения по Москве; мы даже могли совершать поездки в отдаленные районы Советского Союза. И в 1937 году советские власти не чинили мне препятствий, когда я пожелал вернуться в Москву после отпуска в Германии и Франции на автомобиле. За шесть лет до этого я совершил подобное автомобильное путешествие в Москву после покупки в Германии своей первой машины. Оба этих случая – из разряда убийственных экспериментов из-за отвратительного состояния дорог, подозрительности населения и проблем с горючим. Во второй поездке мне пришлось последние 80 километров ползти на первой передаче, потому что единственное горючее, которое я смог раздобыть, – высокооктановый авиационный бензин, для которого мой восьмицилиндровый «хорьх» вряд ли подходил.

Все это происходило в то время, когда советско-германские торговые отношения продолжались без серьезных перерывов и, в некоторых отношениях, с беспрецедентной гладкостью. Германские аграрные интересы, которые в дни Веймарской республики были в состоянии ограничить германский импорт из России, сейчас получали значительно меньшие возможности влияния на политику закупок. Как ни парадоксально, политический антагонизм между двумя странами настолько прочно принимался как должное, что торговые отношения теперь были извлечены из области противоречий и могли обсуждаться с определенной беспристрастностью, что способствовало их куда большей эффективности. В некоторых отношениях две экономики стали более дополняющими друг друга, чем когда-либо. Гитлеровские четырехлетние планы перевооружения породили острую нехватку ряда массовых продуктов питания и сырьевых материалов, которые мог предложить СССР. Прежде всего это были лес, нефть, фуражное зерно, жмых и марганцевая руда. Наконец, хроническая нехватка твердой валюты поставила Германию перед необходимостью покупки советского золота. Короче, Германия весьма зависела от торговли с СССР.

После острого дефицита средств в период депрессии гитлеровская экономическая политика постепенно создала эмиссионные возможности, облегчавшие заключение кредитных соглашений; но даже до того, как это стало реальностью, возобновились кредитные переговоры. Когда Гитлер пришел к власти, долги Советского Союза немецким кредиторам выросли до значительной суммы 1,2 миллиарда рейхсмарок, из которых более 700 миллионов подлежали уплате в 1933 году. Вскоре после восхождения Гитлера начались переговоры о рефинансировании, которые нацистское правительство не прерывало. В марте 1933 года кредит рефинансирования на 140 миллионов рейхсмарок был выдан в обмен на представленные Советским Союзом гарантии; таким путем советское правительство получило свой первый финансовый кредит от национал-социалистов. Такие денежные кредиты в последующие годы стали чуть ли не обычным делом, а суммы демонстрировали тенденции к росту. Подписанное 9 апреля 1935 года соглашение предоставляло Москве пятилетний финансовый кредит на 200 миллионов рейхсмарок – по этому кредиту советский торговый представитель мог получать деньги в любой момент до 30 июня 1937 года. В конце 1935 года Шахт сказал Канделаки, что Берлин готов предоставить десятилетний финансовый кредит на 500 миллионов рейхсмарок – для использования при советских закупках в Германии. Тот ряд условий, что прилагался к этому предложению, был Советским Союзом принят, и в декабре 1935 года Канделаки вручил германскому министру экономики впечатляющий список товаров, которые его правительство желало бы закупить. Среди объектов этого перечня были военные корабли и особенно подводные лодки. Кроме того, русские пожелали создания условий для теснейшего научного и экономического обмена с концернами «И.Г. Фарбен» и «Карл Цейсс».

Предложение Шахта привело к некоторым острым дискуссиям в Берлине. Представители как министерства финансов, так и иностранных дел предупреждали, что при таких долгосрочных кредитах Германия потеряет деньги. Более того, Германия таким соглашением вновь создаст опасный прецедент, и, поскольку другие страны смогут предложить лучшие условия, продолжится соперничество за бизнес в СССР, в котором Москва не может проиграть. Так как эти взгляды были изложены уже после того, как Шахт практически заключил сделку, он оказался в несколько стеснительной ситуации. Однако, не зная всего этого, его спас Молотов. В публичном выступлении перед Центральным исполкомом 18 января 1936 года он намекнул на это предложение и таким образом разгласил дело, позволив Шахту прервать все дальнейшие переговоры с Канделаки, заявив, что, очевидно, Молотов взял это дело в свои руки.

К этому времени германское правительство ввело законодательство о жестком валютном контроле, резко ограничивающем управление, которое могли себе позволить иностранные кредиторы в отношении своих денежных авуаров в Германии. Чтобы обойти эти ограничения, были придуманы краткосрочные расчетные договоры для регулирования обменов товарами и платежами между Германией и Советским Союзом. Первое соглашение такого рода было подписано 29 апреля 1936 года, а в декабре того же года оно было продлено до 31 декабря 1937 года. С германской стороны не было никаких препятствий для еще одного продления. Но прошли последние месяцы, а советское правительство так и не назначило переговорщика, уполномоченного на подписание этого соглашения. Поэтому в первые месяцы 1938 года наши торговые отношения пришли к полной остановке, и дело возобновилось только после 1 марта, когда договор от 24 декабря 1936 года был продлен до конца 1938 года. Следующее продление до конца 1939 года, подписанное 19 декабря 1938 года, было почти заурядным делом. Но германская и советская пресса его так разрекламировали, что на Западе поднялся немалый шум, потому что повсюду предполагалось, что две страны, СССР и Германия, настолько далеки друг от друга, что это исключает любого рода соглашения между ними.

Кроме того, были и другие, неизвестные внешнему миру свидетельства того, что обе стороны желают покончить с состоянием напряженности между собой. Еще в марте 1938 года, когда было подписано клиринговое соглашение на 1938 год, прошло обсуждение нового товарного кредита. Спустя девять месяцев, 22 декабря, германский переговорщик д-р Карл Шнурре обратился к советскому торговому представителю Скосыреву с предложением возобновить переговоры. Рейх, заявил он, готов предоставить шестилетний кредит на 200 миллионов рейхсмарок при условии, что три четверти этой суммы будет выплачено в виде стратегических сырьевых материалов. Три недели спустя, 11 января 1939 года, советский посол Мерекалов сам сопроводил Скосырева при посещении министерства иностранных дел, чтобы объявить, что его правительство готово обсудить содержание кредита на вышесказанных условиях. Но он попросил, чтобы переговоры велись в Москве; и заинтересованность рейха в советском сырье была так велика, что руководитель отдела экономики министерства иностранных дел Виль оказал сильную поддержку пожеланию Мерекалова. Было принято решение, что направление большой делегации в Москву не гарантируется, но Шнурре из Восточного отдела экономики министерства иностранных дел поедет для обсуждения этого кредита один. До этого Шнурре, молодой секретарь в дипломатической миссии в Будапеште, отличился во время экономических переговоров с венгерскими правительственными чиновниками и с тех пор быстро продвигался по служебной лестнице. Это был исключительно способный, очень амбициозный и квалифицированный человек. Кроме того, он отличался огромным старанием, упорством и глубоким пониманием экономических проблем и всей сложной экономической системы. Так что советским представителям противостоял интеллигентный и целеустремленный переговорщик, сочетавший большие личные амбиции с огромным опытом.

Переговоры в Москве должны были начаться 31 января 1939 года. В начале января Шнурре отправился в Варшаву для участия в переговорах с польским правительством по поводу германо-польской торговли. После этого он должен был продолжить свое путешествие поездкой в Москву для договоренности о новом кредите с наркомом внешней торговли Микояном[87]. Я поехал на встречу с Шнурре в польскую столицу, чтобы проинформировать его о своей подготовительной работе с наркомом и описать ему общее настроение в Москве. Вместе в Варшаве мы составили наши планы для предстоящих переговоров.

Тем временем «Дейли мейл» и некоторые французские и польские газеты опубликовали новость в весьма сенсационном виде о крупной германской торговой делегации, якобы едущей в Москву для экономических переговоров огромного масштаба. Фон Риббентроп расценил это сообщение как намеренную попытку разрушить усилия по налаживанию взаимопонимания с Польшей, путем которого он все еще стремился разрешить проблемы Данцига и Польского (Данцигского) коридора, исключая войну. Его немедленной реакцией были отмена поездки Шнур-ре в Москву и приказ возвратиться в Берлин.

Внезапный отзыв Шнурре был воспринят русскими как пощечина, что усилило их старые подозрения о том, что немцы играют политические игры за их счет, чтобы повсюду извлечь для себя преимущества. Потом нам несколько раз пришлось ощутить неприязнь, порожденную в январе 1939 года. Тем не менее было бы ошибочным утверждать, что наши экономические отношения были из-за этого оскорбления резко сокращены. Напротив, обе стороны все еще были жизненно заинтересованы в сделке, хотя некоторые пункты требовали уточнения. Теперь Берлин хотел стратегических сырьевых материалов как минимум на 200 миллионов рейхсмарок, в то время как Москва просила объекты машиностроения, промышленное оборудование и другие средства производства. Обе стороны были заинтересованы получить то, что хотели, именно в таком объеме и уступали друг другу как можно меньше; обе старались прийти к согласию, потому были готовы торговаться. В конце февраля 1939 года Микоян вручил мне свой проект соглашения с указанием условий, при которых его правительство было готово поставить дополнительные стратегические материалы, и с того момента до июня я находился в постоянном контакте с наркомом внешней торговли. Фактические переговоры шли в Берлине, в то время как мои контакты с Микояном имели целью устранение трудностей, возникших в Берлине, и выработку компромиссных решений. Этим объясняется, почему окончательное соглашение было подписано в Берлине, а не в Москве.

Подписание состоялось 19 августа 1939 года. В соответствии с соглашением СССР закупал аппаратуру и оборудование стоимостью 200 миллионов рейхсмарок и обещал продать Берлину нужных тому сырья и товаров на 180 миллионов рейхсмарок. Выплата полагалась через семь лет, а процент с кредита в 5 процентов был почти таким же приемлемым, как и тот, что Микоян требовал первоначально.

Начавшись как один из длинной серии экономических договоров между нацистской Германией и Советским Союзом, которые заключались, несмотря на превалировавшую политическую вражду между двумя режимами, договор от 19 августа 1939 года, возможно, не был бы подписан, если бы параллельно не шло политическое сближение. Инцидент с Шнурре в январе 1939 года убедил советских лидеров, что нельзя слишком жестко отделять экономические отношения от политических связей. Весной переговоры в Берлине начали затягиваться, а 20 мая Молотов заявил, что они практически прекратились. Поскольку Кремль очень хотел договориться по торговым соглашениям с Германией, то пришел к заключению, что возобновление экономических переговоров было бы приемлемо лишь в случае, если для них можно было создать какую-то политическую основу.

Политическое сближение между двумя странами явилось результатом серьезного компромисса, в котором очень трудно оценить значение собственно дипломатии в любой конкретный момент времени. Да и нельзя было определить точный момент, в который каждый из диктаторов принял решение работать во имя полного взаимопонимания. И в Берлине, и в Москве, похоже, эта идея созревала постепенно как свидетельство накапливавшейся готовности другого партнера говорить о деле. Обоим правительствам потребовалось преодолеть огромные сомнения, подозрения и идеологическую щепетильность, но, как только многие контраргументы были израсходованы, и Германия и СССР двинулись вперед с удивительным энтузиазмом и определенным чувством облегчения; отсюда за затянувшимся периодом, в течение которого обе стороны с огромной осторожностью и сдержанностью прощупывали почву под ногами, последовал очень короткий промежуток времени, в течение которого события последовали друг за другом с драматической быстротой.

Первые слабые сигналы о том, что напряженность спадает, можно было заметить летом 1938 года. В то время атмосфера, созданная взаимными обвинениями, стала нетерпимой, и обе стороны выразили желание к прекращению такого положения. Германское посольство первым предложило принять меры, которые могли бы служить признаком доброй воли, для прекращения поливания грязью обоих глав государств. Идея принадлежала Шуленбургу; но перед тем как обратиться с ней к Литвинову, он обсудил ее с первым советником посольства и со мной. Предложение упало на благодатную почву; оно обсуждалось на различных совещаниях как в Москве, так и в Берлине, и наконец было достигнуто соответствующее соглашение. Другой шаг в том же направлении был сделан в октябре 1938 года, когда Литвинов и Шуленбург пришли к устной договоренности, что впредь пресса и радио будут вести себя сдержанно и перестанут нападать на другую страну. Последствия этого соглашения стали первым видимым свидетельством, что перемены в отношениях между Советским Союзом и Германией не так уж далеко.

Готовность Сталина вступить в соглашения такого рода явилась главным образом следствием Мюнхенской конференции. Исходя из того курса, который приняла конференция, и из факта, что Советский Союз оставили в стороне от нее, Сталин сделал вывод, что западные державы не имеют намерений продемонстрировать Гитлеру серьезное сопротивление и что они даже поддержат его, если он нападет на Советский Союз. Но Гитлера события в Мюнхене также подтолкнули в сторону урегулирования отношений с Советским Союзом. В частности, ремарки, сделанные Невиллом Чемберленом по возвращении в Лондон, утвердили Гитлера во мнении, что ему необходимо осуществить дополнительные меры безопасности, если он намеревается и в дальнейшем одерживать успехи старыми методами.

И вновь мировая общественность не оставила без внимания новость, пришедшую в конце декабря 1938 года из Берлина – о том, что в германской столице было подписано германо-советское торговое соглашение. По правде говоря, это было рутинное дело, поскольку продолжение германо-советской торговли зависело от ежегодного продления подобных сделок; но сам факт, что в данном случае соглашение было подписано вовремя и без огромной задержки, как в прошлом году, рассматривался как симптоматичный. Заключение соглашения явилось прологом к дальнейшим германо-советским переговорам, которые были предложены торговым представительством СССР. На этих дискуссиях, проходивших между советским торговым представителем и Карлом Шнурре, обе стороны выразили огромную заинтересованность в создании широкой базы для товарного обмена; они также договорились о поездке Шнурре из Варшавы в Москву во второй половине января, которая была так внезапно отменена.

Несмотря на неприязнь и подозрения, созданные этой пощечиной Советскому Союзу, нить, которая свивалась между Москвой и Берлином, вновь не разорвалась, и поведение кремлевских представителей в Берлине очевидно показывало, что им было приказано плести ее при каждом удобном случае. Если все еще и оставались какие-то сомнения в отношении советских мотивов в этих заигрываниях, их можно было отмести благодаря речи Сталина, произнесенной им 10 марта на XVIII съезде партии, в которой он четко заявил, что между двумя странами нет непреодолимых различий, кроме их идеологических разногласий. Но, заявил Сталин, другие страны, похоже, стараются углубить существующие противоречия: «Характерен шум, который подняла англо-французская и северо-американская пресса по поводу Советской Украины… что немцы не далее как весной этого года присоединят Советскую Украину, имеющую более 30 миллионов населения, к так называемой Карпатской Украине. Похоже на то, что этот подозрительный шум имел своей целью поднять ярость Советского Союза против Германии, отравить атмосферу и спровоцировать конфликт с Германией без видимых на то оснований…»

В долгосрочной перспективе сталинская речь в значительной степени подготовила почву для германо-советского взаимопонимания. Однако немедленная реакция из Берлина не относилась к разряду приветливых; и Сталин, должно быть, осознал, что необходима более существенная демонстрация перемен: надо убрать Максима Литвинова (Валлаха). Кадровые изменения произошли с удивительной внезапностью. На майском параде Литвинова еще видели на трибуне в самом близком сталинском окружении; 2 и 3 мая он вел переговоры с британским послом Уильямом Сидсом. А день спустя московская пресса объявила, что пост наркома иностранных дел был передан председателю Совета народных комиссаров Вячеславу Михайловичу Молотову.

Молотов был высококвалифицированным администратором, способным исполнителем порученной ему политики и опытным бюрократом. Однако, в отличие от своего предшественника в Наркоминделе, он не обладал творческим умом. На переговорах, которым я был свидетель или в которых принимал участие сам, Молотов никогда не проявлял какой-либо личной инициативы, а, похоже, строго следовал правилам, установленным Сталиным. Если возникала проблема, он обычно говорил, что хочет проконсультироваться со своим «правительством». Типичным было поведение Молотова на важном совещании с германским послом 19 августа 1939 года. Граф Шуленбург попросил его передать информацию о том, что, если между двумя странами будет заключен пакт о ненападении, Риббентроп сможет подписать особый протокол о разграничении сфер интересов в районе Прибалтики. Хотя такое заявление было именно тем, чего хотело советское правительство, Молотов не осмелился дать надлежащий ответ самостоятельно. Посол уехал, не получив ответа; но он не провел и десяти минут в соседнем посольстве, как зазвонил телефон, и его попросили немедленно вернуться в Кремль. Шуленбург поспешил назад, и Молотов объявил, что он тем временем проконсультировался со своим «правительством» (что могло означать только Сталина), которое разрешило ему вручить послу проект пакта о ненападении и которое ожидает приезда германского министра иностранных дел в ближайшее время для заключения этого пакта.

Я уверен, что отсутствие у Молотова способности приспосабливаться и его страх ответственности нанесли вред советскому правительству в его деловых отношениях с западными союзниками, но Сталину, очевидно, было важнее иметь человека, лишенного других амбиций, кроме того, чтобы играть роль послушного инструмента в его руках. Помимо своей безусловной лояльности, Молотов обладал и другими качествами, делавшими его крайне ценным человеком, например неиссякаемой энергией и образцовой преданностью своей работе. Его потрясающая память позволяла ему справляться с широким и многочисленным комплексом проблем. Один элемент, демонстрирующий его упорство, – даже в преклонном возрасте Молотову удалось преодолеть заикание, которое его всегда мучило.

Когда бы я ни наблюдал Молотова на официальных приемах или различных мероприятиях, у меня всегда возникало впечатление, что, как правило, он чувствует себя неуверенно и нуждается в постоянном напоминании самому себе о собственной значимости, чтобы выглядеть уверенным человеком. После первой встречи между ним и Гитлером 12 ноября 1940 года я сопровождал Молотова в замок Бельвью, где он располагался во время визита. Когда я спросил Молотова, какое впечатление произвел на него фюрер, он ответил спонтанно и с видимой искренностью: «Знаете, он вовсе не так мрачен, как я себе его представлял!» Думаю, его ответ был показателем внутренней неуверенности, которую он, должно быть, ощущал, когда впервые оказался перед Гитлером[88].

Ощущение внутреннего дискомфорта, видимо, приводило к тому, что Молотов чувствовал себя весьма стесненно среди ярких и одаренных богатым воображением умов, все еще остававшихся в Наркоминделе, этой организации, которая всегда особо привлекала к себе культурную, образованную и много путешествовавшую элиту из старых большевиков, потому что предлагала благоприятные возможности быть в контакте с событиями за пределами новой китайской стены, окружавшей теперь сталинскую Россию. Но и в этом учреждении репрессии окончательно покончили с подобными людьми (которые, в свою очередь, за два десятка лет до этого уничтожили на порядок более образованную, культурную и профессиональную элиту царской России, заняв ее место, самонадеянно полагая, что навсегда. – Ред.).

Тот вид понимания, которым относительно культурный тип советского чиновника обладал в отношении западного образа жизни и мысли, стал в конце 1930-х годов весьма подозрительным. Кроме того, Молотов, похоже, лично таил в себе комплекс неполноценности провинциального русского бюрократа, который он компенсировал своим недалеким национализмом и глубоко укоренившейся подозрительностью к иностранцам и «космополитам». Но какими бы ни были причины, Молотов не затратил много времени на тщательную уборку в Наркоминделе и скоро окружил себя почти целиком великороссами нового обученного поколения советских государственных служащих.

При сем Молотов завершил процесс замены любителей в Наркоминделе на профессиональных управленцев. В начале коммунистического правления существовала точка зрения, что большевистские убеждения и особые заслуги перед революцией гарантируют личную результативность на высоких административных и исполнительных постах, хотя уже Ленин признавал ошибочность этой идеи. Но понадобилось много лет, пока не была создана система отбора и обучения, обеспечившая появление нового поколения компетентного персонала для государственной службы. Частично по той причине, что заграничная работа требовала людей с «космополитическим» прошлым, а частично из-за партийной привычки переводить лидеров оппозиции на посты в дипломатической службе, старые большевики в Наркоминделе сохраняли за собой ведущие позиции дольше, чем в большинстве других правительственных учреждений. Поэтому в ходе великих репрессий 1936–1938 годов большое количество бывших советских дипломатов оказалось на скамье подсудимых, но все же именно приход Молотова означал окончательный триумф нового поколения советских государственных служащих в Наркоминделе. Однако не следует забывать, что несколько старых опытных чиновников, переживших репрессии, но выметенных молотовской метлой, были использованы для подготовки этого нового поколения. Среди них были Литвинов и Майский (И.М. Майский, настоящая фамилия Ляховецкий (1884–1975). С 1903 года меньшевик, с 1921 года большевик. В 1932–1943 годах посол в Великобритании. В 1943–1946 годах замнаркома иностранных дел СССР. С 1953 по 1956 год – сидел по ст. 58 УК РСФСР. – Ред.) – бывший посол в Лондоне, Ронштейн – бывший руководитель прессы НКИДа и Борис Штейн, испытанный сотрудник Чичерина и Литвинова, под чьей опекой Громыко в 1946 году делал свои первые шаги в качестве представителя СССР в ООН[89].

Таким образом, фундаментальный поворот в советской внешней политике, который был отмечен пактом между Сталиным и Гитлером (советско-германский пакт о ненападении был заключен 23 августа 1939 года сроком на десять лет. – Ред.), был подготовлен массовыми чистками предыдущих лет. Если их рассматривать в свете данного поразительного дипломатического акта (и не только в этом свете), эти массовые репрессии можно считать необходимой подготовкой к германо-советскому альянсу. Ибо только коммунистическая партия, избавившаяся от бухариных, крестинских, радеков и им подобных, могла вытерпеть договор, подписанный Молотовым и Риббентропом в августе 1939 года; поэтому утверждать, что эти репрессии имели целью устранение «прогерманской» фракции внутри партии, было бы крайне смешным.

Внезапная отставка Литвинова не прошла мимо внимания Гитлера. Через два дня после того, как германское правительство узнало эту новость, я получил приказ из Берлина немедленно приехать в Германию и явиться к министру иностранных дел для консультаций. До того момента я с Риббентропом не встречался. Учитывая то, что я уже о нем слышал, я ожидал этой встречи со смешанным чувством, а возложенное на меня задание наверняка легло бы на плечи кого-нибудь другого, если бы в этот момент граф Шуленбург не был в Тегеране, представляя германское правительство на свадебной церемонии иранского наследного принца, а генерал Кестринг не путешествовал где-то по Восточной Сибири.

Приехав в Берлин, я узнал, что фон Риббентроп находится в Мюнхене, поскольку Гитлер пребывал в своем баварском имении на горе Оберзальцберг, а фон Риббентроп всегда старался быть как можно ближе к вождю. Моя первая встреча с министром иностранных дел состоялась 9 мая в Мюнхене. Впечатление, которое он произвел на меня в тот раз, было подтверждено последующими наблюдениями, когда я познакомился с ним поближе. Это был человек, занимавший ответственный пост, для которого у него не было никаких талантов, знаний или опыта, и он сам знал и чувствовал это очень хорошо. Как следствие, Риббентроп стал крайне зависим от огромного штата опытных и не столь опытных советников, которые должны были находиться всецело в его распоряжении и под рукой в любую минуту. В то же время он старался скрыть свое чувство неполноценности высокомерием, которое зачастую казалось невыносимым. Чтобы министр орал на седовласого советника, пока не срывал голос, было неслыханно до тех пор, пока фон Риббентроп не ввел в министерстве иностранных дел в употребление язык и грубый тон унтер-офицера на занятиях по строевой подготовке. Более того, Риббентроп находился под властью психически нездоровой страсти постоянно выпячивать себя и жить в максимально возможном шикарном стиле. Трудно поверить, как много времени он тратил на ожесточенные юридические споры с коллегами по кабинету министров. Риббентроп всегда чувствовал себя крайне зависимым от благосклонности и щедрот Гитлера и отчаянно стремился заполучить их. Одним из его ухищрений было следующее: он просил связного офицера, которого он держал при Гитлере, передавать ему, что сказал Гитлер в кругу своих самых близких доверенных лиц. Из сообщений такого рода он делал выводы о намерениях и идеях Гитлера и в подходящий момент предлагал их ему как свои собственные мысли. Знающие люди уверяли меня, что Гитлер не раз попадался на этот трюк и хвалил «феноменальную интуицию и заблаговременное обдумывание своего министра иностранных дел».

Одним из многих атрибутов, которые, как считал фон Риббентроп, ему полагалось иметь на его должности, был специальный поезд, который он затребовал себе после начала войны и в котором он повсюду следовал за Гитлером, для того чтобы всегда быть ближе к нему. Специальный поезд включал в себя салон-вагон для самого министра, два вагона-ресторана и не менее восьми спальных вагонов, вмещавших команду помощников, секретарей и секретарш, советников и экспертов-консультантов, а также многочисленных телохранителей, отвечавших за личную безопасность фон Риббентропа. Все это было очень похоже на цирк, раскидывавший свой шатер то тут, то там, где это потребуется, либо просто там, где это продиктуют прихоти министра иностранных дел.

Из вопросов, которые мне задавал фон Риббентроп в Мюнхене, и из того внимания, с которым он слушал мой отчет об общей ситуации в Советском Союзе, я сделал вывод, что ему нужна информация для передачи Гитлеру, который после новости о смещении Литвинова проявил новый интерес к проблеме возможного достижения взаимопонимания со Сталиным. Очевидно, мои высказывания отвечали целям фон Риббентропа. Он завершил нашу встречу, сказав мне, что после обеда встретится с Гитлером на горе Оберзальцберг и что я должен поехать в соседний Берхтесгаден и быть готовым на случай, если Гитлер пожелает увидеть меня лично.

Однако ничего подобного не произошло, и следующую ночь я провел в отеле в Зальцбурге, куда поздно ночью приехал и фон Риббентроп. Незадолго до обеда следующего дня нам сообщили, что Гитлер ожидает нас в своем доме в час дня. Фон Риббентроп все еще был в постели, потому что имел обыкновение спать до полудня. Он стал готовиться в страшной спешке, во время которой полностью утратил самообладание, и наш отъезд заметно задержался. После бешеной гонки по извилистой дороге, ведущей на гору Оберзальцберг, мы с весьма большим опозданием прибыли к дому Гитлера. Взад-вперед бегали нервные адъютанты. Фюрер, прошептали они, уже показывает признаки нетерпения.

Через несколько секунд я стоял перед Гитлером, который медленно подошел к нам, пристально вглядываясь в нас странно уклончивыми и хитрыми глазами. Ни тогда, ни во время последующих встреч с Гитлером я не ощущал никакого гипнотического эффекта, который ему приписывали. При виде небольшой фигуры, смешной челки на лбу и забавных маленьких усов Гитлера я чувствовал лишь безразличие, которое через час сменялось физическим отвращением, производимым тем фактом, что он постоянно грыз ногти на пальцах. После короткого приветствия, во время которого едва ли было произнесено одно слово, мы последовали за Гитлером в большую комнату, узкую сторону которой целиком занимало огромное окно, открывающее вид на великолепную альпийскую панораму. И оно было единственной вещью, примечательной в этой комнате. Мы сели за круглый стол; я оказался напротив Гитлера, а фон Риббентроп – по его правую сторону. Во время разговора присутствовали еще три человека: начальник штаба Верховного главнокомандования вооруженных сил генерал-полковник Вильгельм Кейтель, Карл Шнурре и Вальтер Гевель – связной офицер фон Риббентропа в личном окружении Гитлера. Являясь старым и близким другом Гитлера, побывавшим вместе с ним в Ландсбергской тюрьме, Гевель являл собой исключение среди тех, кто составлял ближайший к Гитлеру круг лиц, потому что обладал не только очень многими приятными человеческими чертами, но и также открытым кругозором человека, немало попутешествовавшего по свету. В этом отношении он был совершенной противоположностью Гитлеру, не обладавшему ни одной из этих добродетелей, – вещь, которую, кстати, Гевель никогда не отрицал, беседуя со мной.

Предыдущим вечером мы вместе с Гевелем обсудили предстоящую встречу с Гитлером, и я задумался, смогу ли я, человек, живший в совершенно ином идеологическом мире, когда-нибудь найти общий язык с Гитлером в отношении проблем с Россией. Но Гевель заверил меня, что трудностей не будет. «И не думай об этом вообще! – заявил он. – Готов спорить, что он не даст тебе и слова вставить; наоборот, он сам будет вести разговор, а потом закончит встречу еще до того, как ты сможешь вставить хотя бы одно замечание». Но на деле оказалось все наоборот. Гитлер начал беседу, поинтересовавшись причинами, которые могли вынудить Сталина отправить в отставку Литвинова. Я ответил, что, по моему твердому убеждению, он сделал это, потому что Литвинов настаивал на достижении взаимопонимания с Англией и Францией, в то время как Сталин считал, что западные державы нацелены на то, чтобы заставить Советский Союз в случае войны таскать каштаны из огня. Хотя Гитлер ничего не сказал, он бросил на фон Риббентропа взгляд, свидетельствующий, что мое объяснение для него выглядело разумным. Второй вопрос развил тему далее – верю ли я, что Сталин мог бы, при определенных обстоятельствах, быть готовым к достижению взаимопонимания с Германией? Меня так и подмывало дать Гитлеру резюме о германо-советских отношениях с 1933 года и напомнить ему, как часто советское правительство в первые годы его правления выражало желание в поддержании старых дружественных отношений; но я только упомянул речь Сталина 10 марта 1939 года, в которой советский лидер заявил, что видимых причин для конфликта между Германией и Советским Союзом не существует. Я был весьма удивлен, когда ни Гитлер, ни фон Риббентроп не смогли вспомнить, что Сталин сказал в этой речи, хотя московское посольство в то время отправило подробный отчет о ней. По просьбе фон Риббентропа я еще раз процитировал относящийся к делу отрывок.

Гитлер никак не проявил своего собственного мнения в отношении взаимопонимания с Советским Союзом. Вместо этого он попросил меня рассказать, «как идут дела в России». После предсказаний Гевеля я ожидал этого меньше всего, поэтому мне пришлось сделать глубокий вздох перед тем, как решить, с чего начать и чем закончить. Я начал, изложив в общих чертах свою честную уверенность в том, что большевизм представляет собой огромную опасность, но что возможно его нейтрализовать, завязав разумные экономические и политические связи. Я подчеркнул неоспоримые успехи советской индустриализации и растущую силу советского режима, но в то же время отметил, что массовые репрессии 1936–1938 годов, которым подверглись около 80 процентов высшего командующего состава Красной армии (основная часть офицерского корпуса России, по-настоящему профессиональная и преданная своей стране, была уничтожена, помимо Гражданской войны, в ходе чисток и репрессий 1920-х годов, а также оказалась в эмиграции. – Ред.), серьезно ослабили военную мощь и административную структуру Советского государства. Остановившись на подробностях борьбы за власть между Сталиным и оппозицией, я отметил, как много идеологического балласта было выброшено за борт после того, как Сталин понял, что здоровую и мощную политическую структуру не построить на фундаменте коммунистических доктрин. Вместо революционного энтузиазма Сталин пытается вырастить новый советский патриотизм. Я сослался на осуждение уравниловки и возрождение старых военных героев царской России; я рассказал Гитлеру о возрождающемся укреплении родительского авторитета и школьной дисциплины, о борьбе против экспериментов в музыке, театре, изобразительном искусстве и других областях культуры.

Гитлер сидел наклонившись вперед и слушал меня с большим вниманием. Однажды, когда я сделал короткую паузу, он настойчиво попросил меня продолжать рассказ. Когда я наконец закончил, я думал, что теперь Гитлер раскроет свои взгляды на будущие отношения между Германией и Россией. Но вместо этого он отпустил меня с немногими формальными словами благодарности. Как мне рассказывали потом, он тут же выразил фон Риббентропу свое неудовольствие в связи с моим рассказом об успехах советской индустриализации и укреплении национального сознания в населении. «Может быть, – сказал Гитлер фон Риббентропу, – Хильгер пал жертвой советской пропаганды. В этом случае его описание условий в Советском Союзе ничего не стоит. Но если он прав, тогда мы не можем терять время и обязаны принять меры, чтобы предотвратить дальнейшее укрепление советской власти».

Через десять дней после моего визита в Бергхоф посольству было приказано сообщить советскому руководству, что сейчас мы готовы к возобновлению дискуссий о новом торговом соглашении и хотели бы послать в Москву Шнурре, чтобы он договорился с Микояном. К удивлению посла, Молотов ответил, что прошедшие месяцы и особенно отмена поездки Шнурре в январе создали впечатление, что германское правительство не настроено действительно серьезно в отношении переговоров, а ведет их лишь как игру с целью получения политических преимуществ в других областях; поэтому он может согласиться на возобновление торговых переговоров только после того, как для них будет создана необходимая политическая основа. Напрасно граф Шуленбург пытался уговорить наркома иностранных дел объяснить, что он имеет в виду под «политической основой».

В Берлине доклад посла произвел впечатление, что Молотов дал завуалированный отпор германским заигрываниям. Поэтому фон Риббентроп и Гитлер решили ретироваться с мрачным видом в угол и не делать впредь никаких авансов. В московском посольстве, с другой стороны, мы были склонны расценивать слова Молотова как неявное приглашение прийти к политическому взаимопониманию, поскольку он не считал, что хорошие экономические отношения могут развиваться в долгосрочной перспективе кроме как в политически терпимой атмосфере. Но отсюда возникал вопрос: можно ли воспринимать подобную инициативу по номинальной цене? Не решили ли русские на самом деле договориться с нацистской Германией, или их предложение было не более чем способ, посредством которого можно оказать давление на Британию и Францию? С другой стороны, мы видели непримиримость Молотова по отношению к Англии, его настойчивость на условиях, соблюдения которых вряд ли можно было ожидать от западных держав. Не хочет ли он на самом деле союза с ними? Кого собирается перехитрить Сталин? Хотя мы и сообщили обо всех этих сомнениях в Берлин, в целом мы придерживались оптимистической ноты; было бы интересно понаблюдать, как будет Москва решать эту проблему в дальнейшем.

Какие бы невысказанные прямо, но содержащиеся в уме условия ни оставались у сторон, возможность сближения пробудила острый интерес в обеих столицах. В начале июня министерство иностранных дел стало исследовать Берлинский договор. Формально он все еще оставался в силе, поскольку был продлен на неопределенное время в 1931 году и с тех пор не аннулировался. И все-таки он утратил всякий смысл. Вопрос стоял о том, можно ли его оживить. Или, может быть, этот договор был нарушен так называемым Антикоминтерновским пактом? Нарушит ли его советско-британский альянс? 28 июня граф Шуленбург имел беседу с Молотовым, в ходе которой были подняты эти вопросы. К середине месяца торговые переговоры получили действительно хороший старт, когда было принято предложение Микояна о кредитном соглашении. Впервые за несколько лет на вечеринке с коктейлем, устроенной генералом Кестрингом в первые дни июля, появился командир Красной армии.

Ближе к концу июля Гитлер, очевидно, решил взять инициативу в работе над урегулированием отношений с СССР. В отдельном кабинете эксклюзивного берлинского ресторана 26 июля у Шнурре состоялся продолжительный разговор с советским поверенным в делах и советским торгпредом. В этом случае оба советских представителя недвусмысленно квалифицировали сближение между Германией и Советским Союзом как отвечающее жизненным интересам обеих стран. 3 августа граф Шуленбург и я более часа беседовали с Молотовым, получив впечатление, что Кремль действительно готов улучшить свои отношения с Германией, но старые подозрения против Третьего рейха и его антисоветской политики все еще не затихли. Понадобится много терпения и времени на убеждение, чтобы устранить застарелое опасение немецкой двуличности. Да и германский посол не верил, что их можно будет стряхнуть с ног с помощью интенсивных уговоров. «Я все еще считаю, – писал он 14 августа, – что мы должны избегать всяких бурных авансов, касающихся наших отношений с Советским Союзом; это почти неизбежно будет иметь плохой эффект».

Но за три дня до этого в Москву прибыли британская и французская военные миссии. В этот момент Гитлер, похоже, полностью убедился в необходимости обеспечить нейтралитет Советского Союза, если он решит до конца лета начать войну с Польшей. В ранние утренние часы 15 августа посол получил срочную телеграмму от фон Риббентропа, поручавшую ему сообщить Молотову, что германский министр иностранных дел хотел бы приехать в Москву для обсуждения возможности заключения договора о дружбе. «Нет сомнений, – гласила, в частности, нота, – что германо-советская политика подошла к историческому поворотному пункту… От решений, которые предстоит принять, будет зависеть, возьмут ли два народа вновь и без каких-либо непреодолимых причин оружие в руки друг против друга либо перейдут к дружеским отношениям. Обеим странам было хорошо, когда они дружили, и плохо – когда они были врагами».

После такого искреннего вступления Молотов мог себе позволить затягивать время и торговаться. Явно под впечатлением заявления посла он предупредил, что приезд такого «высокопоставленного дипломата и государственного деятеля», как фон Риббентроп, требует самых тщательных приготовлений. Более того, ему хотелось бы вначале выяснить некоторые вопросы. Готова ли Германия заключить с Советским Союзом пакт о ненападении? Использует ли она свое влияние на Японию для улучшения отношений России с этой страной? И будут ли страны Прибалтики на повестке дня предстоящей дискуссии?

Когда два дня спустя Шуленбург дал положительный ответ на все эти вопросы, Молотов заявил, что считает, что предшествующее заключение торгового договора будет предварительным условием для каких-либо переговоров о политическом договоре[90]. Он предложил следующую процедуру: за коммерческим соглашением должен последовать пакт о ненападении; к тому же последний должен дополняться протоколом, в котором должны быть урегулированы некоторые важные вопросы внешней политики.

На это заявление Молотова фон Риббентроп ответил телеграммой, приказывая графу Шуленбургу передать Молотову, что, если советское правительство согласится с предложением фон Риббентропа в отношении его немедленного приезда в Москву, он сможет там подписать специальный протокол, устанавливающий сферы интересов в Прибалтике.

Хотя послание фон Риббентропа ясно указывало, что Гитлер готов уступить Прибалтийские государства Советскому Союзу, Молотов все еще колебался и требовал «более точного» заявления со стороны германского правительства. Сталин, с другой стороны, сразу же уловил, что ему предлагается. Менее чем через полчаса после того, как Молотов отослал нас, нас вновь пригласили в Кремль, где нарком иностранных дел сказал нам, что тем временем он проконсультировался со своим «правительством» (Сталиным) и его попросили вручить проект пакта о ненападении и передать нам, что советское правительство готово принять фон Риббентропа в Москве через неделю после подписания торгового соглашения, то есть примерно 27 августа.

И все равно события в Москве развивались не столь быстро, как этого хотелось бы Гитлеру, который планировал приступить к операциям против Польши в начале сентября и хотел, чтобы до этого русская ситуация была урегулирована. Поэтому Гитлер приказал графу Шуленбургу передать личную телеграмму от него Сталину, в которой настаивал, чтобы Сталин принял фон Риббентропа не позднее 23 августа. Далее в гитлеровской телеграмме говорилось, что с подписанием в предыдущий день (19 августа) коммерческого соглашения открывается путь для заключения пакта о ненападении, а проблема дополнительного протокола, которого хотело бы советское правительство, может быть разрешена в кратчайший период, если ответственный германский государственный деятель сможет приехать в Москву.

Упоминание о секретном протоколе самим Гитлером и заявление последнего о том, что «напряженность между Германией и Польшей стала нетерпимой и кризис может разразиться в любой день», убедили Сталина, что для него настало время действовать. Таким образом, он дал Гитлеру знать о своем согласии на приезд фон Риббентропа в Москву 23 августа.

Потом я узнал от Гевеля, что Гитлер получил сообщение о приглашении фон Риббентропа в Москву с ликующей радостью и что он воскликнул, барабаня обеими ладонями по стене: «Теперь весь мир у меня в кармане!» И мы в посольстве тоже были охвачены огромным возбуждением.

Фон Риббентроп прилетел на самолете примерно в полдень 22 августа. Первая дискуссия в Кремле началась в три тридцать пополудни, она длилась три часа и продолжалась вечером. Далеко за полночь переговоры увенчались подписанием пакта о ненападении и секретного протокола, и на обоих документах стояла дата 23 августа. Германский министр иностранных дел покинул советскую столицу через двадцать четыре часа после прибытия.

Впервые Сталин лично вел переговоры на международные темы с представителем зарубежного правительства. До тех пор он избегал контактов с иностранцами в принципе, кроме немногих встреч с такими выдающимися персонами, как посол Соединенных Штатов в Москве (в 1934–1936 годах. – Ред.) Уильям Кристиан Буллит или некоторые зарубежные журналисты. Когда бы иностранные дипломаты ни запросили предоставить им возможность войти с ним в контакт, Наркоминдел отказывал под предлогом, что Сталин чисто партийный деятель и не занимается иностранными делами. Сугубо юридически этот статус прекратил существовать только в мае 1941 года, когда Сталин принял на себя обязанности председателя Совета народных комиссаров.

Когда фон Риббентроп в сопровождении фон Шуленбурга и меня впервые прибыл в Кремль 23 августа, он был убежден, что вначале будет иметь дело с одним Молотовым, а присутствия Сталина можно ожидать на более поздней стадии переговоров. Поэтому в тот момент, когда мы вошли в комнату, Риббентроп был очень удивлен, когда увидел, что рядом с Молотовым стоит Сталин. Этот ход был рассчитан на то, чтобы вывести германского министра иностранных дел из равновесия; а еще он означал намек на то, что договор может быть заключен либо сейчас, либо никогда.

Поведение Сталина было простым и без претензий, точно таким же, как и часть его тактики ведения переговоров, похожей на отеческую доброжелательность, с помощью которой он знал, как победить своих оппонентов и ослабить их бдительность. Но было интересно наблюдать и быстроту, с какой веселое дружелюбие сталинского отношения к фон Риббентропу или шутливая и любезная манера, с которой он обращался с одним из своих младших помощников, превращались в ледяную холодность, когда он выкрикивал короткие распоряжения или задавал некоторые имеющие отношение к делу вопросы.

Я собственными глазами увидел покорность начальника Генштаба Красной армии генерала (с 1940 года – маршала. – Ред.) Бориса Шапошникова (1882–1945, из семьи служащих, редкий уцелевший представитель дореволюционного офицерства – в 1910 году закончил Академию Генштаба, в 1917 – полковник, командовал полком; интеллигентный и образованный офицер, много сделавший для того, чтобы переломить ход войны в ее начальном, тяжелейшем для нашей армии периоде. – Ред.), когда Сталин разговаривал с ним. Помню услужливую и послушную манеру, с которой наркомы вроде Тевосяна (1902–1958, в 1939–1940 годах – нарком судостроительной промышленности, в 1940–1948 годах – нарком, затем министр черной металлургии, в 1948–1949 годах – министр металлургии; в 1949–1956 годах зампредседателя Совета министров СССР. – Ред.) вставали со своих мест, как школьники, когда Сталин задавал им вопрос. На всех совещаниях, на которых я видел Сталина, Молотов был единственным подчиненным, разговаривавшим со своим начальником как товарищ с товарищем. И все же отчетливо ощущалось, как почтительно глядел он на Сталина, как был счастлив иметь привилегию служить ему. На последующих заседаниях Сталин часто просил Молотова председательствовать в ходе дискуссий. Возможно, это делалось потому, что Сталин официально еще не занимал никакого правительственного поста. Но очевидно, что одним из правил игры было то, что Молотов отказывался брать на себя функции председателя, и тогда Сталин единолично выступал за советское руководство. Однажды, когда Сталин попробовал заставить Молотова вести переговоры, последний возразил: «Нет, Иосиф, говорить будешь ты; я уверен, что ты это сделаешь лучше, чем я». Тогда Сталин вкратце изложил советскую точку зрения в своей лаконичной и четкой манере, а Молотов повернулся к германской делегации с улыбкой удовлетворения, говоря: «Разве я не говорил, что он сделает это лучше, чем я?»

Поведение любого другого члена политбюро, казалось, отражает особые личные отношения со Сталиным. Тон бесед советского вождя с Ворошиловым был сердечным, как между друзьями; с Берией и с Микояном он был дружелюбен, а с Кагановичем – сух и несколько сдержан. Никогда не слышал, чтобы Сталин что-то говорил Маленкову; но на общественных мероприятиях, которые я посещал, как, например, сессии Верховного Совета Советского Союза, он обычно сидел рядом с Маленковым и энергично с ним беседовал, демонстрируя особо близкие отношения между ними.

На встречах Сталин часто удивлял нас объемом своих знаний по техническим вопросам, которые обсуждались, и уверенностью, с которой он принимал решения. Даже в вопросах стиля, когда проблема требовала отыскания точных формулировок для дипломатического документа или официального коммюнике, он действовал уверенно и проявлял огромную трезвость ума и такт. Помню, как я вручил ему проект совместного коммюнике, объясняющего советское вступление в Польшу, который я перевел на русский. Сталин быстро просмотрел его, затем взял карандаш и попросил разрешения посла внести в текст несколько изменений. Он сделал это буквально за несколько минут, ни разу не посоветовавшись с сидевшим рядом с ним Молотовым; потом вручил мне переделанный текст, попросив меня перевести его на немецкий для посла. Я прошептал графу Шуленбургу: «Он значительно его улучшил». И действительно, сталинский текст был намного более «дипломатичным» объяснением этого акта, который мы намеревались довести до сведения общества. «Древние римляне, – произнес Сталин, обернувшись ко мне, – не вступали в бой обнаженными, а прикрывались щитами. Сегодня корректно сформулированное политическое коммюнике играет роль таких щитов». Первоначальный проект был передан нам из Берлина; посему, даже если посол и разделял мое мнение о переделанном тексте, он был обязан получить согласие Берлина на сохранение этих исправлений. Разрешение было получено тотчас же. Потом мне рассказали, что оба текста были представлены Гитлеру для сравнения и он немедленно выбрал тот, что был составлен Сталиным, произнеся: «Конечно, этот! Разве вы не видите, что он много лучше? Кстати, а кто его написал?»

Таким же образом на меня произвели впечатление знания Сталина в области техники, когда, например, он вел заседание германских и российских экспертов, посвященное обсуждению спецификаций артиллерийских орудий для орудийных башен крейсера, который Германия должна была поставить Советскому Союзу (тяжелый крейсер «Лютцов» был куплен в сентябре 1940 года недостроенным. Однако, имея мощные 203-милли-метровые орудия главного калибра, переименованный в «Петропавловск», крейсер нанес немалые потери немцам в ходе обороны Ленинграда в 1941–1944 годах. В 1944 году переименован в «Таллин». Исключен из состава ВМФ в 1958 году. – Ред.), или когда германская торговая делегация обсуждала со Сталиным объем и характер поставок, которые надлежало выполнить обеим странам. Без сталинского четкого разрешения невозможно было получить никакого советского согласия на продажу некоторых стратегических сырьевых материалов; но как только это разрешение было дано, оно было равносильно приказу, который в точности выполнялся.

Переговоры 23 августа оказались легкими. Фон Риббентроп новых предложений не привез, но повторялся в тех идеях, которые уже давно обсуждались на предварительных переговорах между Молотовым и Шуленбургом и также содержались в гитлеровской телеграмме Сталину. Фон Риббентроп не отказал себе в бесчисленных объяснениях в дружбе, на которые Сталин ответил сухой, конкретной и краткой благодарностью. Формулировка договора не составила трудов, поскольку Гитлер принял советский проект в принципе. Окончательный вариант содержал два важных добавления. Статья 3, в которой две стороны соглашались постоянно консультироваться и информировать друг друга обо всех дипломатических шагах, которые намереваются предпринять в вопросах, представляющих интерес для другой стороны, и статья 4, предусматривающая, что ни одна из сторон не может принимать участия в каком-либо блоке, прямо или косвенно направленном против другой страны-участницы. Срок действия договора был изменен с первоначально предложенных пяти лет до десяти; и статья 7 утверждала, что договор вступает в силу после подписания, а не после ратификации, как предлагалось вначале.

Москва придавала величайшее значение секретному протоколу, который должен был прилагаться к этому договору. Согласно протоколу, демаркационная линия между сферами влияния Германии и Советского Союза в Прибалтике проходила вдоль северной границы Литвы, а в Польше она должна была пролегать по рекам Нарев, Висла и Сан[91]. Кроме того, секретный протокол содержал германское признание советских претензий на Бессарабию.

После того как окончательный текст советско-германского пакта о ненападении и протокола к нему был согласован, фон Риббентроп представил черновик совместного коммюнике, которое обоим правительствам надлежало опубликовать на следующий день. В тексте в цветистых и напыщенных выражениях воздавалась хвала воссозданной германо-советской дружбе. Сталин прочел это и снисходительно улыбнулся. «Не кажется ли вам, – произнес он, обернувшись к министру иностранных дел, – что мы должны уделить чуть больше внимания общественному мнению в наших странах? Многие годы мы выливали ушаты помоев друг другу на голову, а наши ребята-пропагандисты при этом лезли из кожи; и вот теперь мы вдруг стремимся заставить наши народы поверить, что все прошлое забыто и прощено? Дела так быстро не делаются. Общественное мнение в нашей стране и, может быть, в Германии тоже надо постепенно подготовить к переменам в наших отношениях, которые принесет с собой этот договор, и надо его приучить к ним». С этими словами он предложил более умеренную формулировку коммюнике, которая была с готовностью принята. Помимо этой маленькой лекции о дипломатических тонкостях Сталин был очень вежлив на протяжении всех дискуссий, а его первоначальная сдержанность постепенно перешла в некоторое веселое дружелюбие, которое было для него весьма типично. В конце переговоров было подано шампанское, и Сталин даже предложил тост за здоровье Гитлера.

После заключения договора от 23 августа и, особенно, договора от 23 сентября Сталин устроил для германских переговорщиков щедрые праздничные приемы. По этим случаям он озвучил некоторые мнения, которые могли быть созвучны злобе дня, но которые все-таки позволяют сделать некоторые выводы в отношении его образа мыслей. Так, например, тон, в котором Сталин говорил о Гитлере, и манера, в которой он провозгласил тост в его честь, приводят к заключению, что на него явно произвели впечатление определенные черты характера и действия Гитлера; но я не мог избавиться от ощущения, что это были как раз те черты и действия, которые самым решительным образом отвергались немцами, противостоявшими нацистскому режиму. Восхищение, кстати, похоже, было взаимным с той разницей, что Гитлер до последнего момента оставался поклонником Сталина, в то время как отношение Сталина к Гитлеру после нападения последнего на Советский Союз, как говорят, поначалу превратилось в жгучую ненависть, а потом в презрение.

Сталин и не старался спрятать свою нелюбовь и недоверие к Англии. В его глазах Британия прошла свой зенит и утратила способность делать великие политические решения. Однако он с нескрываемым уважением говорил о Соединенных Штатах и их экономических достижениях.

Сталин совсем не делал секрета из своего мнения о том, что Япония – опасный соперник. Он похвастался уроком, который советские войска задали японцам во время пограничного инцидента, и упомянул с почти садистским ликованием, что в результате были убиты 20 тысяч японцев. (Имеются в виду бои на реке Халхин-Гол в Монголии. Как раз в момент подписания пакта о ненападении, 23 августа, основные силы действовавшей здесь 6-й японской армии были окружены, а к утру 31 августа уничтожены или пленены. Из 75 тыс. японцев 25 тыс. были убиты, 39 тыс. ранены и попали в плен. Советско-монгольские войска (57 тыс.) потеряли 6900 убитыми и 17 500 ранеными. Боевые действия, начавшись в мае, были прекращены только 16 сентября (по просьбе Японии). – Ред.) «Эти азиаты способны понимать только такой язык, – сказал он. – Вообще-то я и сам азиат, так что я должен знать».

Как мог быть подписан германо-советский пакт о ненападении двумя правительствами, которые годами были на грани резкого ухода от своей прежней политики?

В годы, которые мы назвали «литвиновской эрой», возможность альтернативы политике коллективной безопасности никогда не отсутствовала целиком, хотя условия для нее созрели только в 1939 году. Как и политика в середине 1930-х годов, возможная альтернатива была бы основана на страхе перед Германией. В Советском Союзе господствовало мнение, что гитлеровская Германия представляет огромную и непосредственную угрозу продолжению существования советского режима. Но было, по крайней мере теоретически, два пути, которыми можно было противостоять этой угрозе: дружественный и враждебный. В первые месяцы гитлеровского правления Литвинов сам был в числе тех, кто пытался убедить немцев, что смена правительств в Берлине не обязательно должна стать препятствием для поддержания дружественных отношений. Наверняка нарком иностранных дел был менее оптимистичен в своих попытках, чем некоторые из его помощников или военных лидеров. В любом случае их бесполезность скоро стала явной, и Советский Союз взял на себя ответственность, вступив в Лигу Наций (18 сентября 1934 года) и заключив договоры о взаимопомощи с Францией (2 мая 1935 года) и Чехословакией (16 мая 1935 года). Сейчас вся его внешняя политика была направлена на изоляцию Германии, даже хотя и избегая открытых столкновений; с этой целью поддерживалось тесное и целенаправленное сотрудничество между всеми странами, которым угрожала ось.

Ничто не указывало на то, что Литвинов не имел полной поддержки Кремля при проведении этой политики. В самом деле, было бы безрассудным утверждать, что неоднократные авансы, сделанные лицами вне дипломатических каналов, вроде Тухачевского или Канделаки, представляли взгляды, противоречащие официальной внешней политике. Нетрудно вообразить, что Литвинов сам верил в необходимость нового и нового расширения зоны таких зондирований, лишь бы выведать намерения и настроения Гитлера.

Пока Гитлер делал шаг за шагом в своей программе достижения господства над Центральной Европой и в разрыве Версальских соглашений, аргументы за и против текущей советской политики в отношении Германии набирали силу. С одной стороны, гитлеровские успехи укрепляли решимость Кремля остановить его; чем сильнее становилась Германия, тем больше Москва трудилась над коллективной безопасностью, ибо с каждым новым ударом Третьего рейха безопасность СССР становилась все более зависимой от Англии и Франции. Но чем дольше шла борьба за объединенный фронт против стран оси, тем больше советские руководители понимали нерешительность Запада в оказании отпора Гитлеру; и Мюнхенская конференция, прошедшая в сентябре 1938 года, привела Москву к выводу, что западные державы не только не готовы сопротивляться Гитлеру, но и, вполне возможно, приветствуют германские акции против Советского Союза. Политика коллективной безопасности стала невыполнимой, если существовала вообще. Сталинские подозрения обострились из-за поведения англичан и французов во время их московских переговоров весной и осенью 1939 года. Неготовность Англии и Франции пойти на жертвы (так, в ходе переговоров советская делегация заявила, что СССР готов выставить на фронт 136 дивизий, 5 тыс. средних и тяжелых орудий, до 10 тыс. танков, до 5,5 тыс. бомбардировщиков и истребителей. Англия же заявила, что выставит против агрессора 5 пехотных и 1 механизированную дивизию. Кроме того, Польша ответила отказом на сделанное в мае 1939 года предложение о помощи (надеясь договориться с Германией о совместном походе на Восток). – Ред.), их неспособность убедить Польшу и Румынию сделать то же самое утвердили Москву во мнении, что западные державы на самом деле желают вовлечь Советский Союз в войну с нацистской Германией, но что сами они не готовы за это платить.

Еще со времен Мюнхена Сталин, вероятно, думал о взаимопонимании с Германией, хотя весьма маловероятно, что он держал в уме такие далекоидущие соглашения, какие были заключены в августе и сентябре 1939 года. Почти до самого последнего момента перед визитом фон Риббентропа в Москву советское правительство продолжало учитывать другую альтернативу – прочный альянс с Англией и Францией. Неблагоприятное развитие переговоров с британцами и французами, а также широкие перспективы, предлагаемые урегулированием дел с Германией, заставили Сталина принять решение в пользу пакта с Гитлером. В Кремле всегда существовало твердое убеждение, что рано или поздно война между капиталистическими державами разразится. Если Советский Союз можно будет удержать в стороне от такого вооруженного конфликта, то страна получит от этого огромные выгоды, поскольку капиталистические державы будут ослаблены, и баланс сил сдвинется в пользу СССР. Заявления, которые делали немцы за несколько дней до подписания пакта о ненападении, убедили Сталина, что Гитлер вторгнется в Польшу, как только Советский Союз его поддержит. Более того, поскольку Сталин не сомневался, что Англия и Франция сдержат свои обязательства перед Польшей, война между западными державами и Германией может считаться делом решенным; и, согласно сталинским расчетам, это будет долгая война, которая истощит все втянутые в нее страны.

Кроме того, в глазах Сталина заключение пакта о ненападении с Гитлером означало отдаление опасности германского нападения на Советский Союз. Эта угроза давила на советское правительство и народ еще с 1933 года, как дьявольский кошмар, особенно после того, как события 1937–1938 годов существенно ослабили Красную армию. Сталин не очень боялся, что Германия после победы над Польшей повернет против своего советского союзника, потому что был уверен, что основная часть гитлеровской военной машины увязнет в войне на Западе еще на долгое время. Таким образом, он надеялся выиграть драгоценное время, чтобы продолжать развивать ускоренными темпами советскую программу вооружений. А затем Сталин собирался понаблюдать, как развернутся события. В подходящий момент, когда воюющие страны достаточно ослабнут, он бы оказался в состоянии бросить мощь Советского Союза на чашу весов мировой политики.

Наконец, разграничение сфер интересов, согласованное в секретном протоколе, приложенном к пакту о ненападении, давало в распоряжение Советского Союза некоторые важнейшие стратегические позиции в Прибалтике. За двести пятьдесят лет до этого Петр I Великий затратил два десятка лет на войну (1700–1721. – Ред.) за эти самые позиции, в то время как пакт с Гитлером просто позволял Прибалтике упасть Сталину в руки без борьбы. Соглашение с Германией означало также уменьшение японского давления на восточных границах СССР. (Японцы по поводу этого договора очень сильно переживали. – Ред.)

Короче, Сталин имел все основания быть довольным соглашениями, которые он заключил с Гитлером. Это было совершенно очевидно по удовлетворению, которое он выказывал, когда договор был подписан, и по внимательности, с которой он следил за его выполнением.

Что касается Гитлера, я могу сказать следующее. И в период, когда заключались договоры с Советским Союзом, и в последующие несколько месяцев он, похоже, твердо верил, что германо-советское соглашение не только выполнило свою непосредственную цель, но и на долгие годы вперед обеспечило базис для отношений, выгодных для обоих партнеров. У меня есть надежная информация о том, что Гитлер неоднократно озвучивал это мнение перед своим ближайшим окружением осенью 1939 года. В этих случаях он объявлял свое сближение с Советским Союзом величайшим политическим событием и подчеркивал, как благоприятно эти две страны дополняют друг друга. Обстоятельства, при которых Гитлер делал эти высказывания, не оставляли сомнений в том, что он действительно верил в то, что говорил.

Очевидно, в то время Гитлера не беспокоила мысль, что Сталин может оказывать давление на Германию, ослабленную войной. Напротив, он, казалось, был убежден, что военное превосходство Германии гарантировано на долгое время и что по одной этой причине Сталин будет чувствовать себя обязанным придерживаться существующих договоренностей. Мы впоследствии будем говорить об отношении Гитлера к Сталину и Советскому Союзу, которые имели место в дальнейшем.

Вероятно, некоторые в министерстве иностранных дел были против этого пакта. Эрнст фон Вайцзеккер, постоянный заместитель министра фон Риббентропа в тот период, утверждает, что выступал против него или, по крайней мере, надеялся на длительную задержку с его заключением. Он говорит, что утверждал, что Гитлер нападет на Польшу и ввергнет Европу во Вторую мировую войну, только заручившись нейтралитетом Москвы. Задержка в Кремле, таким образом, может спасти для мира еще несколько месяцев.

Ни граф Шуленбург, ни я не разделяли этих мыслей; напротив, мы ничего так не желали, как нормализации германо-советских отношений, потому что считали существующую ситуацию неприемлемой и боялись, что в конце концов она может привести к вооруженному конфликту. Если мы и предупреждали фон Риббентропа о необходимости не торопиться, то это потому, что полагали, что знаем полуазиатский темперамент советских руководителей, которые не позволят подгонять себя; излишняя спешка, рассуждали мы, может все испортить. Но, несмотря на некоторые предчувствия, мучившие меня 23 августа – я поговорю о них позже, – подписание пакта означало венец многих лет моих усилий на благо добрых германо-советских отношений. Однако и граф Шуленбург, и я сам долгое время считали, что этот пакт, отнюдь не развязывающий войну, будет служить инструментом мира. В ретроспективе это может выглядеть наивным или даже невероятным. Тем не менее мы оба действительно надеялись, что новое созвездие сил, рожденное этим договором, заставит западные державы предостеречь Польшу и убедить ее в необходимости поиска компромисса с Германией. Наша надежда основывалась на допущении, что Гитлер, в свою очередь, удовлетворится Данцигом и «коридором через коридор» и не предъявит дальнейших территориальных притязаний. А потому в советско-германском пакте мы видели не только блестящий маневр, который решит германо-польскую проблему, но также и единственный способ предотвращения Второй мировой войны. Казалось, наступил рассвет эры мира, и в противоположность Версальскому договору этот пакт выглядел тем миром, который обеспечивает Германии мощную позицию на Европейском континенте.

В последующих стадиях переговоров, когда нам стало известно о гитлеровских планах войны с Польшей, мы утешали себя, что такой конфликт будет предпочтительней, чем германо-советское столкновение; и все же, исполняя вместе с послом распоряжения Берлина на последних этапах переговоров, мы испытывали смешанные чувства.

Мое беспокойство возрастало по мере того, как дальнейший ход событий становился все более и более различимым; я даже поделился своими мыслями с фон Риббентропом, хотя и в несколько завуалированном виде. 23 августа фон Риббентроп, Шуленбург и я должны были вот-вот выехать в Кремль на первую встречу министра иностранных дел с советским правительством, и тут министр вдруг отвел меня в сторону и спросил в неожиданном приступе человеческой заботы: «Вы выглядите таким озабоченным. Что за причина?»

Я ответил: «Это верно, господин рейхсминистр. Я, в самом деле, весьма обеспокоен, но я верю, что то, что вы собираетесь сделать в Кремле, будет идти нормально до тех пор, пока Германия будет оставаться сильной». Этими словами я хотел сказать, что теперь считаю войну с западными державами в случае германского нападения на Польшу неизбежной и что сомневаюсь, сможет ли в долгосрочной перспективе Германия соперничать с Западом. Фон Риббентроп, похоже, понял меня, но не подхватил эту идею.

«Если это все, – сказал он пренебрежительно, – я только хочу сказать вам, что Германия справится с любой ситуацией, которая сложится».

Масса советского населения восприняла новость о договоре в целом с облегчением и удовлетворением. Для людей германо-советское согласие означало устранение страха войны, который довлел над ними, как кошмар, с 1933 года. Я сам слышал несколько замечаний в этом отношении от русских. Стало очевидным, что пропагандистская кампания, которую Советское государство годами вело против нацистской Германии, оказалась не столь успешной в разжигании прочной ненависти к Германии в населении страны. Наоборот, большинство русских и других с готовностью последовало повороту в советской официальной политике и с удовлетворением воспринимало все признаки, свидетельствовавшие о том, что советское правительство серьезно настроено в отношении этого нового урегулирования. Население оказалось удивительно восприимчивым к официальным советским объяснениям, в которых западные державы обзывались поджигателями войны и обвинялись в том, что желали использовать Советский Союз в своекорыстных целях. В то время по Москве ходила песенка, отражавшая широко распространенное мнение, что этот пакт принесет огромную пользу для укрепления международных позиций Советского Союза. Пародируя популярную поговорку о Петре Великом, этот стишок благодарил Риббентропа за то, что тот открыл «окно в Европу» для русского народа, дав ему доступ к балтийскому побережью. («Спасибо Яше (Иоахиму. – Ред.) Риббентропу, что он открыл окно в Европу».)

Не было никаких признаков того, что политбюро не единодушно поддержало решение Сталина заключить эти договоры с Германией. Напротив, все говорило о том, что члены политбюро разделяли мнение Сталина о пользе согласия с Гитлером. Вместе с тем во время переговоров у меня часто возникало впечатление, что советская сторона может так быстро принимать решения только потому, что Сталин часто не считал нужным советоваться с членами политбюро. Молотов, как нарком иностранных дел, похоже, был единственным в то время, кто функционировал в качестве постоянного советника Сталина.

То здесь, то там становилось видно, что внезапная перемена курса создала некоторое замешательство и чувство неуверенности среди рядовых членов партии, которые не были посвящены в тайны высокой политики. Многим товарищам, похоже, было нелегко привыкнуть к идее, что Германия вдруг из врага номер один превратилась в друга. Некоторые опасались войны: а не повернет ли Германия против Советского Союза после того, как проглотит Польшу? Конечно, никто не осмеливался на открытую и резкую критику, и партию не сотряс возможный новый кризис. Чистки 1936–1938 годов гарантировали Сталина от этого. И все же поскольку лидеры чувствовали необходимость отреагировать на эти переживания внутри партии, то на закрытых партийных собраниях, в которых участвовали только партийные деятели и так называемые «активисты», был выдвинут лозунг, что согласие с Германией – это не полюбовная сделка, а только брак по расчету, который в любой момент может быть скорректирован в соответствии с изменившейся обстановкой. Более того, вновь и вновь подчеркивалось, что первым долгом товарищей по партии является неограниченная вера в Сталина, который точно знает, что делает и почему. В то же время вся громадная пропагандистская машина партии начала штамповать объяснения сдвига для каждого гражданина, который мог чувствовать себя озадаченным и встревоженным. В Московском парке культуры и отдыха (ЦПКиО – Центральный парк культуры и отдыха им. Горького. – Ред.) были установлены информационные будки, где так называемые «агитаторы» терпеливо разъясняли новую политику всем, кто выстраивался в очередь затем, чтобы получить просвещение.

Внешних проявлений сдвига было много. Сразу же после заключения пакта из советской прессы, со сцены и с экрана исчезла вся критика Германии и нацистского режима. Раньше там были вспышки гнева против германской политики по отношению к Советскому государству и старой царской России; теперь можно было прочесть о важности германо-российской дружбы и первопроходческой деятельности немцев в культурном развитии России. Хорошо известный историк (академик с 1927 года) Евгений Тарле (1874–1955, в 1930–1934 годах был репрессирован. – Ред.), который после 1938 года постоянно пытался продемонстрировать разрушительное влияние, которое немцы оказали на политику Российской империи, внезапно обнаружил, что немцы в течение долгого времени играли в России положительную роль. Для отдания почестей памяти фон Бисмарка и ознакомления советского общества с его политикой Государственное издательство СССР стало публиковать его Gedanken und Erinnerungen. Вновь на сцене Большого театра в Москве стали ставить оперы Рихарда Вагнера, и они оказались очень популярными. Официальные германские военные коммюнике всеми советскими газетами помещались на видных местах. Советское правительство предоставило много других конкретных свидетельств своей доброй воли; например, оно организовало склады снабжения на германских субмаринах на берегах Кольского полуострова; а ряду офицеров с германского линкора («карманного». – Ред.) «Адмирал граф Шпее» (после боя 13 декабря 1939 года восточнее Ла-Платы с английскими крейсерами этот германский «карманный» линкор 14 декабря встал на рейде Монтевидео. Будучи в безвыходном положении (израсходованы топливо и боезапас, повреждения, англичане подтягивали новые силы), немцы 17 декабря взорвали и затопили корабль. – Ред.), которым удалось ускользнуть на Дальний Восток, было дано разрешение проехать через Советский Союз, и их встречали вежливо и дружелюбно.

Польша была уничтожена и поделена. Сталин в нашем присутствии провел толстым синим карандашом на карте линию, которая шла от германо-литовской границы на берегу Балтики на юг до границы со Словакией, и тем самым зафиксировал свои претензии на государства Прибалтики, а также (южнее, за пределами линии) и Бессарабию. Прошли два напряженных месяца, и теперь наступило время исследовать перспективы на будущее.

Для меня представлялось определенным, что новая германо-советская дружба, скрепленная двумя торжественными договорами, была бы выгодна для обоих партнеров и длилась бы долгое время. У меня в мозгу вновь возникли все знакомые аргументы в поддержку тесных отношений между двумя странами, и я с удовлетворением обнаружил, что вроде бы не существовало никаких расхождений во взглядах. В течение многих месяцев не было никаких документов или доказательств, основанных на слухах, что Гитлер намеревался в подходящий момент разорвать этот пакт и напасть на Советский Союз. И до Нюрнбергского трибунала над военными преступниками мир не знал, что завуалированная ссылка на грядущий германо-советский конфликт была сделана еще 23 ноября 1939 года, когда Гитлер произнес перед начальниками штабов своих вооруженных сил следующее: «В данный момент Россия не представляет опасности. Она ослаблена из-за ряда внутренних событий. Кроме того, у нас с Россией пакт. Но договоров придерживаются до тех пор, пока они выгодны. Россия также будет их придерживаться до тех пор, пока будет сама считать, что это ей выгодно. И Бисмарк тоже так считал. Сейчас Россия все еще имеет далекоидущие цели, особенно укрепление своих позиций на берегах Балтийского моря. Мы сможем противостоять ей только тогда, когда освободимся на Западе. Помимо этого, Россия стремится укрепить свое влияние на Балканском полуострове и нацеливается на Персидский залив. Но это также цели и нашей внешней политики»[92].

В целом первый год после подписания московских договоров представлялся всем посвященным в это дело ни более ни менее как медовый месяц, в течение которого партнеры изо всех сил старались перещеголять друг друга в демонстрации доброй воли и сотрудничества. Как следствие, посольство вновь оказалось на виду – как важное звено между двумя странами. Его персонал быстро увеличивался, а ряд старых работников пошли на повышение. Некоторые новые члены персонала привнесли вместе с собой функции, не выполнявшиеся посольством до сих пор; так, например, германское лесное министерство прислало лесного атташе. Министерство пропаганды стало весьма заинтересованным в деятельности нашего отдела прессы. Кроме того, вновь открылся ряд консульских отделов, закрытых с 1937 года. Вся эта деятельность указывала на существовавшее в Берлине убеждение, что политические связи с СССР могли стать только тверже и что тесные отношения сотрудничества между двумя странами скоро разовьются во всех областях деятельности.

Подобным образом есть все свидетельства тому, что Кремль твердо верил в возникшее новое политическое созвездие. Сталин считал, что завоевал передышку на много лет вперед. Принимая за само собой разумеющееся предположение, что война на Западе перейдет в длительную схватку на истощение, он мог за смехотворную цену извлечь огромные преимущества из продолжения мирных германо-советских отношений. И Сталин часто превосходил самого себя, чтобы показать свою искренность.

Разумеется, с самого начала были и размолвки, и трения, омрачавшие новую дружбу. По правде сказать, в конце 1939 года падали снаряды, когда советские батареи обстреляли германские корабли у финского побережья, а одно германское грузовое судно было потоплено советской подводной лодкой. Более того, в первые месяцы 1940 года был период, когда советское дружелюбие заметно охладело, и их должностные лица стали чинить всякого рода препятствия. Вместо проявления благожелательности официальные органы Советского государства в эти недели настаивали на демонстрации своего строжайшего нейтралитета. (С 30 ноября 1939 по 12 марта 1940 года шла советско-финская война. 14 декабря 1939 года СССР был исключен из Лиги Наций. – Ред.) Однако после оккупации Дании и Норвегии можно было заметить резкий возврат к дружелюбию. Все трудности прекратились, и были предложены извинения, что «излишнее рвение в подчиненных организациях» привело к временному прекращению поставок зерна и нефти. («Подчиненная организация» – не кто иной, как нарком внешней торговли и член политбюро Микоян.) Наверняка Кремль наблюдал за происходящим в Северной Европе с нарастающей тревогой и рассчитывал на британскую оккупацию стран, контролирующих выход из Балтийского моря; отсюда и его сильное желание показать себя полностью нейтральным, которое уменьшилось лишь с германской операцией, начатой 9 апреля 1940 года.

За два месяца до этого, 11 февраля 1940 года, торговые переговоры, начатые в октябре 1939 года, завершились заключением обширного бартерного договора, по которому советское правительство соглашалось поставлять некоторое важное сырье в обмен на германскую промышленную продукцию. В принципе было договорено, что эти поставки должны уравновешивать друг друга по стоимости. Однако по настоянию Германии Советский Союз согласился поставлять некоторые сырьевые материалы в счет аванса, поскольку они имелись в наличии в данный момент, в то время как продукция машиностроения и другие немецкие поставки требовали времени. Этот вопрос был урегулирован после трудной и, казалось, бесполезной торговли посредством личного письма фон Риббентропа Сталину. В качестве компромисса немцы согласились сводить баланс по поставкам каждые шесть месяцев.

Перечень товаров, обещанных Советским Союзом, был впечатляющим, особенно если добавить сюда поставки, все еще не выполненные в рамках кредитного соглашения от 19 августа 1939 года. В первые двенадцать месяцев советское правительство должно было отгрузить 1 миллион метрических тонн фуражного зерна, 900 тысяч метрических тонн нефти, 100 тысяч тонн хлопка, 500 тысяч тонн фосфатов, 100 тысяч тонн хромовой руды, 500 тысяч тонн железной руды, 300 тысяч тонн металлолома и чугуна в чушках, 2,4 тонны платины и ряд других товаров на общую сумму 600 миллионов рейхсмарок. Германские поставки должны были включать в себя промышленную продукцию, аппаратуру и вооружения – товары, которые считались дефицитными и в Германии. Количества, в которых Москва первоначально запрашивала все это, показались германским переговорщикам астрономическими, и они были существенно сокращены после того, как Молотов в декабре признался, что никогда не ожидал получить все, что запрашивал. Так что вместо трех крейсеров Советскому Союзу пришлось удовлетвориться одним.

Огромной, с германской точки зрения, трудностью было то, что почти все, что запрашивала Москва, содержало железо или сталь – жизненно важный сырьевой материал в месяцы накануне сражения за Францию. Чтобы получить хотя бы часть своих первоначальных заказов, советские представители в конце концов заявили, что готовы отгрузить Германии больше сырья (больше, чем даже мы предполагали, поскольку не думали, что они смогут себе это позволить). На этой стадии переговоров Сталину самому пришлось советоваться; нам рассказали, что он был единственным, кто мог снять советское эмбарго на некоторые материалы, в которых Германия особенно была заинтересована. И тут Сталин раскрылся не только в плане высшей власти, то есть в принятии решений, но и как человек с удивительно огромным объемом знаний. Он поразил нас, заявив, что советско-германские экономические отношения – дело взаимной помощи, в котором обе стороны обязаны пойти на жертвы; его правительство, продолжал он, проявило свою готовность, снизив свои цены и не настаивая на оплате в твердой валюте.

В целом эти переговоры были отмечены хроническими подозрениями советских участников и страхом ответственности даже со стороны такого члена политбюро, как Микоян; этим частично объясняется тот факт, что понадобилось четыре месяца активных дискуссий, чтобы прийти к соглашению. С другой стороны, СССР продемонстрировал свое намерение помочь Германии, так что политические отношения могли бы быть подкреплены экономически. Для германской военной экономики результаты этих переговоров стали, естественно, громадным успехом. Дверь на Восток была широко открыта, и британские усилия создать экономическую блокаду Германии были значительно ослаблены.

Почему же тогда Гитлер напал на СССР менее чем через два года после заключения с ним столь высокопарных договоров? Что заставило его променять выгоды германо-советского сотрудничества на рулетку тотальной войны с могущественной империей? Ответы на эти вопросы могут быть подобраны только после анализа менявшейся ситуации, изменившихся надежд, непостоянных расчетов и ошибок в оценке ситуации, допущенных с обеих сторон в течение тринадцати месяцев с мая 1940 по июнь 1941 года. Это история, с которой я особенно хорошо знаком, потому что лично участвовал в каждой из важнейших встреч и дискуссий, которые тогда происходили.

Одна из причин многочисленных визитов графа Шуленбурга в Кремль была обоснована статьей 3 Пакта о ненападении, которая предусматривала взаимные консультации по вопросам, затрагивающим интересы обоих партнеров. Какое-то время оба правительства честно информировали друг друга о важных действиях, которые они намеревались предпринять. Так, 7 мая 1940 года, за три дня до германского вторжения в Голландию и Бельгию, посол прибыл к Молотову, чтобы сообщить ему о намерениях Гитлера. Манера, в которой Молотов воспринял эту информацию, показывала, что советское правительство от всего сердца приветствовало эту германскую акцию. Молотов заявил, что его правительство полностью понимает нужду Германии в самозащите от англо-французского нападения, и добавил, что не имеет ни малейшего сомнения в успехе Германии. Было ясно, чего ожидал Кремль от германского наступления на Бельгию и Голландию: ужесточения английского и французского сопротивления, продления войны и еще более серьезного ослабления Германии, а также и ее противников.

Но в оценке мощи различных армий и расчете дальнейшего развития военных операций во Франции Сталин совершил огромную ошибку, переоценив важность линии Мажино и полагаясь на длительную окопную войну между Германией и западными державами. Вместо этого советское правительство оказалось вынужденным поздравить германского посла с победой уже 18 июня 1940 года[93]. (Перемирие, зафиксировавшее победу германских войск над Францией и ее союзниками на материке, было подписано 22 июня 1940 года в Компьене. С напавшей на Францию Италией – 24 июня. – Ред.)

В то же время Молотов известил графа Шуленбурга о том, что его правительство отправило своих эмиссаров в страны Прибалтики для обеспечения создания там новых правительств, которые были бы более приятны Кремлю. Через пять дней Молотов сказал нам, что советское правительство приняло решение вернуть Бессарабию в состав СССР, если понадобится, силой, и предъявить свои претензии на Буковину.

Вскоре после этого государства Прибалтики и северная часть Буковины были включены в состав Советского Союза. Было очевидно, что советское правительство, обеспокоенное молниеносными успехами германских армий во Франции, решило укрепить свои собственные позиции ускоренными темпами и реализовало большинство из своих соглашений с Германией в отношении сфер интересов. Делая это, Сталин был достаточно беспечен, включив в свою экспансионистскую деятельность и Буковину, хотя об этой территории не было никаких разговоров между двумя правительствами. Поэтому присоединение Буковины явило собой нарушение соглашений, заключенных в 1939 году. Когда мы заявили протест Молотову в связи с аннексией северной части Буковины, он не только попытался оправдать этот шаг, но и дошел до того, что заявил, что, если советское правительство вдруг однажды пожелает получить и южную часть Буковины, оно рассчитывает, что Германия поддержит эти претензии.

Прошлой осенью Финляндия отказалась удовлетворить советские требования предоставить в аренду стратегические базы на балтийском побережье, и этот отказ был использован как предлог для начала войны с Финляндией в конце ноября 1939 года. Германские симпатии были явно на стороне Финляндии, но германское правительство не только придерживалось нейтралитета, но и поддерживало советскую точку зрения в германской прессе, поскольку в соответствии с секретным протоколом от 23 августа Финляндия относилась к советской сфере интересов. Тем не менее в долгосрочной перспективе финский вопрос набросил тень на германо-советские отношения.

Беспокойств добавилось, когда советскими войсками была оккупирована Литва. Договор от 28 сентября 1939 года предусматривал, что небольшая часть в юго-западном углу Литвы должна была отойти к Германии. Однако Красная армия его оккупировала и рассматривала как часть новой советской республики Литвы. Когда немцы стали протестовать, Молотов ответил германскому послу 13 сентября 1940 года, что Сталин изучил эту проблему и что германские претензии на этот кусочек территории определенно обоснованны. Тем не менее его правительство ощущает, что было бы крайне трудно удовлетворить наше пожелание и что оно было очень признательно, если бы Германия в духе истинной дружбы и сотрудничества попыталась найти способ позволить этой территории остаться с Литвой. Дискуссии на эту тему продолжались несколько месяцев, и решение было найдено лишь много позже во время переговоров по второму бартерному соглашению. 10 января 1940 года Шуленбург и Молотов подписали секретный протокол, по которому Советский Союз соглашался выплатить 31,5 миллиона рейхсмарок в порядке компенсации за эту территорию. (В золотых долларах эта сумма была больше, чем та, что Соединенные Штаты уплатили России за Аляску.) Время, понадобившееся для того, чтобы прийти к этому весьма незначительному согласию, четко показывает, до какой степени ухудшились отношения между двумя странами.

Расчет времени для действий Москвы был куда важнее для дальнейших событий, чем сами эти действия. Советское правительство начало укреплять свои позиции в тот момент, когда успехи Гитлера на Западе привели его в такое душевное состояние, в котором он стал выражать мнение, что его возможностям нет пределов. Все больше и больше он убеждал себя, что судьба призвала его покончить с большевизмом и что он не должен успокаиваться, пока не завоюет для германского народа то Lebensraum (жизненное пространство), которое ему полагается. Теперь Гитлер взирал на действия Сталина с растущим подозрением и пришел к выводу, что Сталин систематически укрепляет свои позиции, чтобы быть в состоянии оказать давление на Германию, когда для этого придет время. И вот в этом ментальном состоянии Гитлер впервые примерно 4 августа 1940 года дал четкие намеки ведущим военным, что рано или поздно им придется учитывать вероятность вооруженного столкновения с Советским Союзом.

Советское правительство, со своей стороны, тоже имело причины критически относиться к поведению Гитлера. Особенно там тревожились по поводу экспансионистских планов в отношении Балканских государств. Так, Молотов выразил огромную озабоченность по поводу так называемого Венского третейского суда в августе 1940 года, посредством которого Германия и Италия решили территориальный спор между Румынией и Венгрией, не проконсультировавшись с Москвой; он утверждал, что такое решение было нарушением статьи 3 Пакта о ненападении, который предусматривал взаимные консультации. Если теперь германское правительство отрицает свои обязательства предоставлять предварительную информацию об актах, затрагивающих советские интересы, мрачно предупредил он, тогда встает вопрос, а имеет ли силу вообще эта статья. Три недели спустя Молотов выразил резкий протест против последовавшего за Венским арбитражем одностороннего акта, по которому Италия и Германия гарантировали территориальную целостность Румынии, а в начале октября он недовольно реагировал на посылку Гитлером германского воинского контингента в Румынию. Молотов также кисло улыбался, когда, следуя инструкциям Берлина, граф Шуленбург возразил на его доводы, что румынские нефтяные месторождения необходимо защищать от британской угрозы и что большинство в составе этого контингента – только лишь инструкторы, которых специально запросило румынское правительство.

Так же неудовлетворительно развивались и торговые отношения между Германией и Советским Союзом, поскольку Германия к осени 1940 года очень серьезно отставала со своими поставками. Москва объявила, что воспользуется правом, предоставленным в договоре, приостановить свои собственные поставки до тех пор, пока Германия не ликвидирует свое отставание. Были свидетельства тому, что советское правительство начало сомневаться в способности Германии выполнить свои обязательства по поставкам. Например, СССР уже не размещал свои долгосрочные заказы в Германии; вместо этого он ограничивал свои заказы теми предметами, которые можно было выполнить в восемь – десять месяцев и которые служили краткосрочным целям советской военной готовности.

Таким образом, германо-советские отношения в течение одного года обрели характер, совершенно разрушительный для немецких интересов. Гитлер прекрасно это осознавал и потому решился осенью 1940 года вступить в переговоры с советским правительством, чтобы прозондировать его намерения и сделать необходимые выводы из того, что получится.

По поручению германского правительства 7 октября 1940 года я уведомил наркома внешней торговли Микояна, что мое правительство решило немедленно возобновить недавно прерванные торговые переговоры и для этой цели хочет направить в Москву компетентную немецкую делегацию.

13 октября 1940 года фон Риббентроп написал личное послание Сталину, которое, по-видимому, имело целью восстановить дружескую атмосферу предыдущего года. На девятнадцати страницах германский министр давал детальный обзор германской внешней политики за прошедшие месяцы вместе с изложением причин и оправданий каждого сделанного шага. Он отмечал, как важно усилить политическое и экономическое сотрудничество между Германией и Россией, и заверял Сталина, что Тройственный пакт между Германией, Италией и Японией, заключенный 27 сентября 1940 года, никоим образом не нарушает германо-советских соглашений. Риббентроп завершал послание приглашением Молотову посетить Берлин, где можно было бы обсудить дальнейшее развитие отношений между двумя странами. Письмо звучало искренне, и германское посольство, включая и самого графа Шуленбурга, рассматривало его как надежный признак того, что недавние неурядицы не оставили никаких шрамов; напротив, сейчас можно было бы ожидать еще более дружескую атмосферу. Однако на деле любезное приглашение, которое было послано наркому иностранных дел, было уловкой Гитлера с целью выведать советские намерения. Но на тот момент посольство было в совершенном неведении относительно его планов.

В своем кратком ответе от 21 октября 1940 года Сталин со скрытым сарказмом поблагодарил германского министра иностранных дел за его «очень поучительный и информативный анализ позднейших событий». Он согласился с фон Риббентропом в том, что дальнейшее улучшение отношений между двумя государствами возможно на прочной основе долгосрочного оконтуривания общих интересов. Приглашение, сделанное Молотову, было принято. Стиль письма не оставлял сомнений, что Сталин написал его сам.

Через четыре недели Молотов отправился в Берлин, куда приехал 12 ноября 1940 года, и оставался там сорок восемь часов. Впервые в истории председатель Совета народных комиссаров отправился в официальную поездку за рубеж. Его сопровождали более шестидесяти человек, включая шестнадцать охранников, врача и трех личных слуг. В Берлине на советских чиновников чрезвычайное впечатление оказали помпа и блеск приема и великолепные апартаменты, которые были им предоставлены, – нечто, в чем редко признаются гордые и высоко ценящие престиж советские правители.

Мы с германским послом в то же время, что и Молотов, отправились в Берлин и вернулись в Москву также вместе с ним. Среди высокопоставленных лиц в советской делегации были В.Г. Деканозов (1898–1953, расстрелян после падения Берии. – Ред.), впоследствии ставший советским послом в Берлине, и В.Н. Меркулов (1895–1953, расстрелян после падения Берии. – Ред.) – заместитель наркома внутренних дел, которого потом повысили до поста министра государственной безопасности и который отвечал за личную безопасность Молотова. Характерным для менталитета Меркулова и тех последствий, к которым привели излишняя секретность и тупое подчинение в Советском Союзе, было следующее происшествие, случившееся во время этой поездки в Берлин. Незадолго перед тем, как мы должны были пересечь германо-советскую границу, я спросил Меркулова, в каком месте мы сменим локомотив, поскольку я забыл название этой станции, на которой советская широкая колея кончалась и начиналась нормальная германская колея[94]. Меркулов ответил: «Мы будем менять составы в том месте, какое укажет председатель Совета народных комиссаров». Напрасно я возражал, что не могу удовлетвориться этим ответом, потому что место, в котором мы должны менять составы, не зависит от решения Молотова. Он держался своего, и мне не оставалось ничего делать, кроме как запастись терпением на пару часов и прочитать название станции с табличек, прикрепленных к этому зданию.

12 ноября 1940 года в одиннадцать часов утра Молотов приехал в Берлин, а покинул германскую столицу ровно через сорок восемь часов. В эти два дня состоялись следующие встречи: относительно короткая дискуссия с фон Риббентропом в полдень, трехчасовая встреча с Гитлером после обеда и ужин у министра иностранных дел вечером первого дня; краткие визиты к Герингу и Гессу на следующее утро[95], обед с Гитлером, после чего состоялась еще одна трехчасовая беседа с ним; затем после ужина, устроенного в советском посольстве, заключительная встреча с фон Риббентропом в бомбоубежище, во время которого Молотов провел заключительную дискуссию с министром иностранных дел. Я посещал каждую из этих встреч с начала до конца; но поскольку все соответствующие отчеты были опубликованы министерством иностранных дел[96], я пропущу подробное описание всего, что было сказано, и просто изложу свое личное впечатление от этих встреч.

Приветствуя Молотова 12 ноября, Гитлер был удивительно любезен и дружелюбен. После нескольких слов приветствия он разразился продолжительной тирадой, полной повторов, в которой обрисовал грандиозные, но туманные планы раздела мира между оставшимися великими державами (Англия была списана на основе предположения, что ее окончательное крушение гарантировано). Он признавал за СССР нужду в портах теплых морей, указывая, что Германия с радостью бы сотрудничала с Советским Союзом в достижении этой цели, и заверил Молотова, что не интересуется никакими экспансиями на Восток. Он отмел любые существующие или потенциальные территориальные конфликты, как бессмысленные, и все его поведение показывало, что ему очень хотелось завоевать лично Молотова, чтобы тот разделил его взгляды. И поначалу казалось, что ему удалось это сделать. Молотов выслушал пространные и многословные объяснения Гитлера с огромным вниманием и ответил, что в принципе он согласен, хотя и отдельные условия все еще требуют разъяснения. Когда я потом сопроводил его в его резиденцию, он, похоже, после проявления Гитлером такой любезности успокоился.

Однако на следующий день конфликт целей партнеров по переговорам стал настолько очевиден, что уже тогда стало ясно, что на достижение понимания остается слишком мало надежд. Молотов хотел прояснить вопросы, касавшиеся германо-советских отношений в целом и договоров 1939 года в частности. Он подчеркнул, что Германия в нарушение этих договоров держит свои войска в Финляндии, и потребовал их вывода. Молотов назвал германскую акцию в Вене и гарантии, данные державами оси в отношении румынских границ, нарушениями соглашения, требующего взаимных консультаций. Он озвучил желание создания баз Советского Союза в Болгарии, на Босфоре и в Дарданеллах. Но ни на один из этих вопросов Гитлер не дал удовлетворительного ответа. Вместо этого Гитлер продолжал разглагольствовать в общих фразах о послевоенном разделе мира. В результате дискуссий стали ясны две вещи: намерение Гитлера подтолкнуть Советский Союз в сторону Персидского залива и его неготовность признать советские интересы в Европе. Как эти вопросы рассматривал сам Молотов, стало ясно в тот же самый вечер во время его беседы с фон Риббентропом, в которой Молотов подчеркнул советскую заинтересованность не только на Балканах, но и в свободном выходе из Балтийского моря. Оставшаяся часть переговоров с фон Риббентропом была посвящена условиям, на которых советское правительство было бы готово присоединиться к Тройственному пакту, в который уже входили Германия, Япония и Италия.

После возвращения Молотова в Москву советское правительство еще раз вернулось к этому вопросу в форме меморандума, который Молотов вручил германскому послу 25 ноября 1940 года. Суть меморандума содержалась в условиях, от которых зависело вступление Советского Союза в этот пакт. Они в основном отвечали желаниям, которые Молотов озвучил перед Гитлером, а именно: вывод германских войск из Финляндии, заключение договора о взаимопомощи между Советским Союзом и Болгарией, создание советских баз в Проливах и признание советских намерений в направлении Персидского залива. На этот меморандум советское правительство ответа так и не получило. Гитлер счел меморандум доказательством тому, что Советский Союз вознамерился проталкивать свои собственные интересы и препятствовать германским устремлениям. Из аргументов советского правительства Гитлер сделал свой вывод. 18 декабря 1940 года, то есть через пять недель после визита Молотова в Берлин, Гитлер издал знаменитый приказ, известный под кодовым названием «План «Барбаросса»; он начинался следующими словами: «Германские вооруженные силы должны быть готовы… в ходе быстрой кампании сокрушить Советскую Россию». В Москве в то же самое время несколько лиц, распространявших слухи о неминуемой германо-советской войне, были приговорены к длительным срокам отбывания наказания в исправительно-трудовых лагерях.

Несмотря на напряженность, возникшую в германо-советских отношениях после визита Молотова в Берлин, возобновившиеся в октябре торговые переговоры шли и в последующие три месяца. Они завершились 10 января 1940 года подписанием договора, по которому Советский Союз на базе взаимности обязался не только продолжить свои поставки в Германию зерна, сырой нефти, хлопка и т. п., но даже обещал значительно увеличить эти поставки. В то же время был урегулирован конфликт по поводу юго-западного угла Литвы. Тем не менее немецкая сторона сохраняла определенное недовольство из-за нарушения договора, совершенного советскими властями.

В первой половине января 1941 года германо-советские отношения еще более обострились, потому что германское правительство отправило в Румынию крупные контингенты войск под тем предлогом, что оно обязано принять предупредительные меры перед лицом операций, якобы планировавшихся англичанами в Греции; тем самым оно открыто продемонстрировало германские намерения войти в Болгарию, что беспокоило Советский Союз более всего. 17 января 1941 года Молотов выразил германскому послу озабоченность, указав на то, что советское правительство неоднократно объявляло Болгарию и Проливы зонами безопасности СССР и что оно будет вынуждено расценивать появление немецких войск в этих районах как нарушение своих интересов безопасности. В то же время Молотов довел до сведения удивление своего правительства тем, что германское правительство все еще не заняло четкой позиции по вопросам, которые были затронуты в ходе берлинских переговоров 12–14 ноября 1940 года, и что советский меморандум от 25 ноября, касающийся этих вопросов, остался без ответа. Этот и другие подобные последовавшие демарши получили лишь уклончивые ответы из Берлина, что порождало все возрастающее подозрение советского руководства в отношении германских намерений.

Напряжение еще более возросло, когда 1 марта 1941 года Болгария присоединилась к Тройственному пакту и германские войска вступили в Болгарию. Эти акты привели к переговорам между германским послом и Молотовым, во время которых последний подчеркнул тревогу, вызванную у его правительства этим германским шагом, заявляя вновь и вновь, что Болгария находится в зоне безопасности Советского Союза.

В то время, когда германские наступательные действия на Балканском полуострове ухудшили политические связи между Германией и Советским Союзом, советское правительство своим поведением в экономических вопросах показывало, что хочет, насколько это возможно, избежать любого дальнейшего ухудшения этих отношений. Вместо некоторой сдержанности, с которой Советский Союз выполнял свои обязательства по поставкам в Германию в январе и феврале 1941 года, в марте произошли удивительные перемены. Советские поставки вдруг подскочили до своего пика, несмотря на факт, что Германия значительно отставала со своими поставками и что не было никаких предпосылок к тому, что эта ситуация может измениться в благоприятную для Советского Союза сторону в обозримом будущем. Было очевидно, что советское правительство в тот период хотело избежать всего, что могло бы вызвать раздражение у Германии.

В отличие от этого Советский Союз сознательно пошел на риск дальнейшего ухудшения своих отношений с Германией, когда в ночь с 5 на 6 апреля 1941 года[97] заключил договор о дружбе и ненападении с новым югославским правительством. Сталин явно надеялся укрепить его волю к сопротивлению, тем самым ведя дело к расширению войны на Балканском полуострове и отводя непосредственную германскую угрозу от Советского Союза. Тем самым он выигрывал дополнительное время для мощного развертывания советской программы вооружений.

В течение нескольких дней, последовавших после того, как разразились вооруженные действия между Германией и Югославией, оказалось, что, взвешивая преимущества, которые принесла бы германская кампания на Балканском полуострове Советскому Союзу, Сталин исходил из ложных предпосылок. Говорят, перед началом военных действий на Балканах он заявил, что немцы ошибаются, если считают, что смогут так же быстро продвигаться в горах Югославии и Греции, как по асфальтовым дорогам Франции. Сербы, утверждал он, окажутся для немцев крепким орешком, потому что нельзя сравнивать сербов, полных духа сопротивления и столь привычных к тяготам жизни, с французами; а посему Балканская кампания продлится долго и явится максимальной проверкой германской мощи. Но Сталин совершил такую же большую ошибку, предсказывая возможный ход Балканской кампании, как и ту, что он допустил в отношении Польши и Франции.

Ничто из того, что русские сделали между 1939 и 1941 годами, не привело Гитлера в большее неподдельное раздражение, чем договор СССР с Югославией, ничто не способствовало в большей мере окончательному разрыву; и Сталин, должно быть, чувствовал это. Но когда падение Югославии и Греции стало делом решенным, он сделал все, чтобы ублажить Германию. Первый шаг Сталин сделал еще 13 апреля, то есть через неделю после того, как начались боевые действия на Балканах. В этот день Сталин появился на железнодорожном вокзале на проводах японского министра иностранных дел Мацуоки из Москвы и воспользовался возможностью, чтобы похлопать по плечу германского посла, приглашая его убедиться, что Германия и Советский Союз остаются друзьями. Затем он повернулся к немецкому офицеру, стоявшему рядом с послом (это был полковник Кребс, помощник военного атташе), удостоверившись, что тот – немец, и фактически настаивал, чтобы тот подтвердил прочную дружбу между двумя странами. Полковник мог ответить лишь «Да, господин!». Эта демонстрация была проделана в присутствии многочисленных свидетелей, включая почти весь дипломатический корпус. В последующие недели и месяцы представлялись новые доказательства тому, что советское правительство старается поддерживать германское правительство в хорошем настроении и не давать никаких поводов для сомнения в лояльности Москвы. СССР продолжал добросовестно и оперативно выполнять свои обязательства по поставкам, хотя Германия при этом, как и прежде, значительно отставала по своим поставкам в Советский Союз. Советское правительство даже пошло на то, что в мае 1941 года разорвало дипломатические отношения с Норвегией, Бельгией, Югославией и Грецией (то есть правительствами в изгнании. – Ред.) под тем предлогом, что эти страны утратили свой суверенитет в силу того, что находятся под немецкой оккупацией.

Однако политика умиротворения, проводимая Советским Союзом, не производила на Гитлера того впечатления, которого хотел и ожидал Сталин. Наоборот, Гитлер в этих постоянных попытках Москвы избежать конфликта видел доказательство, что Кремль боится военного столкновения с Германией, потому что Красная армия к этому не готова, что все более и более укрепляло его во мнении, что у него никогда больше не будет такой хорошей возможности сокрушить Советский Союз, уничтожить советский режим и обеспечить немецкий народ тем Lebensraum, в котором он якобы так нуждался, путем захвата российских и украинских территорий.

Тем временем слухи о концентрации германских войск у советской границы и неминуемом внезапном нападении достигли своего апогея. Они поступали к нам от должностных лиц и случайных предпринимателей, которые недавно побывали в Германии. И все же у нас не было конкретных подтверждений того, что Гитлер действительно замыслил вторжение в Советский Союз. Напротив, мы расценивали эти слухи как блеф; мы полагали, что эти истории распространяются намеренно, чтобы оказать давление на СССР. Мы думали, что, даже если бы было правдой то, что германские войска сосредотачиваются у советской границы, Гитлер просто хочет выторговать у Кремля какие-то уступки. Можно было предположить, что такое давление имеет экономическую суть, поскольку Германия очень отстала в поставках товаров, в которых была должна перед СССР, тем самым позволяя последним удержать у себя эквивалентное количество поставок в Германию.

В середине апреля Шуленбург поехал в Германию, чтобы получить надежную информацию о ситуации и разъяснить Гитлеру опасности военной кампании против Советского Союза. С этой целью посол с помощью своих ближайших сотрудников составил соответствующий меморандум, который взял с собой в Германию и передал по приезде Гитлеру.

Составление этого меморандума было коллективным предприятием. Посол, его советник фон Типпельскирх, его военный атташе генерал Кестринг и я готовили различные части документа, а потом обсуждали его вместе. Типпельскирха, кстати, можно охарактеризовать как исполнительного и аккуратного офицера, который в решающие 1939–1941 годы верно исполнял свои обязанности, но проявлял мало личной инициативы. И все же у него был острый взгляд на политические события, точное суждение и хорошая доля уверенности.

Личная встреча Гитлера и графа Шуленбурга состоялась только 28 апреля. В этот момент меморандум лежал на столе Гитлера, но тот ни единым словом не дал понять, читал ли он этот документ; вместо этого фюрер ограничился общими и ничего не значащими политическими заявлениями. Посол воспринял это как сигнал, что Гитлер не согласен с мнением, содержащимся в меморандуме, либо предполагал, что там оно содержится. И тем не менее, перед тем как уйти, Гитлер совершенно вне контекста бросил замечание: «Да, вот еще что: я не собираюсь воевать с Россией!»

Когда посол вернулся в Москву 30 апреля и я встретил его в аэропорту, он отвел меня в сторону и прошептал: «Жребий брошен. Война с Россией – решенное дело!» И только когда мы продолжили разговор по дороге в посольство, он рассказал мне, что сказал ему Гитлер. Когда я спросил графа Шуленбурга, как это согласуется с его ремаркой, что Гитлер решился на войну, он пожал плечами и ответил: «Ну, он намеренно лгал мне».

7 мая 1941 года Сталин принял от Молотова функции председателя Совета народных комиссаров СССР и, таким образом, официально стал главой правительства Советского Союза, закрепив документально свою решимость с этих пор нести конституционную ответственность за судьбу государства. Для меня это было дополнительным доказательством тому, что он был намерен удержать Советский Союз в стороне от конфликта с Германией и использовать, если понадобится, весь авторитет своей личности и официальное положение для этой цели. Посол сообщил в Берлин о нашем впечатлении.

Сталин наверняка надеялся, что его акция произведет на Гитлера благоприятное впечатление и вынудит его проявить некоторую сдержанность. Однако это была бесполезная надежда, потому что Сталин переоценил как политический кругозор Гитлера, так и его чувство реализма.

Точно так же слабое впечатление на Гитлера произвели и доклады посольства, которые указывали на безупречный тон советской печати и пунктуальное выполнение экономических соглашений со стороны Советского Союза; мы видели в этом дополнительные доказательства тому, что советское правительство стремится прежде всего избежать конфликта с Германией.

Где-то в мае полковник Кребс возвратился в Москву после отсутствия в течение нескольких недель. Когда он зашел ко мне в канцелярию, я поделился с ним слухами о войне, которые передавались из уст в уста. Если в этих слухах есть какая-то доля истины, сказал я, тогда его обязанностью является объяснить Гитлеру, что война против Советского Союза будет окончательным крушением Германии. Я обратился к знанию Кребсом российской истории, повторив старую поговорку: «Часто биты, но никогда не разбиты!» Я ссылался на мощь Красной армии, стойкость русского народа, безграничные просторы этой страны и ее неистощимые резервы. «Я все это отлично знаю, – отвечал Кребс, – но я не могу использовать это в разговоре с Гитлером. Он уже больше не слушает нас, офицеров Генерального штаба, после того как мы отговаривали его от кампании против Франции и называли линию Мажино непреодолимым препятствием. Он сделал это вопреки всему, и нам приходится заткнуться, если мы не хотим потерять свои головы»[98].

Для германского посольства в Москве последние недели перед германским вторжением в Советский Союз были полны трагизма. После неудавшихся попыток повлиять на Гитлера через апрельский меморандум в распоряжении посольства не оставалось больше средств, которыми можно было бы изменить ход событий. Кроме того, ввиду характера, который обрели германо-российские отношения, посол целыми неделями практически не имел возможности поговорить с Молотовым, особенно после того, как Молотов, в свою очередь, сам укрылся за завесой молчания.

Чем больше проходило времени и чем дольше наблюдал я за поведением советских руководителей, тем больше убеждался, что Сталин не подозревает, как близко нависла над ним угроза германского нападения. Все указывало на то, что он считал, что Гитлер готовится к игре в вымогательство, когда за угрожающими военными перемещениями последуют внезапные требования экономических или даже территориальных уступок. Похоже, он верил, что сможет сторговаться с Гитлером по таким требованиям, когда они будут предъявлены.

5 мая 1941 года в Кремле был устроен грандиозный банкет для выпускников шестнадцати военных академий Красной армии. Ни одного иностранца там не было, но одного германского корреспондента по имени Шюле предупредил об этом событии информатор, представлявшийся надежным. Согласно этому подпольному источнику, Сталин произнес речь, в которой сделал тщательное и трезвое сравнение между ударной мощью германских и советских вооруженных сил и пришел к выводу, что на данный момент Красная армия не может соперничать с вермахтом. Информант Шюле интерпретировал эту речь в том плане, что Сталин, очевидно, хотел подготовить аудиторию к новым уступкам, которые он сделает Германии. Доклад и его истолкование очень хорошо укладывались в ту картину, которая создалась у меня в отношении мыслей и намерений Сталина[99].

Я пришел к выводу, что мир можно было спасти, если бы советское руководство можно было заставить проявить дипломатическую инициативу и вовлечь Гитлера в переговоры, которые лишили бы его на тот момент всяких предлогов для военных действий против Советского Союза. Я думал, что следовало бы довести до сведения советского правительства всю серьезность сложившейся ситуации. Кремль надо было убедить всеми средствами сделать все, чтобы отвести угрозу немецкого нападения. Так случилось, что советский посол в Берлине Деканозов как раз в то время находился в Москве, и я решил, что нам нужно связаться с ним и открыть ему глаза на идущую вокруг игру. Чтобы придать этой акции некоторый дополнительный вес, нужно было участие в ней и графа Шуленбурга. Но его было исключительно трудно уговорить на это. Он заявил, и совершенно справедливо, что, если станет известно, что мы намереваемся предупредить русских, германское правительство будет судить его и меня за измену. Однако я возразил, что ставки слишком высоки и что мы не должны дать беспокойству за собственное существование отпугнуть нас от этого отчаянного шага. В конце концов, я помог ему преодолеть его опасения и получил разрешение на устройство этой тайной встречи. Деканозов, приглашенный на конфиденциальную встречу в резиденции посла, согласился с нами там пообедать. Кроме нас, там был лишь руководитель германского отдела НКИДа и постоянный переводчик Молотова Павлов.

Мы с графом Шуленбургом говорили и говорили, пытаясь показать русским, насколько серьезной стала ситуация. Вновь и вновь мы убеждали, что его правительство должно всеми способами войти в контакт с Берлином до того, как Гитлер решит нанести удар. Наши попытки потерпели полный провал. С самого начала мы заявили Деканозову, что действуем на свою ответственность и без ведома своего начальства; и тем не менее он продолжал выспрашивать у нас с сумасшедшим упорством, говорим ли мы по поручению германского правительства; в ином случае, заявил он, он не сможет передать наши заявления своему руководству. «Вы должны обратиться к министру иностранных дел», – продолжал повторять он. Очевидно, Деканозов не мог себе представить, что мы сознательно и намеренно подвергаемся величайшей опасности ради последней попытки спасти мир. Он, должно быть, считал, что мы действуем от имени Гитлера и что мы пытаемся заставить Кремль сделать такой шаг, который бы нанес ущерб его престижу и его конкретным интересам. Чем больше мы с ним говорили, тем яснее становилось, что у Деканозова нет понимания доброй воли, которая двигала нами. Возможно, для него было логичным и очевидным предполагать, что мы играем в одну игру с Гитлером; если это так, то все наше предприятие было не только обречено на провал с самого начала, но и подтверждало рассуждения советских руководителей. Если я прав в своих предположениях, что Сталин считал, что Гитлер блефует, то мы имеем правдоподобное объяснение тому, почему он не обращал внимания на столь многие предупреждения, которые к нему поступали. Сам факт, что несколько источников предсказали одну и ту же дату германского вторжения, должен был утвердить его в подозрении, что эту фальшивку подсовывают немцы. В любом случае Деканозов действовал в строгом соответствии со сталинскими директивами, которые, по правде говоря, были нацелены на умиротворение Германии, но не желал делать ничего такого, что могло бы выдать его опасения, потому что это могло бы сделать Гитлера еще непримиримее в своих требованиях. Короче, Сталин был вынужден действовать, как будто в германо-советских отношениях не происходило ничего ненормального.

Эта тенденция проявилась с особой четкостью в обращении, которое в то время получил от советского правительства британский посол Стаффорд Криппс (1889–1952, в 1940–1942 годах английский посол в СССР. Лейборист. В 1942–1945 годах министр авиастроения, в 1945–1947 годах – торговли, в 1947 году – экономики, в 1947–1950 годах – финансов. – Ред.), и в заявлении ТАСС от 13 июня (13 июня вручено германскому послу, а опубликовано 14 июня. – Ред.) 1941 года, в котором советское правительство отвергало все слухи о якобы наблюдающемся ухудшении отношений между Германией и Советским Союзом, называя это ложью и провокацией и утверждая, что Германия полностью выполняет положения Пакта о ненападении.

Но все усилия оказались напрасными – потому что Гитлер был настолько опьянен своими успехами и настолько помешался на мысли, что должен либо сейчас, либо никогда достичь мечты своей жизни, что ничто уже не могло повлиять на его решимость нанести Советскому Союзу смертельный удар.

В последние недели, предшествовавшие германскому нападению на Советский Союз, мы жили под огромным стрессом мрачных предчувствий и зловещих предзнаменований. Так как посольство уже было не в состоянии выполнять какую-либо полезную работу, а Берлин совершенно явно больше не интересовался нашей отчетностью, я мог погрузиться в чтение, а также в продолжительные дискуссии с послом и с теми из моих коллег, которым я мог доверять.

Среди книг, которые я прочел в то время с особым интересом, были мемуары маркиза де Коленкура (1773–1827, маркиз, с 1808 года герцог Виченцкий. Офицер королевской армии, после свержения монархии в 1792 году оказался в заключении, затем вступил рядовым в революционную армию. После переворота 9 термидора II года восстановлен в офицерском звании. В 1801 году был послан Наполеоном в Петербург поздравить с вступлением на престол Александра I. Пытался отсрочить назревавшую войну, предупреждал Наполеона, что Россия будет вести войну до конца. С конца 1813 года и до падения империи Наполеона, а также во время Ста дней – министр иностранных дел. В 1815 году – член временного правительства, созданного перед второй реставрацией Бурбонов. – Ред.), знаменитого французского дипломата и государственного деятеля, участвовавшего во французских революционных и Наполеоновских войнах, а с 1807 по 1811 год бывшего послом в России. Эти мемуары были впервые опубликованы во Франции в 1837 году и переизданы незадолго до начала Второй мировой войны (в 1933 году, в трех томах. – Ред.). В основном они содержали пересказ Коленкуром его бесед с Наполеоном, когда он служил французскому императору во время его вторжения в Россию в 1812 году и сопровождал своего разбитого хозяина в его бегстве из России во Францию (где Наполеон собрал новую армию взамен уничтоженной в России и продолжал сражаться до 25 марта 1814 года. – Ред.).

Содержание этих разговоров особенно заинтересовало меня, потому что они свидетельствовали о том, что роль, которую Коленкур играл при Наполеоне, была очень схожа с той, которую судьба отвела графу Шуленбургу в его отношениях с Гитлером.

И маркиз де Коленкур, и граф Шуленбург были рьяными сторонниками дружеских отношений между своими странами и Россией. Оба предупреждали об опасностях, сопутствующих войне против восточного колосса; и оба потерпели неудачу в своих попытках убедить своих хозяев воздержаться от нападения на Россию.

При чтении воспоминаний Коленкура на меня особое впечатление произвел пассаж, в котором автор описывает, как он пытался убедить Наполеона в правоте своего мнения о России и необходимости поддерживать добрые франко-русские отношения. Этот отрывок так ярко напомнил мне точку зрения, которую озвучивал Шуленбург, как только у него бывала возможность говорить с Гитлером о Советском Союзе, что я решил использовать это совпадение для одного розыгрыша.

Однажды, когда посол был у меня, я сказал ему, что совсем недавно получил конфиденциальное письмо от одного друга в Берлине, содержащее весьма интересный отчет о содержании последнего разговора посла с Гитлером. Граф Шуленбург удивился, поскольку имел основания считать, что содержание беседы известно в Берлине лишь нескольким лицам. «Тем не менее, – отвечал я, – вот ее текст». С этими словами я прочел ему отрывок из книги Коленкура, которую я тщательно укрывал от взгляда посла за обложкой папки для документов.

Читая, я ничего не опускал, не добавил ни единого слова к тексту оригинала. Я только поменял имена участвующих лиц, заменив Наполеона Гитлером, а Коленкура Шуленбургом. Удивление посла было искренним и огромным. «Хоть это и не похоже на оригинальный меморандум, – воскликнул он, – но все равно текст почти дословно отражает то, что я говорил Гитлеру по этому поводу. Это те самые слова, которые я использовал в разговоре с ним. Пожалуйста, покажите мне, откуда этот документ».

Когда я вручил послу спрятанный том мемуаров Коленкура, удивлению Шуленбурга не было предела, поскольку совпадение было поистине потрясающим. И мы оба рассматривали это как очень плохое предзнаменование[100].

Практически до самого начала военных действий германское посольство в Москве не имело четкого представления, действительно ли и окончательно ли Гитлер решил напасть на Советский Союз и какую дату он назначил для начала операций. Для того чтобы положить конец неопределенности, посол в начале июня послал одного из своих доверенных сотрудников в Берлин с приказом вызнать всю информацию, какую он только мог, и устно доложить ему. Этот человек вернулся в Москву 14 июня с новостью, что решение принято и что нападение произойдет примерно 22 июня. Почти в то же время министерство иностранных дел приказало посольству принять меры для обеспечения безопасности секретных архивов; кроме того, посольству было сказано, что Берлин не имеет возражений против не привлекающего внимания отъезда женщин и детей. Поэтому все иждивенцы посольского персонала воспользовались этой возможностью покинуть Москву, так что моя жена была единственным внештатным членом посольства, которая все еще оставалась в городе, когда разразилась война. С типичным для себя постоянством советское руководство до последнего момента придерживалось своей политики умиротворения Германии. Например, советские должностные лица оказывали полное сотрудничество при прохождении всех выездных формальностей для многочисленных германских граждан, покидавших страну, а пограничники были даже еще более вежливы по отношению к германским путешественникам, чем были до этого.

Встречи между графом Шуленбургом и Молотовым, которые были столь частыми в предыдущие двенадцать месяцев, уже не проводились. Текущие вопросы решались на более низких уровнях или разбирались помощником Молотова Вышинским. Но в субботу 21 июня в 9.30 вечера Молотов совершенно неожиданно пригласил к себе в Кремль германского посла. Это была моя предпоследняя из многочисленных поездок в Кремль.

Молотов начал беседу, заявив, что германские самолеты уже какое-то время и в возрастающем количестве нарушают советскую границу. Только за последние два месяца было отмечено не менее двухсот таких случаев нарушения границы. Исходя из этого, заявил он, его правительство поручило своему послу в Берлине заявить германскому правительству о том, что ситуация стала невыносимой. Он попросил германского посла передать такое же заявление своему правительству. Для Молотова эта декларация была только предлогом для начала разговора с Шуленбургом об общем характере германо-советских отношений. Различные свидетельства, произнес он, производят впечатление, что «советское правительство вызывает у германского правительства недовольство».

Собственно говоря, вокруг ходили слухи, что между Германией и Советским Союзом готовится война. Помимо прочего, эти слухи питались тем фактом, что германская сторона никаким образом не отреагировала на заявление ТАСС от 13 (14. – Ред.) июня, которое даже не было опубликовано в Германии. Советское правительство, продолжал он, не знает, чем объяснить это недовольство. Если оно вызвано югославским вопросом, то он считал этот вопрос удовлетворительно разрешенным через посредство его предыдущих разъяснений; поэтому он был бы признателен, если бы посол смог осведомить его о причинах, которые привели к нынешнему состоянию дел.

Граф Шуленбург, бывший честным и открытым человеком, этим вопросом был поставлен в неудачную и неловкую ситуацию. Он мог лишь ответить, что не располагает какой-либо информацией, способной пролить свет на эту проблему. Но Молотов этим не удовлетворился и продолжал задавать вопросы, не имеет ли это отношение к циркулирующим слухам. Молотов сказал, что получил сведения, что не только все германские предприниматели выехали из Советского Союза, но и члены семей сотрудников посольства тоже покинули страну. Посол не смог скрыть своего смущения, в котором он оказался из-за замечания Молотова. Шуленбург попытался оправдать отъезды, заявив, что это всего лишь обычные поездки в отпуска в Германию, вызванные естественными трудностями московского климата. Он также сослался на факт, что «не все женщины» уехали из Москвы, так как жена Хильгера все еще в городе. Тут Молотов прекратил свои попытки, смиренно пожав плечами. В этот момент никто из нас не подозревал, что через шесть часов мы окажемся перед свершившимся фактом.

22 июня в три часа утра из Берлина была получена телеграмма, в которой послу приказывалось отправиться к Молотову и вручить ему следующую декларацию: концентрация советских войск у германской границы достигла размеров, которые германское правительство не считает возможным терпеть. Поэтому оно решило принять соответствующие контрмеры. Телеграмма заканчивалась приказом не вступать с Молотовым в какие-либо дальнейшие дискуссии.

Чуть позже четырех часов утра мы вновь входили в Кремль, где нас сразу же принял Молотов. У него было усталое и измученное выражение лица. После того как посол вручил свое послание, в течение нескольких секунд царила тишина. Молотов явно старался изо всех сил сдержать свое внутреннее возбуждение. Затем он спросил: «Это следует считать объявлением войны?» Посол отреагировал в типичной для него форме, приподняв плечи и безнадежно разведя руками. Затем Молотов произнес в слегка повышенном тоне, что послание, которое ему только что вручено, не может означать, конечно, ничего иного, кроме объявления войны, поскольку германские войска уже пересекли советскую границу, а советские города Одесса, Киев и Минск подвергались бомбардировке в течение полутора часов. А потом Молотов дал волю своему возмущению. Он назвал действия Германии нарушением доверия, беспрецедентным в истории. Германия без какой бы то ни было причины напала на страну, с которой заключила Пакт о ненападении и дружбе. Объяснения, представленные Германией, – пустой предлог, поскольку нет никакого смысла говорить о сосредоточении советских войск у германской границы. Если там и были какие-то советские войска, то только для целей проведения обычных летних маневров. Если германское правительство считает себя обиженным этим, то ноты советскому правительству было бы достаточно, чтобы последнее отвело свои войска. Вместо этого германское правительство развязывает войну со всеми ее последствиями. «Мы наверняка не заслужили этого» – такими словами Молотов завершил свое заявление.

Посол ответил, что не может ничего добавить к тому, что было ему поручено его правительством. Он лишь хотел бы добавить просьбу, чтобы членам посольства было разрешено покинуть Советский Союз в соответствии с нормами международного закона. Молотов кратко ответил, что обращение с германским посольством будет сугубо на принципах взаимности. С этим мы молча оставили его, но с обычным рукопожатием.

Выезжая из Кремля, мы заметили ряд машин, в которых можно было различить высокопоставленных генералов. Доказательством тому, что германское нападение ранним утром 22 июня явилось совершенным сюрпризом, может служить тот факт, установленный позднее, что в это воскресное утро ряд ведущих военных командиров не смогли отыскать сразу же, потому что те проводили выходные на своих дачах под Москвой. (Эта версия усиленно распространялась позже, чтобы оправдать наши неудачи начального периода войны, особенно в полосе Западного и Северо-Западного фронтов. Уже к 00.30 22 июня директива о приведении войск в полную боевую готовность поступила в приграничные округа. Хуже всего выполнил директиву Западный округ (постарались и германские диверсанты, нарушившие и без того плохую связь). Именно на этом направлении немцам и удалось достичь наибольших успехов, что предопределило ход начального периода войны. – Ред.)

Вечером 22 июня НКВД потребовал, чтобы все члены германского посольства покинули свои частные места проживания и собрались в канцелярии посольства. Так как наш персонал насчитывал свыше ста человек, это помещение оказалось для нас слишком маленьким. Мне пришлось долго разговаривать с советскими ответственными должностными лицами, пока некоторым из нас не было разрешено перейти в другое здание, принадлежащее посольству. 24 июня всех нас отправили в Кострому, где разместили на пять дней в рабочем общежитии. Потом нас повезли через всю Россию до Ленинакана возле армяно-турецкой границы и держали там, пока точно такая же процедура по обмену персоналом советского посольства в Германии не была проведена государствами-посредниками и Турцией – страной транзита.

До нашего задержания в моем распоряжении было двенадцать – четырнадцать часов, во время которых я все еще имел возможность поговорить с некоторыми русскими. В этих разговорах мои собеседники единодушно выражали свое убеждение, что, видимо, советское руководство какой-то своей большой ошибкой спровоцировало германскую акцию. Они не могли иначе объяснить германское нападение – после того как советское правительство до последнего момента утверждало, что отношения между Германией и Советским Союзом продолжают оставаться дружественными и что Германия точно выполняет все свои договорные обязательства. Так что народ поначалу не был готов возложить вину за эту войну на немцев. Это также было видно во время восьмидневной стоянки в Ленинакане. Станции, на которых останавливался наш поезд, были заполнены народом. Окна вагонов были открыты из-за летней жары, так что не могло быть никакого сомнения в национальности пассажиров нашего состава. Тем не менее в течение всего путешествия я не слышал ни одного недружелюбного слова и не видел ни одного враждебного жеста. Люди, смотревшие на нас, выглядели обеспокоенными и смятенными, как будто безуспешно искали ответа на вопрос, кого на самом деле надо винить в этой катастрофе. Отсутствие малейшей психологической готовности в русском народе к возможности этой войны с Германией было одной из причин отсутствия боевого духа, проявленного Красной армией и народом на первом этапе войны (скажем, недостаточного боевого духа и мотивации у многих. Но очень многие с самого начала бились насмерть – несмотря на недостаточный профессионализм командования (которое поначалу не шло ни в какое сравнение с истребленным русским офицерством). – Ред.).

Меня не беспокоила судьба персонала германского посольства, потому что я знал, что в данный момент в Германии находилось примерно в три раза больше советских граждан, чем немцев в Советском Союзе. Среди советских граждан было много советских инженеров и других технических специалистов, находившихся в Германии в качестве приемщиков, и советское правительство было крайне заинтересовано в их возвращении в Советский Союз.

Поездка из Костромы до Ленинакана была куда менее утомительной, чем последующая стоянка у границы, где поезд в течение семи дней находился под палящим солнцем, а санитарные условия были настолько жуткими, что большинство пассажиров подхватило инфекционные заболевания. Тем временем советские граждане из Германии проехали через Свиленград на границе Болгарии и Турции и прибыли на другой конец Турции. Когда эта группа 13 июля 1941 года пересекла границу Турции, нам было позволено покинуть Советский Союз.

После нашего возвращения в Германию я стал членом небольшой группы экспертов по России, возглавлявшейся бывшим послом, – так называемой «Руссланд-Гремиум», которую сделали частью непосредственного персонала советников фон Риббентропа. Надо понимать, что московские переговоры фон Риббентропа в 1939 году явились кульминацией его карьеры; а поскольку я, как компетентный переводчик, внес свою долю в успех тех совещаний, моя персона стала неотъемлемой частью московских воспоминаний министра иностранных дел[101].

Так что, имея меня в своем окружении, Риббентроп получал возможность вернуть что-то из своих моментов славы. Кроме того, он никогда не переставал мечтать еще об одном шансе переговорить со Сталиным. И, будучи капитально невежественным и едва ли способным самостоятельно мыслить (типичное отношение профессионала-дипломата к выскочке. Однако Риббентроп из древнего дворянского рода, из семьи потомственных военных; получил, естественно, очень неплохое образование, любил музыку – всю жизнь играл на скрипке. В 1914 году Риббентроп, чудом избежав интернирования в Англии (возвращаясь из Канады), добровольцем пошел в армию, храбро сражался на фронте, несколько раз был ранен, тяжело болел. Кавалер Железного креста 1-го класса. – Ред.), он постоянно окружал себя экспертами и людьми с идеями, чьи мозги он мог использовать, когда это отвечало его капризам. Похоже, Риббентроп считал, что я ему понадоблюсь, если вдруг материализуются какие-нибудь сделки с руководством СССР. А пока он не переставал мне задавать самые нелогичные и бессвязные вопросы о России и ее правителях, показывая этим, что он часто о них задумывается.

Работая в «Руссланд-Гремиум», я провел военные годы в Берлине, с отвращением и ужасом наблюдая неразбериху германской оккупационной политики на завоеванных территориях Востока. Конфликт стратегий, ожесточенная борьба за юрисдикцию, которую вели высшие руководители вокруг Гитлера, да и собственная беспощадная политика фюрера, направленная на эксплуатацию, уничтожение и колонизацию, – это слишком долгая и сложная история для этой книги. Достаточно сказать, что германское правление на оккупированных территориях сумело за короткий срок оттолкнуть от себя население, многие представители которого приветствовали гитлеровские армии как освободителей от советского террора[102].

Я никогда не верил, что Россию можно победить, а посему эту войну я всегда считал катастрофой для Германии. Теперь мои предчувствия превратились в более конкретное зрелище сокрушительного разгрома и уничтожения из-за наших собственных ошибок. Такие идеи иметь было опасно, а еще опаснее было их выражать. 30 января 1942 года я вручил министру иностранных дел меморандум, в котором утверждал, что германская оккупационная политика и обращение с советскими военнопленными должны быть коренным образом изменены, если есть намерение избежать катастрофы. Фон Риббентроп прочел это и совершенно утратил выдержку. «Что вы себе думаете? – заорал он на меня. – Да если фюрер узнает, что вы тут написали в этом меморандуме, он же вас тут же расстреляет! И правильно сделает! Вас, однако, давно следовало отправить в концентрационный лагерь!» Граф Шуленбург, который, храня молчание, присутствовал при этом взрыве эмоций, потом извинялся передо мной. «А что я мог сделать? – сказал он. – Если бы я вмешался, он бы взбесился еще больше, а из этого не вышло бы ничего хорошего вообще».

Когда армии западных союзников и советские армии приблизились к Германии, действия и мысли фон Риббентропа выдавали все большую и большую безнадежность. Еще в марте 1945 года он всерьез предлагал мне поехать в Стокгольм и постараться войти там в контакт с советской миссией, чтобы прозондировать почву в отношении сепаратного мира. С большим трудом я высказался касательно его дикого плана. В начале апреля Риббентроп однажды вызвал меня к своей кровати. «Хильгер, – произнес он, – я хочу спросить у вас кое-что и хочу, чтобы вы были совершенно честны со мной в ответе. Как вы считаете, будет ли Сталин когда-нибудь готов снова вести с нами переговоры?» – «Господин рейхсминистр, – отвечал я, – не знаю, действительно ли вы хотите, чтобы я вам ответил; дело в том, что, если я скажу вам, что честно думаю, вам ответ вообще не понравится. Собственно говоря, он может вас совсем расстроить». Риббентроп отмахнулся от моего ответа с нетерпением. «Я всегда хотел, чтобы вы были со мной абсолютно искренни!» – брызгая слюной, воскликнул он в показной демонстрации справедливого возмущения. «Хорошо, – сказал я, – если вы настаиваете, вот мой ответ: пока Германией правит нынешнее правительство, не будет ни малейшего шанса на то, что Сталин вообще когда-нибудь подумает о том, чтобы снова вести переговоры».

Мои ремарки, как оказалось, превысили предел того, что министр иностранных дел был готов проглотить. Лицо его покраснело, он выпучил глаза и, казалось, поперхнулся словами, которые собирался произнести. В этот момент в дверь просунула голову его жена. «Вставай, Иоахим! – позвала она. – Идем в бомбоубежище. Массовый воздушный налет на Берлин».

Так в последний раз я видел фон Риббентропа. Спустя несколько дней, 14 апреля (а 16 апреля Красная армия начала грандиозную Берлинскую операцию, завершившуюся 2 мая капитуляцией остатков гарнизона Берлина. Из около 1 млн немцев, сражавшихся за Берлин, осталось в живых и попало в плен около 480 тыс. Наши потери – 101 960 человек убитыми, 200 тыс. ранеными, 2126 танков и 629 самолетов. – Ред.), остатки персонала министерства иностранных дел, все еще находившегося в Берлине, были эвакуированы в окрестности Зальцбурга, куда мы добирались три дня. Там мы провели еще две с половиной недели в вынужденном безделье, при этом большую часть времени следили по радио за падением Германии. 5 мая 1945 года соединения армии Соединенных Штатов, достигнув запада Австрии, оккупировали место нашего пребывания. Неизбежный конец стал для меня живой реалией.