Кто не мечтает вслед за автором пуститься в бескрайние моря фантазии?! …Увы, читатель, здесь тебя ждет всего лишь паромщик, направивший свой утлый челн в недавнее прошлое по дельте Невы. Мой город слишком далеко, и слишком близко, но и эту дорогу нужно преодолеть, чтобы вновь пройти по таким странным теперь улицам, вспомнить давно забытые события, и даже встретить самого себя, если, конечно, ты себя узнаешь.
…А, может, тебе чужды эти берега?
Кому-то росчерком пера дано переносить читателя в любые дали, удел паромщика вести свой челн в знакомых водах.
Наверное, маршрут Санкт-Петербург – Ленинград увидит иной, прекрасный лайнер изящной словесности… И я тогда без сожаления оставлю этот пост.
v 1.0 – создание FB2 – (nvcvet)
Солнце уже отыграло свой менуэт на стройной колоннаде Казанского, когда в тени его величественного портала показалась понуро дефилирующая живописная группа из трёх парней и девушки. С безмолвным осуждением старца провожал собор эту чёрт знает откуда взявшуюся компанию, своим видом никак не согласующуюся с критериями высокого классицизма – дожили! – печальным шелестом ветра звучало в колоннах творения великого зодчего.
– Охламоны! – разделял это мнение случайный прохожий.
– Тунеядцы! – вторила им из окна ворчливая старушка.
С точки зрения самих «охламонов», сегодня они выглядели вполне прилично. По крайней мере, достаточно, чтобы не огрести по морде в агрессивной очереди винного магазина. Мишель убрал за воротник волосы, поснимал все раздражающие толпу феньки, Барклай и без того всегда выглядел как человек. Лишь панкующий Гоша со своим дурацким ирокезом и рваной тельняшкой для такого места не годился – его и не взяли, оставив битый час торчать за углом. Но всё это не способствовало успеху мероприятия.
Портвейн закончился у них перед носом.
– Сволочи! Одно слово – сволочи! – выпускал пар застоявшийся Гоша. – Устроили жизнь! Паразиты! А кроме портвейна, ничего не было?
– Чернила были, – отозвался Мишель с обидным безразличием, – но Барклай сказал, он такое пить не будет!
– Да взяли бы чернил! Лучше чем ничего!
– Я чернила не пью! Гадость! – поморщился Барклай, всем видом показывая, что эта тема закрыта. – И где мы теперь портвейн купим? Только у таксистов!
– Я вам куплю у таксистов! – взорвалась молчавшая от самого магазина Аннушка. – Жрать нечего, а им портвейн по тройной цене?! – Глаза её выкатились, круглое личико над худой шеей вытянулось от возмущения. – Деньги девать некуда?! Покупай, – зашумела она на Гошу, – только мы здесь при чём?! У меня вообще «айкидо» через час! И чего вы в этот магазин попёрлись?! Собирались же дойти до «Сайгона», в «тошниловку», а вместо этого весь день в очереди?!
Длинная чёрная юбка Аннушки с большими цыганскими цветами гордо и решительно зашуршала мимо озадаченной троицы.
На вопрос, что такая молодая, симпатичная девушка делает в компании этих чугреев, Аннушка ответила бы просто. Барклая она называла своим первым мужем, а Мишеля Бакинского третьим. Гоша её несколько раздражал, но он был «свой» в чужой среде большого города.
Этот раздел на «своих» и «чужих» когда-то для напуганной девочки, лимитчицы из Молдавии, стал не просто спасением, он стал для неё и семьей, и религией, и идеей.
Увлечение Барклая монархизмом, образ жизни питерской подворотни, бродяжничество – для них, может, и было игрой, средством позлить обывателей, уйти от унылой советской действительности, но не для Аннушки! Она приняла его всецело так, как может принять только женщина, не нуждающаяся в обосновании, что правильно, а что нет.
Слишком глубокая пропасть лежала между ней и обывательским обществом, слишком беспросветным в нем было её будущее. Любые посягательства этого «внешнего мира» на её жизнь вызывали в Аннушке агрессию.
– Не бузи, Аннушка! – примирительно замычал Барклай. – Что ж мы – в Питере бутылку не достанем? Пошли, я знаю где, только портвейна там не бывает, но свои люди, всё сделают…
– Нет! Ну, до чего же сволочи! – взорвался от вновь накатившей волны возмущения Гоша. – Вся эта сволота, что в спецраспределителях отоваривается, а нам законы пишет! Это же не один Горбачёв устроил! Ладно, он идиот, но ведь вся эта сволота за его «сухой закон» единогласно голосовала!
– Ты бы туда попал – тоже проголосовал, – ухмыльнулся Барклай – у нас за все законы единогласно голосуют.
– Я?! Да если бы такие люди, как я, туда попадали, такого идиотизма не было бы! Туда с детства лишь ублюдков отбирают: пионерия, комсомол, партия… Ненавижу!
– А что, разве предыдущий «сухой закон» не при царе-батюшке принимали? – ехидно подколола известного монархиста остывающая Аннушка.
– Дураки всегда были, те за глупость ответили, – пробурчал Барклай.
– Царь-батюшка здесь не при чём! – протянул Мишель Бакинский, высвобождая из-под воротника свою длинную гриву. – Это демократически избранная дума, по инициативе депутатов, приняла сухой закон, «для улучшения нравов», кажется в тысяча девятьсот шестнадцатом, – и, осветив всех лучезарной улыбкой, старательно принялся приводить свой внешний вид, испорченный посещением винного магазина, в обычный порядок. – Больше того, они ещё и курить запретили в общественных местах, на площадях и проспектах!
Мишель Бакинский был довольно зрелым мужчиной, ему давно перевалило за тридцать. Впрочем, «зрелость» не коснулась Мишеля, оставшегося большим ребенком.
Статный, с чистым правильным лицом, обрамлённым длинными ровными волосами и чуть вьющейся бородой, он обладал какой-то невероятной искренней детской улыбкой, озаряющей всё и всех вокруг. Противостоять обаянию Мишеля было невозможно.
В отличие от спутников, путь добропорядочного советского гражданина складывался для него безоблачно. Потомок известной в Азербайджане фамилии имел хорошее образование, завидные перспективы, квартиру. И что занесло его в питерские подворотни?
Глядя на светлое, по-детски чуть удивленное и вечно улыбающееся лицо, заподозрить в этом что-то трагическое никому и в голову не приходило.
Словом, однажды Мишель бросил всё и стал бродягой. Его нынешняя жизнь протекала между питерскими бомжатнями и предгорьями Казахстана, куда он обычно отправлялся по весне, возвращаясь на зиму с пакетом «мумия» и баулами анаши. Мумие охотно брали ларёчники в качестве панацеи от всех болезней, не пропадала и анаша, но это были уже заботы его «питерской жены» Аннушки, которая была у него скорее за маму.
Мишеля интересовали только книги, единственная страсть, которая осталась у него от прежней жизни.
– Значит, семьдесят лет мозгов хватало, чтобы народ не злить, – фыркнула Аннушка, обиженно поглядывая на заново развешанные Мишелем феньки. Там были и её, но не все, а некоторые её просто раздражали. – А теперь опять разжижение?!
– Все всегда хотят как лучше, – примирительно запел Мишель, в ответ на недобрые нотки своей питерской жены, – чтобы всем было хорошо, чтобы люди не пили…
От этой до боли знакомой напевной интонации у Аннушки защемило сердце. Она означала одно – её бродяга снова слышит зов. И дело тут не в принципах или воле, просто всё, ради чего он так стремился в Питер, закончилось… И она не в силах что-то изменить. Аннушка умолкла, опустила голову и съёжилась, стараясь подавить никчемную слезу. Может облегчить душу, выплеснуть на него всю накопившуюся обиду? Попытаться удержать несмотря ни на что? Или снова ночи напролёт запоминать его образ, готовясь ждать, надеяться и верить? Как ненавидела она это время, когда Мишель, будучи ещё рядом отдалялся всё сильнее и сильнее.
– …Не верю я! Не верю, что «демократически избранная» могла своим избирателям такую гадость сотворить! – не унимался Гоша. – Что же это за демократия?! Кто за них голосовать станет?! Ну ладно, один раз набрали идиотов, потеряли страну, но второй раз! Инстинкт самосохранения должен быть?!
– Какой может быть инстинкт самосохранения у стада баранов?! – презрительно усмехнулся Барклай. – Им пастух нужен!
Барклай был местным, ему выпало родиться в семье известных художников. Впрочем, никакой семьи там не было, и вообще всё было сложно. С детства он нес достаточный груз обид и на мать, и на отца. Возможно, причиной ухода Барклая было нежелание оставаться тем самым плодом известной любви, а может, слишком обостренное восприятие достоинства и чести, не вяжущееся с окружающей действительностью.
Как бы ни было, понятие «личность» с такими присущими только ей качествами, как «достоинство», «честь», «благородство» в его представлениях о мировой гармонии занимала ведущее место. Государственное устройство, основанное на кампанейщине, не принималось ни в каких видах, а «советская кампанейщина» была худшим, из всего, что только могло поразить общество.
Труды Ницше и Солоневича окончательно сформировали его как убежденного монархиста. И если у него и была, какая мечта, так о возрождении белого движения, под знаменем которого Барклай готов был с радостью сложить голову «за Веру, Царя и Отечество» в неравном бою.
Он не сидел, сложа руки, боролся с существующей властью всеми доступными способами. Громкая фамилия в этом немало способствовала. Самые осторожные оппозиционные издатели легко и бесплатно предоставляли ему свои тиражи, которые затем за копейки распродавались бомжами по городу. Она открывала двери любой тусовки неформалов и художников, благодаря чему в его распоряжении была личная штаб-квартира на Мойке, да ещё и склад в дворницкой у Дворцовой площади.
Но главной своей задачей Барклай считал подготовку себя и будущих бойцов.
Это он в своё время привел Аннушку на айкидо. Она вообще с лёгкостью соглашалась на всё, словно боялась не успеть или что-то пропустить в этой жизни. Надо было видеть, с какой яростью крушит Аннушка воображаемых врагов! «Дааа! Она отличный воин, только, чур, не под моим началом!» – думал Барклай, не понимая, как Мишель Бакинский с ней ладит?
Сам он быстро охладел к единоборствам, поняв, что не это путь к цели. Свой путь он нашёл на Кавказе, перевалив главный кавказский хребет с группой горных туристов. Это изменило всё.
Сказать, что Барклай заболел горами, было бы недостаточно. Горы очаровывали и ошеломляли, но не меньше гор потрясли люди! По сути, здесь были те же бродяги, только сплочённые, неплохо оснащённые и отлично подготовленные, и их было много!
Что ещё было надо? Лишь одно – стать своим в этом обособленном сообществе.
Этому он готов был посвятить жизнь.
– Нет, Барклай, ты не прав! – помолчав, возразил Гоша. – Только демократия! Но настоящая, не совковая! И частная собственность. Нужно всё отдать в частные руки – кафе, магазины, предприятия, как во всех нормальных странах!
– «Демократия есть общение подобных друг другу, невозможное там, где собственность не ограничена, ибо безграничная собственность неизбежно разводит свободных на враждующие лагеря…», – деловито процитировал Мишель Бакинский, – Аристотель говорил: выбирай что-то одно – или «демократия», или «всё в частные руки», оно вместе не случается.
– …Аристотель! Он когда жил?! С тех пор всё поменялось давно…
Компания бродяг исчезла в каменных лабиринтах города. Казанский собор провожал её бесстрастным взором. Он видел и не такое. Да и было ли оно, это «безмолвное осуждение старца»? Или просто почудилось? Слишком много он видел, слишком многое знал. Сколько всяких бродяг прошло тем же путем, мимо этой колоннады?
…Или их не было? Может, и эти почудились?
Все относили Гошу к той породе добродушных раздолбаев, без которых жизнь была бы скучна. Рядом с ним каждый мог почувствовать себя солидным и деловитым.
Свой крест в царившей вокруг среде напыщенности и назидательности Гоша нёс с достоинством, не поддаваясь никаким менторским нравоучениям.
Объяснить столь стойкую приверженность к раздолбайству можно было бы его природной непосредственностью, или промашками в воспитании, но сам Гоша считал, что в основе его конфликта с окружающим миром лежит философский принцип.
По убеждению идейного раздолбая Гоши, интересы человека и общества столь же несовместимы, сколь и неравноправны: всё, что человек, по мнению общества, тому «должен», с него и так берут, помимо его воли, а всё, что важно самому человеку, недоступно или даже осуждается этим самым обществом.
Прилагать какие-то собственные усилия к обучению или устройству в столь несправедливом и враждебном мире, по его мнению, было как минимум глупо.
Единственное, что имело для него смысл, это рок, точнее всё связанное с аспектом электронного звучания.
Даже на обучение металлообработке по настоянию опекающей его тетки металлист Гоша согласился лишь из-за созвучия названия этой специальности его интересам.
Тётка, милейшая женщина, и представить не могла, какой груз на себя взвалила, забрав племянника у спившейся сестры! Женщина религиозная, бездетная, с неудавшейся личной жизнью тяжело переживала судьбу родных и безропотно приняла свой крест. Если для неё освободившаяся комната в коммуналке, куда прописали Гошу, служила «свидетельством», «знаком свыше» указанного судьбой предназначения, то и сам Гоша никак не мог объяснить случайностью свой переезд из зачуханного хмельного поселка в самый центр северной столицы, квартал у Казанского собора! Размышляя об этом, он волей-неволей поддавался привычному местному населению мистицизму.
Монолит советского общества скрывал множество течений, имеющих в том числе и топографические координаты. Так в ряду скверов, рынков и прочих мест средоточения различных специфических интересов, простирающаяся вдоль Невского колоннада Казанского собора была известна как место встречи бродяг, путешествующих автостопом. Здесь можно было найти жилье, узнать про своих или просто выпить с такими же охламонами…
И вот однажды Казанский и Гоша нашли друг друга. Вряд ли было еще такое место на земле, где Гошино раздолбайство могло возрасти до ранга идеологии!
Одно из несчастий, обрушившихся на тётку и других мирных обитателей коммуналки с его появлением, пришло именно отсюда.
Стоит отметить, что жильцы вполне лояльно относились к собиравшимся здесь небольшим группам бродяг, но одно дело видеть их на улице и совсем другое – у себя в квартире!
Гоша тащил домой всех. Он был в восторге от этих людей, их отношений, взглядов, жизненной философии.
К чести соседей, истинных уроженцев своего города, известных сдержанностью, даже некоторым инфантилизмом, к своему раздолбаю Гоше в коммуналке относились беззлобно, как к стихийному бедствию, последствия которого проще упреждать, чем с ними бороться.
Так, с легкой руки тетушки, сначала на кухне, а затем и по всей квартире стали появляться листы с короткими посланиями, адресованными явно не жильцам: «Правую конфорку не включать! Она гаснет, можно отравиться газом!!!», «Не жгите бумажки! Это документы!!!», «Газеты не брать! Это Петра Семеновича!»
Не меньшим бедствием квартирантов было Гошино увлечение тяжелым роком. Соседи недовольно фырчали, пока он днями напролет, терзал добытые где-то гитары, но скоро его пытливый ум дошел до усилителей и звукосъёмников!
И эту проблему здесь решили по-своему, через чьи-то связи, устроив Гошу в школу ночным сторожем. Решение оказалось соломоновым. Скоро туда перекочевали и собранные на свалках усилители, колонки, коробки проводов, гитарные деки и прочий извергающий далеко не детские звуки хлам, обеспечив учреждению дополнительную защиту от жуликов. Туда же переместился и основной поток идейных сподвижников зарождающегося рокерского течения, а у Гоши, наконец, появился полигон для изысканий.
В основе обуреваемых Гошей идей были мистические представления, сформировавшиеся за годы жизни у Казанского собора. Музыка, по его убеждению – абсолютное свидетельство существования единой гармонии, являющее лишь крохотную вершину айсберга, охватывающего всё, и лишь по недомыслию называемого Богом. О чём, впрочем, Гоша имел самые призрачные представления. Но был уверен, что, именно «единая», «всеобщая гармония» привела его в этот город с конкретной целью, призвав к созиданию нового храма, «храма рока» как по форме, так и по содержанию. Он верил, что звезда, которая привела его сюда, укажет путь и дальше.
Возможно, поэтому он и не отказал Барклаю, когда тот в первый раз позвал его на Кавказ. Особого желания провести летний уикенд на ледниках и скалах Гоша не испытывал.
Как, впрочем, и подавляющее большинство советских граждан.
Культивируемая «горная романтика» имела существенную государственную поддержку, энтузиасты организовывали секции, действовали городская, общесоюзная службы, через них и профсоюзы, зарегистрированные группы могли получить существенную материальную поддержку, включая оплату дороги.
Но желающих проводить летний отпуск на заснеженных вершинах было не так много, а чтобы официально зарегистрировать группу её численность должна составлять не менее шестнадцать человек! Даже крупные предприятия редко набирали такое количество фанатов. Так что брали всех.
Барклай, у которого средств на собственные экспедиции не было, быстро оценил выгоды системы, просто заключая договора с горниками на недостающее количество людей! А где их было брать, как не у Казанского?!
Любопытство, халява или просто желание найти себя руководило Гошей, когда в один прекрасный день, снаряжённый Барклаем, с кассетной радиолой «Юность» да тремя рублями в кармане он отправился в горы…
То, что переть тридцатишестикилограммовый рюкзак на высоту в три тысячи метров «не его», он понял сразу. Но идти было надо. Он матюгался и шёл, озирая заснеженные красоты через стекла сварочных, за неимением альпийских, защитных очков.
Как самого неквалифицированного, Гошу особо не напрягали, он не участвовал в вылазках, разведках, подолгу оставаясь в лагере. Но вовсе не был бесполезным членом группы! Гоша виртуозно сливал бензин со всех типов транспортных средств и тырил продукты на рынках, чем с первых дней добился уважения товарищей. На нём был бензин, без которого не выжить в горах, и кухня.
Отрицательным моментом стало то, что Гошу загребали в каждом селении, где было хоть какое-то отделение милиции. Причем не за бензин или продукты, он просто не нравился местным. В каждом отделении Гоша выслушивал лекцию, как правильно стричься, носить одежду, и каждый раз его отпускали, выяснив, что он из Ленинграда.
Очевидно, этот регион здешняя милиция выносила за пределы своего просветительского влияния.
Другим, куда более важным открытием стал местный эфир.
Горы Кавказа оказались Меккой для меломана. Если на северо-западе более-менее приличный прием был возможен лишь на средних и длинных волнах, полностью подконтрольных отечественному минкульту, а то, что проталкивалось сквозь скрежет помех на коротких, еще и добивали глушилки холодной войны, то здесь было всё наоборот! Прохождение радиоволн в горах Кавказа не порадовало бы любителя хора имени Пятницкого, но привело в восторг Гошу, крутившего ручку гетеродина каждую свободную минуту! Прием КВ был настолько устойчивым и ровным, что с него можно было писать.
Когда они вышли к Терсколу, последнему оазису цивилизации, часть группы ушла на Донгуз-Орун, а Гоша, в очередной раз, отсидев в милиции, отправился налаживать контакт с местным населением из необходимости пополнить запас батареек, с ним случилось то, что впоследствии стало дополнительным свидетельством «высшего руководства», ведущего его по жизни: лавка, которую ему указали, не работала. Отыскав торговца, он узнал, что магазин закрыт, потому что в нем провалился пол, и не откроется, пока не привезут доски для ремонта. Находящегося на краю цивилизации Гошу, не рассчитывавшего увидеть другого магазина еще минимум неделю, такой расклад не устраивал. Он вызвался добыть доски, в обмен на нужный ему товар.
Бивуак горнолыжников-интуристов, находился недалеко от их лагеря и был оборудован отличным сортиром из хорошей струганой доски. Туда и направился Гоша, прихватив необходимый инструмент. Немцы лишь недоуменно смотрели, как какой-то русский сносит их вполне ещё новый туалет. Вскоре его доски легли в пол местной лавки.
Хозяин магазинчика не скрывал эмоций, без всякой платы обеспечив Гошу целой упаковкой батареек и, как истинный кавказец предложил гостю к этому любой товар на выбор! Гоша выбрал дорогущую японскую кассету для «Юности», радушный горец широким жестом вручил от себя еще и вторую.
На Донгуз-Оруне группу настиг буран, а затем накрыло крупным градом. Трое суток они приходили в себя, ожидая погоды под перевалом Басса. Словом, время заняться внезапно свалившимся в руки богатством у Гоши было. Он просто писал всё интересное, что находил в эфире. Очевидно, этот период, проведенный под Бассой, сложился для него удачно, потому что когда измотанный, обветренный, обожженный ультрафиолетом Гоша вернулся в город, его «кавказские кассеты», произвели у современников не меньший фурор, чем представленное здесь же столетием ранее творчество художника Пиросмани.
С этих кассет, в общем-то, и началась новая ночная жизнь школьной сторожевой каморки. Вернее, захваченной Гошей части здания. К тому времени он уже считал своими киноаппаратную при актовом зале, лыжную кладовую, где хранилась его аппаратура и еще пару смежных помещений, занятых его кипучей деятельностью. Взамен он обеспечивал все школьные мероприятия и концерты качественным звуком и работоспособным оборудованием.
Несколько дней после Кавказа он только и занимался копированием, обменивая записи, пока это ему порядком не надоело. Помочь вызвались Макар с Васей, сначала предложив перенести весь Гошин архив на бобину, пока тот окончательно его не заездил, а затем и техническое содействие в копировании.
Макар с Васей были теми, кого называют шабашниками, людьми, не имеющими постоянного трудоустройства. Лето они проводили в разъездах, занимались строительством, по большей части, дачных домиков, зимой подряжались на расчистку крыш и т. д.
Люди зрелые, практичные, далекие от Гошиных музыкальных пристрастий.
Гошу свела с ними необходимость решения постоянно возникающих проблем – как наладить электрогитару, сконфигурировать усилитель и микшер, снять дребезжание динамиков, их познания в области электроники и звука было общепризнанным и непререкаемым.
Макар, в прошлом полярник, был списан прямо со станции какой-то комиссией, после чего ушел из института. Об этом он и теперь не мог говорить спокойно, взрываясь от возмущения на идиотизм и несправедливость.
Вася казался полной противоположностью – спокойный, добродушный, молчаливый. Вроде у него была семья, ребенок инвалид, о себе он ничего не рассказывал, лишь ворчал на расспросы, что на его оклад научного сотрудника «всё одно было не прожить…».
Суть их предложения была проста – они готовы выполнять копирование, если Гоша возьмет на себя заказчиков и содержание. За запись Макар предлагал брать по рублю со своих, по трешке со сторонних, деньги за каждую кассету делить поровну, на троих. Для Гоши, наобещавшего уже на неделю вперед, это предложение было спасением.
Так началось сотрудничество этого небольшого коллектива.
Гоша подбирал записи, в соответствии с пожеланиями заказчика, Вася «чистил и выравнивал» звук, комплектовал «матрицу», с которой Макар штамповал запись.
Особо трудиться не пришлось – непритязательный заказчик не озадачивал разнообразием, заказывая по сути одно и то же. Но, даже учитывая, что «свои» были практически всё, а крутилась одна и та же пятерка ходовых матриц, Гоша за неделю заработал больше двух месячных окладов ночного сторожа!
Наверняка, кто-то подробней мог бы рассказать о деятельности этой ночной студии. Я же продолжу повествование о мессианской упёртости Гоши, сравнимой разве что с его раздолбайством. Из-за неё во вполне успешном предприятии возникли первые трения.
Внезапно свалившиеся доходы недолго давали Гоше чувство удовлетворения.
Пока денег ему не хватало ни на что, они были хотя бы на еду и сигареты, с их появлением не стало даже на это! Всё уходило на пополнение фонотеки, выкуп контрабандных пластинок и студийных записей, цены которых на черном рынке доходили до полтинника! Вконец обнищавший Гоша был убеждён, что и Макар с Васей должны были бы принять финансовое участие в столь неподъемном деле! И настаивал, что его приобретения – это именно то, что они должны предлагать и копировать.
В то время как Макар с Васей искренне недоумевали, зачем тратить деньги, силы и время на то, что никто не заказывает?
Все Гошины усилия по продвижению новых записей заканчивались ничем, приводя его к неутешительному выводу – если путеводная звезда, освещающая дорогу к храму, и открыла ему этот путь, то лишь для того, чтобы показать, что и на нем бывают тупики.
Ошибочной он видел саму систему отношений, на которой строился их бизнес, – люди готовы платить лишь за то, что и так хорошо знают.
…Это ведёт куда угодно, только не к постижению и созиданию, тому, что, по убеждению Гоши, было единственным путём строительства храма всеобщей гармонии!
Очевидно в администрации школы, как и комитете по образованию подобных взглядов не разделяли. Поначалу директриса, относившаяся к Гоше вполне лояльно, просто реагировала на сигналы излишне активных товарищей по поводу его сомнительной коммерции, за что тот периодически огребал предупреждения. Но скоро их бизнес далеко перешагнул рамки школы. Тогда в комитете по образованию до неё «конфиденциально» довели, что «…существование такого идолопоклоннического капища несовместимо со стенами образовательного учреждения, а потакание подобной антисоветской деятельности является не только халатностью, но и преступлением…».
…И Гоша вылетел с работы с ультиматумом в двадцать четыре часа освободить от своего хлама все помещения школы.
Обычно вспыльчивый Макар принял это известие совершенно спокойно.
– Мы ещё долго продержались! – ободрил он Гошу, заехав с Васей за своей частью аппаратуры. Свою часть Гоше вывозить было некуда, он оставил всё на «лыжном складе», надеясь, что может быть, когда-нибудь…
С собой, кроме части фонотеки он забрал лишь японский компактный переносной бобинник, усиленный Васей коротковолновой платой и мощными пишущими головками.
Гоша нежно лелеял этот продукт их совместного труда, которому уже через пару месяцев предстояло поработать на высоте в четыре тысячи метров над уровнем моря.
Зачем люди, рискуя жизнью, сквозь вечные льды и снега поднимаются в горы?
Гоша был уверен, у каждого свой мотив. Кто-то скажет, что горы завораживают потому, что лишь здесь переживаешь то, чего никогда не испытать на равнине.
Но вряд ли он смог бы внятно объяснить свои мотивы даже Барклаю, с которым ему предстояло в одной связке поднимать по склонам Приэльбрусья эту «звукозаписывающую станцию», да и смог бы он сам понять чьи-то мотивы?
Гоша уходил в горы не как контрабандист, а как паломник, с верой в свою путеводную звезду, которая рано или поздно должна привести его к храму.
В кабинете директора фабрики «дидактической игрушки» гнетущая атмосфера становилась всё невыносимей. За час текущего совещания уже был унижен и стёрт в порошок бригадир лакокрасочного участка, доведен до трясучки главный механик. Теперь административный каток двинулся на начальника деревообрабатывающего цеха:
– Ну что глядишь как баба? – цедил сквозь зубы перекошенный брезгливой гримасой Фред Семенович. – Треплом был, треплом и остался! Ты вообще хоть что-то можешь?! Баба, баба и есть! Думаешь, не надоело тебя трахать?! В конце концов дождёшься, вылетишь по статье так, что и в кочегары не возьмут!
Фред Семенович не считал себя злым человеком, он понимал, что от этих людей, как и от него самого в сложившейся ситуации мало что зависит. Порой ему приходилось специально накручивать себя для подобных разговоров, чтобы его директорский гнев был более искренним, а внушение более действенным. Только супруга знала, как по ночам Фред выл над опустевшей бутылкой: «Разве это коммунисты?! Это же враги! Они же специально всё разваливают! Разве это партия? «Перестройка», «интенсификация», «ускорение», а план, фонды, люди, всё к чертям?! Это же бред! Людей-то они куда денут?!»
Таким было его понимание долга и заботы о людях – держать в кулаке, спасать от царящего кругом развала всё, что ещё можно спасти.
Накал в фанерованном ясенем кабинете, где уже битый час толком так и не могло начаться такое важное совещание, казалось, достиг апогея, когда из-за скрипнувшей двери в помещение прошмыгнуло какое-то лохматое чудо. Все выдохнули и уставились на вошедшего.
«Чудо» намеревалось тихо проскользнуть к ближайшему месту, но опешив от всеобщего внимания, кивнуло, виновато улыбнулось и скромно присело с краю, водрузив на колени сумку с издевательски болтающимся заячьим хвостиком.
Пред долгим бульдожьим взглядом Фреда Семеновича предстала невообразимая копна волос, венчающая щуплого юношу в тесном пиджаке не по размеру, неведомого фасона брюках, прошитых разноцветными нитками и затертых до белых пятен башмаках, никогда не знавших крема.
Чудо звали Пана. Конечно, так его звали не все. Дворовая кличка, приставшая с детства, стала ему и именем, и званием, выданным улицей, которым он дорожил и гордился. Действительно – сколько на свете всяких Андреев или Сергеев? А Пана был такой один!
Затянувшаяся пауза смущала Пану – чего они хотят? Он действительно не виноват! Да, пунктуальность не его конёк, зная это, он примчался на фабрику задолго до срока, от нечего делать зашел в заводскую столовую, и надо же так случиться, что именно там и сегодня он столкнулся с очаровательной незнакомкой, которую заприметил уже давно! И вроде всё сложилось чудно, они хорошо поболтали, но из-за чертова совещания даже не успели толком познакомиться! Ему надо было бежать, девушка ушла к раздевалкам, обещала принести на вахту телефон…
Целый час он проторчал у вахты, чтобы окончательно убедиться, что его кинули. И потом, он же не пропадал, он вежливо предупредил что задержится, звонил с их собственной проходной!
Конечно, Пана был расстроен. Но знала бы юная кокетка, какие бури целый час сотрясали фабрику из-за её финтов!
Фред Семенович прожил слишком тяжёлую и долгую жизнь, чтоб не питать иллюзий и критично оценивать людей. Он помнил голодное беспризорное детство на Украине, радость первой детдомовской пайки, и извлеченные кости своих товарищей при разоблачении в их детском приюте банды людоедов. Помнил недолгое счастье заново обретенной семьи и как всю её сожгли практически на его глазах бендеровцы, как только не била и не ломала жизнь старого партийца! Сколько раз, перенося очередной жизненный удар, он с полным основанием и уверенностью мог себе сказать – держись, Фред! Хуже уже не будет! Но в самом появлении и взгляде этого молокососа явственно читался издевательский ответ судьбы: будет, Фред! Будет!
«Чего вылупился?! – возмущался про себя утомлённый этой затянувшейся паузой Пана. – Да, мне это было важно! Думаешь приятней тут на тебя глазеть?! Да пошел ты, старый козел!»
Пана ошивался на фабрике давно, но директора видел второй раз в жизни. Как-то, ему уже показывали его издали, чтоб знал, кому на глаза не попадаться. Сфера его интересов находилась в ведении начальника деревообрабатывающего цеха, с которым он и решал все вопросы на вполне взаимовыгодных условиях. Приглашение на совещание стало полной неожиданностью. Он понятия не имел, зачем его пригласили, и пришел скорее из любопытства. Ему это было не надо, он и так работал здесь уже почти легально.
Вселенскую скорбь Фреда Семеновича, вызванную своим появлением, Пана вряд ли мог разделить или даже понять. Впрочем, говоря откровенно, он и сам был не в восторге от своей внешности. Он мечтательно представлял себя в широкой футболке, фирменных джинсах небесного цвета, в реальной жизни всё это он видел лишь в телевизоре. Но это его не расстраивало, так как в своем искреннем заблуждении Пана был уверен, что даже если его наряд и не выглядит как фирменный, то уж сам он в нем смотрится ничуть не хуже.
Другое дело прическа.
Здесь мечтания разбивались о суровую реальность. Его волосы представляли собой субстанцию, имеющую одновременно частоту пакли и упругость проволоки, да ещё и стояли дыбом, совершенно игнорируя расческу.
С волосами Пана вёл давнюю, затяжную войну, в которой испытывал всё новые и новые средства, но терпел очевидное поражение.
Смирившись с неосуществимостью мечты об идеальном образе, он давно перешёл в глухую оборону, затрачивая кучу сил и времени только на то, чтобы в более или менее приличном виде появляться на улице.
Здесь он был согласен на всё, кроме того, о чем молила его мама, – подстричься.
Пусть с такой шевелюрой было небезопасно ходить даже мимо местных гопников и социально-ответственные товарищи всех мастей, радея за чистоту морального облика ленинградца, не упускали случая укорить Пану, это не удивляло.
Длинные волосы говорили о неформальном статусе обладателя, их носили или представители свободных профессий – художники, музыканты, или лица неформальных взглядов. Социально-ответственные товарищи моментально определяли подобных субъектов как неблагонадежных хиппи.
Мучиться с копной густых черных волос Пану вынуждал принцип, желание подчеркнуть свою независимость. Подстричься было равносильно капитуляции.
– Ну что ж, мне всё ясно, – нарушил наконец тяжелым вздохом Фред Семенович затянувшуюся паузу, – к вам больше вопросов нет, – произнес он загробным тоном, выпроваживая часть собравшихся. В кабинете с ним остались двое – Пана, и ещё какой-то руководитель «спортинвентаря» где, как ему пояснили, только что запущена линия по рыболовной снасти.
– Как вы знаете, положение в стране очень тяжёлое… – начал наконец издалека Фред Семенович изложение сути данного собрания. На Пану он больше не смотрел, сосредоточив взгляд на его сумке с заячьим хвостом, но перекошенное выражение лица осталось прежним.
«Интересно, это его от меня так тошнит, или сумка не нравится?» – гадал Пана во время этой нудной политинформации. Впрочем, Фред говорил с чувством, о предательстве партии, о неизбежности грядущего краха…
Пана не видел оснований ни возражать, ни соглашаться, с подобной апокалипсической позицией. Он был законченный оптимист и считал, что все ужасы этой жизни уже перенес за годы школьной каторги. Свою «школу жизни» он закончил с устойчивым неприятием всего «обязательного» и «официального».
Лишь в ПТУ он узнал, что учиться можно чему-то действительно нужному и интересному! Пана и сейчас верил, что начавшаяся там светлая полоса в его жизни уже никогда не кончится.
Первым, как, впрочем, и последним, официальным местом его работы стали макетные мастерские судостроительного института, куда его направили как одного из самых перспективных специалистов. Предприятия сугубо режимного, с секретными «формами допусков», подписками о неразглашении и невыезде, кодовыми замками, «официальными версиями».
Но какой дух свободы царил за всеми этими страшилками! Макетчики отлично приспособили секретность, обустроив за ней свой удивительный уютный мирок, управляемый собственным сводом законов и правил, не допускающих грубых внешних вмешательств.
Производственные отношения строились просто: дизайнер – макетчик – токарь-фрезеровщик. Что до директора и прочих, то, как говорил, и, может, даже не шутил, его наставник Широков: «Да я по секретности имею право закрыть дверь и не пускать его сюда нахрен!»
За эти годы Пана участвовал в разработке катера на воздушной подушке «Буран», строил центр связи «Урал», но всё хорошее когда-то кончается.
Стране стали не нужны ни корабли, ни институт, ни макетчики. Оказавшись на улице, он тоже не считал, что ей чем-то обязан.
– Сегодня на повестке дня один вопрос – выжить, – мрачно продолжал Фред Семенович, буравя глазами сумку с заячьим хвостиком, – в этом нам остается лишь один путь – прямые договора и зарубежное финансирование…
Пана был окончательно сбит с толку – при чем здесь он?!
Сам «вопрос выживания» перед ним никогда не стоял. Он и раньше легко мог сделать свой месячный оклад макетчика за один день, на яйцах для художников. Только денег ему и без этого хватало, а яйца он точил лишь ради удовольствия потусоваться в «Катькином саду».
Конечно, у любого оказавшегося на улице безработного возникает проблема стабильного поступления средств. Но разве это его напрягало? Тем более что на стабильность в его время мог рассчитывать только идиот. Пана идиотом не был, а значит, и заморачиваться особо не стоило.
Куда больше раздражало исчезновение из продажи всего, от элементарного мыла до сигарет! На улицах хвосты очередей сменялись вереницами несунов, и каждый, втюхивая пакет с одной и той же дрянью, уверял, что лично стащил с фабрики табак известной марки! А город вновь осваивал забытое искусство вертки самокруток.
Пана этим заниматься не хотел. Получив в институте расчет, он в последний раз зашел к фрезеровщикам и заказал пресс-форму мундштука курительной трубки.
Куда с ней было идти, как не на фабрику игрушки, где кроме прочего точили кубики и пирамидки? Здесь он договорился с начальником деревообрабатывающего цеха, платил ему по пять рублей за каждый комплект деталей деревянной основы курительной трубки, но ни решить вопрос со сборкой, ни пристроить пресс-форму не удалось. Подходящие станки были в обществе слепых, где делали розетки и выключатели, но здесь руководство не устраивала ни производительность пресс-формы, ни мизерное количество партий, попинав по кабинетам, его вообще запретили пускать на завод. С формовщиками он и напрямую договорился, и хоть те тоже были порядочными сволочами, исправно штамповали мундштуки по два рубля за штуку. Металлическую фурнитуру очень дёшево сделали токари, осевшие после развала института на швейной фабрике «Волна». Сборку смогли организовать только в обществе инвалидов, рифление, отделка, упаковка…
Самого Пану подобная «стратегия выживания» повергала в шок! Кто мог представить, что для решения столь пустяшного вопроса, как курительная трубка, придется задействовать полгорода?!
Откровением стала и наглость ларечников: трубки, не дотягивавшие по себестоимости и десяти рублей, они охотно брали за двести, но выставляли по четыреста!
И поделать с этим Пана ничего не мог, да и не хотел. Его совсем не радовала стремительность, с которой раздувался его бизнес. Он то весь день мотался по городу, разыскивая штихеля для надомников, то целыми сменами торчал на фабрике, корректируя шаблоны для сверлильного.
Не так ему представлялась свободная, безработная жизнь!
Теперь для него лишь было важно, чтобы все компоненты его производства помещались в складной сумке с заячьим хвостиком!
Закончив обзор текущего момента, Фред Семенович помрачнел еще больше, хоть это и казалось невозможным, выдержал многозначительную паузу и перешёл к изложению по существу:
– И у иностранных партнёров есть интерес в направлении нашего предприятия.
В настоящее время в Москве проходят переговоры с представителями американской компании, которая выражает готовность не только профинансировать, но и модернизировать наше производство, если мы продемонстрируем способность наладить выпуск нужной ей продукции.
Директор бухнул на стол пачку довольно потрёпанных чертежей.
– Американские представители прибудут в Ленинград через месяц. За это время мы должны изготовить пробную партию продукции. Я пригласил вас ознакомиться, выслушать мнения и предложения… – Проводив бульдожьим взглядом пошедшие по рукам листы, Фред Семенович закончил: – Чертежи являются собственностью американской компании, все элементы и идеи запатентованы, выдавать на руки или снимать копии запрещено.
Пане с его квалификацией макетчика снимать копии с чертежей было ни к чему. Он и так видел, что идея в них только одна, но довольно интересная. В остальном это были вполне примитивные деревянные игрушки – крокодил, дельфин, обезьянка. Их детали стягивались леской. Изюминкой был «эффект обратного движения», достигавшийся за счёт точно высверленных под разными углами отверстий, через которые она проходила. Еще даны были схемы окраски и цвета.
Ничего такого, что нуждалось в высказывании «мнений и предложений», он не нашёл.
Но ему льстило приглашение для обсуждения столь серьёзного производственного вопроса. Льстило общество солидных, седовласых мужчин. И мрачный взгляд Фреда Семеновича уже не казался бульдожьим, а скорее обременённым тяжким грузом ответственности за производство, людей и даже той стервозины, что его кинула!
Он тоже хмурился, принимая чертежи, в соответствии серьёзности момента.
Пана не любил ответственность. Мрачные школьные годы наглядно показали, как легко такие понятия, как «коллективизм», «товарищество» обращаются в компост, вскармливающий самые неприглядные побеги злобы и унижения. Он стремился отвечать только за себя и только перед собой. Но невольно поддался деловитой обстановке ясеневого кабинета, вспоминая здешнюю столовую, ту лукавую заразу, цеха и рабочих. Он согласился, что должен для них что-то сделать! Нельзя безучастно смотреть, как гибнет в заполненном безработицей городе еще одно предприятие, дававшее пропитание многим!
Тем более что никаких проблем он не видел.
Да, сверление и сборка требовали усилий опытного цулажника, окраска предполагала некоторую технологическую подготовку.
Но он сидел в окружении руководителей двух предприятий, у которых наверняка есть кому этим заняться! У них были цеха, люди, а у Паны? Сумка с заячьим хвостиком?!
Совещание у Фреда Семеновича продлилось недолго.
Итогом стало заключение консорциума и бегство Паны из кабинета директора.
Он взял на себя выполнение всех элементов конструкции, только без сверловки и сборки, покраску взяли рыболовные снасти, сверловку и сборку фабрика игрушек.
Настоятельные попытки Фреда Семеновича его удержать, что-то еще «обсудить», «предоставить» и «обеспечить» успеха не имели. Наоборот, вызвали в нём панику!
– Видел я ваши «станки», – ворчал Пана, удирая по коридору, – за них людей ставить страшно!
Впрочем, кого он обманывал?! Конечно, сохранившиеся на фабрике рамочные лобзики могли бы стать украшением какого-нибудь музея, иллюстрируя угнетение рабочих в мрачные времена царизма. Но и на них, и на сборочном, и на сверлильном участках работали одни женщины. А попытка навязать ему целую бригаду баб привела Пану в ужас!
С женщинами у него не складывалось.
«Что им надо?! Что-то явно не так, или во мне, или в них!» – размышлял сбежавший от Фреда Соломоновича Пана. Его путь лежал к швейной фабрике «Волна», нужно было поговорить с мужиками, подробнее узнать про получаемые там выкройки.
Оценив сечение деталей, он решил, что лучше это делать лазерными резаками.
Оставалось всего-то их найти!
В отношениях полов, их взаимном влечении при всей схожести и взаимности было нечто радикально противоположное, чего он не понимал и оттого боялся.
Появляясь на фабрике, Пана всегда разыгрывал капиталиста: следил за штанами, одевал свой единственный, оставшийся с выпускного пиджак. Он тогда в двух местах пострадал от пьянки, но был практически новый!
Он считал это правильным, что этим проявляет уважение к предприятию.
А уж сегодня он готовился как никогда и был убеждён в собственной неотразимости!
Случай в столовой сильно задел его самомнение, вынуждая вновь, со всей строгостью и объективностью оценить свою кандидатуру, с точки зрения противоположного пола.
Как не расценивал он себя со всех сторон самым скрупулёзным и критичным образом, вывод был один: себе Пана нравился. «Значит, дело в них», – решил он, выходя из троллейбуса. Женщины казались ему созданиями необъяснимыми, а значит, и ломать голову над этим не стоило. Размышления уносили Пану в другие, лучшие времена.
Жизнь вообще странная штука, будто протекающая по чужому сценарию. Словно кто-то постоянно решает, где тебе быть, с кем, что делать, даже сейчас! Он послушно следовал всему, учился, работал – и что? Одна дорога до работы и обратно забирала по четыре часа жизни в день!
Теперь ему вспоминались ПТУшная юность, мастерская скульптора Круцкого, его ученик Игорюша, задумчивый и немногословный, безбашенный рокер Гоша, простой как три копейки Лешенька… Кто только не сидел за тем заляпанным глиной и краской чайным столиком! Художник никого не гнал, да и сам появлялся редко, оставляя ключи своим очаровательным натурщицам, смешной, мечтающей о сцене Кирке и деловитой, приехавшей в Ленинград из какого-то маленького молдавского городка Аннушке. На ней был порядок, чай, булка…
Как-то Пана познакомился с ними, и мастерская надолго стала его вторым домом. Где они все? Растворились в многомиллионном городе.
Дом Игорюши был снесен, в общежитии Аннушки про неё ничего не знали.
Он мечтал свою новую, свободную от диктата и обязательств жизнь начать, вновь собрав за одним столом всех, кто был ему дорог!
Но сначала нужно было обеспечить стабильное поступление средств, теперь ещё это! Жизнь будто нарочно вываливала груз всё новых и новых забот.
Пана мысленно просил прощения у Игорюши, Аннушки, всех, за то, что так и не может вырваться из железных тисков обстоятельств!
Экспериментальный цех Ленинградского института текстильной промышленности, куда привели его поиски, стоял. Пана с любопытством прошёлся по пустому залу, где в три ряда возвышались громады программируемых лазерных флагманов отечественной индустрии.
Мужики из цеха приняли его доброжелательно и по-деловому. Продемонстрировали, как на мониторе рисуется лапа крокодила, разъяснили требования к материалам и, оставив им американские чертежи, он отправился на фабрику музыкальных инструментов решать вопрос с берёзой.
На партию деталей у него была неделя, остальным участникам тоже нужно было время выполнить свою часть работ.
Пана справился за три дня.
Отправляя пробную партию деталей из института текстильной промышленности, он был страшно горд собой. Шутка ли сказать – внешнеэкономическая деятельность!
На переговоры с американцами он шел торжественно, даже надел белую рубашку!
И хоть явившийся для переговоров американец ему как-то сразу не понравился, от иностранца в нем было не больше, чем в Пане, настоящим ударом стала устроенная Фредом Семеновичем презентация! Когда тот высыпал на стол груду деталей, Пану точно мешком по голове огрели!
Он готов был провалиться со стыда! В его лохматой голове никак не помещалась мысль – как эти старые козлы, за столько времени умудрились не сделать вообще ничего?
Как бы опровергая ошарашенного Пану, из груды грохнувших заготовок выкатились два шурупчика, демонстрируя, что и от себя директор игрушек что-то положил.
Да, детали Паны были покрашены, и это, наверно, был писк моды от танков Т34, что еще можно было объяснить склонностью товарищей к милитаризму.
Но на чертежах ясно были указаны цвета, которые нужно было хотя бы обозначить!
Поправив очки и разведя руками над зелёной кучей заготовок, американец недоуменно произнёс на родном ему языке:
– Я не вижу предмета переговоров, и не понимаю, зачем меня пригласили!
Красный от стыда и обиды Пана уже не слушал деловитую речь Фреда Семеновича «о трудностях и перспективах». Ему было слишком стыдно.
Стыдно перед мужиками из цеха, бесплатно сделавшими для него программу под будущий заказ, стыдно перед этим жлобом американцем за то, что сидел напротив него в этой компании, стыдно перед Игорюшей и Аннушкой.
Разве он не мог обойтись и без двух седых придурков?
Груз вины и стыда давил всё нестерпимей, словно это он собственными руками душил фабрику, выгоняя на улицу сотни людей!
Да, он может сделать цулаги, собрать изделия, но пусть этот старый козел сначала разъяснит, на кой лично Пане и его сумке с заячьим хвостиком нужны эти «американское финансирование» и «модернизация»!
Не дожидаясь итогов переговоров Пана покинул кабинет директора. Для себя он всё решил: он завязывает с «внешнеэкономической деятельностью».
И займется по-настоящему важным делом – поиском Игорюши, Кирки и Аннушки.
Кому неведома тоска по друзьям юности! Только Пана всерьез лелеял надежду вернуть прошедшее время. Став официальным безработным, он считал себя абсолютно свободным и намеревался строить дальнейшую жизнь исходя исключительно из собственных предпочтений. С нежностью он вспоминал свои творческие эксперименты – не пойти ли ему опять в ученики скульптора?! Ведь у него неплохо получалось.
Но было в его воспоминаниях и нечто, от чего пробирал холодок: «…если затеваешь полемику с Создателем, будь готов, Он может и ответить…» – звучали в памяти слова, полушутя-полусерьёзно брошенные седым мастером юному ученику.
Мастерская скульптора Крутского находилась рядом с общежитием ЛФЗ. Местом хорошо знакомым многим представителям мужской половины левобережья.
Очевидно, этим объяснялось и появление здесь Аннушки. Она приехала в Ленинград из Молдавии с мечтой учиться на художника.
Реальность оказалась суровой. Все художественные специальности набирались только по городской прописке. Аннушка попадала в обидный разряд «лимита» и не имела возможности выбирать себе профессию. Её путь лежал на фарфоровый завод в качестве фармовщицы.
Однажды они встретились, художник и Аннушка, и по ведомой лишь ему прихоти Крутский предоставил потерянной в многомиллионном городе молдавской девочке убежище – свою собственную мастерскую в полное распоряжение.
Очевидно, Крутским руководил не голый альтруизм. Аннушка вызвала в художнике явный профессиональный интерес, её образ воплотился в целом цикле женских портретов. С её появлением поменялся и статус мастерской, преобразовавшейся в студию.
Другим «обитателем» новообразованной студии, был ученик скульптора Игорюша. Серьезный, немногословный, мало коммуникабельный Игорюша по меркам Паны был слегка тормознутым, однако это в нём и привлекало – цену компанейщины Пана усвоил хорошо.
Окончательную конфигурацию этот маленький мирок обрел с появлением Кирки. Был ли в этом некий замысел художника или просто игра судьбы, но с её появлением мастерская-студия зажила бурной жизнью, вращающейся вокруг выстроенного маэстро многоугольника.
В отличие от Аннушки, Кирку взяли натурщицей на конкретный проект – в ней скульптор видел прообраз юной Надежды Крупской, узловой фигуры его монументальной «ленинианы».
Трудно представить двух столь же разных представительниц своего пола, какими были разумная хозяйственная Аннушка и беззаботная, безалаберная Кирка, составлявшие два полюса этого маленького женского мирка. Хозяйкой в нем однозначно была Аннушка, считающая мастерскую своим домом.
Однако и питерская Кирка по своим причинам была очень заинтересована в таком убежище на левом берегу Невы. Так что девушкам пришлось уживаться вместе.
Со стороны их взаимоотношения казались вполне доброжелательными, даже дружескими, что, в частности, подчеркивалось нарочито-прохладным отношением обеих к Игорюше. Что, впрочем, того мало трогало.
Но и Игорюша, и Крутский не могли не замечать опасного духа соперничества двух юных львиц на столь ограниченной территории.
Это проявилось и в количестве посетителей некогда необитаемой и тихой лаборатории мастера. Так, например, Пана, частенько здесь бывавший поначалу считался гостем Аннушки, а рокер Гоша, познакомившись с симпатичной танцовщицей, изначально относился к воздыхателям Кирки. Но довольно скоро всякого непонятного народу стало так много, что подобная «классификация», как и сама форма, их противостояния, утратили всякий смысл.
Бог знает, с каким чувством на всё это безобразие смотрел седой мастер. Он никого не гнал. Впрочем, и Кирка, и особенно Аннушка сами изо всех сил старались блюсти интересы художника и не мешать своими бурными отношениями его работе.
Но пожилой скульптор появлялся всё реже, часто надолго пропадал, ссылаясь на приступы астмы, и всё реже вставал к с танку.
Что вовсе не облегчало личную жизнь девушек, скорее наоборот.
Наконец им пришлось вступить друг с другом в переговоры, по выработке приемлемой формы сосуществования.
Выработанный мирный договор, окончательно утверждавший правила матриархата на данной территории, предусматривал отказ от формы деления посетителей на «Аннушкиных» или «Киркиных».
Вместо этого согласовывались «близкий» и «приближённый» круг из общих знакомых, которым будет дозволен вход в студию. В отношении «дальнего круга» принимался ряд ограничений.
В «близкий круг» отбирались кандидаты в равной степени, интересующие обеих девушек, и, следовательно, обе признавали равные права на его членов в полной мере. «Приближённый» включал потенциальных кандидатов в «близкий», переход в который был возможен тоже только с их общего согласия.
Конечно, данный договор нужен был девушкам не для регламентации личной жизни. В её согласовании они не нуждались. Он был необходим для выстраивания отношений меж собой и не предусматривал более широкого разглашения.
С негласным, но вполне официальным утверждением матриархата маленькое королевство обрело все черты «мадридского двора» с привилегированными и «двором», интригами, собственным сленгом, доступным лишь посвященным.
Утратила былую демократичность и традиционная Аннушкина чайная церемония, обретя особый смысл.
Пожалуй, маэстро вполне мог претендовать на мировое признание за одно лишь воплощение в своей студии столь изощренного коварства.
Но, например, Пана, которому довелось пройти водоворот этого смертельно опасного урагана, в простоте душевной так ничего и не заметил.
Бог знает, куда бы всё это завело, если бы однажды, без видимых причин, не утруждая себя излишними объяснениями, Кирка не собрала вещи и навсегда не покинула студию.
Узнал ли об этом сам Крутский? Во всяком случае, до Кирки так и не долетело известие о его смерти.
Как никто из многочисленной толпы провожающих в последний путь заслуженного скульптора не обратил внимания на одинокую скорбную фигурку раздавленной горем Аннушки.
Лишь когда члены сформированной ленинградским союзом художников комиссии по оценке наследия известного мастера вступили под своды его мастерской, перед их изумлённым взором предстало трехметровое изваяние молодого Ильича, с искренним, наивным увлечением влекущего куда-то свою спутницу – яростно изрубленную кувалдой до каркаса глыбу глины в форме женской фигуры.
Воистину непостижима тайна бытия, где кому-то выпадает райский тропический остров, чтобы явиться в мир внучкой и наследницей Онасиса, кому дождливый, туманный Альбион, а кому-то щедрое солнце Эфиопии!
Впрочем, какое до этого дело самому новорожденному, что в Африке, что в Европе?
Ведь появился Он, единственный и неповторимый, он чистый лист, центр вселенной!
Ему только еще предстоит узнать, что кроме него есть другие люди, которые разделяются на родных и чужих, детей и взрослых, мальчиков и девочек, делятся по этническим, языковым, социальным признакам, нациям, гражданству.
Кто осмелится очертить весь объём записей, уже внесённых в этот «чистый лист индивидуальности» ещё до нашего рождения? И затем, вследствие места, окружения? Кто оценит их глубину, значимость, причины и следствия?
И что там останется на долю самой вашей «индивидуальности»?
Но сколько бы ни трудились мудрецы, лишь мистики берутся объяснить упорство, с которым одни и те же люди штурмуют одни и те же грабли.
Сама Кирка не смогла бы внятно объяснить ни своё появление, ни внезапное исчезновение из мастерской Крутского, и уж конечно, как случайная беседа в привокзальном кафе заведёт её на ледники Эльбруса.
Что толку, что задолго до рождения Кирки, сердобольный ангел уже вывел на её скрижалях: «Бойся своих желаний! Они могут осуществляться!»
Может, при её рождении произошел «вселенский сбой», вынесший мозг астрологам, а может, её натура просто стала жертвой некоего селекционного эксперимента, «итога замыслов Петровых».
И в столь странной форме природа являла многовековой опыт выживания, «генетической памяти» поколений строителей и защитников этого города?
Во всяком случае, мама называла её единственным коренным жителем в их районе. Её предки до революции держали магазин и лавки на левом берегу Невы, только блокаду пережила одна эвакуированная мать. Отец тоже был из детдома, но родителей не помнил. Они обосновались в трехэтажном бараке на правом берегу. Этот барак Кирка не застала, появившись на свет уже в воздвигнутой на его месте новостройке. Но дореволюционные дома своей родни на левом берегу, она знала хорошо. Иногда они бывали там с мамой на троицу, иногда она бродила по старому городу одна, повинуясь первобытному инстинкту общения с предками. Они ходили сюда как на кладбище, оставляя на фасадах ветки верб и пшено голубям. Других могил или родственников у них не было.
Впрочем, кто в Ленинграде мог похвастать большой семьей с бабушками и дедушками?
У Киркиных одноклассников и отцы-то были, дай бог, у одного из пяти.
Еще не родившись, Кирка уже была участником очередного социального эксперимента. При массовой застройке правобережных районов Весёлого поселка, таких как она, ожидающих своей очереди появиться на свет в новых благоустроенных квартирах, было тысячи. Понадобилось совсем немного времени, чтобы застроенные типовыми многоэтажками кварталы для набегов на соседние стройплощадки собирали ватаги до сотни малолетних головорезов.
Словом, у Кирки было счастливое детство. Ей достались горы песка до неба, бесконечные лабиринты стройплощадок и огромное количество сверстников!
Всему этому приходилось соответствовать.
С детства её главным оружием были открытость и коммуникабельность. Она легко и свободно входила в контакт с кем, где и когда угодно. Своим главным недостатком она считала трусость. Этого порока улица не прощала, раз за разом рентгеном просвечивая каждого, выявляя его истинное место в дворовом табеле рангов.
Кирке крупно повезло, никто не догадывался, какая она трусиха. В одних страх и волнение выдавал багрянец по лицу, в других пробивающая трясучка, оцепеневшая от ужаса Кирка лишь чуть бледнела, у неё немели пальцы, но со стороны ничего заметно не было. Что помогало ей в своей уличной стае занимать то место, какое её устраивало.
Правобережье никогда не относилось к престижным районам – бордели, кабаки, балаганы добропорядочные граждане издревле предпочитали видеть по эту сторону Невы.
Но если и существует воспетый пушкинскими лицеистами «гений места», то видимо, «правобережный Локи» без энтузиазма принял дар городских властей, взрастивших на его бывших пустырях для кулачных боев такое количество бойцов!
Происки ли хитрого Локи, придумавшего детям первого послевоенного поколения новую войну, или естественный ход вещей, но сплочённое уличное братство Весёлого поселка стало быстро и неотвратимо таять. Отказывалась с этим мириться только Кирка!
Её ровесницы давно оттачивали коготки, осваивая в спаррингах приемы чувственности для серьёзной конкурентной борьбы, пока она с мальчишками носилась по чердакам и подвалам. Со стороны казалось, что на Кирку этот природный зов не действует. Или оттого, что парней ей всегда хватало, их всех она искренне любила и, провожая в армию, безутешно рыдала над каждым, не представляя, как можно из них выбирать, а может по другой, более ментальной причине, но для своих «чувственных изысканий» Кирка избрала иной, довольно странный путь.
Еще в раннем детстве, штурмуя горы строительного мусора с полусотней таких же малолетних оборванцев, маленькая Кирка поняла, что никогда не добьется достойного места в человеческой стае, если будет тягаться с мальчишками. Что для этого есть другие, более эффективные средства.
Как любой ребёнок пытается манипулировать родителями, так она училась манипулировать сверстниками в поиске своего места под обоими этими солнцами.
Дети во дворе часто затевают различные игры, мальчишки одни, девчонки другие, Кирка была из тех, кто предпочитал мужскую компанию.
Но свою роль в ней как девочки, или «своего парня» выбирала осознанно.
Ей вообще до определённого времени как-то удавалось совмещать несовместимое: нежную привязанность к матери, отцу и дружбу со всеми гопниками округи, хорошее поведение, успеваемость в школе и участие чуть ли не во всех погромах и драках района!
Ни мамины друзья, ни школьные учителя никогда не поверили бы, что этой миловидной, воспитанной, интеллигентной девочке «из полной семьи» сразу после школы нужно отнести два литра спирта в подвал на Дыбенко, чтобы местные поддержали «её мальчишек» в разборке на Овсеенко.
Кирку вполне устраивало, что не только учителя в школе, даже мальчишки во дворе не догадывались, кто здесь главный!
Но детство, как всё хорошее, когда-то заканчивается.
Для Кирки его завершение началось трагично, с болезни и смерти отца.
Невозможно описать, каким это стало для неё потрясением! Что происходило в её симпатичной головке! Обида на жутко несправедливый мир, на мать, которая наверняка могла бы сделать для отца больше, неготовность смириться с утратой такой необходимой ей связи, Бог знает, что руководило Киркой, когда она стояла перед зеркалом, задумывая свой план.
Как любая ленинградская девочка из приличной семьи, Кирка обязана была что-то посещать, для неё это были бальные танцы. Ей нравились танцы, учителя отмечали хорошие физические данные, природную грацию, пластику. А что еще «слабому полу» может послужить столь верной опорой в жизни? Так, когда ночной рейсовый автобус на Народной остановила распоясавшаяся банда пьяных гопников, опешившим пассажирам показалось, что девушка с чехлом от бального платья, на первом сиденье просто встретила старых знакомых! Пообщавшись минут пять, она убедила их покинуть автобус, они расцеловались и обменялись телефонами. Затем побледневшая девушка встала, подошла к распахнутой двери, онемевшими пальцами порвала всученные ей листки, яростно их швырнув, и плюнула в лицо ночному гор од у.
Кто в её годы не осознает, каким даром вознаградила их природа? И сколь разрушительным оружием он может быть, в первую очередь для неё самой. Но кто не мечтает испытать его в полной мере?
Бог знает, о чем думала Кирка, когда перед зеркалом решилась на свою «первую пробу клинка»! Но у неё и в мыслях не было обнажать его во дворе, среди сверстников!
Подходящей жертвой она выбрала друга семьи, дядю Валеру.
Он много участия принимал в последние месяцы жизни отца, когда его уже выписали из больницы, помогал с похоронами, и после оставался наиболее доступным Киркиным планам. Она придумывала их как многоходовую детскую игру, с многовариантными задачами, рассчитанными на неопределённый срок.
В знакомство с неведомой взрослой жизнью Кирка вползала как кошка, никогда не видевшая улицы, – осторожно, крадучись, прижав уши.
Она и предположить не могла, что на то, чтобы уложить дядю Валеру в свою постель, ей понадобиться всего-то четыре дня! Даже огорчало, что он оказался такой легкой добычей! Но того ли она добивалась? И вообще, что ей было нужно? Кирка и сама не знала.
С недоумением слушая его сбивчивые «мольбы о прощении», «внезапном помутнении», раскаянии, невозможности и недопустимости всего произошедшего, Кирка думала о том, что подобное «помутнение» могла бы устроить ему когда угодно, удивляясь, насколько природа посмеялась над «сильным полом», начисто лишив его сообразительности!
В качестве «моральной компенсации» Кирка получила от дяди Валеры довольно увесистый золотой браслет.
Но была ещё и мать, которая, заподозрив неладное в поведении дочери, отыскала браслет, от которого Кирка не успела вовремя избавиться!
Той и признаваться ни в чём не пришлось, мать всё додумала за неё, подняв жуткий скандал! Первое исследование «взрослой жизни» для Кирки обернулось ролью жертвы, пришлось, как нашкодившему котёнку, вновь, поджав уши, забиться в угол. Что оставалось? Ведь она была всего лишь маленькой девочкой.
Однако наступившая осень, низким, тяжелым питерским небом отражаясь в маминых глазах, говорила, что детство кончилось.
Куда больше матери Кирка боялась улицы!
Как воспримут разгоревшийся скандал сверстники?! Как он отразится на её жизни?!
К счастью для Кирки, улица всё воспринимала правильно.
Здесь царило чёткое разделение – есть мир взрослых со своими законами и правилами, и есть их мир с другими законами и правилами, и оба этих мира никак друг с другом не пересекаются. Для мальчишек произошедшее с Киркой было событием из другого, непонятного мира взрослых, а значит к ним никакого отношения не имеющее. Для девочек служило дополнительным подтверждением одного из тех же непреложных правил улицы, которые каждая знала назубок с четвертого класса – не живи где живёшь!
Для наученной горьким опытом Кирки это обрело особый смысл.
Улица, скреплённая детским братством, была для неё семьёй, тем более значимой, чем дальше они отдалялись с матерью. Всеми силами Кирка старалась хранить это братство, и уж конечно, здесь ей было не до чувственных экспериментов!
Но исполняя роль главной львицы своего прайда, она оставалась девушкой.
Ей необходимо было влюбляться и быть любимой, необходимы были эмоции приключения, переживания, необходимо нравиться и чувствовать это.
У Кирки был для этого Питер. Дискотеки, студии, кафе на левом берегу.
Нева с её разводными мостами не просто делила город на разные берега, она поделила два Киркиных образа жизни, разделяя их каждую ночь миллионами тонн пресной воды.
Встреча со скульптором Крутским, предложение работы, студия дали Кирке всё, о чем она только могла мечтать! Жильё, избавление от материнской опеки, финансовую независимость, свободу от уз правобережного «братства».
Конечно, всё это приходилось делить с Аннушкой.
Но была и другая спутница в её «левобережной жизни», Лилька.
Кирка хотела танцевать, мечтала о сцене. Только экзамены она провалила, подойдя к ним излишне самонадеянно. Да и конкуренция впечатляла! В Ленинград приезжали учиться со всего Союза! Лилька была на три года старше из Донецка, и уже успела поработать на профессиональной сцене, что Кирке, имеющей за плечами только подиум, внушало особое уважение!
Мама всё твердила про железнодорожный, где остались связи от отца, что, по её мнению, с Киркиным «съехавшим аттестатом» имело особое значение, дочь это не вдохновляло.
Девчонки как-то сошлись, и многие левобережные заведения надолго запомнили двух оторв, отжигающих весьма профессионально.
Лилька уже второй год жила в Питере, и всё ей здесь порядком надоело.
– Господи! Какому же идиоту пришла в голову мысль назвать Ленинград «культурной столицей»?! – сокрушалась Лилька за бокалом шампанского, после очередной успешной эвакуации. – Где еще встретишь столько тупых, неотесанных болванов?! Ленинградцы – грубые бесчувственные люди. Пока не приехала сюда, я даже и представить не могла, до чего душевные, отзывчивые люди живут у нас в Донецке! Нет, хватит с меня этого вашего Питера, буду перебираться в Москву!
Кирка о согражданах судить не могла, но к стороннему взгляду относилась уважительно.
Лилькины рассказы о Донецке, труппе эстрадного танца, навели её на мысль – если в Ленинграде на пути к сцене её ожидает такая серьезная конкуренция, то может, стоит для начала попытать счастье в Донецке?
И напросилась к той в компанию, когда Лилька собралась навестить родню. Заверив, что юг Украины не понесёт катастрофического урона, от появления там двух таких красавиц!
Так, внезапно закончилась её карьера натурщицы. Собрав чемодан, Кирка рванула в Донецк.
Лилька была родом из небольшого шахтёрского поселка Донецкой области.
Её с Киркой появление здесь ознаменовалось пышным застольем и бесконечными походами в гости, с такими же пышными застольями. Сначала Кирке всё это казалось каким-то затянувшимся торжеством, пока она не поняла, что здесь каждый день так живут.
Поначалу она пыталась держаться раскованно и непринужденно, не видя в этом каких-либо проблем, но беда уже подкрадывалась оттуда, откуда она и представить не могла.
– Ну ладно Лешка, он у нас известный ловелас, но дядю Жору ты зачем обидела?! – выговаривала ей уже на другой день Лилька. – он нас покушать пригласил…
– Покушать?! Да у вас тут не «кушают», у вас жрут! – огрызалась та, для которой подобный образ жизни мог лишить смысла всю поездку.
При взгляде на эту повседневную свинину, болгарские перцы, патиссоны, и кучу всего такого, чего приехавшая из нищего Ленинграда Кирка и в глаза не видела, невольно вспоминались мамины ежемесячные авоськи с «заказом» из синюшной курицы, пачки чая да зеленым горошком в нагрузку. А просторные шахтерские квартиры, частные дома по два на семью, вызвали вопрос: «Неужели мы в одной стране живем?!»
Проблема, с которой столкнулась Кирка, вползла в её жизнь тихо и незаметно, с приятным мягким тембром южнорусского говора.
Эта «двухтональная» манера говорить, словно песнопение, заботливо сопровождающее здешние разговоры, будто обволакивала ватой её чуткие, отточенные на питерских мостовых эмоциональные рецепторы. Она не слышала за ней самих эмоций, не чувствовала собеседника.
Но что еще хуже, понятия не имела, как здесь реагируют на её собственную речь! Её безэмоциональная, однотонная манера излагать мысли явно действовала на местных аборигенов как-то побудительно, а привычная форма их изложения и вообще делала процесс общения невозможным, по крайней мере, с мужской частью населения!
– Да вы что! Я же пошутила… – бормотала Кирка, вытаращив глаза, когда в очередной раз полстола вскакивало из-за какой-то её нечаянной глупости.
Приехать делать карьеру и почувствовать себя в новой среде не только глухой, но и немой было для общительной Кирки катастрофой!
– Оль! Я как-то не так говорю? – приставала Кирка к своей новой подруге, хозяйке дома, половину которого ей выделила гостеприимная Лилькина родня.
– Что не так?! – удивлялась та. – Говоришь литературно, правильно…
– Да не «что», а «как»! – пыталась объяснить Кирка.
Подобное определение она уже слышала от учителей про одного новенького из Казахстана, его разговор так же напоминал дикторов центрального телевидения, как блатная феня местных бандитов «русский» народов крайнего севера на ленинградских стройплощадках! В свободной разговорной форме, что ленинградская медлительная ирония, что московское тараториние не всегда вписывалось в «правильные», «литературные» рамки.
– Понимаешь, когда я говорю, меня не понимают, реагируют неправильно! Я ведь женщина, я чувствую! Но не могу же я себя со стороны слышать?!
К её счастью Ольга была родом из Одессы, её говор не имел этой «южнорусской вязкости», уроженки двух портовых столиц отлично понимали друг друга.
– «Не понимают!» – фыркнула Ольга. – Вот что я тебе скажу. У нас здесь люди простые. Ты приехала вся из себя такая столичная цаца! Так не сиди, как сушеная камбала на привозе! С людьми надо по-человечески – шути, улыбайся! Будь проще – и люди к тебе потянутся!
– Тебе легко говорить! – печально вздохнула Кирка. – У вас в Одессе разговаривают как шутят, а у нас в Питере шутят как разговаривают! Здесь мои шутки юмором не считают, – в чём она уже убедилась наверняка, так в том, что «шутить» ей не стоит!
– Что ты хочешь? – вздохнула Ольга в ответ. – Мы сами тут друг друга не понимаем! Я приезжаю к западенцам – ни черта понять не могу! А ты вон откуда приехала!
Кирка и сама сознавала всю бесплотность подобных выяснений.
Разговорная речь с её мимикой, строем – это лишь верхушка айсберга, под которым отношения, философия, всё, что называют ментальностью. Копировать это невозможно.
Вскоре она столкнулась и с другой гранью этой «южнорусской ментальности».
– Ерунда какая-то! – ворчала сбитая с толку Кирка после посещения Донецка. В принципе можно было устроиться и в студию, и в труппу, но за всё надо было платить. – Это я должна ещё и за свое рабочее место платить?! – изливала она душу Ольге. – Что же у вас тогда бесплатно?!
– Всё бесплатно, – невозмутимо отзывалась та, занимаясь своими делами, – у нас как у вас и образование, и медицина, всё бесплатно. Но ведь у тебя самой отец болел? Вы что же, врачей не благодарили? За вызовы скорой не платили?
– Платить за вызов скорой?! Никогда! – сухо отрезала Кирка.
Впрочем, её следующее посещение Донецка прошло куда более удачно. Кирку посмотрели, и она понравилась! Из-за того, что труппа в эти дни работала в Львове, официальный кастинг перенесли на две недели. Но главное, она познакомилась с замещающим художественного руководителя донецкого театра, Андреем.
Андрей учился в Ленинграде, возможно, поэтому к её «северной ментальности» отнёсся более снисходительно. Кирку как прорвало. Она уже устала от необходимости контролировать каждое слово, изнывала от своей жизни в поселке, и испытывала счастье от одной возможности поговорить.
Их первая встреча закончилась очень бурно.
Для Кирки Андрей был огромной удачей. В посёлке она больше не могла, нужно было перебираться в Донецк, и как? Без жилья, без средств?
Андрей был противником гостиниц и сам снял для неё квартиру с прекрасным видом.
Стоило Кирке пошутить, что единственно, чего ей теперь не хватает, так это подзорной трубы, как семидесятимиллиметровая подзорная труба была доставлена из Киева!
Что, впрочем, напомнило Кирке, что она не дома, и несколько охладило ту эйфорию, в которой она пребывала с момента их первой встречи.
Она неплохо изучила, как работают медлительные жернова мужских эмоций от момента встречи с прекрасной незнакомкой до пробуждения там самых тёмных собственнических инстинктов. Легко распознавала стадии этой «эволюции».
Но Андрей не подходил не под одну из её схем.
Иногда, даже в самые эмоциональные моменты близости она останавливалась, отстранялась, и удивленно смотрела на него, сознавая, что она его не чувствует, не понимает, не может предсказать!
Все её «зонды» разбивались о каменное спокойствие очень уравновешенного человека, стены, за которой угадывался жар совсем иной, неведомой ей личности!
Недолгое Киркино счастье закончилось с появлением жены Андрея, выследившей их как-то около дома.
Если бы существовало такое понятие, как «женская солидарность», то симпатии Кирки всецело принадлежали бы несчастной, доведенной до истерики женщине.
Но уж кто-кто, а Кирка точно ничем не могла помочь ни ей, ни двум его детям, про которых Андрей никогда не рассказывал. Единственное, что она могла для них сделать, – тихо, незаметно удалиться, оставить наедине с надеждой, что они договорятся…
Кирка искренне желала этой женщине успеха, даже понимая, насколько мало у той на это шансов.
В лице Андрея, утонченного, интеллигентного человека, с его непробиваемым спокойствием и уверенностью, Кирка столкнулась с каким-то древним, первобытным проявлением мужской природы, вызывающим в ней одновременно и восхищение, и страх!
Перед ним она чувствовала себя беззащитной, как в детстве, – маленьким, слабым котенком, забившимся в угол, поджав уши, перед надвигающимся катком, который неминуемо её раздавит!
Стоила ли того самая блистательная карьера на подмостках донецкого театра?!
И главное, была ли она к этому готова?
Кирка понимала, что как в романах, время на раздумье ей никто давать не будет. Ответ нужно дать, здесь, сейчас, и себе самой! И она приняла решение.
Надеясь, что тихо удастся сбежать из города, без неприятных сцен, она купила билет до Ленинграда и собрала вещи. Но тут, на месте преступления её и настиг Андрей.
Скандала не получилось. Со стороны это скорее напоминало несколько напряженную беседу двух довольно сдержанных людей:
– Ты не можешь уехать. Тогда я не буду жить, я выпрыгну из окна! – закончил изложение своих аргументов Андрей.
– Прыгай! – внешне так же спокойно ответила побледневшая Кирка, вцепившись в ручки сумки онемевшими пальцами. Тот медленно поднялся, тяжёлой походкой подошел к окну и, недолго постояв, резким движением выбросился в проем.
Лишь крики за окном привели в чувства оцепеневшую от ужаса Кирку. Схватив в охапку приготовленные сумки, она бросилась на вокзал, причитая:
– Господи! Только бы он был жив! Господи! Господи! Хоть бы он так башкой треснулся, чтобы у него мозги на место встали! Господи! Только бы он был жив! Господи! – Всю дорогу до родного города ни о чём другом думать она не могла.
– Кирка! Тысячу лет тебя не видел! – услышала, подходя к метро, проплакавшая всю дорогу Кирка знакомый голос Гоши-рокера. – Да ты, я вижу, замуж собиралась?
– А ты откуда знаешь?! – насторожилась та, уже отвыкнув от вольности питерского общения.
– Ну как, такая красивая, и с вещами! Хочешь, пошли в кофеюшню, расскажешь, где была, я угощаю!
– Хочу! – взвыла она от счастья, почувствовав наконец родную «языковую среду». – Хочу кофе! Двойной! С коньяком! А то от вина меня уже тошнит!
За столиком в кафе она рассказала о своих приключениях, кроме, конечно, своего романа с Андреем.
– Так я не понял, – удивился Гоша, – если у тебя всё так удачно складывалось, почему ты уехала?
– Я бы всё равно там не смогла… – вздохнула Кирка, задумавшись – понимаешь, там другие люди!
Кирка двое суток пребывала в состоянии шока, заглушившего все эмоции. Случайная встреча с Гошей, может, и вывела её из оцепенения, но совсем не облегчила груз душевных мучений. Глядя в его открытое, наивное лицо, Кирка изнывала от чувства вины и перед ним, и перед маэстро Крутским, о смерти которого узнала только сейчас.
Возможно, их беседа в придорожном кафе после пережитых потрясений заставила Кирку по-иному взглянуть на окружающее, а может, ей было всё равно, лишь бы что-то поменять в жизни, в любом случае в тот день неожиданно для самого Гоши его горная экспедиция обрела еще одного участника. А Кирка неожиданно для себя сменила подмостки Донецкого театра на плато вечных льдов Северного Кавказа!
Каждый опирается на свои ориентиры, взгляды, представления о том, что является правильным и ценным. И если «материальный» мир относительно прост, его оценивают за нас, «человеческий» куда более неоднозначен. В нем и такие общепризнанные «бриллианты», как доброта, отзывчивость, чуткость, бледнеют в ряду славных «добродетелей», великих полководцев и ведущих руководителей, а утонченность, интеллигентность не пригодятся даже бригадиру на лесоповале.
Не нам, заблудшим меж желаемым и действительным, указывать путь другим. Да и кому чужие ошибки мешали делать собственные? Тем более что природа отвела на них не так много времени. И кто не считает это время счастливым?
Мог ли вообразить Пана, сколь неподъёмную задачу он затеял в своем наивном желании вновь собрать за одним столом всю братию покойного Крутского? Он не обладал ни Киркиной неуёмной целеустремленностью, ни Гошиным раздолбайством, но, возможно, острей других воспринимал родство и чужеродство в окружающих.
Выброшенный из социальной жизни Пана чувствовал себя вполне комфортно, шагая в расшитых цветными нитками штанах по питерским улицам. Это лохматое чудо с раскладной сумкой с заячьим хвостиком можно было встретить всюду. Он то «собирал урожай» по ларечникам, то развозил товар или пер заготовки надомникам.
Сейчас подобную деятельность назвали бы «предпринимательство», но в стране развитого социализма понятия такого не было. Сам Пана считал себя «безработным».
Власть в любой момент могла привлечь его за тунеядство, но власти было не до него, да и «привлекать» к тому времени пришлось бы половину города. Однако, как у всякого безработного, подсознание сверлил вопрос: почему? Как объяснить годы школы, училища, обретённую специальность, работу, отчего всё разом оказалось ненужным, напрасным? И что будет дальше?! Многих сознание собственной невостребованности угнетало. Но не Пану! В их взаимоотношениях с обществом превалировали его собственные, выстроенные с юношеским максимализмом принципы.
Как большинство сверстников, Пана рос без отца, всей его семьей была мама, лишь иногда роль бабушки брала на себя соседка с этажа ниже.
Когда тот пошёл в ясли, а затем садик, мама устроилась туда няней. Денег не хватало, и мама взяла в том же садике ставку дворника. Всю жизнь он был с ней – в группе, в песочнице, на дорожках.
Мама ко всему относилась серьёзно, будь то подметание дорожек, уборка снега или защита садика от стай детворы, стекающейся вечером на пустые детсадовские площадки.
Может, слишком серьёзно.
Ковыряющемуся вечером в песочнице малышу было невдомёк, что на самом деле он уже находится в эпицентре сложной социальной жизни.
Не в каждом питерском квартале есть школа, но садик есть в каждом.
Именно по детсадам и проходили сферы влияния дворовых подростковых стай.
Отправляясь с мамой и огромным букетом цветов в первый класс, он и представить не мог, с какой плотоядной радостью ждет школа сына дворничихи.
Школа сразу стала для маленького Паны школой жизни во всех отношениях.
Те, кого мама гоняла метлой с детсадовских качелей, встретили его как родного.
С момента первого появления Пана умудрился иметь во врагах почти весь цвет школьной элиты.
Конечно, Пану обижали. Лиловый от «слив» нос, синяки, рваная форма очень тревожили маму.
Милая, добрая женщина корила только себя за то, что растила сына без отца и не смогла воспитать «настоящего мужчину», за то, что не умела быть с ним строгой, никогда не наказывала, не подготовила его к жизненным трудностям.
Каждый раз снова и снова заводила она с Паной «серьёзный разговор» о том, что не надо быть рохлей, надо учиться драться, «давать сдачи».
Мама обошла весь район, переписав все спортивные кружки и секции.
Однако Пана к её усилиям отнёсся без энтузиазма. В свои годы он уже понял то, что не могла понять его мать, – враг Паны не сосед по парте, с которым он не поделил стирательную резинку, его враг – система, как раз и построенная на главном принципе: не прощать никаких обид.
Пана прощал маме эти разговоры, её заблуждения, непонимание, работу, обиды.
Просто потому, что это была его мама. Главной его заботой было оградить маму от школы, а школу от мамы.
Вмешательство мамы в школьную жизнь всегда кончались для него плохо. Дни, когда ему сильно перепало «по репе» и врач-травматолог вместе с направлением на рентген выписал справку для обращения в суд, стали самыми черными днями его жизни. На созванном по этому вопиющему случаю школьном собрании Пана узнал, что он провокатор, подлец и вообще коллектив сильно запустил его воспитание.
Если его обидчиков ругали явно формально, то Пане досталось по полной и от души.
Одним из принципов, выработанных Паной для выживания и ставшим частью его натуры, была способность уходить от любого спора. Кроме того, что он вообще не считал нужным кому-либо что-либо доказывать, он не испытывал потребности в столь естественном для сверстников полемическом самоутверждении.
Достигалось это простым, но очень эффективным приемом – он во всем соглашался с оппонентом.
– Пана, ты что трусишь? Тебе слабо? – кричал забравшийся на забор однокашник по кличке Урри.
– Трушу. Слабо, – чистосердечно признавался Пана, которому совсем не хотелось туда лезть.
– Ты что, дебил? – орал возмущенный сосед по парте, которому Пана нечаянно придавил ногу…
– Точно, дебил! – подтверждал его предположение Пана. – На медкомиссии, правда, спорили: я дебил или кретин? Но сошлись на дебиле.
Язык у Паны был подвешен хорошо, соображалка работала быстро, и в подобных перепалках, на своих условиях, он не проигрывал. Отказ от защиты своих позиций ставил оппонентов в тупик, и тема закрывалась сама собой.
Так, в выпускном классе на комсомольском собрании за отказ мыть стёкла в классе, систематическое уклонение от общественной жизни школы, неучастие в жизни коллектива и как выяснилось, утрату комсомольского билета встал вопрос об исключении Паны из комсомола.
Полным шоком для собравшихся стало заявление Паны, что он не только полностью согласен с предложением его исключить, но и не видит никакого смысла ни в своем пребывании в этой организации, ни в её существовании вообще.
Воцарившуюся тишину через минуту нарушил лишь потяжелевший голос председателя:
– Думаю, на сегодня мы собрание закончим… – и вполголоса, обращаясь к активу: – Зачем ломать парню жизнь?
И Пану оставили в комсомоле. Через неделю он узнал, что его имя звучало с трибуны районного слёта комсомольского актива как пример честного и принципиального комсомольца, поставившего серьёзный вопрос как о своем месте в комсомоле, так и о роли этой организации.
В школе было достаточно и хорошего, и плохого, но друзей он здесь не обрёл – были лишь одноклассники, с которыми он здоровался при встрече.
Их он и считал друзьями, в основном за общую принадлежность к району Октябрьской набережной, места довольно глухого, куда еще не каждый таксист вечером брался отвести. Первый, школьный опыт обогатил Пану глубоким скептицизмом к любой иерархической организации человеческого общества.
Кто знает, куда бы привела Пану дорога закоренелого двоечника и социопата, но из школы его путь лежал только в ПТУ. Нужно было как-то удовлетворять свои возрастающие потребности не за мамин счет, да и учиться ему порядком надоело.
Пана имел городскую прописку, и в отличие от Аннушки, с которой он в училище и повстречался, мог выбирать себе профессию. И город предоставлял их огромное количество! Наиболее популярными были «художественные»: дизайн, декор, роспись дерева, фарфора, всё это было доступно только питерским. Иногородним доставались не столь популярные: литейщики, формовщики, операторы механизированных обработок.
Училище, в которое вступил Пана в качестве будущего мебельщика, представляло собой целый городок, из корпусов, мастерских, общежитий. Здесь училось тысячи три народа, по десяткам различных специальностей из разных краев Советского Союза. Что сразу поразило Пану – в путяге отсутствовала столь ненавистная ему школьно-дворовая иерархическая система. Здесь не было изгоев и лидеров, не было борьбы за «положение и право». Пане нравилось всё и все, страшилки про ПТУ, которыми пугали в школе нерадивых учеников, оказались полным бредом. Ему нравились мастерские, нравилась специальность, нравились учителя.
Проведённые здесь четыре года, пожалуй, были лучшими в его жизни! Для него изменилось само понимание Ленинграда. Всю сознательную жизнь мама считала своим долгом его куда-то вытащить: Петергоф, Пушкин, театры, музеи, пока Пана был маленький, маме что-то иногда удавалось. Но считать посещаемое как-то причастным к нему или его городу оснований у Паны было не больше, чем считать «своей» витрину галантерейного магазина.
Ленинградом для него были ряды хрущевок родной Октябрьской набережной да небезопасные пространства Веселого поселка, где он сильно рисковал получить по башке по тому же территориальному принципу.
В училище учился народ со всего города. Теперь «пойти погулять» для него означало час на автобусах и метро, чтоб захватить Сашку, еще час заехать за Машкой, чтоб в итоге на полчасика зайти в кафе. Прежде чужой, огромный город наполнялся массой знакомых людей, людей удивительных, живущих в удивительных местах, удивительной жизнью.
Обитатели мастерской скульптора Крутского, хрупкого Аннушкиного мирка, будто срисованного с эпохи Возрождения, стали Пане особенно близки. Может, этот мир был слишком сложен для его понимания, но оттого казался лишь более ярким и привлекательным. В него нельзя было попасть или вломиться, можно было лишь принимать его по капле, как Аннушкин чай, даже не подозревая, что пьёшь не то, что остальные. Этот остров сюрреализма среди запечатлённых в глине и гипсе человеческих тел и эмоций разоружал и выворачивал, заставляя переоценивать себя, других и всё, что казалось хоть сколько-то значимым.
В нём не существовало «мы», в нём каждый был абсолютной, единственной ценностью, олицетворяя собой всю эфемерность этого понятия.
Но ощущение «абсолютной, единственной ценности» впечаталось в сознание навсегда.
Такой ценностью, обретенной Паной в студии Крутского, стал его ученик Игорюша. Нелюдимого, нескладного Игорюшу волновало лишь поступление в художественную академию, он не втягивался в светскую жизнь натурщиц скульптора.
Отрешенность, некоммуникабельность Игорюши импонировала Пане, и он не задумываясь согласился на его неожиданное предложение позировать ему для какого-то очередного проекта. Игорюша в благодарность потащил Пану на выставку Рерихов – отца и сына.
Время провели чудно. Посмотрели отца, поржали над сыном.
Надо признать, Игорюша умел находить что-то интересное и умел удивлять. Однажды он влетел радостный, и сообщил, что достал билеты в филармонию! Из всего, что тот тараторил, Пана понял только слова «орган» и «Бах» и что он «давно это ждал»!
Если бы это говорила мама, Пана решил бы, что это шутка – что нормальный человек может «ждать» от филармонии? Однако Игорюша был товарищ проверенный. И Пана пошёл.
В филармонии сразу вышел конфуз. Пана никогда не думал наряжаться на стрелки с товарищами, но тут, на фоне белых колонн и разряженной публики, он почувствовал, что выглядит слишком радикально. Расстройство добавляло воспоминание, что в этом же наряде он с училищем ездил на картошку в прошлом году.
Однако начало действа вышибло у Паны все сомнения. Игорюша, как всегда, не подвёл. Мощный органный поток вдавил Пану в кресло как при включении скорости гончего автомобиля, тут же наполнив его торжеством и восторгом.
Это был настоящий драйв, перед которым меркли все синтезаторы.
Уважение Паны к Игорюше только росло, его мнение было неоспоримым.
А потеря оказалась невосполнимой утратой. Бог знает, что стало тому причиной: академия Игорюши, смерть Крутского, конец студии, а может, просто естественный ход вещей, сводящий и разлучающий людей в многомиллионном городе.
Ведь его самого в то время закрутили совсем другие заботы.
В отличие от Аннушки, Пана никогда не прикидывался, что вопросы полов его не волнуют. И беда пришла именно с этого направления.
Начиналось всё замечательно – зависая у стрелки Васильевского острова, он подцепил девчонку, которая так приветливо и бурно на него отреагировала, что это смутило бы и сфинкса на набережной.
Пана даже на время позабыл про все свои дела, которые у него наверняка были.
Они встречались в «Туче», кафе у Тучкого моста, которое Пана ей и показал, шлялись по Невскому, даже ездили за грибами. Девушку звали Ольга, Пана был от неё в восторге.
Всё было хорошо, пока Ольга не затащила Пану к себе, знакомиться с родителями.
Родители были милейшими, приветливыми людьми.
Шок у Паны вызвала квартира Ольги.
Впрочем, для стресса ему достаточно было бы и одной её комнаты. Комната была огромной. Он никогда не видел жилого помещения, в котором с любой точки свободно просматривались все четыре угла, а мебель казалась игрушечной.
У Паны хватило такта, не размахивать руками, не восхищаться, не выяснять кто её родители. Он резонно решил, что за период знакомства Ольга рассказала о себе всё, что хотела…
Правда, про родителей он ничего не помнил. Только, что глава семейства у них – бабушка, личность всем, кроме, конечно, Паны, хорошо известная, и живет она отдельно.
Ольга лишь как-то обмолвилась, что «родители не оправдали бабушкиных надежд», и теперь все надежды та связывала с любимой внучкой.
Чувствовал он себя в этих хоромах подавленно и плохо.
Положение усугублялось тем, что Ольга теперь предпочитала встречаться на своей территории и требовала от Паны познакомить её с его друзьями.
Пана спасался её большущей фонотекой. Но вечно это продолжаться не могло. Что было ему бедному делать?
Привести Ольгу к Аннушке, к их заляпанному краской и глиной чайному столику?
Или устроить рейд по трущобам колодцев и коммуналок родного города?
Пана пытался организовать досуг. Сколько раз он вспомнил Игорюшу!
Сначала после их болтовни о Сальвадоре Дали он привёл Ольгу на выставку его репродукций.
Выставка была ужасна.
Пана ходил не поднимая глаз и от стыда, и чтоб не уродовать в памяти то, что видел раньше. Ему было стыдно за себя, за организаторов, которые как будто своей экспозицией пытались показать, как выглядел бы Дали, пиши он исключительно половой краской фирмы «Заря». Одно он знал точно – Игорюша на такую лажу его бы не привёл.
Другая попытка увлекательного времяпровождения окончилась еще более оглушительным провалом.
Пана был счастлив, обнаружив афишу со столь многообещающими словами как «орган» и «Бах», и сразу, без тени сомненья ринулся за билетами.
В этот раз наученный горьким опытом посещения филармонии, Пана начал готовиться заранее. К счастью, у него был костюм, купленный мамой на школьный выпускной. Он тогда в трех местах слегка пострадал от пьянки, но был еще практически новым. Даже почистил свои видавшие виды ботинки!
Но провал был куда ужасней, чем в первый раз.
Пана не учел, что Ольга появится в концертном платье, от которого у него возникнет только одно желание – провалиться сквозь землю.
Тогда на пару Пана-Игорюша никто вежливо не обращал внимания.
На пару Ольга-Пана внимание обращали все. И Пане в своем нарядном костюме с Ольгой было куда хуже, чем в колхозном с Игорюшей.
И это было только начало.
Афиша, к которой Пана отнесся столь легкомысленно, гласила:
1. «Пьесы современных композиторов»
2. «Фуги Баха в 12 частях (исполняется без перерыва)»
Первую часть Пана просто отмучился, стараясь это перетерпеть.
Он никак не мог понять, какому идиоту пришло в голову исполнять это на органе?
Вторая оказалась не лучше.
От разочарования и нудятины Пану сморило. Фраза в скобках на афише оказалась для него неточной, перерывы в фугах у него были. Возможно, их было двенадцать, заканчивались они толчком локотка хихикающей Ольги в бок, когда он начинал храпеть.
После этого Пана окончательно разочаровался в своих лоцманских способностях в культурной жизни северной столицы.
И особенно зарёкся от филармонии и Баха, которого уже почти ненавидел.
В завершение всего, по настоянию Ольги Пана был представлен знаменитой бабушке, где, судя по всему, впечатления не произвёл.
Развязка романа с Ольгой была и ожидаемой и внезапной.
В очередной раз, проводив молчаливым повелительным взглядом своих родителей, радушно встречавших Пану, Ольга не то чтоб навязчиво, но вполне внятно обозначила свои намерения, Пана чувствовал себя несчастным и жалким, теребя верхнюю пуговицу её кофты, пытаясь изобразить из неё серьёзную преграду.
Пана знал, что в этом доме двери не закрывают, что родители где-то в квартире, но без дозволения Ольги не появятся, у него бывал и более экстремальный секс – в узком туалете, с гремящими сбоку лыжами, и родители тоже были, но, с другой стороны, там хоть защёлка была!
Впрочем, Пана понимал, что дело не в дверях или защёлках. Тогда в туалете он ощущал себя куда уютней, чем здесь, в этой зале.
Пана переживал то чувство, которое не позволяет китайским пандам размножаться в неволе.
Он постыдно сбежал, оставив Ольгу, может, в недоумении, может, в обиде, этого он не узнал. Удаляясь от её дома, он успокаивал себя, что обязательно ей позвонит, как-нибудь потом.
И чем бы ни заполнялась его жизнь, этот неудавшийся роман отложился горьким чувством утраты близких, дорогих ему людей. Тогда Пана впервые занялся поисками, он искал Игорюшу, встретиться с которым и тогда оказалось непросто.
Адрес Игорюши сменился, дом был расселён.
Но не в этом была главная трудность.
Пана выяснил, что в академии Игорюша взялся за большую работу, в которую ушел с головой. Он перестал появляться дома, поселился в мастерской, перестал разговаривать, спать, принимать пищу.
Когда родные забили тревогу, Игорюшу госпитализировали.
Попытки Паны его увидеть закончились безрезультатно. Родственники были против подобных посещений.
Пане оставалось лишь ждать и надеяться, что Игорюша сам решит вернуться в его мир.
Избитая истина, что чувство, объединяющее двух людей, называют любовью. Этим объясняют возникновение симпатий, взаимопритяжения.
Но витиеватость человеческих взаимоотношений такова, что-то же чувство «взаимопритяжения» и даже «симпатии» может вызывать и взаимная нелюбовь.
Бывает, что нет разницы в полярности эмоций, когда значение имеет лишь их сила.
Не возьмусь гадать, что связало Аннушку с Крутским, очевидно лишь, что со стороны Аннушки чувство было довольно сильным. На похоронах известного художника не было кого-то ещё, чья скорбь была столь же глубокой и искренней, по крайней мере, ни бывшая жена Крутского, ни его родная дочь на похороны не явились.
Но вот о том, что связало Аннушку с Барклаем, можно сказать достаточно уверенно – их объединила общая нелюбовь.
Для Барклая, как отпрыска своих родителей, похороны Крутского были мероприятием обязательным. Тот был практически членом его семьи, её символом и знаменем. Выросший в среде художников-«шестидесятников» Барклай с детства слышал о нём, чуть ли не чаще, чем об отце. Конфликт творческой интеллигенции с партийной бюрократией, обострившийся в шестидесятых, для многих представителей этой самой «интеллигенции» закончился плохо. Кто-то из не желающих привести свои творческие изыскания в соответствие требованиям «ведущей и направляющей силы нашей эпохи» был изгнан из страны, кому-то выпало познакомиться с психушкой, отказавшемуся эмигрировать Крутскому достались места «не столь отдаленные».
Итогом шельмования скульптора за формализм и порнографию стало уголовное дело, по которому он сел на восемь лет за растление малолетних.
Очень немногие, как мать Барклая высказывались в защиту художника, осуждённого по столь скользкой статье, а его письма с зоны зачитывались маленькому Барклаю как пример высочайшего мужества и преданности своим идеалам. Он помнил Крутского ещё до тюрьмы, помнил его появление после.
Казалось, годы не изменили Крутского, высокий, стройный, с прежним живым тонким лицом, глубоко посаженными умными глазами, разве лагерная худоба обострила и без того тонкие черты да перенесённый туберкулёз с развивающейся астмой не оставили следа от прежней стати.
После освобождения Крутского дело было пересмотрено. Занимавшийся пересмотром следователь в откровенном простодушии лишь разводил руками. «В вашем деле нет ни одного факта по существу, ни одной улики или экспертизы! Я вообще не понимаю, за что вас осудили!» Крутский был оправдан, судимость снята. «Творческая интеллигенция» торжествовала.
Но ни наладить контакт с прежней семьёй, ни добиться встречи с повзрослевшей дочерью тому так и не удалось.
Его творческая жизнь сложилась куда удачней. Маэстро вовсе не выглядел сломленным человеком. Восстановившись в «союзе», он много и жадно работал, не то навёрстывая упущенное, не то пытаясь максимально использовать оставшееся от лагерей здоровье.
Уже в начале восьмидесятых в Ленинграде с успехом прошли две его выставки и с настоящим триумфом экспозиция во Франкфурте!
Признание за рубежом отозвалось официальным признанием и на Родине. Художественный фонд выделил Крутскому просторную мастерскую в новом комплексе зданий ЛФЗ, а министерство культуры – заказ на оформление строящейся центральной городской библиотеки.
Для глядящего юношеским взглядом во взрослую жизнь Барклая было откровением, как легко трансформируется в окружающей его среде «творческой интеллигенции» «незаконное осуждение» в «поиск самовыражения», «годы заключения» в «длительный творческий кризис».
Это писали те, кто всё прекрасно знал, для тех, кто и так всё прекрасно понимали! Те же более удачливые «соратники», «шестидесятники»! У всех находило понимание, что триумфальное возвращение Крутского требует некоторой «зачистки» его светлого образа! Перед Барклаем пример «героической борьбы за свободу творчества», на котором его воспитывали, обратился в «неудобный факт биографии»!
Надо сказать, и сам Крутский предпочитал не вспоминать эту часть своей жизни, никогда не рассказывал ни про лагерь, ни про поселение. Любые попытки расспросов всегда обрубал одной единственной фразой, коротко и сухо: «Там меня уважали!»
Однако на уютных домашних кухнях «шестидесятников» не забывалось ничего! Здесь радетели непогрешимости и чистоты новообретенной «иконы» не стеснялись в выражениях, выказывая свое недовольство жизнью Крутского на свободе.
Ходили разные слухи о его отношениях с юной натурщицей, проживающей прямо в его мастерской, об организованной там же студии. «Забыл, по какой статье его осудили?! – раздражались «радетели». – С такой статьёй должен бы вести себя поосторожней!»
Видимо, Крутский мог себе позволить не обращать внимания на подобные пересуды.
Но мог ли «не обращать внимания» Барклай?!
С раннего детства он знал, что никогда не получит на день рождения то, о чем мечтает, что для его семьи есть вещи куда более важные, чем он.
Мать пыталась вдолбить в голову сына принципы превалирования духовного над материальным, их общего долга перед обществом, перед такими людьми как Крутский.
Но оказалось, что не только он, но и сам высушенный лагерями Крутский что-то должен этим довольно упитанным и неплохо устроенным людям.
Что представляет собой это «общество»? Кто были окружавшие его мать?
Если Барклаю и пытались внушить какие-то ценности, принципы, эффект получился обратный.
В его представлении не было сословия более пустого и бессмысленного, чем «творческая интеллигенция», а если в чём и заключалась его обязанность перед семьей и обществом, то лишь в стремлении доказать что он им ничего не должен!
Попытки наставить отпрыска на путь истинный закончились уходом того из дома.
Похороны Крутского оказались тем, что еще способно собрать вместе всех членов его семьи, Барклай пришел, потому что «Крутского хотя бы было за что уважать».
Провожающие в последний путь маэстро говорили о том, что тот прожил короткую, но яркую жизнь. Многие отмечали, что «ещё при жизни его образ стал монументальным для современников» и что «единственная задача собравшихся – сохранить и передать грядущим поколениям чистый, незапятнанный образ безвременно ушедшего и во многом недооценённого художника».
Причём среди собравшихся было достаточно тех, кому не нужно было объяснять, от кого нужно защищать «чистоту» и «незапятнанность» их монументального образа и что эта угроза находится тут же, рядом.
То, что никто не обращал внимания на убитую горем Аннушку, не совсем верно.
Конечно, никого из этих людей она не знала. Но любому, хоть немного знакомому с творчеством скульптора, не узнать Аннушку было трудно. В её одиночестве было больше демонстративного, чем обыденного. Наверно, ей было не до них, но Аннушке и более доходчиво указали, что ей здесь не место. Ей даже не дали попрощаться с покойным.
Трудно выразить, что испытала Аннушка, оказавшись в столь агрессивной, враждебной среде. Вместе с телом Крутского на кладбище она оставила и свою мечту, с которой когда-то приехала в Ленинград из маленького молдавского городка – выучиться на художника.
Встреча Барклая и Аннушки если и не явилась для обоих «данностью свыше», то уж точно была предопределена и неизбежна. Среди траурных мероприятий того дня остались незамеченными скромные поминки в маленькой мансарде на улице Марата, куда увез Барклай музу художника.
Обиталище сына славного семейства находилось в одном из типичных питерских «колодцев», в чердачном нежилом помещении. По иронии судьбы это помещение, как и прежнее жилище Аннушки, относилось к разряду «студий художников», его предоставил Барклаю старый друг семьи. Из удобств здесь были почти приличный туалет и маленькая газовая плита, установленная за отсутствием кухни прямо за входной дверью в коридорчике.
Аннушке выбирать не приходилось, идти ей было некуда. Комнату по адресу прописки в общежитии давно занимала какая-то семья, а никаких близких в Ленинграде не было. Но в тот скорбный день её мысли наполнял лишь гнев и жажда мести, и, надо сказать, более благодарного собеседника, чем Барклай найти было трудно.
Это был тот случай, когда именно взаимная нелюбовь разжигает столь же взаимную симпатию. Берлога Барклая надолго стала для Аннушки новым домом.
Новое жилище представляло крошечную комнатку с вполне типичным для питерского центра интерьером: старый, протёртый до дыр раскладной диван, нелепый сервант да точёный древний, помнящий времена куда более ранние, чем коронация последнего императора, стеллаж с несколькими сильно затрёпанными книжками. Нетипичным в интерьере было разве что огромное кресло, стоящее посредине комнаты, никак не согласующееся своими габаритами с размером помещения, да не лишённый смысла коллаж, украшавший свободную стену. Здесь, рядом с портретом Че Гевары висела пустая старинная рама замысловатого багета, обрамляющая кобуру-приклад маузера и командирский подсумок-планшет образца тридцатых годов.
Коллаж иллюстрировал пристрастия хозяина, убеждённого монархиста со склонностью к революционной деятельности. К увлечениям Барклая Аннушка относилась с сочувствием, симпатию вызывало его архаичное понимание чести и долга, льстило и происхождение её гражданского мужа…
Она вообще готова была снести многое, искренне надеясь, что соединившая их нелюбовь рано или поздно перерастет в более светлое чувство.
Но было и такое, чего она стерпеть не могла. В первую очередь многочисленных посетителей, клиентуру Барклая, занимавшегося распространением тематической печатной продукции. Для него, зарёкшегося брать деньги у семьи, это был единственный заработок. Лучше всего пресса продавалась на митингах, подобных мероприятий проходило множество, и элита питерских бомжатен не упускала возможности на них заработать.
Там, где звучали обличительные речи, среди возмущённой толпы горожан с кипами газет обязательно сновали Барклай, Аннушка или подобные им компании из двух-трех таких же обормотов.
Но одно дело работать на митингах, и другое в них жить.
Аннушка не желала жить в проходном дворе, её не устраивало, что каждый «гость» открывал их «запертую» дверь средней силы пинком ноги, и каждый, независимо от присутствия или отсутствия хозяев, лез с чайником к газовой плите, которая из-за износа и утраты половины деталей так бабахала и ревела, что Аннушка лишь с замиранием сердца ждала, когда она взорвёт всю эту халупу к чертовой матери.
Барклай относился к Аннушке уважительно и серьезно, по его убеждению, он был в ответе за её благополучие, что, конечно, осложняло ему жизнь.
Перетряхнув ради спокойствия Аннушки все свои связи, он обустроил новую штаб-квартиру, в районе Мойки, куда и перевёл всю свою «клиентуру», там же организовал склад.
А кто не понимал с первого раза, имел дело с Аннушкой.
Их совместная жизнь продлилась почти два года.
А наиболее яркой семейной акцией стали протестные волнения против проведения в Ленинграде выставки Глазунова. Подобное Ленинград видел лишь на похоронах Цоя. Волнения охватили несколько районов города, с криками: «Долой номенклатурщиков!» и «Г… не тонет!» толпа срывала плакаты, громила рекламные щиты широко анонсированной властями акции. Для тех происходящее оказалось полной неожиданностью.
Дальнейшие негласные расследования показали, что беспорядки не были стихийными. Погромы, как и группы активистов, мобилизованные из незаметных распространителей газет, одновременно координировались минимум из двух центров, на улице Марата и набережной Мойки.
Что ещё так свойственно нашей натуре, как поиск приключений?
Все мировые культуры, религии, правила и нормы возникли лишь для того, дабы оградить чад неразумных от этой пагубной страсти. Однако, что ещё так же пугает и притягивает, рождает столько надежд и иллюзий как встреча с неожиданным?
Неожиданности бывают приятными и не очень, мелкими и катастрофическими, бывают даже вполне ожидаемыми…
Общее в них их лишь то, что они неотвратимы, как ветви древа познания, взрастившие яблоко для Евы задолго до появления Адама!
Просто однажды, привычно закинув сумку на плечо, выходишь за порог, на встречу с тем, чего не ожидаешь.
Поиски Аннушки вели Пану на Невский.
После смерти Крутского никто о ней ничего толком не знал, кто-то что-то слышал, кто-то где-то видел. Из собранных сведений вытекало, что она в Питере, живет где-то в центре, по слухам не то подалась в хиппи, не то живет на их «вписках».
В любом случае, искать Аннушку нужно было на Невском. А общеизвестным «центром Невского» был «Сайгон»! В это кафе и держал путь Пана с сумкой, ритмично покачивающей заячьим хвостиком.
Его всегда поражал контраст между квартирами в центре и на окраинах. На окраинах квартиры были чистенькие, с полированной мебелью, постоянно сменяющейся сантехникой и обоями, если, конечно, владельцы не были законченными алкоголиками.
В центре он вообще не видел квартир, где сантехника менялась позже шестидесятого года. Поначалу в любой коммуналке Пане казалось, что он попал в вертеп лентяев и алкоголиков.
Такое небрежение к быту проживающих здесь, далеко не заурядных людей не вязалось с его представлением о жизни, оставаясь одной из самых неразрешимых загадок.
Со временем он полюбил этот подлинный столетний питерский бардак.
Его можно было читать по слоям, он рассказывал о загадочной жизни города, иногда странно отличающейся от жизни живущих в нем людей.
Пана любил подъезды, разглядывать рамы и фурнитуры девятнадцатого века, двери, старые таблички, ковку перил, всё рождало любопытство и фантазии.
Если в пролёте стояла новая дверь, она слепила как бельмо, и он переходил на другой этаж.
Народа в «Сайгоне» было немного. Взгляда было достаточно, чтобы отделить здешних завсегдатаев от добропорядочных советских граждан. К удаче Паны, за высокими мраморными столиками Аннушку действительно знали, её здесь помнили как жену Барклая, но при попытке выяснить, кто такой этот Барклай и где найти Аннушку, собеседники начинали вести себя странно. Пану футболили от столика к столику, его доброжелательные собеседники незаметно исчезли, а вместо них появились два бугая, которые почти вежливо вытолкали Пану из кафе, напоследок еще и исполнив песенку про стукачей.
Это было обидно, Пана корил себя, что не смог всё толком разъяснить.
Впрочем, как ему по наивности казалось, одну ниточку всё же удалось получить, и прямо от «Сайгона» он направился к Казанскому собору. У него и в мысли не было, что там его уже будут ждать.
Лето неотвратимо стремилось к закату, пока ничем не выдавая грядущего увядания, лишь сгущающиеся над гражданами заботы свидетельствовали о приближении осени. Для Гоши и его спутников, завершивших очередную горную экспедицию, это вылилось в долгие мытарства в попытках выбраться из Адлера. Сюда спустившуюся с маршрута группу на грузовике подбросил один гостеприимный грузин. «Выбраться» удалось нескоро, да ещё и пришлось за трёшку проводнику трястись до Москвы на багажной полке.
Вступив на родную землю, измотанный горами и дорогой Гоша будто испытал новый прилив сил. Это и было настоящее счастье. Даже перешитый «абалакий» с гордо торчащим ледорубом здесь тянул не вниз, а вперёд! Всё вокруг казалось и давно знакомым, и каким-то новым! Ритуал торжественного подхода к дому был отработан им до мелочей, в обход Казанского, по каналу Грибоедова. Так приходилось чуть больше петлять по аркам и дворам, зато и шанс встретить знакомых, а значит, ненужных гостей был куда меньше! Минуты счастья возвращения он намеревался пережить в одиночестве.
И чем, как не издевательством было, что в самом укромном дворе его всё же угораздило нарваться на разборку. Здесь кого-то собирались бить. Причем тот, кого собирались, был единственным, кто этого ещё не понял, пытаясь что-то объяснить трем своим оппонентам. Компания была нездешней, и Гоша уже облегченно выдохнул, намереваясь продолжить путь, не влезая в чужие разборки.
Да уж больно знакомой показалась ему лохматая личность несчастного бедолаги!
– Пана! Откуда?! – осенило его через мгновение.
Пане было не до него, тот изо всех сил пытался что-то донести до трех жлобов, вместо того, чтобы «делать ноги». Наверное, если бы у Гоши было время подумать, он прошел мимо, предоставив каждому заниматься тем, чем они так увлечены, но думать у Гоши не всегда получалось.
Ринувшись в гущу событий, он за шиворот схватил разгорячённого Пану и без разговоров поволок через арку соседнего колодца к подъезду. Жлобы ошалели от неожиданности. Может вибрамы и ледоруб спустившегося с гор Гоши выглядели достаточно успокаивающе, а может Пана успел тех немало утомить, но преследования не было.
Лишь в подъезде Пана узнал своего спасителя.
– А ты здесь откуда?! – отблагодарил он Гошу глупым вопросом.
– Живу я здесь! – поморщился тот. – Лучше расскажи, что это было?!
Пана тяжело вздохнул и опять, в сотый раз за сегодня начал повествование о своих поисках Аннушки и как они привели его сюда, к Казанскому.
Гоша прекрасно знал Барклая, с которым только что расстался, как и Аннушку, которая давно жила не с Барклаем, а с Мишелем Бакинским на Васильевском острове, знал и то, что Пане сегодня туда точно соваться не стоит. Гошу поражала наивность и глупость Паны, он никак не мог понять, зачем тот всё это устроил?
Да разве тот мог что-то толком объяснить?
Словом, радостной встрече закадычных друзей обстановка явно не способствовала.
Только что спустившемуся с гор Гоше было не до гостей, а Пану теперь заботило лишь как бы безопасно добраться до метро. И этому Гоша с радостью готов был посодействовать.
Его квартира представляла собой бесконечный широкий коридор с расположенными по обе стороны комнатами. Скинув поклажу, Гоша повёл незваного гостя, в противоположном от входной двери направлении. Длинный коридор коммуналки заканчивался грубо сколоченным пустым стеллажом, покрашенным половой краской. Стеллаж живописно обрамляли свисающие обрывки обоев. Гоша ухватился за нижнюю полку стеллажа, упёрся плечом, и отодвинул.
Перед Паной открылся пролом, за которым было что-то поразительное.
Огромный зал окаймляли две нисходящие дугами лестницы, обрамлённые пронизывающими пространство сдвоенными колоннами, лепнина поднимающаяся к потолку, заканчивалась необычными массивными барочными элементами, верхние окна поливали это великолепие тусклым светом склепа.
Двойная спираль снисходящего мрамора перемежалась квадратами замурованных дверных проёмов.
– Эклектика, – с серьёзным видом сморозил Гоша, наблюдая за упершимся в купол зала взглядом обалдевшего Паны.
– Сам догадался или подсказал кто? – огрызнулся тот. Комментарий Гоши вызвал в нем безотчётное раздражение, он был в шоке.
– Это парадная лестница, а где подъезды, чёрные. Не полагалось пролетариату по парадным лестницам ходить, вот и ходим всю жизнь по чёрным! – рассуждал Гоша, ступая на мраморные ступени.
Вид гулкого склепа ушедшей империи очаровывал Пану. Хотелось задержаться, хоть миг побыть здесь одному.
– Пошли, пошли, – нетерпеливо торопил Гоша. На нижнем уровне стояли велосипеды, санки, мебель, сквозь весь этот, контрастирующий с окружающим великолепием хлам он тащил Пану к небольшой боковой двери. Дверь была незаперта, и вела в такую же коммуналку в противоположном крыле, по коридору которой Гоша и вывел ошалевшего гостя на другую улицу.
Только здесь Пана пришёл в себя, и даже попытался вернуться, но двери на площадке были заперты, и он даже не помнил, через какую вышел.
Аннушка с Мишелем Бакинским жили у Василеостровской, в доме «Аптека Пеля». По разъяснениям Гоши путь к ним тоже пролегал через внутренний двор и два подъезда, так что трудно было не согласиться, что на сегодня Пане приключений хватит.
Направляясь домой, он снова миновал Невский. Заброшенные дома провожали его пустыми глазницами выбитых окон, вереницы торгующих граждан сменялись хвостами очередей, казалось, весь город высыпал на улицы что-то купить или продать.
Впечатления дня настраивали на философский лад, и, размахивая сумкой с заячьим хвостиком, Пана размышлял, с чем правильней сравнить человеческую жизнь – с бабочкой-однодневкой или незаметным движением стрелок часов?
Мир бабочки-однодневки – день, кому безоблачный, кому ненастный, где одним довелось, а другим так и не довелось увидеть солнца! Иным вообще выпала гроза или буря.
А может, наоборот, наша жизнь слишком долга и вращается в таком круговороте житейских забот, что мы ко всему привыкаем и не видим происходящего вокруг, незримого и неотвратимого движения тектонических жерновов истории?
Ведь он и сам помнил, что еще недавно на Невском не было пустых домов, даже помнил, как выглядели их стены без толстого лишайника объявлений! И разве он на всё это обращал внимание?
Лишь представ перед затерянным парадным входом имперской столицы, замираешь в изумлении, осознав, сколь глобальны и необратимы эти перемены, сколь далеки от нас наши недавние предки и сколь чужды будут наши чаяния идущим за нами.
Подобные размышления невольно изливаются в извечный поиск смысла.
Пана хотел одного – ни от кого не зависеть. Ему надоели вечные внушения, что «он позорит тех, кто за него отвечает». Родители, учителя, «звездочки», пионерские дружины, комсорги всех мастей, казалось, на свете не было никого, кто бы ни нёс за него какую-то ответственность! За себя Пана желал отвечать сам! В его представлениях именно в этом заключался смысл правильной жизни, лишь отвечающий за себя человек может считаться приличным, так же как не может отвечать за себя тот, кого грузят все кому не лень!
Исходя из этого простого постулата, его собственное «свободное» существование никак не соответствовало критерию правильности! Свой нехитрый бизнес Пана строил на убеждении, что цепочка свободных, взаимовыгодных отношений рано или поздно обретет устойчивую, гибкую форму, что запущенное им на разных предприятиях, в разных концах города производство рано или поздно научится обходиться без него. И он оставит себе лишь труд по распределению доходов от реализации продукции.
Реальность внесла свои коррективы в эти радужные планы.
Она показала, что «свободных, взаимовыгодных отношений» меж людей не может быть в принципе. Хотя бы потому, что «свою выгоду» каждый видит по-своему.
Для начальника деревообрабатывающего цеха каждая новая партия деталей была в первую очередь поводом нажраться до поросячьего визга, с Паной в качестве собутыльника. Для литейщиков – втюхать ему мундштуки из чего угодно, только не заявленных материалов. Для торгашей – сохраняя мизерные закупочные цены, взвинчивать розничные до небес.
В его схеме лишь с инвалидами-надомниками не было особых проблем, но и тем нужны был инструмент, красители, штихеля, материалы, всё то, что приходилось добывать, в пене и мыле мечась по Питеру как боевая лошадь.
Что задумывалось как ненапряжный способ получения дохода для безбедного безработного существования, вылилось в бесконечную беготню, обязательства и головную боль.
Разве он собирался, уподобившись бабочке-однодневке посвящать этому жизнь?
Теперь предложения увеличить производство, наладить поставки трубок в Псков, Новгород вызывали у Паны лишь горькую ухмылку. А ему это надо?!
Высокомерное презрение к мелочной суете пришедшего века похороненной в этажах коммунальных проблем парадной лестницы, пробуждало смятение: а в чём его выбор? И что ему надо?
Вдоволь намотавшись по городу Пана давно подумывал собрать компоненты своего производства в одном месте, присматривал помещение, куда можно постепенно переводить бизнес, где можно было бы ни от кого не зависеть.
Заброшенная старая котельная во Всеволожске для этого была слишком далеко. Этим большим, отдельно стоящим зданием самим надо было серьезно заниматься.
– Дались мне эти трубки! – наконец в сердцах сплюнул Пана. Он решил построить во Всеволожске собственный мебельный цех!
Конечно, было жаль затраченных трудов, жалко бросать налаженное дело, и он рад был бы его кому-нибудь отдать – только кому?
Вопрос с котельной Пана не стал откладывать в долгий ящик, и утром следующего дня, привычно закинув сумку на плечо, отправился за порог.
Утро было раннее, впереди лежал неблизкий путь до Всеволожска, где надо быть до начала рабочего дня, чтобы перехватить нужных людей, казалось, ничто не может отвлечь его от столь важного дела!
Однако из дремотного состояния дороги его вывел приглушенный разговор двух попутных пассажиров с приёмником. Они обсуждали новости. Западные радиостанции передавали, что в стране государственный переворот, «… танки уже вошли на улицы Москвы», «…замечены танковые колонны, движущиеся на Ленинград».
«Государственный переворот!» «Танки!» Пану как мешком по голове огрели.
Ему было плевать на власть, абсолютно всё равно, кто там что делит и кто в очередной раз прорвался к кормушке. Лишь бы им было не до него, за это он готов был простить многое.
Но танки на улицах города он не мог простить никакой власти! С ближайшей пересадки он направился обратно, в Питер.
Вопрос, любит ли он Ленинград, показался бы Пане неуместным и глупым.
Он не мог «любить» или «не любить» Питер, как не мог «любить» или «не любить» свои печень, сердце или легкие.
Ленинград – это тоже была его часть, его среда обитания. Он относился к городу так же, как охотник к тайге, индеец к джунглям, бедуин к пустыне, как к факту – принимал таким, какой он есть.
Иногда казалось, что он знаком с каждым жителем. Проходя по станциям метро, он мог представить, о чём они думают, куда спешат, кто кого ждёт, кто делает вид что ждёт. Как дикарь, улавливающий носом знакомые запахи чащи, Пана отличал приезжих, торговцев, проституток, кидал.
И насколько он понимал город, знал: добром это не кончится, Ленинград не примет навязанную силой власть и встанет на свою защиту.
Сейчас было важно лишь одно – встретить наступающее утро вместе с Питером, на своем поле!
Площадь перед Мариинским встретила его напряжённым молчанием.
На площади стояли люди, молча, не разговаривая, поодиночке.
Это напоминало шахматную доску, вокруг которой ходил Пана, собираясь с мыслями, чтоб занять свою клетку на этой доске. Его очень тревожило, что их так мало.
Хуже всего была неизвестность. Неизвестно было ничего.
Решать что-либо для себя собравшимся было не нужно, нужно было понять кто союзник, кто враг, что происходит?
И он встал, как все, молча, лицом к Мариинскому, дожидаясь ответа хоть на один вопрос.
Главный дворец города не подавал признаков жизни, но неотвратимо прибывающая толпа требовала каких-то действий!
Наконец, в боковых дверях появилось движение, показались люди с листочками. Это были не то обращения, не то заявления. Суть их ничего не проясняла, кроме одного – это демонстрировало площади что Ленсовет работает, готовится к сопротивлению.
Листочки давали не всем, только под обещание их размножить.
Ситуация стала проясняться к началу дня, на их стороне правительство РСФСР, Ленсовет, МВД, противник – присвоившее функции Союзного правительства ГКЧП и армия, главная угроза – танковые колонны Псковской десантной дивизии, движущиеся на город.
С усилением определенности активизировались и действия.
Откуда-то выкатывали и опрокидывали строительные вагончики, преграждая улицы, на неизвестно откуда взявшемся агитационном автобусе заработали громкоговорители, транслируя заседание Ленсовета. Депутаты обсуждали варианты перекрытия дорог, дабы не допустить бронетехнику в город.
Ретрансляторы успокаивали площадь, что информация о движении колонн в Ленсовет поступает регулярно, что танки в город не вошли.
Тут же формировались добровольные дружины, выдвигающиеся на организацию пикетов на улицах.
– Товарищи! – обращались ретрансляторы Ленсовета. – Наиболее вероятное направление главного удара – телецентр! Призываем добровольцев отправиться на защиту телецентра!
Телецентр оставался единственным доступным городским властям рупором. На площадь въехали крытые грузовики. Началось формирование подразделений для защиты телецентра.
Пана воспринял этот призыв как приказ. Но под командование отрекомендованных офицеров не пошёл, поехал туда своим ходом.
У телецентра было не так весело.
ОМОН, охраняющий здание от прибывающих помощников, был явно не в восторге.
Ретрансляторов и знамен здесь тоже не было. Не было и информации о движении бронеколонн, что особенно угнетало.
Формируя «десятки», защитники высылали «дежурных» на несколько километров по улицам, чтоб, заметив танки, те могли передать об этом, маша куртками.
Люди у телецентра были рассеяны, задумчивы и немногословны. Они прекрасно понимали, зачем пришли сюда.
Решимость была единственным оружием, которое они могли противопоставить танкам.
Пана выбрал себе место на тротуаре и, осматривая улицу, представлял, как может выглядеть ожидаемое столкновение. Он не боялся смерти, умереть за Ленинград казалось не самой худшей из возможных смертей.
Ужас почему-то вызывала мысль о раздавленных ногах.
Страх усиливал незнакомый район, здесь куда ползти, если что, он не знал.
Осматривая площадь, Пана успокаивал себя, что подобная развязка маловероятна, так как открытое пространство перед телецентром свободно простреливалось со всех сторон, и шанс погибнуть от пули был куда выше. Но страх за потерю ног возвращался снова и снова.
Напряжение ожидания прерывалось подъезжающими машинами, с некоторых раздавали бутерброды и чай, с некоторых сгружали пустые бутылки и канистры для «коктейлей Молотова» в подвальные окна.
Напротив него расположилась семейная чета преклонного возраста, они выделялись принесенными с собой яркими спальными мешками и бесконечным вниманием друг к другу, постоянно поправляя друг у друга то край спального мешка, то одежду, от их вида на душе становилось еще тоскливей.
Апогеем напряжения стало возведение баррикад.
Строительство баррикады было как выдох, как разрядка напряжения этой ночи.
На баррикады пустили материалы с соседней стройки.
Преображение улицы Чапыгина в снующий муравейник, когда вдруг сотни людей без видимой причины, повинуясь какой-то неведомой программе, разом загрохотали бетонными блоками, железными решетками и стальной арматурой, производило сильное впечатление. Вероятно, из окружающих многоэтажек это выглядело впечатляюще. Где-то, как в фильмах про старое революционное прошлое, в помощь из окон стали выбрасывать мебель, ящики и всякий хлам, кого-то происходящее повергло в ужас.
– Что вы делаете?! Опомнитесь! – огласил улицу Чапыгина истошный крик. – Крови захотелось? Будет вам крови!!! Все захлебнётесь, сволочи!
Последние слова звучали сдавленней, вероятно домочадцы оттаскивали от окна оратора.
Пана рефлекторно зашарил глазами по окнам, пытаясь определить, откуда доносился крик – интересно, он по жизни псих или только за эти сутки перенервничал?
Но увидел лишь сплотившуюся неподалеку группу парней, те заметили, откуда кричали, и теперь, деловито жестикулируя, рассчитывали положение окна.
Было слегка не по себе от спокойной деловитости их занятия, от его нормальности в этой обстановке. Проводив группу взглядом, Пана даже испытал облегчение, конечно, он не завидовал тем, кто сейчас находились в квартире, но та же хранимая мудрым городом программа, управляющая теперь всем, что происходило на улице, посылала сигнал прямо в нейроны мозга: «Забудь, тебя уже не касается то, чем занялись другие…»
Утро нового дня люди у телецентра встречали уже с газетами.
Пачки газет подвозили машины с Ленсовета. И это впервые были не листовки, не воззвания, а газеты.
С печатных станков, пусть в форме маленькой заметки на первой полосе, но уже пошла информация о положении в стране. Это означало, что устроенная путчистами информационная блокада провалилась, а значит, и оборона телецентра больше не имела прежнего значения.
Что мог испытывать Пана к тем кто, заставив его пережить такую ночь, оказался неспособен организовать даже это?
– Вот придурки! – морщился он, отряхивая утратившие последние признаки приличия после суток на асфальте штаны и сумку. В душе не было ни злости, ни радости, все эмоции растворились в ночи, как следы на мостовой Чапыгина. Остались лишь неприязнь и презрение к кучке старых маразматиков, которые еще недавно представлялись такой грозной силой.
– Ни хрена себе! Съездил во Всеволожск! – ворчал Пана, покидая со своей сумкой с заячьим хвостиком огромную, ощетинившуюся решетками и арматурными прутьями баррикаду.
Ни он, ни окружающие еще не знали, сколько все это продлится и чем закончится. Как не знали они и то, что Ленинград останется единственным крупным административным центром Советского Союза, где приказ ГКЧП о вводе войск так и не будет выполнен.
В очередной раз вернувшись с Северного Кавказа, Гоша пребывал в отличном расположении духа. Будущее представлялось чистым и безоблачным, никаких перспектив, как и работы, не было. Так что обозримое время он намеревался честно «маяться дурью», полагая, что трижды перемахнув главный кавказский хребет, в это лето он достаточно поработал.
Единственным омрачавшим столь безоблачное состояние фактом было понимание мимолётности этого блаженного счастья. Идейному раздолбаю Гоше, вечно оказывающемуся в гуще непонятных людей и событий, на самом деле претила вся эта мирская суета, ничто он так не ценил как рок и одиночество.
Может, ради этого он и уходил в горы?
Впрочем, объяснить, какая такая сила тянет людей в горы, Гоша не мог даже себе. Наверно, была в этом и красота, и масштаб горных пространств, и иное ощущение личности, окружающего мира, собственной значимости…
Но что толкает индивида вместо наслаждения короткими мгновеньями питерского лета из года в год, по колено в снегу переть неподъёмный рюкзак на высоту в две-три тысячи метров над уровнем моря, по убеждению Гоши каждый должен объяснять себе сам. Там, до тошноты измотанный и злой, перематюгавший всё и всех, он согревался единственной мечтой об этих самых мгновеньях – о диване, жареной картошке… и эта обостренная вспышка любви ко всему привычному, даже надоевшему казалась Гоше достаточным стимулом, чтобы на время покинуть цивилизацию.
Очевидно, у других были свои мотивы. Его поражал Барклай, которого сладкий миг возвращения, похоже, совсем не заботил. Очередной бредовой идеей Барклая было покорение горы Чегет. Подъём на эту лавинно-опасную, официально закрытую для посещений вершину нормальными людьми не рассматривался иначе, как попытка самоубийства. Последними ушедшими на Чегет называли не то шведскую, не то норвежскую группу. «Они любили горы, пусть там и остаются», – все на Кавказе знали ответ из телеграммы родственников на предложение оплатить поиск тел. Следующим готовился стать Барклай.
Не меньше Гошу удивляла Кирка.
– Ну эту-то куда несёт?! – недоумевал Гоша, давно позабыв, кто именно был инициатором её походов, и не находя иных объяснений кроме ярой приверженности к мазохизму, – сидела бы, дура, дома! – сплевывал он, когда из-за остановки связки в сотый раз бился башкой о котелок впереди идущего.
Кирку ставили вперед и гнали ледорубом, пока у той получалось переставлять ноги. Пару раз она сдыхала полностью, и её снаряжение делили по цепи. Основную часть брал Барклай, что вызывало в Гоше, готовом убить за каждый лишний грамм, сложное чувство восхищения и обиды.
– Вот ведь джентльмен хренов! – ворчал он, с завистью провожая взглядом прущего как бульдозер Барклая.
Но в лагере, видя спокойно и деловито перебирающую снаряжение Кирку, глядя на её хрупкую фигурку, плотно сжатые губы, обветренные почти до глаз, как у мартышки, его злость сменяли другие эмоции.
– А я бы так мог?! – не раз спрашивал себя Гоша, перед неломающейся словно гвоздь Киркой, и не находил ответа.
Всё это осталось там, в предгорьях Эльбруса, в Питере, не должно было быть ничего, что отвлекло бы от столь сладостной и всегда мимолетной возможности наслаждаться ленью. И нужно ли говорить, как его взбесил телефонный звонок в шесть утра? Звонил Барклай.
– Ты радио слушаешь? – без обиняков начал он. – В стране государственный переворот! Горбачёва сместили, у нас теперь ГКЧП!
– Послушай, Барклай, – огрызнулся Гоша, – ты сдурел?! Какой, на фиг, Горбачев?! Какое ЧП?! Какое радио?! Ты на часы смотришь?! – Гоша негодовал – ну не совсем же Барклай дурак, чтобы всерьёз будить человека по такому поводу!
– У тебя коротковолновый приемник есть? – не обращал внимания тот на раздражение Гоши. – Поймай «Свободу» или «БиБиСи», у них сейчас кажется всё на русском, в Москве танки, колонны идут на Питер, мы собираемся у меня, на Мойке!
– Да пошёл ты! – огрызнулся Гоша и повесил трубку. – Танки! Москва! – ворчал он, пытаясь заснуть. – Барклай! Война давно кончилась! Наши победили. Тебе Горбачёва жалко? Ну пойди и тихо удавись, людей-то зачем будить?!
Только полностью соблюдя ритуал поклонения собственной лени, Гоша собрался и отправился в сторону Мойки. В центре было всё так необычно и занятно! Возбуждённые толпы, знамена, перегороженные улицы. Все на полном серьёзе ждали танков. Он даже забыл о Барклае, полагая, что тот давно сидит в окопе с гранатой под каким-нибудь «Можайском», что, надо сказать, было недалеко от истины, и вспомнил о нем, лишь наблюдая, как сгружают бетонные блоки, воздвигая форпосты вокруг Ленсовета.
С истрёпанным борьбой Барклаем он встретился лишь под утро, когда эти укрепления столь же спешно разбирали, словно стесняясь собственного испуга. В городе наступило затишье перед общегородским митингом.
Уставший Барклай много не рассказывал, был обижен и сосредоточен. Зато скоро объявилась Кирка, которая трещала не умолкая.
С понедельника она вернулась на репетиции своего танцевального ансамбля, и сразу угодила в автобус, отправляющийся на чествование блокадников. Но вместо встречи ветеранов окружного госпиталя, на Мойке их автобус оказался в водовороте путча.
– Подъезжаем! Блин! Там народу неадекватного! Улицы перегородили! Все гудят! Динамики орут: «Граждане! Сохраняйте спокойствие, танки в город не вошли!» Анархисты с флагами подбежали, давай по автобусу дубасить: «Ура! Девчонки! Ура! Подкрепление!» Потом какой-то хмырь в пиджаке пришел. «Девочки! Вы согласны с группой добровольцев поехать навстречу колонне псковской десантной дивизии? Видите, какая здесь ситуация?! Нужно объяснять солдатам, что вход танков в город – это кровь! Что приказы их командования незаконны, а действительны только распоряжения правительства Российской Федерации!» Мы-то что?! Надо так надо! С группой добровольцев оно вроде не так страшно, а то как незаконно из пушки долбанут! В общем, посадили к нам еще эту группу – трёх мальчиков с фотоаппаратами, загрузили прокламации, три ящика бутербродов и вперед! На танки!
И вот катим мы такие, десять дур, с тремя фотографами в катафалке с цветами, а страшно! Даже ржать не хочется! Увезли нас черт знает куда, за Лугу! Там местный народ, наверно, обалдел! Представь, целый автобус баб высовывается и орет: «Скажите, здесь танки не проходили?!» Только на заправке узнали, что колонна еще утром прошла. Мы обратно, её искать…
Слушая Киркин рассказ, Гоша фыркал с явным неудовольствием. То, как они относятся к армии, он только что видел по бетонным надолбам от Казанского до Мариинского, а девчонок на танки – это можно?!
– Мы вылетаем, орём, – продолжала тараторить Кирка. – «Мальчики! Мы вас любим! Приезжайте в Питер! Только не на танках!» Машка с цветами, я с бутербродами, прокламации под мышкой! Эти в своих танках ни черта не понимают, повысовывались из люков: «Эй! Кто такие?! Что случилось?! Какой Питер?!» Мы орём: «Мы из Питера! Мы вас любим! Не надо вам сейчас в Ленинград! Там баррикады!»
– Место, где колонну нашли, указать сможешь? – перебил Барклай. Гоша поморщился:
– Барклай! Ты с армией воевать собрался?
– Нет! Тут немного помитингуем, а как они придут, все расступимся, чтобы не мешать! Это они сейчас по кустам забились, потому что народ поднялся! Вот помяни мое слово, если в Москве Белый дом возьмут, в Питере на всех крови хватит!
Кирка чуть не задохнулась от возмущения:
– Это моя колонна! Это я за ними целый день по проселкам моталась! И не дам моих танкистов обижать!
Киркин рассказ, воинственность Барклая – всё заводило Гошу, пробуждая к действию:
– Барклай! Митинг будет на Дворцовой? А мы с тобой по крышам на арку главного штаба выйдем?
– Ну, выйдем, и что? Я выходил. Там, правда, ограждение с колючкой, но пройти можно. И выход на крыши удачный есть, только что с того?
– А давайте мы над Дворцовой российский стяг поднимем?! Только здоровый, метров на десять! Чтобы до самых отмороженных дошло, что после Москвы им еще Питер штурмовать!
Идея была, конечно, заманчивой.
– Только где мы такой флаг возьмем? – поморщился Барклай.
– В магазине!
– Найти ткань, прошить, еще крепёж, до митинга не успеть!
– Не нужно прошивать! Мы ткань по стене пустим, три полотна, по две лаги на карабинах!
– Там не десять, пожалуй, все двадцать метров будет! А деньги у кого есть? Я, между прочим, только с гор спустился!
Обсуждение технической стороны было быстрым и гладким. Разногласия появились в идейной сфере:
– Я бело-сине-красный триколор поднимать не буду! – упёрся Барклай. – Какое это, к чёрту, «знамя России»?! Это торговый флаг! Его Керенский государственным делал да Власов! А я ни того, ни другого не уважаю! Российский имперский штандарт – бело-черно-желтый!
– Что? Шибко умный?! – кипела в ответ Кирка. – Да кто знает этот бело-черно-желтый?! А бело-сине-красный давно все признают, как знамя российской оппозиции!
– Да кто его признаёт? Был флаг торгашей, стал предателей! Твой «триколор» после Власова уже никто не отмоет!
– А его отмывать и не надо! Он и так красивый! – кричала Кирка. – Не то что твой «заупокойно-имперский»! Давай выйдем к Мариинскому или на Дворцовую и посчитаем, каких флагов больше?! Вот и увидишь, «кто признаёт!»
Такой поворот дела Гошу совсем не радовал, воодушевление идеей сменилось тревогой за её реализацию.
– А может цвета федерации поднять? – робко попробовал он примирить спорщиков, – пару красных да синий?
– Ага!
– Видела я такого! К Мариинскому с федеративным флагом припёрся! Его самого чуть на британский не порвали! Сдурел что ли?! – накинулись на Гошу и Кирка и Барклай, – ты ещё «Слава КПСС» напиши!
– Да сами вы сдурели! «Синий, желтый, красный», выбирают чего-то! В магазине выбирать будете! А если там вообще ни черта нет?! Нам крупно повезет, если хоть что-то на какой-то комплект соберём! Вот что достанем, то и поднимем!
На столь веский аргумент возражений не было.
Оставив недовольного Барклая готовить лаги и прощаться с карабинами, ребята понеслись по намеченному маршруту. Бегать им долго не пришлось. Хоть в магазине, как и предвидел Гоша, ни черта не было, запыхавшаяся Кирка накинулась на перепуганную продавщицу, пытаясь вдолбить ей чего и сколько им нужно.
– Вы, наверное, пройдите к заведующей, – взмолилась бедная женщина.
Заведующая слушала посетителей с широко раскрытыми от удивления глазами. В несколько обалделой задумчивости она извинилась и надолго покинула кабинет.
– Ну что за черт! – бил копытом Гоша. – Времени и так нет! А тут ещё эта коза водоплавающая!
Она объявилась минут через десять, уставившись на ребят более осмысленным, но не менее удивлённым взглядом.
– Сейчас пройдите во двор, там машина, Саша отвезёт вас на оптовую базу. Там уже отмеряют по двадцать метров плотного «тика» белый, красный и есть голубой, он тяжелый, скажете, отвезет куда нужно.
– А платить здесь или на базе? – испугалась Кирка собственного счастья, а главное, что у неё на него не хватит.
– Как-нибудь рассчитаетесь, а пока спасибо вам, ребята!
– Да вам спасибо! – удивленно протянул Гоша, отругав себя за негативные слова о такой женщине.
Многотысячный митинг был уже в разгаре, когда у подножия питерских крыш, в район реки Мойки, выдвинулась новосформированная группа.
Несмотря на удачу с материалом и ударный труд Барклая, пустившего на лаги каркас старой байдарки, только сборка крепежа и подготовка сегментов заняли более часа. Арку главного штаба должно было накрыть полотнище восьмидесяти метров квадратных, общим весом под шестьдесят килограммов.
Глядя на заготовленный Барклаем чехол от байдарки, Гоша издевался:
– Барклай, ты как баклан один эту «люльку» потянешь? И через колючку? Давай, вес дели по-умному!
Флаг упаковали по сегментам. И вот, цепь в горном порядке поднималась на штурм арки главного штаба: ведущей шла Кирка, с белым сегментом триколора, за ней Гоша, стропы и синий, замыкал проводник Барклай, с крепежом и красным. Пройдя по крышам квартал и преодолев ограждения комплекса генерального штаба, с «лёгкой проходимостью» которых, Барклай явно погорячился, они вышли над дворцовой площадью. Митинг уже закончился. Большая трибуна опустела, от неё еще тянулась цепь народа и корреспондентов, редеющая толпа таяла, утекая в направлении Невского проспекта.
Кирка кусала губу от досады – опоздали! И хоть до подъёма на арку осталось рукой подать – только крыша здания ленинградского военного округа, боевое настроение группы резко упало.
– Разворачиваемся здесь! – скомандовал Барклай, сбрасывая снаряжение. – Кирка, ставь карабины! Гоша, крепи концы!
Через несколько минут пятиметровая трехцветная кишка, растянутая по водосливу, крякнув и хлопнув, полетела вниз.
Торжественно сползающее по стене штаба ленинградского военного округа трехцветное полотнище снизу отозвалось эффектом взрыва вакуумной бомбы. Редеющая толпа хлынула к Ростральной колонне, опрокинув вытекающий на Невский проспект людской поток. Все камеры разом развернулись, ослепив россыпью вспышек.
– Уходим! – скомандовал Барклай, машинально толкнув вперед Кирку. Гоша будто остолбенел, оглушенный гигантским потоком энергии, с гулом и свистом ударившим снизу. Казалось, если расставить руки, эта волна подхватит и понесёт над городом!
В чувство его привели загремевшие карабины. Кто-то из окон пытался сорвать флаг. Гоша очнулся, вспомнив, что он ещё не дома!
Покинуть крышу главного штаба прежним путем уже не удалось. У колючки его повязали крепкие ребята в форме.
К своему пребыванию внутри штаба ленинградского военного округа у Гоши претензий не было. Если не считать, что пришлось провести четыре часа на неудобном стуле, пока не явился человек в чёрной морской форме.
– Капитан первого ранга Сергеев, офицер государственной безопасности, – представился незнакомец.
Гоша приготовился к чему угодно, а от пережитого состояния эйфории ему было вообще всё пофиг, но этот офицер ему как-то сразу понравился.
Единственной своей задачей Гоша считал не проболтаться и не сдать кого-нибудь. Он и представить не мог, насколько трудно будет отвечать на самые простые вопросы.
– Как вы прошли по крышам? Можете нарисовать? Почему именно по этому крылу? Вы знали маршрут? Как вы нашли проход через чердак? У вас есть друзья, знакомые в этом районе? Как вы подготовили флаг? В чем несли? Откуда? Когда купили ткань? Где? Там всегда есть ткань в таком ассортименте?
Гоша постоянно сбивался и путался, с ужасом понимая, что в своем единоличном участии он не убедит и младенца! Но Сергеев не давил, лишь улыбался, и переходил непринужденно, даже дружески к следующим вопросам:
– В который раз были на Кавказе? А в других горах? Тренируетесь в городе? Есть места стоянок или базы? А в горах?
Про это было рассказывать куда проще…
Из здания главного штаба его отправили в другое, не столь отдаленное место, где в чистой светлой комнате с санузлом и умывальником он просидел еще черт знает сколько, потому что вслед за изъятыми «альпийским ножом» для строп, крюками и плоскогубцами здесь его оставили даже без часов и шнурков.
Тем временем кадры наползающих на дворцовую площадь полотнищ обогнули весь мир. Флаг провисел всего несколько минут, но этого, штабу ленинградского военного округа хватило, чтобы догнать по популярности Пентагон. Как не без ехидства заметил один из иностранных обозревателей: «Став первым официальным зданием России, где российский триколор можно увидеть не только из окон, но и на крыше!»
С победой демократии освободили и Гошу. Из последнего места отсидки, в районном отделении милиции, его забрала тётка. Их только предупредили о необходимости не покидать место жительства «вследствие возможных вызовов для дачи показаний». Гоша был счастлив. Лишь тётка всю дорогу ворчала: – Вот опять, никто в милиции не сидит! Только ему надо!
Вскоре вся группа была снова в сборе.
– И что там было? – колотило от любопытства Кирку.
– Ничего! В штабе с гебешником пообщался, и всё, – честно признался Гоша. – Только возили с места на место.
– Ну, а говорили чего?
– Говорили, дело откроют, за незаконное проникновение на особо охраняемый объект в террористических целях, за экстремизм, вооруженное нападение, у меня твой нож изъяли и крюки.
– Да хрен с ними, крюками! – взорвался Барклай, – ты чего на крыше торчал?! Сказано – уходим, значит уходим!
– А вы что сбежали?! – огрызнулся Гоша, – наш флаг так на площади бабахнул! Мы же его реально, на весь мир подняли! Подумаешь, отсидели бы за демократию пару дней.
– Во-первых, не подняли, а спустили! – сплюнул Барклай, всем своим видом выражая крайнее неудовольствие и презрение. – Во-вторых, славы захотелось? На сцену иди! Что на крыше-то, как придурку, руками махать?! Да чтобы я ещё раз с таким идиотом куда-нибудь пошёл?! Про нас спрашивали?
– Не сказал я про вас ничего, был на крыше один – и всё! И потом, какая теперь разница?! Разуй глаза – наши победили! Наш флаг везде развешивают, ГКЧП скинули, Горбачёва вернули, демократы у власти! А, между прочим, они нам кое-чем обязаны! Да может, нас еще наградят!
– Ага, тебя наградят! – ухмыльнулся Барклай, – орденом, с крышку люка! А если узнаю, что ты меня или Кирку сдал, я тебе лично морду набью!
Сомневаться в этом у Гоши не было никаких оснований.
Несмотря на обиду, Гоша тяжело переживал этот разрыв. Он долго обдумывал, как доказать Барклаю, что тот неправ. И очень обрадовался, когда бойкий женский голос в телефонной трубке из Ленсовета сообщил, что его приглашают быть представленным принцу Эдинбургскому! Который с потомками рода Романовых неофициально посещает Петербург! Голос говорил, что члены императорской фамилии, к которым относится и сам принц Эдинбургский, впечатлены его смелой акцией и пожелали встретиться без посторонних и официальных лиц, и через три часа он должен быть на Петровской набережной.
– А можно я не один приду? Я же не один флаг поднимал! В трубке пообещали согласовать этот вопрос на месте. Гоша бросился вызванивать Кирку, Барклаю он звонить не собирался.
На Петровской его с примчавшейся Киркой провели в роскошный дворец, с пышной белой лестницей и множеством не менее роскошных позолоченных залов. В том, котором их оставила дама из Ленсовета, бродило еще с десяток человек, да за дверью, в которую шмыгнула дама, дурачились два пацана, долговязый, повзрослей, в коричневом пиджаке, разыгрывал бой на шпагах с другим, полненьким, помладше. На Гошу с Киркой никто не обращал внимания, и пронырливая Кирка, пользуясь, этим, разнюхала всё что можно.
– Вон этот длинный, в коричневом пиджаке и есть принц Эдинбургский, – шептала она Гоше собранную информацию, – а вон та, за дверью с мрачным взглядом, сейчас у Романовых самая главная! Она ему, кажется, тетка, а вот эта, с которой та, что нас встречала, разговаривает, это их гид! Она им их бывшую собственность показывает! Этот дворец до революции тоже Романовым принадлежал, – тараторила Кирка, – представляешь?! Впрочем, Гоша её не слушал, от окружающего великолепия у него скрутило в животе. Вскоре дама зычным голосом объявила, чтобы все с фотоаппаратами и камерами покинули помещение, и принялась вместе с гидом строить Гошу с Киркой посреди зала в шеренгу. После громогласного объявления к ним подошёл приосанившийся и повзрослевший принц. Гоша не без удивления отметил, что, похоже, они ровесники. Больше никого из Романовых не представляли. Гид зачитала обращение:
«Для миллионов людей во всём мире поднятое вами знамя стало символом конца коммунистической эпохи России! А для всех русских людей за рубежом – надеждой на её возрождение!»
Затем принц шагнул к Кирке, Гоша видел, как она подпрыгнула, будто коснулась горячего чайника, и к нему.
– Поздравляю, – пожал руку принц, – и желаю всегда оставаться с Россией!
На этом церемония закончилась.
Кирка была в восторге. Выйдя на набережную, Гоша уже устал от всех, кому Кирка похвастает о знакомстве с настоящим принцем! Настроение Гоши было не таким радужным.
– О чем вы там болтали? И чего ты дергалась? – мрачно спросил он скорее из вежливости, чем из любопытства.
– Так я же не знала, что он мне будет руку целовать! Мне раньше никогда рук не целовали! Тем более принцы! Я её теперь неделю мыть не буду! – трещала Кирка. – А ты чего такой мрачный?
– Да что это за «приём»? – вздохнул Гоша. – Поставили и выставили, хоть бы подарили чего или…
– А что ты ждал? Шубу с барского плеча? Золотой портсигар в алмазах? Или орден с крышку люка? – издевалась Кирка.
– Да нет, зачем мне орден? Я согласен на медаль, – вздохнул Гоша, с грустью вспоминая с какими надеждами, он ехал на Петровскую набережную. По дороге он подготовил целую речь, обращенную не столько к принцу, сколько к Барклаю, он хотел перед камерами рассказать всему миру о нём и Кирке и очень надеялся, что сегодняшний день станет днём их примирения!
– Они даже всех фотографов выставили! Значит и фотографий твоего принца у тебя не будет! – ворчал он. – Да и вообще, могли бы на что и разориться! Барклай отечеству восемь карабинов со стропами не пожалел! Тоже, знаешь ли, не копейки, а уж Романовым-то сам Бог велел!
Мнение Гоши об этом не изменилось, даже когда Кирка принесла газету с заметкой об их «чествовании». Заметка называлась «Герои России».
Следующее напоминание об августе 1991 тоже нагрянуло с телефонного звонка, только теперь Гошу разыскивала тетка, сообщить, что у него обыск и чтобы он срочно мчался домой. Здесь его ждали четыре мужчины в штатском, разворошённая комната и сложенные на столе вещи, по которым требовались его пояснения. В основном это были карты Северного Кавказа, на которых «горники» отмечают пройденные маршруты, с разметкой перевалов и записями по привязке к местности, здесь же был путеводитель туристических маршрутов, подробное описание чечено-ингушских долин со схемами хребтов, дорогами, тропами и кратким описанием населенных пунктов, очень ценный и подробный сборник перевалов Приэльбрусья, и ещё несколько довольно полезных книг. По ним, пояснения заключались лишь в дате и месте приобретения. Трудней было объяснить наличие дробовика, который он смастерил еще в детстве из отличной толстостенной трубки и пружины с бойком от ригельного замка. В его дворе у каждого мальчишки лежал такой же.
Объяснять это взрослым людям было как-то странно. Каждый первоклашка знал, что хороший дробовик – это тот, который выстрелит с трех спичек и выдержит заряд в пять коробков! Раньше они всем двором ходили стрелять крыс.
Еще хуже дела обстояли с заинтересовавшими людей в штатском гранулами. Это была всего лишь прессованная толченая сера от спичек, заряды для дробовика. Просто обычная спичечная сера требует слишком сильного сжатия для детонации, повысить детонацию можно бертолетовой солью, которую местная детвора успешно добывала из размоченных пистонов. Гоша обрабатывал ею прессованные заряды, которые теперь тут и лежали, очень похожие на тол.
Причем поверить, что эти гранулы простая сера, запрессованная на этом самом столе, а не нечто привнесенное извне, людям в штатском оказалось совсем сложно. Гоше пришлось даже самому отыскать «машинку» из трубки и двух гвоздей для запрессовки серы.
«У них что, в детстве во дворе серу не прессовали?!» – злился он, видя, с каким глубоким и искренним изумлением разглядывают и упаковывают они каждую гранулу! Изумлять их еще больше теорией детонации у него никакого желания не было, тем более что книжка «Юному фокуснику», где всё это очень доступно прописано, их не заинтересовала.
– Ну, собирайся! – вздохнул, видимо, главный, из людей в штатском, когда всё «объяснённое» Гошино имущество со стола было упаковано в приличных размеров мешок.
– Мне с вами ехать?
– Да я вообще не понимаю, как ты до сих пор на свободе! – заявил тот.
И Гоша вновь отправился проторенным маршрутом с тем же спокойствием и безразличием, с каким в свое время спускался с крыши главного штаба. Конечно, он понимал и уровень угрозы, и шаткость положения, была и досада, что погорел на такой детской ерунде, но теперь это касалось только него, а ему скрывать было нечего. Было даже любопытно – как всё это можно связать с августом тысяча девятьсот девяносто первого?
В отличие от обаятельного капитана первого ранга Сергеева, новый следователь не вызывал безусловных симпатий. Грубое, мясистое лицо с небольшими круглыми глазками, мощная атлетическая фигура – вот первое что бросалось в глаза. Ещё, пожалуй, не очень опрятная безрукавка, несколько диссонирующая с «дресскодом» этого заведения. Он сразу выказал Гоше уважение, даже предложил обращаться: «просто Николай». Впрочем, Гоше, долго прождавшему допроса, было не до фамильярностей, а ход беседы изумлял всё больше и больше.
Сразу удивило отсутствие, как дробовика, так и интереса Николая к этой теме. Зато с большим вниманием тот изучал исчирканные карандашом схемы чечено-ингушских хребтов, и карту двухгодичной давности, с маршрутом до грузинского поселка Мазери. Тогда они три дня блуждали по хребту, Гоша отмечал всё для себя, чтобы потом знать, куда не соваться. Говорить с Николаем было легко, чувствовалось, что он знаком с горами не понаслышке. Особенно тщательно он расспрашивал о верхнем Баксане и перевалах в районе ледника Джайлок.
Еще сильней Гошу поразили другие вопросы: «Что вы слышали о чеченских родственниках гражданина Барклаева?» или «Как давно вы знаете Киру Иванову?»…
Ему официально вручили подписку о невыезде, предупредив о немедленном взятии под стражу в случае её нарушения или отказа сотрудничать со следствием. На вопрос, в чём его всё-таки обвиняют, и что ему грозит, Николай с глубоким сожалением и даже сочувствием предположил что, судя по материалам дела, с учётом изъятого оружия, Гоше грозит не менее семи лет.
– Это же полный идиотизм! Бред! Кому сказать, не поверят! – изливал тот душу Кирке. – Страны такой уже нет! Флаг наш уже государственный! А дело есть!
– В чем тебя всё-таки обвиняют? – недоумевала Кирка.
– Экстремизм, изготовление оружия и взрывчатых веществ, и сильно подозреваю, этим не кончится!
Барклай пришёл сразу, как узнал о Гошиной беде. Пришёл буднично, без церемоний, будто и не было года размолвки между ними.
– Ну что, «герои России»? Как выкручиваться собираетесь?
Гоша был готов обнять его и покаяться, признать, что был дураком, что вёл себя как сопливый пацан, но, встретил Барклая столь же сдержанно и просто, с радостью протянув ему руку.
– Да… Целый год прошёл, и вот. Злопамятные сволочи!
– Не злопамятные они! – ответил крепким рукопожатием Барклай. – Они просто злые, и память у них хорошая! Слушай, – сходу приступил он к изложению своего проекта, – есть у меня человек, не из последних у Малышева! Давай через него это твое «следствие» прощупаем? Чёрт возьми! Нынче отмазать ствол в ментовке триста баксов стоит! Ну не из-за дробовика же семь лет сидеть! В крайнем случае, улики потеряют. Малышевские такие проблемы решают, за бабки конечно.
– А я считаю, надо общественность поднимать! – с жаром вступилась Кирка. – Ведь Гоша реально герой! Как они смогут посадить героя России?! Да я во все газеты напишу! Я всех на уши поставлю! – кипятилась Кирка.
Гоша только пожимал плечами. Перспектива загреметь на нары его вовсе не радовала, но решать проблемы с органами через бандитов он считал сомнительным, как сомневался и в значимости своей персоны для общественного мнения. И потом, он не воспринимал органы как нечто отдельное от власти, а эту власть он не боялся, он считал, что должен ей намного меньше, чем она ему.
– Я в Ленсовет пойду, найду ту, что нас принцу эдинбургскому представляла! – сообщил он о своём решении. – И ещё, Барклай! Литературу горную, карты по Кавказу спрячь, меня в органах о твоей чеченской родне спрашивали!
– Моей «чеченской родне»?! – Глаза Барклая выкатились, как два полтинника. – это, может, по линии сестры отца? – задумался он. – Мама говорила, они поссорились и двадцать лет не разговаривали.
Отыскав контактный телефон, Гоша изложил свои проблемы даме из Ленсовета, немало её удивив. Вскоре она вновь вела его по дворцовой лестнице, только теперь Мариинского дворца. Интерьеры в нем были скромней, чем на Петровской. Разглядывая пилястры и резное дерево залов, он вспоминал колючую проволоку и бетон баррикад, странно было изнутри видеть то, что они защищали. Гошу вели в комитет по защите законности и правопорядка.
Встретили его здесь довольно бурно. Мужчина в бордовом галстуке и распахнутом пиджаке долго не мог отойти от хохота, утираясь салфеткой.
– Они что? По КГБ затосковали? – всхлипывал он. – Так здесь им не Союз! Ах, тоска-матушка! Надо, надо их на место ставить! Гоша был словно на эстраде, в кабинет заходили весёлые люди, и всем хотелось этот «анекдот» услышать именно от него! – Этих комитетчиков надо бы на комиссию вызвать, думаю, этот факт мы вынесем и на заседание Думы, пусть глава МВД отчитается! Я знаю, откуда ветер дует! Кто там воду мутит. Хорошо бы полную проверку деятельности МВД провести. Нет, ну послушайте, КГБ вспомнили! Делают что хотят! Идите, молодой человек, спокойно, никакого срока не будет, мы вас в обиду не дадим! – заверил мужик в пиджаке. – А по решению вопроса мы вас в ближайшие дни на комиссию пригласим!
Гоша остался очень доволен посещением Ленсовета.
Тем временем Кирка развила кипучую деятельность. Она носилась с пачками конвертов и кипами газет, рассылая воззвания, куда только можно.
«Граждане! Герою, повесившему 19.08.91 Российский триколор на здание генерального штаба сегодня за это грозит семь лет тюрьмы!»
И нельзя сказать, что бы, общественность не реагировала, больше всего отзывов приходило в «Сороку», здесь обсуждение растянулось аж на несколько полос! Только Кирку это совсем не радовало. Общественность выражала сомненье, что «наша система правосудия достигла такого уровня беспристрастности и человеколюбия», предлагая просто «повесить на том же месте самого Гошу», причем «сидеть» или «висеть», по мнению общественности, он должен был в довольно многочисленной компании.
От сознания бессилия и несправедливости Кирка плакала в подушку, стараясь не показывать Гоше ни слёз, ни заметок.
– Ну что ты хочешь? – успокаивал её Барклай, – мне уже и самому стыдно, что я там был!
– А может, ты был прав? – всхлипывала Кирка. – Может, мы действительно не тот флаг подняли? Может, «имперский» надо было поднимать?
– Да какая разница? – нежно похлопывал её Барклай.
Не внёс ясности и звонок из Ленсовета.
– Конечно, мы решим ваш вопрос, – утверждала дама, – но это вопрос не городского уровня, с ним нужно выходить на федерацию!
– Как «выходить»? – не понял Гоша.
– Поедете в Москву! – сообщила дама.
– Как я поеду, я же под подпиской?
– Какая подписка?! Вы выдвигаетесь комиссией по защите законности и правопорядка делегатом на съезд народного фронта!
– Какого съезда?! – ошалел Гоша.
– Съезда демократических сил, посвящённого годовщине победы над ГКЧП! Там будут все значимые деятели демократического движения, и будет возможность поднять наш вопрос!
Питерская делегация была не очень многочисленной и состояла не только из петербуржцев, так Гошиным соседом по номеру в гостинице стал какой-то священнослужитель не то из Колпино, не то Тихвина, он там в девяносто первом вывел на улицу против ГКЧП пять человек. Мужчина зрелый, полный и страшно нудный. Делегация была разношерстной, был парень, моложе Гоши, чёрт знает, чем прославившийся, но уж больно сексуально озабоченный. Всю дорогу он набивался в друзья, и, слава Богу, на месте растворился в коридорах гостиницы «Россия» так, что лишь изредка мелькал тенью в рекреациях или на крыше, подглядывая за окнами.
Гостиница «Россия» была очень большая и очень скучная. Съезд, посвященный годовщине демократической революции, собравший демократическую элиту страны, проходил в специально арендованном здании кинотеатра. Основной повесткой было предотвращение угрозы коммунистического реванша.
В кулуарах, между пламенных выступлений известных личностей, одна из руководителей Питерской делегации, невысокая сухонькая дама в зеленом пиджаке, активно занималась Гошиным делом, устраивая встречи с видными общественно-политическими деятелями. Эти встречи немало озадачили Гошу:
– Не может этого быть! – утверждал один из координаторов народного фронта. – Указом президента Российской Федерации все дела по событиям августа тысяча девятьсот девяносто первого года прекращены! Все обвиняемые амнистированы!
Сначала Гоша думал, что непонятно объясняет.
– Вы, молодой человек, слышите, что я вам говорю? – сурово ставил на место маститый политик. – Любое уголовное дело по событиям августа тысяча девятьсот девяносто первого года незаконно! Хотя, если спросите меня, я считаю это неправильным! Коммунисты должны отвечать за свои преступления!
– И чего же вы хотите, молодой человек? – ознакомившись с перечнем статей, по которым обвиняют Гошу, удивлялся известный правозащитник. – Видите ли, нам ещё только предстоит научиться жить по законам демократии, а демократия – это в первую очередь ответственность! Не надо пытаться спрятаться за демократию! Учиться жить по законам демократии – значит учиться отвечать за свои поступки!
К третьему дню Гоша уже не понимал, что он и все эти люди здесь делают.
Ему, как свидетелю этого исторического события, съезд запомнился не выступлениями политиков, и даже не личными встречами с государственными деятелями, а тем, что организаторы никак не могли разобраться, где деньги, выделенные Ленсоветом на содержание питерской делегации? Где финансирование принимающей стороны? А Гошу постоянно третировала консьержка, требуя оплатить проживание. Гоше это надоело, он оплатил, и стал врагом всего руководства делегации. В гостинице оказался только один ресторан, и тот не обслуживал незаявленных клиентов. Гулять по столице под «подпиской о невыезде» совсем не хотелось. И Гоша приходил в ресторан, наблюдать за пробегающими мимо официантами, размышляя, чего же он не понимает в столичной жизни. Два дня приходившего смотреть на еду парня пожалела пожилая уборщица, накормив его в закутке при кухне. Эта женщина была, пожалуй, единственным адекватным человеком, которого он видел в Москве.
Что же касается целей съезда и задач демократического движения, этого он сгорающей от любопытства Кирке подробно растолковать не мог. При всём их панибратстве, при ней так выражаться было не принято.
– Ну, понимаешь, – подбирал он приличные выражения для рассказа о съезде, – вот представь себе ноль! Так это очень большой ноль!
– Ты же с кем-то в Москве разговаривал? – выжимала информацию Кирка.
– Там не с кем разговаривать! – терпеливо пояснял Гоша. – Там говорить могут, а слышать нет! Слышательный аппарат у них атрофирован!
В очередной раз, придя за отметкой, на подписке о невыезде Гоша угодил на приём к новому следователю. Тот встретил его сияющей радушной улыбкой. Третий следователь был молод, безупречно и аккуратно одет, рубашка в мелкую полоску элегантно сбрасывала тень излишнего официоза.
– Очень приятно! Рад с вами познакомиться! – произнёс он приятным мягким голосом.
«Надо же, – думалось Гоше, – до чего милые и обаятельные люди работают в конторе! И чего же их так хочется взорвать к чёртовой матери со всей этой конторой?! Один чёрт в изготовлении взрывчатки обвиняют! Хоть буду знать, за что сижу!»
– Следствие по вашему делу практически закончено, – известил он Гошу, – мне хотелось лично познакомиться и прояснить некоторые моменты…
– Вы же понимаете, что всё это «дело» незаконно? И по законодательным актам тысяча девятьсот девяносто первого года, – хмыкнул съездивший в Москву Гоша, – и по указу президента Российской Федерации?!
– Но эти акты касаются только дел, связанных с политическим преследованием, а в вашем деле я ничего политического не вижу, тут сплошная уголовщина, – приятным и искренним тоном отвечал оппонент, – конечно! Последнее слово скажет суд! И на следующем этапе у вас будет возможность ознакомиться с материалами дела, но должен предупредить, что состав суда в подобных случаях формируется особым порядком, а «института присяжных» в нашей стране пока нет.
Приятный следователь казался Гоше всё менее и менее приятным, и, видимо, это слишком явно проступило на его лице.
– Вы же понимаете, что иной задачи, кроме соблюдения законов и интересов государства у нас нет?
– Того государства, по законам которого меня задержали, уже нет.
– В «том» государстве ваша судьба решилась бы намного быстрей и куда проще.
– Так значит, не зря я поднялся на крышу главного штаба?
– Если звезды получают, значит, это кому-нибудь нужно… – протянул следователь с улыбкой после недолгой паузы. – Времена меняются, люди остаются! Но вы напрасно думаете, что ваши интересы расходятся с интересами государства! – тем же милым, бархатным тоном продолжил он. – Государству нужно, чтобы такие молодые, инициативные люди, однажды оступившись, не пополняли ряды закоренелых преступников, в конце концов, нам с вами и строить это государство, и каким мы его построим, таким оно и будет!
– И чего же конкретно хочет от меня государство?
– Двадцать тысяч долларов, – не меняя ни интонации, ни улыбки продолжил тот, – не стану скрывать, не все заинтересованы доводить ваше дело до суда, поэтому, собственно говоря, мы и ведём с вами этот разговор.
«Двадцать тысяч долларов!» – выйдя из конторы, Гоша прижался спиной к стене и стал глубоко дышать, как делал в горах, когда с трясучкой подкатывала паника.
Он почувствовал себя на «ложном перевале», будто, оставив группу, он ушёл на разведку в непроходимый район, из которого надо уйти. И необходим трезвый ум и выдержка, ведь только ему решать, продолжать движение по гребню или уходить на лавиноопасный склон, потому что пути назад уже нет! Просто их восхождение затянулось, и куда опасней оказалась тропа, идущая от подножия питерских крыш.
Бубнит за косогором удод, где-то бредет лесная лань, в свой срок заорут коты, а в единый день и час, назначенный для продолжения рода, взлетят в небо крылатые муравьи. И всё в божьем мире столь же просто и гармонично, сколь запутанно и непонятно. Надо очень сильно повредиться рассудком, чтобы во всём изыскивать смысл.
И зачем тогда нужна наука, как не оберегать хрупкий мозг гомосапиенса от излишних потрясений? Время размышлений наступает уже после столкновения с чем-то непонятным или даже мистическим, как впрочем и время повреждения этого самого рассудка.
Очевидно, этого не знал старший уполномоченный следователь по особо важным делам Федоров, когда стал слишком часто задумываться над парадоксами и коллизиями собственной жизни.
Его дед в сорок пятом после ранения был направлен бухгалтером на Кавказ. Трудно передать, что в те времена это означало для горцев. Его фамилия сразу встала в ряд самых уважаемых фамилий района. А хорошо выдав замуж дочерей и воспитав достойного сына, он стал основателем уважаемого рода. Младшего Фёдорова с рождения воспитывали на культе деда, как примере честного служения, почитания семейных традиций и достойной жизни! Ему была уготована блестящая карьера в республиканском МВД, именно его, как отпрыска уважаемой фамилии в качестве молодого специалиста направили на стажировку в Ленинград.
Разве кто мог тогда предположить, что здесь он встретит Марго?
Утончённая, элегантная с огромными грустными глазами красавица покорила сердце русского горца, она молнией пронзила его насквозь, перечеркнув всё, что когда-то для того имело значение.
– Береги уважение предков! – молил отец, возлагавший на сына огромные надежды. – Без него не будет уважения среди живых! Не позорь деда, не позорь род! – Но Николая Фёдорова было не остановить.
Ради неё он нарушил волю отца, разрушил карьеру, отрёкся от близких и, с трудом добившись перевода в Ленинград, продолжил службу скромным сотрудником, без связей и особых перспектив.
Жалел ли он об этом? Ни одного дня! Ведь рядом была Марго! Его единственная и неповторимая Маргарита, чувства к которой не охлаждали ни быт, ни служебные дрязги, ни коммунальная необустроенность. Лишь отношения с отцом, его неоправданные надежды лежали на душе тяжёлым камнем. Тот так и не увидел внука.
Фотопортрет деда пятидесятых годов, запечатлённого за данью традиций в черкесском облачении, папахе и бурке, был единственным, что он взял из отчего дома после похорон отца.
Теперь Фёдоров тщетно пытался постичь связь между этим старым, пылившимся на шкафу столько лет портретом, и событиями его собственной жизни.
Почему именно в тот день, когда старый портрет занял свое место в коридоре над зеркалом, на стол Федорова легло это странное дело о неизвестной группе альпинистов поднявших в августе российский триколор на крышу здания генерального штаба? Как вообще могло возникнуть подобное дело? Почему оно попало к ним? Какой смысл был в его производстве и перспективы в сложившихся реалиях новой России?!
Количество вопросов не смутило Федорова, когда он под усмешки товарищей просто начал честно выполнять свою раб от у.
И где теперь эти его «товарищи»?
Сколько чисток, реорганизаций и сокращений обрушилось на органы с тысяча девятьсот девяносто первого года, сколько опытных кадров сменила откровенная шваль?
Но фамилия Фёдорова ни разу не угодила ни в один «чёрный список».
С почтительной тревогой разглядывал он суровые черты деда, над своим отражением в зеркале, гадая, какая во всём этом связь?
Фёдорову не составило труда через старые связи в республиканском МВД получить информацию КСС по ленинградским горникам. Делом техники было определить состав, личные данные, провести следственные действия.
Мог ли он предположить, чем обернётся «дело альпинистов» для его карьеры?
Через месяц он уже руководил группой следователей как признанный специалист по северокавказской диаспоре, через три появился проект по формированию отдела с привлечением лучших экономистов по банковской деятельности из Ленинградских вузов. Вопрос о руководителе отдела по борьбе с обрушившимся на страну кавказским экономическим террором даже не обсуждался. Не успело толком пройти согласование регионального отдела, как наверху определили задачу по созданию единой федеральной службы по борьбе с экономическими преступлениями, где одним из главных экспертов привлекался Фёдоров.
– Ты не представляешь, какие деньги уходят через Кавказ, – высокомерно заявил он однажды, в ответ на просьбу супруги заменить холодильник, – питерские экономисты сейчас вахтовым методом командируются в Москву, разбирать «авизо», если это не остановить – вся банковская система рухнет! Забудь ты про этот холодильник! И вообще про всю эту халупу! Готовься, скоро и нам в Москву перебираться!
– Не знаю… – неуверенно промычала жена. – Я здесь всю жизнь прожила, и мама, и хорошо ли это для Мишки будет? Он только в школу пошёл.
– В Москве школы не хуже, – оборвал ненужный диспут Фёдоров, обводя орлиным взором убогую хрущёвку.
Столь головокружительная карьера отразилась на Федорове даже внешне.
От собственной значимости он приосанился, заметно погрузнел, стал куда более медлительным и важным. Деловито расхаживал по тёщиной квартирке, размышляя, отчего столько лет не решался повесить портрет деда? Почему повесил его именно в тот день, и достаточно ли достойное место его почитаемому предку в коридоре? Но перенести портрет в комнату не решился. «Пусть всё идёт как идёт», – думал он, поёживаясь от суеверного холодка.
И всё же в лицо деда он смотрел без прежнего трепета. Мог ли представить тот или отец, в какие кабинеты он будет входить? Какие вопросы решать? Прежняя жизнь мелкого клерка, эта убогая квартирка перед раскрывающимися перспективами казались ему досадным недоразумением.
Мысленно он был уже далеко отсюда, когда утром одного злополучного дня его вдруг передернуло перед зеркалом в прихожей. Он еле устоял на ногах, когда боковым зрением, но довольно внятно над отражением своей особы он вдруг увидел светящийся нимб.
Федоров встряхнул головой и надолго застыл перед зеркалом, настраивая зрение. Нимб исчез, из зеркала выпученными глазами с растерянностью и испугом глядела лишь его мятая невыспавшаяся физиономия.
При всём своем неоднозначном отношении к религии он вовсе не считал себя закоренелым грешником.
– Ну чтоб уж так уж, – мямлил Федоров, – это уже перебор!..
Мотнув головой еще раз, будто стряхивая утренний бред, он продолжил свой скорбный путь, с недовольным ворчанием:
– Привидится же такое!
И конечно, это маленькое происшествие не стало бы для него поводом к размышлениям о вселенском мироустройстве, если бы дальнейшая цепь событий, смявших весь понятый ему уклад жизни, не настигла Фёдорова сразу, можно сказать, прямо на унитазе.
– Я пришла, – услышал он в прихожей голос Марго, проводившей в школу Мишку. – Нам тут письмо! Ангелине Львовне! А квартира не наша, на ящиках лежало! Наверное, из другого подъезда принесли! Из Москвы! Ты в туалете засел? Давай выходи!
– Твоя мама тут уже лет семь не живёт, ещё пять минут потерпит! – недовольно отозвался Федоров. – Выходи! Тут приглашение и квитанция какая-то!
Письмо содержало роскошное тиснённое приглашение на юбилей, небольшое выписанное каллиграфическим почерком послание Ангелине и дочери с невнятными извинениями, и сбербанковский перевод «на дорожные расходы» с весьма приличной суммой.
– Ничего себе! – свистнул Фёдоров, увидев сумму. – Он что, думает, мы в Москву через Австралию ездим?
– Письмо, видимо, действительно через Австралию шло, причём пешком! – с раздражением бормотала супруга, сверяя даты. – А ты что, действительно поедешь?
– Поеду! – огрызнулась Марго. – Поеду хотя бы деньги вернуть! Я понимаю, когда юбиляру подарки дарят, но чтобы юбиляр сам деньги рассылал?! Что мы, нищие, что ли?!
– Может, старику некуда деньги девать? – пожал плечами Фёдоров, на что Марго лишь фыркнула.
– А кто такой этот Скавронский? Ты его знаешь?
– Родственник, я его не знаю, бабушка про него рассказывала…
– Фамилия какая-то… Из дворян что ли?
– Он поменял её по матери, до этого у него какая-то другая была. Мать из Скавронских, а отец поручик в семнадцатом с фронта бежал, чтобы её из Царского Села вывезти. Там их и благословили. Тогда такие неравные браки стали обычным делом. Только ничего хорошего из них не выходило.
– И что про него бабушка говорила?
– «Дурак» говорила! Он ведь ещё в войну у Суслова крупным специалистом по промышленному проектированию стал, перед ним такие перспективы открывались! Так нет – «мы Скавронские»! Как за это сажать перестали, давай фамилию менять! Его отговаривали, объясняли – государство у нас рабоче-крестьянское, сам уже немолодой, и куда с такой фамилией? Нет! Карьера, кафедра, всё псу под хвост! Академиком мог стать! А его до пенсии в КБ закрыли.
– Ну, давай вместе съездим! У меня всё одно командировка в Москву. Хоть на родственников посмотрю, а то со свадьбы никого, кроме подружек твоей мамы, не помню!
Ангелина Львовна ехать отказалась, взяв к себе Мишку.
– И правильно! Юбилеи не похороны, – напевал Федоров по-кавказски, перебирая листики календаря с тостами, – детям там делать нечего.
Через некоторое время чета Фёдоровых уже стояла на площадке добротного сталинского дома в центре Москвы. Открывшая дверь миловидная дама любезно приняла верхнюю одежду и испарилась, оставив обалдевшего Федорова в необъятной прихожей между скульптурой груженого торбой осла из полированного дерева и огромной фотографией стартового стола Байконура.
– Ничего себе «карьера псу под хвост»! Ничего себе «закрыли»! – бормотал, озираясь Федоров.
– Да! Квартирка! – согласилась Марго.
Огромный, сталинского ампира коридор, меж колонн мореного дуба отделанный ясеневыми стеновыми панелями внушал торжественность и консерватизм. За резными арками справа и слева простирались помещения, оборудованные под банкетный и фуршетный залы. И хоть столы здесь обслуживали дамы, одна из которых встречала их в прихожей, к глубокому сожалению не жравшего с утра Фёдорова, никто из гостей не ел.
Да и вообще поведение собравшейся публики напоминало не семейное торжество, а какое-то официальное мероприятие. Начиная с того, что у обладателя такой квартиры гостей должно было быть раз в десять больше. Да и те, что были, общались шёпотом, и уж совсем не походили на встретившихся родственников. Побродив по залам, обозлённый Федоров подсел к Маргарите, дожидавшейся аудиенции юбиляра у дверей кабинета, где тоже оказалась «живая очередь».
– Как этот Скавронский себе такие хоромы отхватил? – попыхтев и посопев, спросил он наконец.
Марго пожала плечами.
– Говорили, когда Хрущев утвердился у власти, некоторые квартиры, предназначенные для членов ЦК под эгидой «повышения скромности политического руководства», передали ведущим научно-техническим специалистам.
– Ему весь этот дворец отдали?!
– Не одному, у него были жена, мать, четверо детей, все погибли в авиакатастрофе. Темная история. Были подозрения, что их убили. После этого он и фамилию сменил.
– Так он один здесь живёт? – Федоров поймал себя на том, что они, как все в этой странной квартире общаются шепотом.
– Вроде он был еще женат, сын у него точно есть. Но они вместе не живут, говорят, даже не общаются, – нашептывала Марго.
– Всё сразу бог не даёт – подытожил Федоров, почувствовав себя как-то уверенней, от того, что «они как все», слегка обнаглев, крякнул и, оставив жаждущую вернуть юбиляру деньги с нарочито-скромным подарком Маргариту, направился к фуршетным столикам. Такого тоскливого юбилея он даже представить себе не мог.
Тоска для него закончилась, когда дождавшаяся наконец аудиенции жена вышла из кабинета в сопровождении седого, безупречного одетого мужчины. Скавронский вёл задумавшуюся Маргариту как высшую ценность, не на миг, не отрывая от неё умилённо-влажного, старческого взгляда.
При его появлении прислуга выстроилась, а гости, включая Фёдорова, как по команде направились в банкетный зал.
– Господа, – произнес Скавронский взволнованным, но неожиданно твёрдым голосом, – мой дом – ваш дом! Я создавал его с единственной надеждой – собрать под этим кровом всех членов моей семьи, понимая, что это невозможно, но даже и не представляя, с чем это будет сопряжено. И сегодня я счастлив! Счастлив, что жизнь прожита не напрасно! Счастлив, что имею возможность представить вам дочь нашей незабвенной Ангелины Львовны, Маргариту, последних и единственных представителей рода Камерон!
Сказать, что Фёдоров остолбенел, было бы недостаточно. Его будто припекло тем самым померещившимся нимбом, обдав жаром вокруг затылка. Выпученными глазами он глядел на собственную жену, лицо которой без малейших признаков растерянности или смущения скрылось за мгновенно выстроившейся цепью склоняющихся к её руке кавалеров. Окончательно от шока он очнулся лишь в поезде, наткнувшись в кармане на забытые листы календарика с тостами. Взгляд на них, окатил его чувством какого-то омерзения и обиды, застрявшей комом в горле.
– Тебе Скавронский сказал, что ты Камерон? – с трудом проглотив комок, выдавил он наконец первую за день осмысленную фразу.
– Я всегда знала, – отозвалась Марго. – Так какого же черта?! – чуть не заорал Федоров. – Семь лет вместе живем!
– Восемь, – поправила супруга, – и потом, мне тоже никто не говорил: «Ты – Камерон». Бабушка в детстве рассказывала про родственников, мама всегда была против всего этого, да и как ребёнку скажешь? Он и в школе бог знает что может наболтать, и вообще… Я, когда стала постарше, сама стала понимать что к чему.
– И что? Ты действительно последняя из Камеронов? – Нет! – захихикала Маргарита. – Мишка же еще есть! Федоров вновь глубоко задумался.
Он силился себя убедить, что в постигшем его потрясении Марго не настолько и виновата, просто происходило слишком много всего, и необходимо было хоть немного времени, чтобы привыкнуть к новой, внезапно открывающейся реальности.
Ведь всё, что он считал очевидным и незыблемым, на его глазах разлеталось в прах, оказываясь иллюзией.
Значит, истинным было не то, что казалось очевидным и незыблемым?
Но как отвергать очевидное и незыблемое?
В коридоре он надолго застыл под портретом деда, вглядываясь в зеркало. Фёдорова пугал этот вращающийся в другую сторону мир. Он уже не понимал где реальность.
Перед зеркалом он вспоминал, как встретил Марго. Теперь, в этой новой реальности уже не понимая, кто кого выбрал. Разглядывая своё отражение, он видел её юный гордый профиль, внезапные вспышки больших черных глаз, свою первую встречу с инфантильной добродушной Ангелиной Львовной, как всё казалось необычным и удивительным. Как вновь перевернулись его представления о жизни. Конечно, это была любовь. Ведь всё, сама жизнь с той минуты была посвящена только ей. Он любил её черты, уверенность, спокойствие, даже молчаливые обиды. Всё, что так просто укладывалось в одно-единственное слово – благородство!
Теперь немым укором Фёдоров вопрошал свое зеркальное отражение: почему ты раньше об этом никогда не думал?
Вопрос о переводе Фёдорова и его группы в Москву был утверждён, когда он наконец выбил себе небольшой отпуск. Времени на раскачку не было, но выжатый до изнеможения Фёдоров просто больше не мог.
Отпуск он проводил перед зеркалом, под портретом деда.
Что стало беспокоить Маргариту. Долго она не показывала вида, лишь в глубине её чёрных глаз затаилась тревога. Но и её терпение кончилось.
– Что ты всё в прихожей торчишь? Прекрати! – тащила она Фёдорова от зеркала.
– Пытаюсь понять, что во мне нашла наследница Камеронов?
– Ты только от гордости не лопни, в зеркале уже дыру проглядел! Так нельзя, ты ведь даже разговаривать перестал!
– Давай поговорим! А те Юсуповы, что на юбилее были, – это те самые? Они тебе тоже родственники?
– Дальние, – вздохнула Марго, с тоской взирая на зациклившегося мужа.
– Я читал, Юсупов был богат безумно, его состояние считалось крупнейшим, и не только в Европе.
– А может, наш Мишка как-нибудь оказаться ещё и в наследниках какого-нибудь Юсупова?
– Юсупова?! – Глаза Маргариты округлились. – Он веру предков на богатство променял и получил проклятие рода. Никто из наследников Юсупова по мужской линии не дожил до двадцати пяти лет! Ты этого для Мишки хочешь?!
Знакомый мистический холодок пробежал по спине Федорова.
– Расскажи лучше про Камеронов. Какими они были?
– Гордыми, независимыми. Даже чересчур для придворных. Камерона только Екатерина и терпела, а вот с её сыном Павлом он здорово в Павловске поцапался. Тот Камерона не выносил. При дворе Матушки Екатерины они и с Юсуповыми познакомились. Тот тогда себе усадьбу строил. И привёз Юсупов из Голландии диковину, мода была на такие штуки, механического кота. Он мог по цепи ходить и даже что-то говорил по-голландски. И хотел Юсупов Камерону павильон для этой диковины заказать, и вроде даже задаток дал, а тут императрица Екатерина Вторая умирает! И взошёл на престол Павел. Юсупов царедворец опытный, он сразу Камеронов выставил, раньше академии. Но у него и самого при дворе недоброжелателей хватало, когда Камеронов уже всего лишили, даже пенсии, кто-то взял и нашептал Павлу: «А Юсупов-то придворному архитектору вашей матушки павильон заказал и аванс выплачивает». Павел таких вольностей не прощал.
И как-то обращается к Юсупову: «Прослышал я про твоего диковинного кота, что павильон для него ставишь, желаю и сам видеть, действительно ли столь ревностно пекутся подданные о порядках моей матушки?»
У Юсупова чуть не инфаркт, ничего понять не может. А как узнал в чем дело, быстренько подал на деда в суд и дело представил, якобы Камерон деньги получил, а должную работу не исполнил, и если в срок работу не предъявит или деньги не вернёт – в долговую яму!
А как Камерону предписание передать? Дом у него отняли, из квартиры академической выставили, где Камероны, никто не знает. Известили Бушей, другой родни в Петербурге у Камеронов не было. И услышал это другой мой дедушка, племянник по Бушам, и так это его задело, что явился он в усадьбу Юсупова, якобы подрядчик от Камерона, заставил обмотать цепь с котом вокруг дуба, да еще и скульптуры парковые на ветви поднял! Вот тебе, Юсупов, павильон от Камеронов!
Говорят, Павел хохотал, когда ему об этом доносили, дело против Камерона повелел прекратить, Работу считать исполненной, а «дуб Камеронов» оставить в неприкосновенности!
Так что то, что мы с тобой в школе учили: «У Лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том» – это про моих дедушек! Ему тогда и пятнадцати лет не было, а честь семьи отстоял!
– Да, выше только звёзды… – бормотал, вздыхая, Федоров. – Такие фамилии сохранять надо!
– А как ты сохранишь? Фамилия ведь только по мужской линии передаётся, а здесь тебе не Кавказ, в России по этой линии долго не живут. Вот мои предки при Елизавете были Буш, при Екатерине Камерон, при Александре Самойловы, мало ли что было за триста лет? Теперь я Фёдорова.
– Поменял же твой Скавронский фамилию? А многие теперь двойные берут, представь: «Федорова-Камерон»!
Мгновенье Марго с открытым ртом глядела на мужа широко распахнутыми глазами.
– Фёдорова-Камерон? – прошептала она и рухнула на диван, сотрясаемая спазмами неудержимого хохота.
На Фёдорова как ушат воды вылили, он впервые испытал болезненное чувство классового унижения.
– Извини! – давила смех Марго перед помрачневшим мужем. – Ну сам подумай, «Фёдорова-Камерон», и где мне так выпендриваться? В сберкассе?
– Фамилия ей не нравится! – ворчал Фёдоров. – Да! Дед из деревни Фёдоровка, там все были Фёдоровы, и триста лет все были Фёдоровы, так что же, теперь Фёдоровы не люди, что ли?! – В душе явно шевелились всходы пробуждающегося классового самосознания.
Холодный душ смеха Марго в целом повлиял благотворно. Федоров отвлекся от аристократических корней жены, спокойней стал проходить мимо портрета над зеркалом в коридоре, и даже рассказал ей о своих предках.
Сразу после гражданской его прадед строил железнодорожную ветку на Уль-Кут, и томик романа «Как закалялась сталь» у бабки семейной реликвией хранился на полочке вместе с Библией. Дед прошел от Сталинграда до Кенигсберга, единственным из мужской половины Фёдоровых вернулся живой, оставив на фронтах шесть своих двоюродных братьев. И свою жену с сыном и дочерьми нашёл в землянке, потому что от Фёдоровки не осталось ничего.
Фёдоровы сражались в партизанских отрядах, их потомки поднимали целину, даже ликвидировали Чернобыль.
Фёдоров не собирался стесняться своей фамилии, он гордился ею.
В конце концов, эта земля и всё что на ней есть, обильно полито потом и кровью Фёдоровых, а не каких-то «Бушей». Чувство собственной значимости добавляло сознание, что из всей истории Фёдоровки, после перебитого в войну народа носителем фамилии «Фёдоров» остался он один.
– Врёшь! Жива деревня! – приговаривал он, подбрасывая к потолку заливающегося смехом Мишку, – жива Фёдоровка! Вот он, настоящий Фёдоров!
Его даже встревожило, не забивает ли мамаша голову его здорового, нормально развивающегося сына какой-то ненужной в жизни дрянью? Но, не припомнив в поведении жены ничего криминального, он успокоился.
К середине отпуска весы классовых отношений их семьи стали приходили к равновесию. Лишь изредка Федоров недовольно ворчал: тут вкалываешь всю жизнь, как вол, никакого просвета, а у жены такие родственники!
– Ну что стоило на свадьбу хотя бы того же Скавронского пригласить? Вон как он к тебе относится! Или ещё кого…
– Мы же не общаемся совсем, – не поддавалась укорам Маргарита – как тут приглашать? Кого? Куда?
– Конечно! Как нас, плебеев, представить?! Аристократия!
Марго не реагировала, а Фёдоров считал себя вправе немного побухтеть. В конце концов, разве не он во всей этой истории был пострадавшей стороной?
Казалось, всё текло как прежде, Федоров пытался отойти от забот, связался с друзьями, собрался на охоту.
Лишь Марго стала больше времени проводить в задумчивости на диване, обхватив колени руками, да он часто останавливался перед зеркалом в прихожей, бросая в него уже не столь долгий и более уверенный взгляд.
Вернувшись с охоты, он нашел жену в знакомой позе, заплаканной и отрешённой.
– Скавронский умер, – сообщила Марго, протянув ему серый лист. – Не переживай так! – успокаивал её Фёдоров, с болью видя как глубоко тронуло её это известие. – Ты сама говорила, что не знала его совсем, да и видела только раз, и то, можно сказать, мельком! Ну кто он тебе? Чужой человек! Зачем так убиваться?!
Марго лишь молча кивала головой, он решил, что лучше оставить её одну.
От поездки на похороны он также воздержался. Кроме того, что похороны его угнетали, в случае Скавронского он испытывал настоящий животный страх, порождаемый каким-то безотчётным предчувствием.
Всё время ожидания жены из Москвы он провёл под портретом деда в прихожей, силясь через его суровые черты постичь природу того ужаса, которым веяло из разверзнутого перед ним зазеркалья, и был невообразимо рад, встречая её на пороге.
За чаем, рассказом о похоронах да разбором дорожных дел прошел день, сгустилась ночь, уснул Мишка, и Марго, наконец, успокоилась, устроившись на диване в своей обычной позе.
– Я тебе не сказала, – помолчав, продолжила она дневной разговор. – Скавронский оставил свой дом потомкам пяти самых достойных фамилий, живущих в России. И в этом списке я! – тихо произнесла Марго, растерянно подняв глаза на мужа.
– Ты получила в наследство пятую часть дворца Скавронского?! – захлебнулся воздухом Федоров. – Сколько же он может стоить?! – выдохнул он, медленно опускаясь на диван.
– Не знаю. Есть только предварительная оценка, должны отработать эксперты, оценочная комиссия, мне сказали, что разница по таким активам может быть весьма существенной!
Мозг Фёдорова уже не мог вместить всех происходящих в его жизни мистических совпадений и противоречий, он был не в состоянии даже думать об этом. К счастью его ждала работа.
Переезд в Москву, вал проблем и забот, связанных с формированием новой, федеральной службы государственной безопасности стал для него спасением, способом скрыться, занять мысли чем-то другим.
Но подаренный судьбой дворец Скавронского не выходил из головы.
С одной стороны, он освобождал его от забот по обустройству служебной квартиры, переезду семьи. Нужно было всего лишь дождаться входа Марго в права наследования, устранение четырёх других претендентов для Фёдорова в нынешнем положении не представляло каких либо сложностей.
С другой, этот чопорный, отделанный дубом и ясенем дворец был для него чем-то глубоко личным, его резные колонны обрамляли одно из самых сильных чувств, которые он испытал в своей жизни, – чувство унижения.
Он твёрдо решил, что ничего не будет менять, сохранив ту поразившую его атмосферу подлинного ампира пятидесятых, лишь огромную фотографию стартового стола Байконура в вестибюле сменит такой же огромный портрет его деда, в черкесском облачении.
Теперь, когда уже не он, а многочисленная кавказская родня искала возможности встречи, называя его самым достойным и уважаемым из рода Фёдоровых, даже не упоминая отца и деда. Когда не его, а он рекомендовал близких и дальних родственников как наиболее надёжных и влиятельных людей на местах, его томило сладкое предвкушение, что он покажет этим чопорным стенам, как проходят настоящие юбилеи!
Хоть лицу его ранга и не по статусу было проводить подобные мероприятия дома, для квартиры Скавронского Фёдоров готов был сделать исключение.
Связанное с ней предзнаменование в виде святящегося нимба уже не казалось столь зловещим. «А что? – с ухмылкой думал Фёдоров, – жил честно, всю жизнь занимаюсь праведным делом, вот только курить брошу, и… почему бы и нет?!»
В свой очередной визит в Питер Фёдоров заехал в старую квартирку лично проверить, как проходит подготовка к переезду семьи.
Однако Марго никуда не собиралась. Лишь хмурилась в ответ на недоумённые упрёки мужа. Зная, что в таком состоянии из неё слова не вытянешь, Фёдоров терпеливо дожидался, пока она сама не устроится на диване в своей обычной позе.
– Сын Скавронского оспорил завещание, – сообщила она наконец.
– И что? – удивился Фёдоров. – Какое тебе дело до этого червяка? На что он надеется?
– Сын поднял документы шестидесятых годов, периода гибели его первой семьи, настаивает на недееспособности. В общем, у иска есть перспективы.
– Какие перспективы, какой суд?! О чем ты говоришь, Марго?! – вздохнул Федоров, снисходительно обняв жену.
– Сейчас адвокаты решают, в какой стране пройдет процесс.
– Что значит «в какой стране»?!
– Спор в основном касается права обладания для каких-то патентов и акций.
– А квартира здесь при чём?!
– Сын хочет всё. – Маргарита плотно сжала губы, демонстрируя, что рассказ закончен.
– Ну сволочь! Ну паразит! – возмутился Фёдоров. – Теперь из-за него ещё и адвокатов в какую-нибудь Англию гонять!
– Адвокатов там хватает, уже задействовано с десяток адвокатских контор.
Марго подняла на Федорова наполненный слезами взгляд черных глубоких глаз и, помолчав, произнесла медленно и членораздельно:
– Я не буду судиться с сыном Скавронского!
– Тебе и не придётся, – снисходительно улыбнулся тот, – предоставь это мне!
– Ты здесь не при чём. Мы отказываемся от своей части наследства в пользу сына Скавронского. Мама согласна.
– Да дура твоя мама! Дура инфантильная! И ты дура! – Происходящее начинало злить Фёдорова. – Ладно, вы две дуры! Но у тебя ещё сын есть! Должен быть хотя бы элементарный материнский инстинкт! В конце концов, есть я, который на защиту государственных интересов жизнь положил! Так неужели ты думаешь, я позволю какому-то жуку навозному нас грабить?! Сына обобрать я вам не дам! И от меня этот ублюдок ничего не получит!
– Я одна правонаследница! Мне решать! – хныкала Марго. – Это моё наследство, оно касается только меня и моей семьи!
– «Твоей семьи»?! – Фёдорова как ошпарило. – А я значит, с улицы зашёл?! – заорал он. – Я в «вашей семье» лишь бык-производитель?! Да я не только этого жука навозного, я и вас самих раздавлю!
От издевательски всплывающих в памяти интерьеров дворца в нем заклокотала настоящая классовая ненависть.
– Что-то я не помню, чтобы ты хоть один день работала! Иди, устройся на работу, попробуй, как они, денежки, достаются! Тогда и швыряйся! – кричал он в окаменевшее лицо Маргариты. – Вы триста лет на Фёдоровых ездили! Хватит! Господи! – взмолился Федоров, не найдя в этом безжизненном лице ни капли сострадания. – Что ж вас всех в семнадцатом-то не перерезали! Хотя что вас душить?! Сами передохнете! Вы же нежизнеспособны! Рудименты! Списанный исторический мусор!
Вот сын Скавронского молодец! В нём точно нет ни капли этой вашей протухшей дворянской крови! И Скавронский это знал! Только у плебея может быть такая хватка и жажда жизни! Только плебей будет цепляться за всё когтями и зубами, потому что ему ничто и никогда не доставалось даром! И Мишку я вам не отдам! Из него должен настоящий человек вырасти! – проорал Фёдоров.
Хлопнув дверью, он выскочил в коридор и застыл, покрывшись холодным потом. Под фотографией деда с терпеливым спокойствием хищника его ожидало большое холодное зеркало. Дрожащие руки судорожно схватились за ручку двери. Всё тело парализовал жуткий, мистический ужас.
Вечером того же дня Фёдорова госпитализировали. Через три месяца комиссовали со службы по состоянию здоровья.
В графе «особые условия по содержанию» рукой лечащего врача была внесена запись:
«В поле зрения больного не допускается наличие зеркал или каких-либо фотографий, что провоцирует у пациента острые приступы шизофрении».
«Ищущий да обрящет» – кто не помянет эту аксиому, провожая очередного искателя истины? И что прозвучит в нашем пожелании, кроме зависти и сочувствия?
Не каждому дано отважиться на столь опасное путешествие, как поиск смысла жизни.
«Кесарю – кесарево», – сказано там же, нам, давно забывшим, что дорога к счастью не меряется чёткими критериями успеха.
Для бизнесмена, ступившего на Всеволожскую землю ясным августовским утром тысяча девятьсот девяносто первого года «предпринимательство» не было чем-то вроде «осознанного выбора». Это был просто человек своего времени, захваченный его круговоротом, с тысячами других «торговцев», «челноков», «цеховиков» и прочих «кооператоров» всех мастей.
Как у большинства того рекрутского набора «капиталистической революции» за душой безработного бизнесмена была лишь смена штанов, куртка, да сумка с заячьим хвостиком. Ему нечего было терять, и от этого уверенность в успехе намеченного предприятия была абсолютной.
Явившегося в городскую администрацию, как всякого, не видящего особого смысла в делении обуви на «летнюю» и «зимнюю», не сильно волновали меркантильные интересы. Он планировал новое предприятие, и во Всеволожске было всё, что ему нужно.
Но если чиновникам поневоле приходилось привыкать к общению с подобными проходимцами, в чем мотивы визитёра, какие интересы тот преследовал, представлялось неочевидным. Гость и не стремился пробуждать к этому излишнего внимания. Его интересовало лишь здание старой, заброшенной котельной, и он полагал, что найдёт, что за него предложить….
Кроме юношеской самоуверенности, временного дара природы, тот имел квалификацию макетчика высшего разряда, пятилетний стаж «оборонки»…
Уверенности гостю в расшитых цветными заплатами штанах придавал уже имеющийся за плечами опыт по организации собственного бизнеса, технологический задел и интеллектуальная мощь целого судостроительного института, распылённая теперь по десяткам разных предприятий, на связи с которыми он тоже рассчитывал. Да и опыт общения с «социально-ответственными товарищами» у него тоже был.
Пришедший с иронией наблюдал смятение в глазах властителей кабинетов, где еще вчера его ждала лишь высокомерная выволочка, за внешний вид, прическу и облик «позорящий гордое звание советского человека».
Теперь им было не до того.
А в сущности, в том и был истинный мотив, приведший новоявленного бизнесмена на городские окраины, – полная свобода и независимость. Собственную жизнь он собирался строить по своим правилам.
Результатом переговоров сторон стало соглашение – предприниматель брался провести ремонт офисов в административном здании, а также осуществлять текущее обслуживание номеров местной гостиницы, за что он получал здание старой котельной в свое полное распоряжение.
Все прежние знакомые новоявленного предпринимателя звали его просто «Пана», но конечно, теперь его так никто не называл. Во Всеволожске это звучало бы диковато. И он вовсе не планировал шокировать местную администрацию расшитыми цветными нитками штанами. Он всегда так ходил.
Впрочем, в этот август тысяча девятьсот девяносто первого года внешний вид Паны был как никогда в тренде.
Пионерские школьные годы привили ему настолько устойчивую ненависть к официозу, что у него и мысли не возникло наряжаться как то по-особенному для встречи с чиновниками.
И стоит сказать, не только в этом Пана представлял полную противоположность классическому образу «бизнесмена».
«Расчёт», «прибыль», «выгода» были для него пустым звуком. Он не воспринимал ценность денег. Природа обделила его этим, как иных обделяет музыкальным слухом, чувством цвета или перспективы.
Деньги не держались в его карманах, лишая смысла сам процесс их зарабатывания.
И в этом была вторая причина появления Паны во Всеволожске:
Ночь, проведённая на баррикадах в ожидании танков, любого настроила бы на критическое отношение к жизни. Не склонные к самоедству люди вряд ли вообще попадают в такие ситуации.
Поражало, как легко и неожиданно мирный город смог погрузиться в безумие! С каким энтузиазмом еще вечером мирные соседи и сограждане уже утром готовы были рвать друг другу глотки.
И ощущая себя частью этого безумия, он силился понять, отчего это произошло.
Эпопея с «обороной Чапыгина» лишний раз убеждала, что все его прежние стремления, поиски, «успешный бизнес», были бессмысленной, никому ненужной тратой времени. Он не видел ничего, что бы не развеялось как дым вместе с его прахом, что было бы действительно чем-то важным и нужным.
Не меньше этого поразило Пану и известие от бывших коллег, что оборудование его секретного макетного цеха выставляется на продажу по цене металлолома. Место прежней работы оставалось в его представлении вершиной множества специализаций и наработок, которые только их институт накапливал с тридцатых годов прошлого века.
Идея, осенившая Пану на асфальте Чапыгина, была наверняка столь же безумной, но не более чем всё происходящее вокруг.
Если городу, который уже не строил корабли, больше были не нужны ни макетчики, ни макетное производство, почему не забрать его себе?
Сохранить технологии, оборудование, разве было недостаточно достойной задачей?
Требовалось найти и подготовить производственные площади, вывезти станки с режимной территории.
И здание заброшенной котельной, для этого вполне подходило.
Назначениями секретного производства были разработка и макетирование систем жизнеобеспечения и навигации кораблей.
Чем занять его в будущем, принципиального значения не имело. Ему ли было не знать об универсальности созданного судостроителями цеха?
Почему он за это взялся, зачем ему это было нужно? Видимо, таким были его представления о жизни, вера в себя, жажда свободы, всё то, что и поднимало людей на баррикады во все времена.
И хоть, как выходец из своей среды, Пана имел самые призрачные представления о таких вещах, как свобода или собственность, его вела все та же неукротимая вера в светлое будущее.
Решив вопрос с котельной, он стал сворачивать свой «успешный бизнес» ради денег на новый тайный проект.
Бизнесмену советского времени было не до «кредитов» и «инвестиций». При той разнице между себестоимостью и ценой, глупо иметь еще и какие-то денежные проблемы.
Но Пане даже это удавалось. В своем «успешном бизнесе» он уже и сам не понимал, кому, чего и сколько должен. Давно хотелось порвать этот гордиев узел, да всё как-то не было достойной цели. Выкупить оборудование НИИ можно было, присвоив деньги партнеров, причем кинув всех и сразу.
И разве какие-то деньги в придуманном им предприятии он не мог считать своими?
Из соображений секретности для всех он теперь занимался деревообрабатывающим оборудованием для будущего мебельного производства. Именно эту цель он указал при посещении в недавнем «своего» судостроительного института.
Место прежней работы навевало тяжелое чувство.
На этаже всё было по-прежнему: охрана за стеклом, массивные двери с кодовыми замками, только коридоры были пусты, как и выбеленные, вычищенные залы макетных мастерских. Будто невеста, дремали они в ожидании суженного, некого «иностранного инвестора».
В явившемся из этой пустоты призраке он даже не стразу узнал химика Аграната.
Пану потрясло, насколько тот постарел.
– Я единственный еврей в семье! Я единственный в семье, кто не хочет уезжать в Израиль! – всплыл в памяти бодрый голос того, другого Аграната из такого недавнего прошлого.
Пана здесь был самым молодым, единственным, кто пришёл ещё практикантом. Обычно в профессию приходили люди с опытом, уже поработавшие на разных производствах.
– Не бывает молодых макетчиков! Как не бывает молодых модельщиков, не бывает молодых цулажников, – ворчал его наставник Широков, между делом наставляя подопечного, – этим профессиям в училищах не учат! Тут не уметь, тут головой разбираться надо! А как тут разберёшься без шикльгрубера?! – взмахнув руками, возопил он над незаконченной работой. – Сходи к Агранату, узнай, не у него ли наш шикльгрубер?!
«Шпунтубель, лингровер», что ещё за шикльгрубер»?! – скрипел мозгами Пана, направляясь к Агранату.
– Кого?! – выпучил глаза тот.
– Шикльгрубер у вас? – повторил Пана просьбу наставника.
– Знаешь что?! Передай Широкову! Ну, милый ты мой! Шикльгрубер – это фамилия Гитлера! Ну такие-то вещи надо знать! – кричал возмущенный Агранат.
Не шибко образованный юнец, как впрочем, и не желающий уезжать в Израиль еврей, были неиссякаемым источником шуток Широкова.
Русская семья химика требовала, чтобы тот ушёл с режимного предприятия, чтобы через пять лет получить право на выезд. Но тот упорно не уходил.
– Агранат! А это не про тебя анекдот? – веселился Широков. – Абрам, а ты почему до сих пор не уехал в Израиль? А зачем? Мне и здесь плохо.
Эта семейно-этническая драма разрешилась тем, что уставшие ждать «русская» жена и теща забрав дочерей, уехали в Израиль, оставив России одного не выездного химика Аграната.
– Всякое бывает, – делилась с расстроенным Агранатом дизайнерша Тамара, – я вот тоже в детстве жила в деревне, помню, как собирались, читали на завалинке газеты, как все обсуждали: «семиты, семиты, кто же такие, эти семиты?!»
А приехала в Ленинград – оказалось это я!
От встречи с прошлым Пану захлёстывали эмоции и воспоминания. Из института он ушёл раньше других, когда наверху ещё лихорадочно искали, чем занять производство помимо судостроения. Все предлагаемое в рамках конверсии казалось ему варварством.
– Деньги надо зарабатывать! – орал в кабинете директор. – Тебе что, деньги не нужны?!
– Не нужны! – огрызался Пана.
И это была правда. Он легко мог сделать месячный оклад макетчика за день, на яйцах для художников. Но денег ему хватало, а яйца он точил лишь для удовольствия потусоваться в «Катькином саду».
Пана выбрал свободу. И не жалел.
Агранат, казалось, тоже его узнал не сразу. Вопреки эмоциям гостя, держался скованно и по-деловому. Тому хотелось о многом расспросить – про семью, про то, что произошло с институтом, рассказать о себе, своем бизнесе, планах.
Но постаревший химик ушел от такого панибратства, будто и не было между ними пяти лет, проведённых плечом к плечу в этих стенах.
Пана видел в Агранате не только старшего товарища, но и друга. Тот был единственным, кому он решился раскрыть свои планы – на новом месте возродить их производство.
– Помнишь светильники с центра связи «Урал», для которых ты бронзу делал? А «Евразию»? Мы же всё это можем по новой запустить! – убеждал Пана, пытаясь донести до Аграната, насколько такой специалист ему нужен.
Среди многого, что делали мастера секретного цеха, были и интерьеры представительских кают кораблей, демонстрировавших флаг и достоинство державы по всему миру.
– Гальванопластики больше нет. Металлообработка ушла полностью, – сухо констатировал Агранат, не разделяя юношеского оптимизма, – пройдём в станочный, посмотришь что осталось.
Пана намеревался вывезти всё.
Бредя по мастерским, как по кладбищу, вслед за его престарелым смотрителем, он и себя ощущал призраком невозвратно ушедшего прошлого.
Расстались они как совершенно чужие люди.
Пана покидал институт с горьким чувством.
Если бы для своего производства он мог получить специалистов уровня Аграната так же легко, как станки!
Но теперь он ясно осознал, что будет один и рассчитывать может лишь на себя.
И разве это должно его трогать? Разве не для того он всё и затеял, чтобы уйти от чужих проблем, окружающего безумия, строить свою жизнь по своим собственным правилам?
В конце концов, торжествовавшая в стране концепция успеха, вовсе не подразумевала всеобщего счастья. Разве не стоило отречься от призраков прошлого? Ведь все помехи рушились. Мир вокруг стремительно менялся, утверждая и доказывая его правоту.
Его будущее воплотилось в большом невзрачном здании силикатного кирпича. Здесь были отопление, вода, туалет, внешние стены почти не имели разрушений, функционировали даже двери с замками. Для Паны это был настоящий дворец. Поддерживал всё это в рабочем состоянии пенсионер Розин, оборудовавший в старой котельной собственную мастерскую, склад и каморку.
Хитрый, расчетливый Розин встретил Пану без беспокойства. Он был уверен, что этот пацан здесь долго не задержится. Розин сразу обозначил сферу своих интересов, в остальном предоставив Пане полную свободу. «Остальное» представляло собой руины трёх больших залов, уже побывавших в разное время и котельной, и складами, даже гаражом и кузницей. Пану всё устраивало.
Обязательства по обслуживанию зданий загружали его не сильно, и от этих работ он извлекал огромную выгоду, наладив отношения с местным гаражом, мебельной фабрикой. В остальное время он месил цемент, клал кирпич, штукатурил стены…
Пана строил свой «столярный цех». Проектируя между делом партию мебели в стиле «классицизм», для двух номеров гостиницы «под люкс».
Над своим рабочим столом он повесил страничку из буклета Меньшиковского дворца, с дивным стулом голландской работы. Это было как мечта! Его формы тронули Пану своей утонченной элегантностью, не очень-то свойственной петровскому барокко. Глядя на него, он не думал ни о чём практическом, просто восхищался мастером, нашедшим эти линии и пропорции.
Старик Розин, принявший Пану с недоверием и частенько ворчавший по разным поводам, вскоре настолько признал его, что даже приглашал поработать за свой верстак, что было признаком высшего благоволения. Розин гордился тем, что никогда не учился столярному ремеслу. «Это у меня в крови», – утверждал он. Всю жизнь проработав токарем на металлообработке, лишь на пенсии он занялся «по-настоящему своим делом». Пенсионер Розин не считал себя ни перед кем обязанным. Он не отрабатывал, как Пана, свое право занимать котельную и вообще не выполнял никаких неоплачиваемых поручений. С закалкой старого рабочего приходил он в один и тот же час в котельную, иногда уходил с инструментом на халтуры или начинал работу в мастерской, с такой же точностью заканчивая свой рабочий день. Все вокруг считали его жутко вредным, жадным и сварливым.
– Как вы только уживаетесь? – часто спрашивали Пану.
Тот лишь пожимал плечами, вредность Розина на него не распространялась. Но и задиристости тому было не занимать. Он постоянно подбивал Пану на всякие профессиональные состязания – Ты что, так долго стамеску точишь? – нарывался Розин.
– Я-то точу, а вот что у вас с фасками? Все завалены! – отвечал взаимной любезностью Пана.
– Конечно! Я ж, как некоторые, в академиях не учился! А ну-ка давай посмотрим, кто быстрей режущую кромку направит? Засекай время!
Выиграть у Розина было мало кому под силу.
Прибытие станков из судостроительного института еще больше раззадорило старика.
– Не понимаю я этого, – недовольно ворчал Розин, обходя станки да поглядывая на чертежи мебели на рабочем столе Паны, – не понимаю зачем?! Ну, хочешь, запусти ты партию обычных табуреток! Ведь с руками оторвут! А лучше рамы для дачников! Это же золотое дно! Знаешь, сколько рамы с форточками стоят? Да сейчас на дачах озолотиться можно! Зачем всё это, если деньги под ногами лежат?!
Пане нечего было ответить, улыбаясь, он просто пожимал плечами.
На свете было так много всего, чем хотелось заняться.
Он искренне не понимал, почему должен тратить жизнь на клепание каких-то табуретов и выгодных рам?
Однако, чем ближе виделось осуществление его мечты, тем тяжелее становилось отстаивать собственную независимость.
Не успел он толком установить первые станки и запустить мебель для номеров гостиницы «под люкс», как на него попытались повесить целую партию дверей для строящегося многоквартирного дома.
Пана отказался наотрез, доказывая, что свои обязанности он выполняет, а в их круг никакие жилые, а тем более строящиеся дома не входят!
После чего его жизнь обогатилась стычками с некими нахальными типами, назвавшимися прорабами. Пана готов был пробираться задворками в собственный цех, лишь бы не отступать от своих планов. Потому что стены старой котельной заключали для него не просто «бизнес», здесь реализовалась его идея, вынесенная с баррикад Чапыгина.
Но даже сохранить свои планы в тайне оказалось не так-то просто.
Сколько веяний пронеслось над судостроением за минувшие столетия? От галер, парусов и стальных паровых гигантов до электроники и пластмасс неизменными оставались лишь приёмы труда макетчиков, век за веком приспосабливающих имеющиеся технологии под новые материалы. В сущности, эти традиции и пытался уберечь Пана, вместе со специализированным оборудованием НИИ.
– А это что? – неотвязно доставал Розин, тыча пальцем в странные блоки знакомых станков.
– Это для плавной регулировки скоростей шпинделя, – пытался отмахиваться от него Пана.
– А зачем? – не унимался опытный станочник.
– Это нужно для обработки разных полимеров и пластиков, – пришлось признаться тому со временем.
– И кому это надо?! Кто на деревообрабатывающих станках «пластики» прогоняет?! – не отвязывался старый проныра.
– Раньше, когда они только появились, никто не умел с полимерами работать, – поведал, в конце концов, наследник отечественного судостроения, – с ними работали как с деревом, так же обрабатывали, так же клеили. Да как-то понадобилось сделать имитацию участка морского дна из оргстекла. Из тех троих, кто этим занимался, откачали лишь одного – отравление дихлорэтаном.
Вот с тех пор и пришлось мужикам самим доводить оборудование, разрабатывать технологии. Эти станки оттуда. Я же в судостроительном НИИ работал!
За раскрытие секретов некогда секретного производства вскоре пришлось поплатиться.
Так однажды на его пороге появился новый посетитель.
Незнакомец был маленьким, невзрачным человечком, трудно определяемого возраста, явно перевалившим за «средний». Над малиновым пиджаком, из воротника несвежей коричневатой рубахи торчала «сухая» голова с нервным лицом и бегающими глазками. Кривая улыбка, сеть тонких морщин будто указывали на наличие у посетителя какого-то нервного заболевания.
«Неприятный человек», – подумал Пана, приняв его за очередного заказчика.
Непрошеный гость мало походил на тех холёных коммерсантов, которые обычно роились у разных увеселительных заведений.
Сообщив, что он «по делу», гость внимательно осмотрел цех, нагло предложив Пане сесть.
– Неплохо развернулся! – похвалил гость. – А когда ничего этого не будет, сам-то чем заниматься планируешь? – огорошил посетитель.
Не дожидавшись ответа, «малиновый пиджак» попытался затеять с обалдевшим Паной отвлечённую болтовню. Но тот ему был явно неприятен. Пана не собирался вести с ним задушевные беседы. Тем более расспрашивать, на что тот намекает в его мастерской? Лишь изредка что-то бурча в ответ, своему скользкому собеседнику, из вежливости, терпеливо дожидаясь, когда же речь зайдёт о деле, по которому тот пришёл?
Однако гость не торопился, проявляя к личности Паны не дюжий, хоть и безответный интерес.
– Ну, так чем заниматься планируешь? – неожиданно вернулся посетитель к поднятой в начале разговора теме.
– Мне и здесь неплохо, – насторожился Пана.
– Правильно, – «малиновый пиджак» растянулся в кривой нервной улыбке, – обо всём можно договориться. Ты же в Ленинграде в НИИ работал?
– Работал, – удивился такой осведомлённости Пана.
– И с химиками работал? – явно наслаждаясь реакцией, продолжил пиджак. – Осмий, – многозначительно произнёс посетитель после возникшей паузы, – слышал такое название – осмий?
– Может, чего и слышал, – буркнул Пана, догадываясь, что это что-то из таблицы Менделеева.
– Редкоземельный металл, – пристально глядя на Пану продолжал посетитель, – осмий, это очень большие деньги.
– А я-то тут при чём? Я вообще-то в судостроительном институте работал! – уже окончательно ничего не понимал Пана.
– Там где большие деньги, там всё деньги, – улыбнулся «малиновый пиджак», – информация тоже деньги, ты же со своими институтскими связи поддерживаешь? Люди это всегда знакомства, связи, а у профессионалов свои связи. Вот и подумай. Ты же хочешь здесь работать? А я считаю, что обо всём можно договориться. Только для этого надо трудиться. Меня интересует всё связанное с осмием, интересуют адреса институтов и лабораторий, где работают с осмием, интересуют люди, которые работали с осмием, можешь неплохо заработать. Не сомневайся, любая информация будет оплачена, – улыбнулся гость своей кривой улыбкой, – пока держи, звони обо всём, что узнаешь, – протянул визитку пиджак, – нечего тебе здесь сидеть, с такими успехами вполне можешь в люди выбиться! – изрёк пиджак, напоследок окинув взором цех Паны.
Тот остался в полной прострации, не просто было собрать в кучу растрёпанные мысли.
Не успел он переварить это посещение, как его огорошили известием, что его старая котельная приглянулась кому-то под автосервис!
Поход в администрацию, для выяснения отношений подтвердил самые мрачные подозрения.
– Да, решается вопрос о передаче здания в аренду, – без тени смущения сообщила Пане наглая чиновничья рожа.
– И что?! А я?! Мы, о чем договаривались?! Я гостиницу, я офисы сделал?! Я сколько в столярку вложил?! И что?! – кипел тот от возмущения.
– И что?! – повысил за ним тон чиновник. – Ты тоже пойми, тут не частная лавочка, а государственное учреждение! Я тоже не могу имуществом по своему усмотрению распоряжаться! Здание не используется, есть арендатор…
– Как «не используется»?! Оно мной используется! – орал Пана. – Я его содержу, я ремонтирую! Так давайте и аренду со мной обсуждать!
– Да я при всём желании не могу с тобой аренду обсуждать, не имею права! Здесь же не частная лавочка! – бубнил чиновник, всем видом показывая, что он здесь ничего не решает.
– Понимаете, вы частное лицо и по закону не имеете права на аренду муниципальной собственности, – разъясняла Пане симпатичная женщина в другом кабинете несостоятельность его притязаний.
– Можно, можно конечно, – качал головой следующий, пожилой юрист, выслушивая аргументы Паны, – только ведь с этим теперь в суд не ходят. Время такое – одни законы уже не работают, другие ещё не работают. Ты молодой, еще поживёшь. Не связывался бы ты с ними…
Пана был местным, и некоторые вещи доходили до него с первого раза, но осознание своего полного бесправия приходило долго и мучительно.
Поражало, что для всех вокруг происходящее казалось очевидным, естественным ходом вещей. Что такое «очевидное» для всех, оставалось лишь ему одному непостижимым?!
У Паны не было поводов считать себя шибко умным или хитрым, ему тяжело давались контакты с посторонними, и он старался идти на них искренне, без лукавства. Возможно, поэтому у него и получалось договариваться.
Но мог ли он сказать, что постиг природу человеческих взаимоотношений? Они всегда его удивляли.
Ещё когда, уволившись из института, он строил план своего дальнейшего, лёгкого и безбедного существования, то видел в нем лишь один недостаток – себя. В задуманной им схеме лишь он был лишним, он лишь нашел путь, двигаясь по которому все легко обошлись бы и без него.
Жизнь показала обратное – любой контакт, любой договор возможен лишь однажды и с кем-то одним, необходимость малейшего изменения, развития или взаимодействия порождала проблему, которую зачастую проще было решать на новом месте.
Так, к изумлению Паны, его «лёгкий бизнес» вскоре охватил уже с десяток предприятий и уйму торговых точек.
И каждый желал иметь дело только с ним. С каждым были свои обязательства и проблемы, и каждого он должен был обхаживать и обегать, как боевая лошадь.
Во что превратила эта нелепая «сакральность» человеческой натуры его мечту о «свободной, безработной» жизни?
И что проку было во всех этих усилиях, если на глазах рушилась сама основополагающая концепция его идеи – возможность построить между людьми «свободные, взаимовыгодные отношения»?
– Что ж ты у меня такой, не от мира сего? – вздыхала когда-то над своим чадом мама.
– Если все эти люди нормальные, то что не так со мной?! – с ужасом вглядывался в окружающих повзрослевший Пана.
Наверное, его навязчивые идеи о «свободе», «независимости» были порождением лишь одного желания укрыться, спрятаться от того, что он не понимал, среди чего чувствовал себя ущербно.
А как устроиться, найти место в обществе, если ты его не понимаешь?
Типа с подобными задатками социопата кроме алкоголизма ждал лишь криминал или бизнес, что по тем временам, да и по сути, одно и то же. Пана не ощущал подобных наклонностей. Не питая иллюзий изменить этот мир, как и желания паразитировать на его недостатках, он хотел лишь спокойно жить и быть нужным людям! Всё к чему он стремился, это поиск формы сосуществования с реальностью, лишь необходимость подчинения и зависимость вызывала в нем суеверное неприятие. Пана видел в них проявление всеобъемлющего глобального зла.
Вот и теперь это «глобальное зло» стояло перед ним, требуя очередной жертвы.
– Почему именно Аграната?! – пытался постигнуть он эту враждебную сущность, теребя в руках оставленную ему для размышленья золотую визитную карточку. – Или в том и есть формула успеха – предать и растоптать всё, что ценил и уважал в прошлом?!
А может, дело вовсе не в Агранате, не в чиновниках администрации с их малиновым пиджаком «арендатором», Розиным, «прорабами», а в нём самом, в его неспособности понять и принять общепринятые нормы и правила?
И вообще, что нужно от него этому «обществу» для признания его своим полноправным членом?
– Ты один, ты никому не нужен! – убеждала блеском глянца визитка. – Я твое «признание», твой «пропуск», только поклонись, припади к стопам нового хозяина, и у тебя будет шанс.
Пана лишь брезгливо морщился. Слишком хорошо он знал своего закадычного врага.
Поиск истины – путь размышлений, направленный обучением, так считали мудрецы прошлого.
Есть в этом некий идеализм, неведомая ныне вера в «абсолютность истины».
Они ужаснулись бы, до какой степени радикализма может дойти современное общество, последуй оно их совету, выстроив подобным образом оба эти процесса!
Что ещё, как не обязательное образование явилось тем противоядием, что избавило нас от опасной привычки размышлять? Лишь оно позволяет оставаться людьми, сохраняя исконно человеческое право не задумываться, не забивать себе голову всякой ерундой.
И только Богу известно, куда заведёт человека небрежение к этому исконному праву всего живого.
Никто в Ленинграде не мог точно сказать, откуда, когда и почему появился здесь Мишель Бакинский. Может, он никогда не стал бы местной достопримечательностью, растворившись среди прочих невесть откуда взявшихся бродяг, если бы не внешность и легенды о пышных «депортациях», устроенных ему когда-то не то местными, не то далеко не местными властями.
Пока все прочие задержанные в рейдах за бродяжничество ожидали стандартной процедуры, с сутками отсидки в «обезьяннике», за Мишелем прибывал целый кортеж, унося его под вой сирен в аэропорт, к ближайшим рейсам до Азербайджана. Но через какое-то время тот снова объявлялся в Питере.
Собственно, через это Мишель и обрёл свое второе имя – Бакинский.
Однако что-либо вытянуть из него об этом, как и вообще о его биографии, никому не удавалось. Его невнятные объяснения никого не убеждали, и мало о ком ещё в городе ходило столько слухов и домыслов.
Одни считали его отпрыском кого-то из представителей высшей тамошней элиты, другие уверяли, что на самом деле он «духовный гуру» дочери или даже жены первого лица Азербайджана…
Мишель подобные слухи никак не подтверждал, как, впрочем, и не опровергал.
А вина их упорного распространения лежала в первую очередь на нём самом – всякий, просто с ним заговорив, встречал такой ответный заряд искреннего, беспричинного радушия, в котором наш человек без ошибки определил бы иностранца. Его всё восхищало, удивляло, радовало.
С позиции здравого смысла лишь две вещи могли объяснить, как дожив до тридцати, человек умудрялся сохранить непосредственность ребенка.
И, если не рассматривать первую – серьёзную травму мозга, останется признать, что он действительно, этот мир впервые видит. Что Мишель каким-то чудом миновал все привычные нам стадии становления личности, начиная с детского сада, школы, и очень может быть провёл часть жизни в каком-то сказочном саду, при дворце своего папаши.
Сторонники «женско-миссионерской» версии феномена Мишеля Бакинского также опирались на вполне объективные факты.
Нечасто встретишь человека, настолько «образом и подобием» напоминающего известного библейского персонажа! Порой и случайный прохожий впадал в ступор, встретив пред собой его облик, обрамленный тонкими, чуть вьющимися волосами с жидкой бородкой. От «канонического» его отличала лишь заметная сутуловатость, да любовь ко всяким фенечкам, делавшая Мишеля больше похожим на какого-нибудь индийского божка.
Как и жаждущая его проповеди «паства» из бомонда питерской подворотни с легкой руки Мишеля Бакинского то углублялась в постижение буддизма, проникая в сущности ментального и астрала, то ударялась в ревностное христианство, жарко споря о строгости того или иного поста…
Прямые, вполне естественные человеку с внешностью Спасителя вопросы о вере вызывали в нем отторжение и столь же упорное нежелание отвечать, как и вопросы о происхождении.
Вот в чем ни у кого сомнений не было, так что Мишель мог бы сделать блестящую карьеру альфонса, если бы в своей детской наивности не был так далек от любой меркантильности! С женщинами у Мишеля всё складывалось на удивление гладко. Он искренне и бескорыстно жил за их счёт, являя даже некоторое благородство и верность всем своим жёнам, о количестве которых можно было только гадать.
И знавшие его не видели в этом ничего странного. Женщины в бродячей жизни Мишеля были не «предметом вожделения», а сопутствующей необходимостью, как очаг, кров. Без их заботливых рук невозможно было такое явление, как Мишель Бакинский.
Всё же одна, довольно необычная для бродяги страсть у него была – книги.
Мишель регулярно прочесывал все букинистические магазины, его знали торговцы всех подвальчиков и лавок, где он готов был трудиться как рудокоп, перерывая тонны литературы. Не было для него большего счастья, как добыть какую-нибудь потрепанную брошюрку неизвестно-лохматого года издания.
Книги Мишеля, как правило, затрёпанные и старые, брались не для библиотеки. Он подолгу не расставался с ними, таская везде с собой.
Трудности, сопутствующие подобной страсти, свели бы с ума любого библиофила, но не бродягу. Как только добытая с таким трудом, и зачитанная, ещё задолго до него книга переставала быть ему интересна, её тут же тырили соседи по обиталищу.
Уже даже не удивляло, когда в разных местах, у совершенно незнакомых людей, представляя достопримечательности своего жилища, хозяин, указывая на отдельно стоящий фолиант, многозначительно произносил: «Эта книга от Мишеля Бакинского!»
Появления Мишеля носили сезонный характер. В Питере он жил зимой, и все заботы о пребывании своего «третьего мужа» из года в год брала на себя его «питерская жена» Аннушка.
И никого так не удивляло её безропотное смирение в такой жизни с Мишелем Бакинским, как её первого мужа, лучше иных знакомого с тем, насколько не ангельский у той характер. Он никогда не терял её из виду, считая своим долгом заботу и помощь.
Приехав в Ленинград совсем юной, наивной девочкой из далекого молдавского городка, Аннушка мечтала об одном – выучиться и стать известным художником.
Судьба действительно благосклонно предоставила ей возможность стать не только натурщицей, но музой, и даже ангелом-хранителем последнего, наиболее яркого и романтичного периода в творчестве человека, который для неё стал олицетворением этого города.
Этого не простили ни ему, ни ей.
Со своим первым гражданским мужем они встретились на кладбище, на похоронах известного скульптора и очень близкого ей человека. Тот увёл её оттуда, когда каждая кладбищенская собака готова была тыкать в неё пальцем и даже горе в Аннушке затмевала жажда мести.
И она это сделала.
Город с его «художественной интеллигенцией» дорого заплатил ей за всё погромами накануне открытия выставки Васнецова.
Привлечь её с мужем как организаторов, даже признать охватившие три городских района беспорядки «скоординированными» дряхлеющая власть была уже неспособна.
Но испортить им жизнь постаралась – первый муж потерял свой полиграфический бизнес, Аннушка – предоставленное им жильё.
Их отношения распались сами собой, будто жажда мести была единственным, что их объединяло.
А Аннушку за право оставаться в Ленинграде ждала трёхлетняя каторга у печей фарфорового завода, отрабатывать «лимит» за прописку.
И если эту ношу она приняла со смирением, надеясь, легализовавшись, получить свободу, то заставить ее жить как законопослушного обывателя вариантов не было.
Всё, что ей это гарантировало – давно не существующую койку в общежитии, по адресу временной прописки. А связи, имя и авторитет в «неформальных кругах» позволяли претендовать на персональные апартаменты лучших районов города.
Власть, не в силах противостоять самозахватам выселенных квартир, этажей, домов в исторической части Ленинграда, перешла к тактике договоров – захваченный дом временно, но вполне официально передавали бездомным в обмен на сохранение его целостности и поддержание порядка.
Именно в таком доме статуса «легальной бомжатни» в Свечном переулке, с уютной спаленкой, угловой башенкой кругового обзора, Аннушка попыталась заново наладить свою личную жизнь со своим «вторым мужем».
Впрочем, о том периоде она не любила вспоминать.
С «третьим мужем», Мишелем Бакинским, они встретились в доме «Аптека Пеля» на Васильевском. В нем нелегалы заняли третий этаж правого крыла, и Аннушка заселилась в уютную светлую комнату, выходящую окнами в солнечный дворик.
Время, прожитое здесь, пожалуй, было лучшим в ее жизни.
Но всё хорошее когда-нибудь кончается.
С развалом Союза рухнули и так далеко не идиллические отношения властей с бродячим бомондом. Город наводнили беженцы, переселенцы и прочий бомжеватый сброд всех мастей. Само понятие «неформалов» утекло в историю, вытесненное другими «понятиями» новой, криминальной России.
Жить на «нелегальных вписках» стало делом небезопасным.
И на помощь Аннушке снова пришёл «первый муж», предоставив ей с Мишелем свою прежнюю «штаб-квартиру» на Мойке, служившую ещё для распространения его печатной продукции в былые времена их близости.
Новое «безопасное жильё» представляло маленькую тесную комнатку с просторным коридором, ведущим к рядам других таких же комнат, словно затонувших на дне глухого питерского колодца. Свет здесь не выключали ни днём не ночью. Помещения, когда-то были офисами, со временем обретя все признаки классической бомжатни.
Одной из особенностей таких мест было отсутствие мебели. Ее функции выполняли стоящие вдоль стен рюкзаки и сумки, а интерьер составляли матрасы, одеяла, коврики и скатерти, расстеленные прямо на полу.
Привычка обходиться без громоздких предметов, таких как столы или стулья придавала местным обиталищам атмосферу традиционного туркменского жилища. Что очевидно вносило свой отпечаток в быт и образ жизни их обитателей.
Хозяйственная Аннушка каждое своё жильё украшала расшитыми подушечками и пуфиками. Кроме того, заведенная ей еще в бытность модели в мастерской известного скульптора чайная церемония, прокочевав за ней от Марата до Свечного и Мойки к восторгу и нескрываемой гордости Аннушки распространилась по всему городу.
Только такую роскошь, как дефицитный чай, здесь заваривали по-своему: заварка проходила три цикла – свежую разливали через ситечко, затем настаивали в заварном чайнике, а под конец уже кипятили с кипятком.
С появлением Мишеля Бакинского на Мойке начинался праздник. Эта новость сотни раз настигала на улице, обходя волнами все подворотни.
Представители окрестных «комунн» без зазрения совести стекались к дому Аннушки, успеть «урвать своё» из баулов Мишеля с отличной казахской анашой.
Пока его обитатели «гудели» несколько дней, включая саму обдолбанную Аннушку.
Если честно, от пухлых баулов, припертых Мишелем «в счёт его проживания» прибыли не было никакой. До местного населения пока еще не дошла новость, что за анашу надо платить.
Другое дело «мумие», собранное где-то в горах, за время его летних странствий.
После исчезновения из продажи лекарств «мумие» позиционировалось как панацея от всех болезней. За него охотно платили деньги, без проблем брали ларёчники и скупщики.
Это было заботой Аннушки, прекрасно знавшей, что какой бы серьезной ценностью ни обладал пакет «мумия», Мишель всё спустит на занедуживших да на книги.
Чтобы однажды, забив ими рюкзак, вновь отправиться по круговороту своей бродячей жизни.
Иные о подобной беспечности могли только мечтать.
Намотавшись с грузом своих нескончаемых, растущих как снежный ком проблем, Пана рад был возможности навестить Аннушку и Мишеля Бакинского. Найти их в Питере было не трудно, просто у него вечно не хватало времени.
Добираясь до набережной Мойки, он с улыбкой вспоминал, как разыскивал Аннушку в первый раз.
Как потом навещал в «Аптеке Пеля», подарив Мишелю целую упаковку курительных трубок, с собственного, налаженного им в городе производства.
Как в ответ Мишель потчевал его своей, специально для него приготовленной смесью трёх табаков, «замоченных в коньяке и высушенных в яблочных корочках».
Что тут скажешь – Мишель был эстетом.
Их жизнь казалась ему теперь куда более осмысленной, чем его собственная.
Он вкалывал круглые сутки, а что толку?
Он не понимал – почему?!
Почему для всех его усилий, сохраненных «технологий», производственной базы целого НИИ, в стране, где и так ни черта нет, остались лишь пункты приема металлолома?
Хотелось всё бросить, и вернуться туда, где можно быть просто «Паной».
И к кому еще было идти со своими сомненьями, как ни к Мишелю и Аннушке?
И вот, на полу незнакомой комнаты, за кружкой портвейна, Пана повествовал свою историю:
О том, как он собственными руками развалил свой «успешный бизнес», чтобы выкупить оборудование со своей прежней работы, как на новом месте воссоздал некогда секретный цех, и как теперь всё это к чёртовой матери спускают в унитаз, не то под автомойку, не то автосервис!
Мишеля рассказ Паны веселил, Аннушка злилась, ерзая цветастой юбкой по мятой подушке.
– Не пойму, медведь ты, или свинья! – ворчала обкуренная Аннушка. – Ну, что осёл, это точно! Тебе же предлагали гнать двери с окнами? Был бы и в доле, и с мастерской!
Пана поморщился. Ради чего он переворотил горы мусора, клал кирпич, штукатурил, ворочал станки, чтобы в итоге гнать рамный погонаж?
– Я вообще-то мебель делал, – промычал он недовольно, – а что?! Перспективы были неплохие, я же в художественном учился.
– Да кому нужна твоя мебель! – кипятилась Аннушка. – Разуй глаза! Фабрики стоят! Людям жрать нечего! – Инфантилизм Паны ее жутко раздражал.
– Где сейчас твои «художники»?!
– Сан Саныч контрабандист, цветной металл в Эстонию гонит, Паша с Брасом в охране у Шеры, под Пашей уже казино! Люди делом занимаются! А ты?!
Общих знакомых у них хватало.
– Деньги надо зарабатывать! Надо заниматься тем, что деньги приносит! – втолковывала мудрая Аннушка.
А разве Пана спорил? Только «деньги» он воспринимал как нечто побочное от чего-либо, смысл процесса «зарабатывания денег ради денег» был недоступен его пониманию.
– Так почему они с тобой договор аренды не заключили? – вальяжно отставляя портвейн, любопытствовал Мишель со своего ложа.
– Я частное лицо, – буркнул поднаторевший Пана, – и не имею права на аренду муниципальной собственности.
– Так давай тебе «юридическое лицо» нарисуем?
– А толку? Добротное здание, все коммуникации, рядом шоссе, к кому ни сунься, все только и толкуют, чтоб не связывался, «если жить хочу».
– А что предлагают?
– Да, разное, – махнул рукой Пана, – только сыт по горло! Нет желания по новой начинать. Завязываю я с этим.
Допив портвейн, Пана оглядел новое Аннушкино жилище. Книжный шкаф, остов древнего комода, знакомый лёгкий стеллаж, сделанный им Аннушке давным-давно еще до её бродячей жизни. То, что она его до сих пор таскает, было приятно.
– А с «Аптеки Пеля» что ушли? Там симпатичная квартирка была.
– Ты не знаешь? Васильевский чистят. Раньше менты сами зачищали, теперь за них уголовники отрабатывают. Наберут швали из КПЗ, и вместо пятнадцати суток вперёд по выселенным линиям Васильевского острова.
– Опасно стало бродяжить, – вздохнула Аннушка, – эти и убить могут…
– Аннушка! Сходи-ка на кухоньку, там еще хавчик был! – провозгласил Мишель, поблёскивая явно диссонирующим его расслабленной вальяжности хитрым огоньком в глазах. Только та скрылась в проеме, он тут же шмыгнул к составленным у стены сумкам, заговорщицки зашептав:
– Смотри, что нам «бомж-поиск» доставил!
«Бригадами бомж-поиска» называли исследователей выселенных квартир. Здесь их особым вниманием удостаивались уцелевшие печи и дымоходы, полы, которые нещадно громили до основания. Нередко в дымооборотах бывшей имперской столицы находили оружие: позолоченные гербовые клинки, револьверы, и тому подобное.
Поэтому, Пана был сильно разочарован, когда достав бумажный свёрток, Мишель Бакинский с гордым видом извлёк оттуда двуручную стеклянную кружку.
– Что это за хрень? – вырвалось у него с досады.
– Сам ты хрень, – обиделся Мишель.
– Ну, что за кружка? – вежливо поправился Пана.
– Сам ты кружка. Это хрустальная чаша Адонирама! Это из тех вещей, о которых все знают, но никто никогда не видел, потому что они бывают лишь в таких коллекциях, о которых никто ничего не слышал! – бубнил Мишель, любуясь своим обретением.
– Точно, про Адонирама с хрустальной кружкой ничего не слышал, – ухмыльнулся Пана, уж больно трепетно лелеял Мишель свою новую игрушку.
– Ты-то вроде не тупой, понимать должен – не всё для средних мозгов!
– Да я и сам не сразу врубился, хоть давно этим занимаюсь. Орнамент знакомый, а чего, откуда… – Мишель, вручил свою драгоценность Пане и вновь полез в сумки.
– Гоша зараза у меня описание чаши взял, и не отдаёт! Но у меня тут в другом трактате кое-что есть.
Пана с интересом принял чашу. То, что Мишель назвал «орнаментом», на самом деле было избитым изображением черепа со скрещенными костями, всю остальную поверхность покрывали рельефные каплеобразные наросты, только вдоль дна шла вытесненная надпись из череды каких-то букв.
Он и не заметил, как в дверях с блюдом «американских бутербродов» появилась возмущённая Аннушка.
– Опять ты достал эту гадость! Вот хрен вы у меня теперь есть будете, пока руки не отмоете! – Игрушка Мишеля Аннушке явно не нравилась. Пана же не видел в ней ничего интересного – стекло как стекло.
– Череп, капли, и что это значит? – вяло спросил он.
– Значит, что мёртвые не потеют! – огрызнулась Аннушка. – Кто обещал, что я эту дрянь больше не увижу?!
– Ну, Аннушка, Пане-то можно. – Мишель виновато заныл, прижимая к груди потрепанную книжицу «Обрядность вольныхъ каменщиковъ 1909 года».
– Что «можно»?! Тебе всё хиханьки-хаханьки! Что, всё мало?! Гоша тоже, дятел! Ты ещё и Пану приплети!
– Гоше нельзя, мне нельзя, Пане можно! Пана мастер! – убеждал в чём-то Мишель Аннушку.
– Ты что?! Совсем идиот?! – крикнула Аннушка и выскочила, хлопнув дверью. Мишель бросился за ней. Пане стало неловко, он чувствовал себя виноватым, только не мог понять в чём.
Вскоре вернулся расстроенный Мишель.
– Чего это она? – спросил Пана.
– Да ну! – махнул он рукой. – Гоша её накрутил…
– Так что это за череп? – уже извёлся от любопытства Пана.
– Это череп Адонирама, зодчего первого храма Соломона. Он всегда изображается на поле слёз.
Мишель раскрыл книгу на заложенной странице.
На чёрном фоне гравюры Пана действительно увидел похожие капли и череп со скрещёнными костями.
– И что всё это значит? – недоумевал он.
Мишель взял чашу, с любовью поднес ее к глазам.
– Разные значения, символ жизненного пути от слёз рождения до смерти, печаль об утрате Истины, скорбь по Первому Мастеру… убили его, – печально констатировал Мишель.
– А кружка тут при чём?
– Ритуальная чаша окроплялась кровью, которую разбавляли вином.
– Фигня какая-то, и зачем всё это?
– Как «зачем»?! – возмутился Мишель Бакинский. – Познать Истину! Вся философия масонов построена на поиске истины, первопричины и сущности.
– Так если замесить здесь крови, познаешь истину?!
– Познание – это путь, который никто за тебя не пройдёт! – назидательно констатировал Мишель. – Смысл обряда лишь указать этот путь ищущему! Вот, если бы ты мог задать вопрос Самому Богу?! У тебя есть такой вопрос, на который ты хотел бы получить ответ?!
Получить такое предложение от человека с внешностью Иисуса…
По спине даже пробежал холодок.
«Хоть бы тебе кто рожу расцарапал, что ли», – непроизвольно пронеслось в голове.
– Есть! – встрепенулся Пана, которого последнее время заботил лишь один вопрос. – Хочу понять, кто чокнутый, я или все вокруг?!
– Хороший вопрос, – подумав, согласился Мишель, – так тебе что, на поиск ответа своей крови жалко?
– Да мне и твоей не жалко.
– Мне нельзя, – вздохнул Мишель, – чаши не должна касаться кровь комедиантов, музыкантов…
– Ты что, комедиант? – перебил Пана.
– Я служил в театре, – серьёзно ответил Мишель. Пана посмотрел на него удивлённо, такого факта в биографии Мишеля Бакинского он не знал.
– Вообще-то гибель угрожает каждому, в чьей крови менее шестнадцати колен дворянства.
– Так и отлично, «все хиппи дворяне», – вспомнил Пана известную формулу.
– Вот ты с волосатыми подонками истину и ищи! Это же не алкотестер! А чаша Адонирама!
– А я-то тут при чём?! – возмутился Пана.
– Прописано, что ритуал может быть не опасен для достигшего совершенства, в каком либо мастерстве! Здесь кроме тебя, никто не подходит!
– Мне до совершенства, как до Африки, – пробурчал польщённый Пана.
– Ты христианин?! Ты профессионал?! Ты хочешь получить ответ?! Тогда вперед! – Мишель протянул ему чашу.
Пана с сомнением покрутил ее в руках.
– И что будет?
– А я знаю? – честно признался тот. – Увидим! Я Аннушке кое-что почитал, так она теперь её в руки брать боится. А тебе что?! Меньше знаешь – крепче спишь!
– Загоним душу, вдруг кому сгодится, – вздохнул Пана и полоснул ножом левое запястье.
Мишель щедро, до верха залил добытую с Паны кровь розовым портвейном. Чаша действительно заиграла. Меж выделившихся ручек на розовом фоне серебром проступили рельефные капли, очерченный преломлённым светом череп обрёл объём, оба с восторгом любовались эффектом.
– Я знаю! Истина в вине! – как ребёнок радовался Мишель.
– Вино кровь мира, мир наш кровный враг… – подтвердил Пана.
– Наш человек!
– Классно! – согласился Пана, – за Истину!
– Да прибудет с востока! – поддержал Мишель, принимая идущую по кругу искателей Истины чашу.
– Ну вот, встанем мы на путь истины, – рассуждал Пана над опустевшей чашей, – и познаем что я идиот, тебе-то какая в том польза?
– Буду знать, что ты идиот, – кивнул Мишель.
– Ну а познаем, что идиот не я, а все вокруг, какой от этого прок?
– Будем знать, что все идиоты, – опять кивнул Мишель.
– Так жить-то один чёрт среди идиотов! Так какая разница, кто из нас идиот?!
– Вот именно! Главное понять сущность! Только познав истину можно не быть идиотом! Ты-то это понимаешь?
Пана кивнул.
– Наливай! – и двинул Мишелю чашу Адонирама.
Тот критически оценил ее объём.
– Наливаем только по «планке шлатера»! «Планка шлатера» – лучшее изобретение бакинских алкоголиков! – деловито забубнил он, разыскивая разградуированный карандаш, свой прибор измерения ёмкости.
На бомжатнях обычно не было не только стульев, но и одинаковой посуды. Пану отчего-то не удивило, что на «планке шлатера» нашлась насечка и для чаши Адонирама.
Вернувшаяся Аннушка застала разгар проникновенной полемики о значении гиероглифического языка символов в понимании философско-этического мировоззрения раннего христианства.
С третьей бутылки портвейна Пана обнаружил в себе удивительную ясность понимания столь сложной и малоизученной темы.
– Столб мудрости, тосканского ордена, обозначает Соломона, столб силы, дорического, он же царь Гирам, а коринфского, Адонирам! – с трудом вещал Мишель тыкая в книгу.
– Понял! Гирам-Абиф – дорическая колонна! – старательно мотал головой Пана.
– Нет! – не соглашался Мишель. – Дорическая – это Гирам, царь Тирский!
– Понял! Наливай! – В конце концов, Пана мог и напиться, он считал себя в отпуске.
Все дороги ведут в Рим. Какие бы мечтания о перемене жизни ни лелеял Пана, долго расслабляться ему не доводилось. Будто ангел свыше брал его за шиворот и ставил на свое место. Вот и теперь с жестокого бодуна его поднял звонок неизвестного заказчика, смутив все благочестивые намерения отрешиться от суеты этого мира.
– Вот блин, чёртова «чаша Адонирама», – ворчал он, одеваясь да пытаясь припомнить всё, что случилось накануне. – Проспаться, и то не дала!
В условленном месте его встречала весьма колоритная парочка – высокий статный Макс, в белой рубашке, галстуке и идеальном, с иголочки костюме, на котором лежал такой же идеальный длинный плащ.
«Петух гамбургский!» – мелькнуло в голове Паны, к подобным инопланетянам он относился с предубеждением.
Зато второй, Сева, был местным. Для определения этого хватало взгляда. Короткая куртка, подвижное лицо, обрамленное мятой кучерявой шевелюрой, он сошёл бы за «своего в доску» парня, если бы не серьёзные, пронизывающе-колкие глаза.
– У нас есть заказ на партию карточных столов, – изложил суть предложения Макс. – Мы уже некоторое время занимаемся этим, – Макс с Севой переглянулись с лёгкими улыбками, – и решили, что проще арендовать столярный цех и самим организовать производство. Нам вас рекомендовали, как специалиста.
Пана был тронут. Его очень интриговало, кто это его рекомендовал? Но из всех роившихся в похмельной голове вопросов этот показался не самым уместным.
– А что? В Питере уже столов не делают? – поинтересовался он.
– Скажем, у нас есть заинтересованность этим заниматься, – дипломатично ушел от ответа Макс. – Мы обеспечим всем, что потребуется, при необходимости наймём рабочих.
– А моя задача?
– Для начала посмотреть цех, оборудование, всё подготовить и сделать экземпляр. Месяца на это хватит?
Что толку, что Пана твердо решил порвать со всеми этими фрезами, цехами и всей прежней жизнью?! Его мысли в этот момент витали уже далеко от наставлений мудрой Аннушки.
Цех института «Гидрохим» представленный Пане, был просторным П-образным помещением, разделённым на станочный и сборочный участки. Всё было в рабочем состоянии, шумела вентиляция, ходили мужики в пропитанных клеем робах.
– Мы можем арендовать этот цех в вечернее время, – пояснял Макс, – в первую смену работают институтские, думаю, с ними всё согласуем и проблем не будет.
– А своих людей я могу привлечь?
– Пожалуйста! В пределах начисленной суммы.
Пане ещё не оформили пропуск в учреждение, а он уже ежедневно торчал в цехе исследуя территорию «Гидрохима».
Мужики встретили кооператора доброжелательно, с готовностью показывали инструмент, станки и прочие достопримечательности своих владений.
Цех был явно не перегружен работой, пара оконных блоков да несколько свежеструганных досок, вот и всё, что говорило о производстве.
Столы, изготовление которых здесь предполагалось организовать, должны были соответствовать образцу 19 в. Требования Макса с Севой касались в основном «рабочей поверхности»: чёрный, полированный, с широким бортом и заданным игровым полем, обтянутым бильярдным сукном. Конструктивная разработка в рамках предложенного немецкого образца оставалась за Паной.
Несколько дней его деятельность казалась вялой. Он то сидел за верстаком, с тетрадкой в клеточку, то шлялся по территории, работала лишь голова Паны.
Только на первый взгляд производственный процесс кажется последовательностью скучных механических операций. На самом деле он как шахматы основан на логике и творчестве, здесь тоже возможны как озарения, красивые партии, так и неудачные ходы.
Пересчитывая узлы и детали, Пана вёл увлекательную игру, и эта игра его куда более захватывала, чем шахматы, в которых даже от самой блестящей партии еще не родилось ничего материального.
Может Макса с Севой и беспокоила бездеятельность Паны, но они это ничем не проявляли. Они вообще резко отличались от привычного образа «руководителя», лица обременённого заботами и ответственностью, обязанного во всё лезть и всё ускорять. Отличие стало более очевидным, когда оказалось, что они могут не только не мешать.
Посетовав как-то, что существующий стандарт пиломатериалов плохо вписывается в его расчёты, Пана уже на следующий день встречал машину нестандартной доски.
– Есть выход на пилораму, – сухо пояснил Макс удивлённому Пане.
Так было со всем, касалось это фрезерных головок, или винтов для вайм. Любая потребность удовлетворялась на следующий день. Пана не сдерживал эмоций.
– Вы ещё и «в контакте» с металлообрабатывающим инструментальным заводом?!
– Есть выход на токарей, – так же скупо подтверждал Макс.
О своей деятельности они не распространялись. Пана не знал даже названия предприятия, в котором Макс был директор, а Сева бухгалтер и на которое он, собственно говоря, и работал. Может, специально от него это и не скрывали, но лишнего в те времена, старались не болтать.
Спустя неделю в цехе появился Лёшенька. Он оказался единственным, кого Пана сагитировал на участие в очередном прожекте. Лёшенька не хватал звезд с неба, пока они вместе учились на мастеров художественной мебели, не дотянув до четвёртого курса, он вылетел из училища и загремел в армию. Биография Лёшеньки была богата всякими несуразными событиями. В учебке его отделение, отправленное в тайгу на неделю за кедровыми шишками, нашли в этой тайге только спустя три месяца. Из Монголии, куда его отправили механиком-водителем лёгкого танка, Лёшеньку комиссовали по ранению, он с танком свалился в ров, и пушкой ему перебило ногу. На гражданке Лёшенька занимался сначала печатью фальшивых талонов на водку, затем продажей казахских сигарет «Астра» в пачках питерской «Стрелы», да и много ещё чем. Перспектива честно зарабатывать деньги казалась Лёшеньке очень заманчивой, такого опыта в его жизни ещё не было.
Пана был рад компаньону. Кроме прочего, он закончил склейку балясин, основной опоры в принципиальной схеме старинного стола, и вид этих громадин говорил, что в одиночку будет проблема даже установить их на токарный станок. Его шахматная партия продолжалась в новой стадии. На токарный станок с заряженной балясиной Лёшенька смотрел долго и молча.
– И ты собираешься это включить? – наконец спросил он.
– А как же? – с неудавшимся оптимизмом вздохнул Пана. Лёшенька уже и так понял, что попал покруче танка. Помолчав ещё немного, и видимо решив, что раз работать за зарплату так опасно для жизни, пусть будет что будет, с боевым кличем: «как полетит, ложись!», ринулся к станку.
– Влево, за станину прыгай! – откликнулся заботливым советом Пана.
С воем турбореактивного лайнера тяжелая склейка балясины начала набирать обороты. Напряжение металла скрежетом и свистом царапало нервы, наконец, пронзив их оглушительным выстрелом и грохотом, балясина дрогнула и начала вибрировать.
– Уходи! Проваливай! – орал Пана застывшему за коробкой передач Лёшеньке, но балясина продолжала биться подгоняемая патроном, а Лёшенька – стоять в позе изготовившейся пантеры. Наконец балясину выбило, и она взвилась свечкой. Хромой Лёшенька в грациозном прыжке достал до выключателя и бросился в сторону. Балясина с грохотом ухнулась об пол.
– Ну как? – в радостном возбуждении сверкал глазами Лёшенька.
– Хреново! – ответил ещё не отошедший от трясучки Пана.
– Ось вилки полетела… – оправдывался он, перетирая это событие в затянувшемся перекуре, – вроде самую здоровую взял, фигня, мы сейчас другой крепёж соорудим, всё равно вилок для таких здоровых деталей нет.
Пара часов работы закончилась водворением балясины обратно в токарный станок.
Склейка успешно перенесла выпавшие на её долю испытания, чего нельзя было сказать про нервы её создателя.
– Ну что? Врубаем?! – светился нездоровым азартом Лёшенька.
– Нет, пошли, покурим… – безвольно мычал Пана, оттягивая до последнего очередной момент истины.
Наконец деревянная клееная масса снова стала вращаться, поднимая вокруг пылевые вихри. Пана и Лёшенька в оцепенении прислушались к ровному низкому гулу.
– Вроде стабильно… – заключил Пана.
– Ну, я пошёл? – как-то буднично произнёс Лёшенька.
Пана ничего не мог ответить. Его мозг был занят, лихорадочно вспоминая, в какую сторону креститься.
Сам вид Лёшеньки, на фоне вращающегося творения его мысли внушал ужас. Не нужно было богатого воображения, чтобы представить, как легко тому в любую секунду может снести башку.
Прикосновение резца к материалу ознаменовалось хлопком, и массивная деталь снова задрожала в станине. Для Паны время остановилось. Ему казалось, Лешенька опять тупо замер перед станком, на самом деле он даже не успел набрать воздуха, что бы крикнуть: «Беги!»
Деталь с оглушительным залпом взмыла над головой Лёшеньки, грохнувшись у него за спиной. Тот продолжал стоять как вкопанный.
– Ты обалдел?! – накинулся Пана на ни в чём не повинного Лёшеньку. – Видел же, вибрация пошла! Что стоишь?! О чем ты думаешь!!!
– Я не думаю… – севшим голосом отозвался напарник. – Мне надо не думать, я не люблю думать, ты думай.
Вряд ли какие другие слова могли так быстро остудить пыл Паны. На него будто ушат воды вылили. Он и действительно весь взмок. Рубашка прилипла к телу, по вискам струился по т.
– Вот и день прошёл… – оглядевшись, обречённо констатировал Лёшенька, видимо оценивая свой первый рабочий день.
– А мы всё ещё живы, – согласился Пана.
– Что завтра делать будем? Этой уже хана, – показал Лёшенька на развороченную склейку балясины.
– Не переживай, у меня ещё две таких есть!
На следующий день вся утренняя смена бурно подводила итог валявшейся на полу деятельности кооператоров. Мужики с любопытством анализировали вспаханный и расколотый торец увесистой балясины, выставленной на всеобщее обозрение. Это не только будоражило их профессиональное любопытство, но явилось поводом жарких дебатов. У каждого было своё решение такой занимательной задачи.
– Сосна не держит! Для такого веса нельзя в сосну упирать, на торцах более плотное дерево нужно! – выступал один.
– Да какое тут дерево?! Смотри, на какую глубину вмяло! Здесь любое дерево разнесёт! – убеждал другой.
– Болтанка вмяла! Не лопнули бы швы – и болтанка бы не началась!
Появился Пана, и толпа советчиков накинулась на жертву. Они так утомили, что он вообще не мог думать о деле пока наконец не закончилась институтская смена и не пришёл Лёшенька.
– Сегодня твоя очередь токарить, – мрачно предупредил он с порога.
За неспешной работой по подготовке новой балясины Пана переваривал напиханную в него информацию. Он обдумывал слова пожилого столяра, жарко спорящего с другими рабочими.
– Сажать только на глухой конус с солидолом!
– Дед, без подшипников тут всё сгорит к чёртовой матери! – оппонировали ему.
– Болванка и будет подшипником! Сама будет центроваться! Ты что думаешь, подшипники всегда были?! Раньше все так и делали!
– В конце концов, какая разница? – рассуждал Пана. – Ну будет греться, может, начнёт гореть, лишь бы сразу не рвануло, а там увидим.
Насадив своё массивное творение на новый, «глухой» центр, с солидолом, они заняли исходные позиции: теперь место камикадзе занял Пана, а Лёшенька наблюдал за происходящим из-за электрощита с общим рубильником, готовый в случае чего обесточить цех.
Скрежет и лязг металла сменился однообразным устойчивым гулом. Заготовка крутилась минут пять, «дедовский подшипник» действительно работал. Пана обнаглел настолько, что, прячась за коробкой передач, разогнал деревянную массу до тысячи оборотов. Поднявшийся вихрь трепал его шевелюру, массы воздуха метались по цеху, гоняя пыль в леденящем кровь, глухом рёве, пока его не перекрыл пронзительный свист, извещающий об истощении запаса солидола в импровизированном подшипнике.
Испытание прошло нормально.
Перекурив и слегка уняв дрожь, компаньоны подготовились к следующему этапу – обработке балясины.
С каждым новым проходом стружка шла всё ровней, снижая как риск потери центровки, так и бешеный до боли пульс в висках Паны, вызывающий мучительный жар за ушами.
– Во! Мать твою! – только и смог вымолвить он, когда в затихающей груде советского чугуна, мирно сбавляла обороты преобразившаяся балясина.
– Да-а уж! – протянул подошедший Лёшенька.
Объезженная масса дерева походила теперь на три одетых друг на друга цилиндра.
– Мы её сделали! – с восторгом и облегчением повторял Пана, даже не заметив, что из-за нервного напряжения отказала шея. Следующий этап его не беспокоил. Центрованная и откалиброванная болванка сидела в токарном станке как влитая, и придание ей формы, напоминающей шахматную ладью, оставалось делом техники.
Он был убеждён – эта партия за ним!
Врубив станок и дождавшись, когда обточенная махина, уже не поднимая прежних бурь, набрала обороты, Пана без спешки поплёлся к задней бабке, подтянуть центр.
То, что произошло дальше, ещё долго отзывалось звоном в его оглушённой голове. Это можно было сравнить только со взрывом. Огромную, в десятки килограмм балясину просто разорвало под самым его носом. Он остолбенел, упершись глазами, в пустую как воронка станину.
Пана не видел опустевший станок, его зрение моментально отключилось и долго ещё потом настраивало резкость, а сознание, покинув этот мир, улетело в какой-то иной.
За грохотом он слышал лишь отзвук могильной плиты, упавшей меж трёх символических столпов силы и мудрости царя тирского. Перед глазами возникла знакомая чаша, наполненная до краев перед раскрытой мечём книгой, где в тусклой бесконечности продлился зал, наполненный шелестом одежд и молчанием последователей забитого камнями, но сохранившем слово, идущих, во имя Первого, перед собранием вольных вынести вердикт посыпанному пеплом.
Если бы очухавшийся Лёшенька, увидев Пану, мог испугаться ещё больше, то, наверняка бы, так и сделал, но максимальное количество адреналина он уже получил. Пана стал статуей, его шевелюру, руки, плечи покрывал толстый слой пыли и мела.
– Дорогой искателей, вскормленных кровью… – ещё звучало в контуженной голове, когда сознание возвращало Пану обратно.
– Крови нет! Нет крови! Всё вверх ушло! – тормошил его Лешёнька. – Вот стоял бы ты не за бабкой, а у стола! Было бы море крови!
– Ты за кем повторял? – наконец промямлил Пана.
– Что повторял? За кем?
– Что за кем?
– Давай уже, очухивайся! – заботливо отряхивал его Лёшенька.
Приведя Пану в чувство, Лёшенька схватил кувалду и с диким рычанием набросился на последнюю третью склейку. Пана равнодушно смотрел, как отлетают делянки под яростным натиском кувалды.
– Вот такую и надо точить! Так и надо! – приговаривал тот, размахивая кувалдой.
Пана взирал на это безучастно.
Шахматная партия с цехом, которую он разыгрывал с таким увлечением, больше не казалась ему занятной. И разве он разыгрывал эту партию? Разве сам он не был пешкой, которую можно легко разменять или пожертвовать?
Что-то переклинило в голове, он не понимал, что происходит. Он просто делал свою работу, что не так?
Мистика происходящего сковала волю, переплетая мысли – что за договор с «чашей Адонирама» заставил его скрепить кровью по пьяной лавочке этот грёбаный подзаборный философ, интеллектуал подъездный Мишель Бакинский?! Это что ли, его «путь познания», «обретения Истины»?!
«Тогда на фига такая «истина», с которой денег не заработать?!
Ничего себе поиск «смысла жизни»! Методом самоубийства! И что тогда мошенничество?!», – всё больше и больше заводился Пана. И чем острей становилось непонимание, тем сильней желание объясниться с Мишелем.
А ещё лучше – просто набить тому морду.
Человек – в основе своей создание религиозное и другим в принципе быть не может.
За миллионы лет эволюции, представление о мире каждого живого существа складывались как в первую очередь – составляющая необходимого ему пакета функций, в котором такие понятия, как «опыт» или «знания» всегда были, конечно, важным, но лишь вспомогательным элементом.
Поставьте во главу угла «знание», и эволюция окажется бессильна.
Но вера многих убеждённых индивидов в науку, помазанников божьих, истинных Ариев, социальную справедливость, демократию и прочую религиозную чушь говорит, что с эволюцией у нас пока всё в порядке. А глядя, как здоровенные лбы с пеной у рта и оглушительным грохотом рогов бодаются на весь мир за незыблемость своих убеждений, даже как-то неловко, усмехаться над невинным суеверием старушки, тихо обходящей стороной чёрного котика.
Да и что вообще считать «суеверием»?
Суеверием назвал когда-то Папа Римский метод лечения подагры венгерскими крестьянами красной шерстью и отваром из ивовых прутьев, надо сказать, вполне логичный с точки зрения современной фармацевтики, предложив их правителю для борьбы с этим недугом соответствующую тогдашней науке молитву.
Суеверием называют нынешние дипломированные специалисты, желание выправить линию судьбы или очистить карму, порекомендовав для решения подобных проблем сеансы психолога или психотерапевта, после посещения храма, разумеется.
Решать свои кармические проблемы традиционным методом общения с предками в мыслях Паны не было, но и исправление кармы битьем морды Мишеля Бакинского не входило в основные планы.
Как каждый столкнувшийся с чем-то непонятным или необъяснимым, Пана желал лишь одного – понять, что происходит. Какая связь между навязанной ему Мишелем для постижения некой «истины» «чашей Адонирама», обрушившейся чередой аварий и видениями, постигшими его при контузии у токарного?
Задать все эти вопросы он мог только Мишелю Бакинскому.
И наконец его поиски увенчались успехом, когда в толпе на Невском мелькнул знакомый бродячий образ Иисуса.
– Мишель! – заорал Пана на весь проспект, – иди сюда и доставай свою хрустальную кружку! Я её тебе о башку разобью!
– Чего орёшь?! – зашипел, приближаясь, Мишель. – О таких вещах вообще орать не надо, я тебе как человеку…
– «Человеку»?! Да меня чуть в клочки не порвало! Это вообще большая удача, что я сейчас здесь стою! Давай рассказывай, какую такую «Истину» со своей кружкой по бомжатням собираешь?!
– А что случилось?! – живо заинтересовался Мишель.
Пана смутился, не хотелось посвящать кого-то в свои кошмары, тем более расписывать собственные видения.
– Много чего, – пробурчал он недовольно, – после твоей «чаши Адонирама» у меня на производстве сплошные аварии! Расскажи, кого моей кровью кормили?! Какая истина должна якобы открыться?!
– Ты что, суеверный, что ли? – ухмыльнулась наглая волосатая морда.
– Послушай, Мишель… – стараясь быть спокойным и доходчивым, пояснил Пана, – у меня после твоего «обряда» чешутся кулаки тебе морду набить, а я с тобой как лох разговариваю!
– Ты же не думаешь, что это из-за чаши?
– А ты? – огрызнулся Пана.
– Да всё от головы идёт… – бубнил, оправдываясь, Мишель Бакинский.
– Не переживай, я в Кащенко и на тебя койку займу! – пообещал собеседник.
– А я будто там не лежал?! Про Истину ему расскажи! Сам молчит как партизан, – заворчал тот, – будто кто-то знает, есть ли она вообще, эта Истина?!
– Да что за «Истина»?! Что это за хрень и на кой она сдалась?! – вновь закипел Пана. – Она у тебя что, одна на все случаи жизни?!
– Почему «у меня»? – пожал плечами Мишель. – И более умные люди считали, что в основе всего лежит единый порядок, заложенный Создателем, и всё существует по единому закону! Потому не бывает случайностей и во всём есть закономерность. Некоторые даже считали ее доступной пониманию, не всех конечно. Для мистика «Истина» – это алгоритм мироздания…
– И что?! Из этих «мистиков» хоть кто-то что-то внятное нашёл? Есть реальные доказательства этой самой «закономерности»? – пытался уяснить Пана.
– Был один христианский фанатик, делом жизни считал определение точной даты конца света, причем точкой отсчёта брал возрождения Израиля. Исаак Ньютон его фамилия. За двести лет в Европе так и не додумались, что с его архивом делать? Вроде серьёзный учёный, а такой фигнёй занимался. Вот и хранятся теперь его рукописи в национальной библиотеке государства Израиль. Как-никак, тот его ещё в восемнадцатом веке предсказал!
А ты – «где доказательства Истины?» Думай, о чём спрашиваешь!
– Грузишь мозг, – расстроился Пана, – с тобой точно только в Кащенко.
– Не грузись! Будет мозг здоровый как у гориллы! – издевался Мишель, но взгляд его оставался серьёзным.
– Какая связь? Где я и где Израиль?! Я хочу понять, что здесь и сейчас происходит!
– Так внятно разъясни, что происходит?!
– Я и сам бы хотел, чтобы мне разъяснили.
– Так не считай себя самым умным! Всегда найдётся тот, кто с чем-то подобным дело имел. Следуй очевидному, – пожал плечами Мишель Бакинский, – не знаешь сам – ищи, кто знает!
«Ищи, кто знает, – ворчал себе под нос Пана, – да те уж лет сто как в могиле. Ты мебель в магазинах видел? Кого искать?»
Впрочем, в логике Мишелю не откажешь, ведь мастеров потому и называют мастерами, что их жизненный путь не проходит бесследно. И всегда есть те, у кого общение с мёртвыми входит в круг профессиональных функций.
Поиски вели Пану к штаб-квартире реставраторов. Просто придти, поговорить, не получилось, пришлось буквально напрашиваться на аудиенцию.
Подходя к их логову, он решил, что этот двухэтажный домик дали тем в издёвку, чтоб было кому латать, если совсем развалится. Однако, самозахлопывающаяся стальная дверь с домофоном за полуразрушенным крыльцом, больше напомнила банковский офис, и говорила о нежелательности для хозяев излишнего беспокойства.
По узким коридорчикам и заваленным всяким хламом комнаткам Пану провели в маленькую, светлую кухоньку, где довольно уютный обеденный стол опоясывал самодельный угловой диванчик, на котором давали приём хозяева. Хозяев было трое, один помоложе и двое за сорок, со схожими укладистыми бородками.
– Юра, Вася, Саша, – в экспресс-режиме представил себя и всех встретивший Пану Юра. Пане были приятны эти люди, но чувствовал он себя среди них скованно.
– Мы тут перед вами все, все кто остался, какое дело привело вас к нам? Саш, поставь чайник! – закончил Юра не лишённое официоза приветствие.
– Знаете, Юрий… – Пана замолк, он не привык таких зрелых, да ещё и бородатых людей называть по имени.
– Нет, это всё там! – с иронией понимая смущение гостя, улыбнулся Юра, махнув рукой за окно, – это там, «Юрии Геннадьевичи», «Василии Петровичи», а здесь так не принято, иногда к этому приходится привыкать.
– Мне вас рекомендовали как лучших специалистов, – снова попытался начать разговор Пана.
– И в какой же области? – вновь иронично улыбнулся хозяин.
– У меня проблема со склейкой. Я надеялся получить совет: как составить, клеить, обработать?
– Даже не знаю, чем мы сможем помочь, а что вы делаете?
– Стол, карточный стол. – Пана выложил тетрадку с чертежами. Юра и Вася занялись тетрадкой, а Саша продолжил занимать гостя беседой:
– Видите ли, у нас своя специфика работы, мы используем свои обратимые клея, применяемые в реставрации, они требуют несколько иной подготовки и технологии.
– А что вы используете? Можно посмотреть? – настаивал Пана.
– Конечно! – Через минуту Саша демонстрировал маленькие прозрачные пакетики с чешуйками и гранулами. – Это мы выписываем из Германии, дорого конечно, но Вася и сам туда регулярно ездит. Здесь, к сожалению, много чего нет. Чайник закипел! Будете чай?
Вид пакетиков расстроил Пану.
– Мне таких мешок надо, – пробурчал он.
– Дело в том, что мы вообще не используем синтетику. – Юра с Васей отложили тетрадь, и внимательно рассматривали гостя.
– А как планируете основание делать?
– Есть большой токарный станок по металлу. – На эти слова Вася скривил мину.
– Нет! Он переделан, там стол по дереву есть, – отстаивал Пана свой проект.
– Да, я понимаю, но это не совсем то. Вы, я вижу, уже пытались? Ну и как?
– Чуть не убило! – честно признался Пана. – Будто у эмульсии разом все швы поехали, но я сам всё «на скол» тестировал, швы были нормальные!
С улыбками реставраторы закивали, выражая понимание.
– И настоятельно прошу вас больше не пробовать! – шутливо взмолился Юра. – Сейчас Вася предварительно подсчитает стоимость работ, поговорите с заказчиком, мы готовы оказать вам посильное содействие.
Вася, сверяясь с тетрадкой Паны, уже рисовал на клочке бумаги стройную колонку цифр.
– Я не очень понимаю в долларах, – осёкся Пана, который доллары в глаза не видел.
– Мы не работаем за рубли, – так же мягко и доброжелательно отозвался Юра, – если у заказчика рубли, пусть их сам идет и меняет. По сегодняшнему курсу ваш стол стоит… – Юра взял у Васи листок и калькулятор, – Ваш стол без отделки стоит около ста восьмидесяти тысяч рублей. Это недорого, – заключил он.
Названная сумма как-то не вязалась с видом этих мужчин, в свитерах и пыльных передниках, с маленькой кухонькой, протёртой клеёнкой на столе и ободранными стенами.
– Если надумаете – милости просим, – всё так же приветливо улыбался Юра, явно давая понять, что аудиенция заканчивается. – Может, вас интересует что-то ещё?
Пана прихлёбывал свой чай, с тоской уставившись в стену. Ему нечего было сказать на веские доводы реставраторов.
– Это что? – наконец спросил он, указав на прибитый над столом барельеф из почерневшего от времени металла с силуэтом сидящей под циркулем птицы.
– Пеликан. Считалось, что пеликан может вскармливать птенцов собственной кровью. Довольно известный символ, – пояснил Юра.
– «Путь искателей вскормленных кровью»? – пробубнил Пана всплывшую из недр сознания фразу.
Реставраторы переглянулись.
– А что ещё про это скажешь? – резко перешёл на «ты» Юра.
– Сверху циркуль, – замямлил Пана, – раскрытый циркуль символизирует диапазон избранных, – вспомнил он уроки Мишеля Бакинского.
– Ты кто по образованию, парень?
– Столяр, – признался Пана, – столяр-мебельщик.
Воцарилась долгая неловкая пауза.
– Ты на этом не останавливайся! Нас тут трое осталось, самых необразованных, так и из нас у самого необразованного только два высших. Это мы так про себя шутим!
– А заказчик у тебя кто?
– Не знаю, мажор какой-то.
– И сколько платит? – Реставраторы явно не спешили заканчивать, уже, казалось, исчерпавшую себя беседу.
– Двадцать тысяч.
Услышав названную сумму, Саша в конце стола подпрыгнул от возмущения.
– Так вот кто расценки по Питеру сбивает! – крикнул он с гневом, то ли притворным, то ли нет.
Витя сделал мину, как будто ему наступили на больную мозоль.
– Ну нельзя же так! Ну нельзя! – Юра буквально молил о вразумлении. – Нельзя так с ними! Открой глаза, посмотри вокруг! Они и так уверены, что все даром на них должны работать!
Пана смутился, не понимая, в чем он виноват. Для него это были огромные деньги. Он один получал, наверное, как вся первая смена Гидрохима!
Встреча утратила церемониальность. Бурно совещающиеся реставраторы просто ушли, не очень вежливо оставив озадаченного гостя. Вернулся один Юра.
– Ты швы тестировал на сосне? – начал он с порога. – А на внешний обруч клеил березу? ПВА чье? Эмульсий сейчас в Питере четыре, еще продают финскую, мороженую, здесь производитель важен!
Пана с замиранием сердца слушал «оставившего понты» реставратора. Он недоумевал, с чего вдруг ребята забыли, что «не работают с синтетикой»?
В тот же день он летел в цех на крыльях, загруженный заветными банками. Советы реставраторов, как теперь казалось, касались очевидного.
И хоть окрылённому Пане довлеющее над ним предзнаменование рока уже не виделось столь мрачным и необъяснимым, у него были все основания воздать должное почерневшему от времени образу пеликана, возведя этот образ в разряд своих самых счастливых талисманов.
С новой энергией он взялся за работу. По батареям лежали пробники для оценки швов, за фуганком стопки делянок, Пана прессовал новую балясину. Через три дня с хитрым лицом указал на неё Лёшеньке.
– Ну что? Твоя очередь?
И протянул тому кувалду, тестируй.
Лёшенька за время его депрессии развил кипучую деятельность. Он обстрогал и загрузил в станок обгрызенную склейку, и радовался, как ребёнок, прогнанному цилиндру. Пана сильно ему завидовал, тот действительно считал это успехом. И хоть зауженная балясина всё равно никуда не годилась, счастливый Лёшенька пыхтел, украшая её валиками да рюшечками. Он уже считал себя отцом-основателем, изготовившим первую балясину в истории этого цеха.
Пана не мог отказать себе в удовольствии поиграть на чувствах Лёшеньки, уже привыкшего к радостям мирной жизни.
– Если его самомнение после зауженной балясины так раздуло, что же будет после широкой?
Он был уверен, что Лёшенька согласится. Неужели тот уступит роль первопроходца?
И Пана не ошибся. Лёшенька деловито обстучал склейку кувалдой, и они приступили к установке её в станок. Через час поднявшаяся в цеху буря вновь трепала волосы Паны, а из-под резца Лёшеньки гейзером била стружка. Балясина вела себя мирно и покладисто, услужливо посвистывая, когда наступало время кормить ее солидолом. Для окончательной доводки ему пришлось под предлогом корректировки шаблона чуть не силой отгонять ликующего Лёшеньку, которому он не мог доверить такого деликатного дела.
К концу дня напряжённой работы перед ними медленно вращалась его красавица. Её форма напоминала нечто спелое и мягкое, казалось, отекая, она нависла над собственным поясом с мелькающими пазами для ножек. Пана долго любовался своей единственной в мире балясиной.
Он был уже не тем самонадеянным юнцом, который пару недель назад вошёл в этот цех.
Боги больше не издевались над кооператорами.
Макс с Севой их тоже не доставали, но дата была оговорена, и стол должен был стоять.
– Вот блин! Неделю на балясине потеряли! – сокрушался Пана, скорей из вредности, чем с досады. Балясину он считал своим лучшим произведением и половиной работы. Уже через три дня у неё были и ножки, и крестовина, и восьмигранная рама. Но нужно было ещё изготовить кучу приспособлений: цулаг, корреток, вайм.
– Вот не был бы ты двоечником – пошёл бы линейки под профиль ножки сделал! – ворчал Пана.
– Так скажи что надо, я и сделаю, – простодушно откликался Лёшенька.
– Ты линейку для царг уже «сделал»!
– Ну, ты же не сказал, что ограничительное кольцо из размеров надо вычитать! – возмущался Лёшенька. Пана, махнув рукой, плелся к ватману, считать разницу диаметров и вычерчивать нужную кривую.
– Дятел ты! Лёшенька! Это для той фрезы надо было вычитать, а для этой надо прибавлять!
Лёшенька на эти приступы вредности не реагировал. Он полагал, что каждый должен заниматься своим делом, дело Паны, рассчитывать линейки, разбираться с фрезами, а его – пилить и строгать, и он знал, что в этом качестве он ему очень нужен, как бы тот не ворчал.
Про себя Пана даже восхищался Лёшенькой. Тот на весь день мог заменить шлифовальный станок, ритмично ровняя мускулистым телом древесную поверхность.
«Я бы так не смог… – думал Пана, – мне бы надоело…»
Трудности, связанные с покрытием, Пана пытался решить методом промышленного шпионажа. На предприятии, где делали чёрную офисную мебель, он выяснил, что красят они обычной нитрокраской, но разводит её один мастер, приезжающий два раза в неделю, делая это при закрытых дверях. Пана узнал, что в состав тот добавляет мыло и алюминиевую пудру. Но этой информации было недостаточно, а времени на детальное изучение вопроса не осталось.
Пришлось на ходу изобретать своё покрытие, в основе которого были нитрокраска, бесцветный лак и крем для обуви «Сочи». Получилось вполне сносно.
В назначенный день стол был готов.
Даже непроницаемый Макс выглядел взволнованным, руководя выносом и погрузкой этого ценного экземпляра. Пана тоже с трудом сдерживал эмоции, постоянно кривясь, то заметив разводы на покрытии, то щели в наспех подогнанной и обтянутой сукном крышке. Их судьба решалась где-то на Лиговском проспекте, куда его не приглашали.
Видимо всё прошло хорошо, потому что на следующий день он увидел сияющего Макса, отметив про себя, что улыбка идёт не всем.
Пытаясь придать торжественность моменту, Макс разложил бумаги и толкнул речь. Пана чуть не поперхнулся, услышав, что он с Лёшенькой теперь провозглашаются мастером и главным специалистом этого цеха.
– У них для Лёшеньки другой должности не нашлось?!
Но что и Лёшеньке положен приличный индексируемый оклад, было приятно.
Огорчало лишь, что речь теперь шла о найме рабочих, должны придти люди, а работы осталось немерено. Приспособления не закончены, он ничего толком не мог сказать ни по количеству рабочих мест, ни по объему продукции. А что он мог сказать? Всё последнее время он делал стол. Договорились все вопросы утрясать в процессе. На первую неделю Пана просил у Севы не более трех рабочих.
Его пугал приход незнакомых людей, которые будут от него что-то ждать, которым он будет что-то должен.
Он гнал эти страхи, надеясь на защиту свыше. Ведь теперь у него был свой ангел-хранитель – пеликан.
«Прошёл огонь, воду и медные трубы», – говорят о бывалом, повидавшем жизнь человеке. Не каждому дано познать, каково оно, испытание славой, признанием, возвышением над другими, и уж совсем немногие искренне могут сказать, что прошли это испытание достойно.
Душевный дискомфорт, охвативший новоиспеченного начальника кооперативного цеха перед приходом новых людей, не отпустил его и позже.
Из приведённых Севой рабочих двое были маститыми столярами, в нагрузку с молодым парнем, станочником. Пана испытывал жуткую неловкость, в том, как они смотрели, как пригибались, когда он говорил, как подчёркнуто быстро бросались выполнять то или иное распоряжение, в конце концов, как люди, увенчанные густой сединой, обращались к нему, пацану, по имени-отчеству! Для Паны это было невыносимо.
Зато Лешенька носился бодрый и счастливый.
Спасением Паны стал молодой станочник Женька, он был единственным, с кем тот мог общаться без угрызений совести. К тому же оказалось, их новый станочник деревообрабатывающие станки впервые в жизни видит, так как по специальности токарь-фрезеровщик по металлу. С ним и занялся Пана фрезерами, а Лёшенька со столярами начали заготовку деталей для первой партии столов.
Женька был очень толковым, да и переучиваться ему труда не составляло. Очень скоро он стал незаменимым, и Пана наконец имел думающего помощника. Увлекшись с Женькой, он упустил заготовку деталей, ведущуюся под руководством его «главного специалиста», и скоро об этом пожалел.
– Ты охренел, Лёшенька?! – на весь цех орал Пана. – Пять миллиметров разница в размерах! Пять! Да за миллиметр в училище двойку ставили, а за два мастер в журнале ноль рисовал! Три десятых должно быть! Три десятых! Господи! И послал же Ты мне «главного специалиста»! Да если бы я знал! Да неужто не таскал бы этого идиота за шиворот, чтобы он ПТУ хоть на тройку закончил?! – молил Пана над угробленной партией деталей.
На самом деле его взбесил не Лёшенька, а те маститые столяра, на которых он его с чистым сердцем оставил. Этих-то чему-то учили?! Ну а Лёшенька?! Ну что с него взять?!
О срыве начала цикла пришлось докладывать Севе.
Как и все прочие, этот вопрос решился уже на следующий день. Просто, придя в цех, Пана не увидел тех «маститых столяров», вместо них сидели другие, еще более пожилые люди. У него не было желания с ними общаться. Единственное, что он мог для них сделать, это лично контролировать заготовку. И это раздражало, так как и без того дел было по горло. Кроме недоделанных цулаг и вайм, что он как-то надеялся спихнуть на Женьку, ему необходимо было определиться хотя бы с количеством рабочих мест. Для этого требовалось рассчитать партии деталей, представить расположение и движение штабелей, последовательность и продолжительность работы на станках, увязать всё с работой сушильной камеры, периодом отделки и интересами первой смены «Гидрохима».
Хотел он того или нет, его шахматная партия с цехом продолжалась.
Только теперь на нём висел ещё и производственный процесс, вплоть до настройки станков.
Новых маститых столяров тоже уволили.
Пьяными на фрезер он их не пустил. И вообще попросил Севу больше не брать на работу людей с дипломом «столяра».
– Не знаю, чему их там учили, мне лучше работать с металлистами, – пояснил он.
Когда газетные разделы «ищу работу» измеряются разворотами, а «предлагаю работу» не переваливают и столбец, такое пожелание удовлетворить не сложно.
Появились новые люди. Они появлялись и исчезали, их становилось всё больше и больше. Он привыкал не запоминать лиц, кадры были делом Севы. Откуда приходили, куда уходили эти люди, Паны не касалось.
Когда он рассчитал производственный цикл, всех рабочих перевели на сдельщину. Оклады остались лишь у него и Лёшеньки.
Женьке пробить оклад не удалось.
– У нас и так уже есть главный специалист! Зачем нам еще один?! – недоумевал Макс.
Единственное, что удалось Пане, это пробить должность бригадира с надбавкой. Но отрабатывать зарплату Женька должен был у станка не разгибаясь, целый день, и Пана практически лишился своего помощника.
Лёшенька с головой ушёл в руководящую работу.
Их отношения быстро испортились.
– Да где ты был, когда я балясины точил?! Забыл, как за рубильник прятался?! – орал Лёшенька в ответ на наезды Паны.
Пана с тоской глядел, как коверкает организационная деятельность, в общем-то, неплохого трудягу-парня. Хуже всего было то, что Лёшенька теперь всерьёз считал себя «главным специалистом», у него на всё складывалось свое мнение, которое он уже не стеснялся высказывать.
– Не думал бы ты, Лёшенька, – просил его Пана по-дружески. – Тебе это вредно.
– Когда ты прекратишь так меня называть?! – рычал в ответ Лёшенька. – Я же тебя Паной больше не называю?! Надо же понимать! Я с людьми работаю!
Впрочем, даже Пана не мог не признать успехов Лёшеньки. Тот метался по цеху, карая и милуя, раскручивая эту производственную машину. И новое финское покрытие для столов осваивалось уже под руководством его «главного специалиста».
– Надо же! – удивлялся, разглядывая прилично покрашенный стол Пана. – А ведь и без мозгов можно руководить?! Пожалуй, без мозгов оно даже и лучше…
Он уже без сарказма отмахивался от текущих производственных проблем фразой: «По этому вопросу у нас есть главный специалист!»
И с улыбкой вспоминал их подвиги у токарного, иногда ему даже хотелось, чтобы опять вылетела балясина, просто посмотреть на кипучую «организационную деятельность» Лёшеньки.
– Он тут, наверное, пол-цеха поувольняет!
Но послушные балясины мирно вращались, гудели валы фуганков и фрезеров, производство двигалось по просчитанному им циклу.
А он всё реже появлялся на работе.
Драконовская дисциплина, установленная Севой для наёмных рабочих, на него не распространялась. Лишь Лёшеньку бесило, что все вопросы Макс по-прежнему предпочитал обсуждать только с Паной.
К прочим прелестям свалившейся на Пану руководящей работы относились функции по поддержанию мира и взаимопонимания кооператоров с трудящимися «Гидрохима».
Со сдачей их цеха в аренду Гидрохимовский пролетариат очутился в двойственном положении, меж двух предприятий, двух начальств, двух разных производств, принципов и в полной мере, между двух систем.
Нужно быть Паной с его дипломатическим талантом, чтобы понять, почему на столь зыбкой почве не полыхнуло ни одного конфликта. И чего это ему стоило!
Надо сказать, гидрохимовские мужики относились с своим кооператорам нежно. С появлением кооператива их статус повысился. Лишь они могли по-хозяйски исследовать и оценивать деятельность кооператоров, они же стали главными поставщиками всех свежих новостей, столь интригующих весь институт.
Кроме того, никто, кроме рабочих столярного цеха, не мог так наглядно, воочию видеть разницу складывающихся здесь производственных отношений и подходов, не имел такого выбора. И если производственная деятельность кооператоров вызывала в их экспертном сообществе скорее одобрение, то на складывающиеся производственные отношения те поглядывали свысока. Никто из них не спешил менять гордый статус «сотрудника НИИ Гидрохим» на не столь очевидные выгоды кооперативного сдельного рабства.
Внешне казалось, что между производствами царила полная идиллия. Хоть рабочим Гидрохима и приходилось теперь протискиваться на свои места сквозь штабели кооператоров, но все подходы к станкам были свободны, оснастка снята, а настройки сброшены под ноль, что на тонком языке профессиональной этики означало уважение арендаторов к хозяевам. Для демонстрации чего станочники кооператоров каждый раз перенастраивали все оборудование цеха.
«Гидрохимовские» столяра принимали этот посыл верно, отвечая взаимной любезностью – так, даже инструментальные шкафчики, обычно запертые от шляющегося днём по цеху народа, вечером оставались открытыми.
Конечно, в первую очередь в этом был заочный диалог двух капитанов, полевых командиров двух производств, волею судьбы разведенных по разные стороны идеологического фронта.
Никакие генеральские решения не могли очертить сферы пересечения интересов двух хозяйствующих на одной территории субъектов. Как впрочем, и «очертить» саму эту территорию. «Цеховая периферия», как сушильные камеры, склады, заточной участок, что было необходимо развивающемуся кооперативу, находилось вне зоны арендаторов. Но и НИИ это фактически не принадлежало, так как львиную долю всей этой «периферии» столяры цеха НИИ «Гидрохим» создавали самовольно и считали своей. Теперь мастер столяров, со всей пролетарской прямотой вздымал знамя их классовых интересов.
Всякий раз этот здоровенный розовощёкий детина расплывался в умилительной улыбке, завидев приближающегося к нему начальника кооперативного цеха. Он обожал Пану, как кот пробирающуюся в его домик мышь.
Пана, призванный в этом межклассовом конфликте отстаивать свободу предпринимательства, выходил на бой с открытым забралом. Ему тоже был симпатичен этот упёртый здоровяк, он искренне жалел, что жизнь свела их на таких условиях.
Их сражения разгорались в стороне от посторонних глаз, и мало кто догадывался, сколь драматичны были поединки двух полевых командиров, протекающие по схожим сценариям.
Изложив суть возникшей проблемы, Пана слышал в ответ:
– Ты же знаешь тариф?! Стакан! – громогласно провозглашала довольная краснощекая физиономия мастера цеха.
Тот знал, выставляя на стол приготовленную бутылку.
Мастер столяров пил всё, что горит: от дешёвого «Рояла» до местного «гидролизного» спирта, считающегося техническим. Но в общении с кооператорами разыгрывал пролетарского денди.
– Фи! Что за дрянь?! – морщился мастер, разглядывая бутылку. – Нет! Я такое не пью! Водку разве можно в магазине покупать? Нынче все кому не лень её гонят, тут отравишься и не заметишь, здоровье дороже!
Всё это было уже знакомо. Пана знал, что и обсуждение условий, на которых тот примет бутылку, и её совместное распитие – это ещё даже не начало переговоров. Прелюдия к ним начиналась, когда со словами: «Да! Редкостная дрянь!» – опустевшая бутылка летела в мусор.
– Не понимаю, как ты эту гадость пьёшь?! – оборачивался мастер всей своей могучей тушей. – Вот у меня тут кое-что получше! Сам сравни и оценишь! – И на столе появлялась необъятная бутыль качественного зернового спирта, грузинской чачи или чистейшего домашнего самогона.
Каждый раз это были редчайшие, не покупные деликатесы, которые тот специально держал для таких случаев.
Отказ пить для уже изрядно надравшегося начальника кооперативного цеха означал не только плевок в душу всей касте местных столяров, но и остановку его производства.
Только утвердившись, что до собутыльника дошла чистота его помыслов и не меркантильность интересов, одержав моральную победу над идеологически чужеродным кооператором, мастер столяров был готов к переговорам, и капитаны начинали обсуждать конкретные вопросы по режиму сушильных камер, смене ножей или отгрузке штабелей. И добытые столь неимоверным трудом соглашения всегда выполнялись!
А трудовой коллектив развлекался сюрреалистичной картиной, как за длинной чередой рабочих второй смены, проходящих ежедневный пристальный контроль ответственного за кадры Севы на малейшие признаки опьянения, что грозило тем немедленным увольнением, в цех вваливался их в дрезину пьяный начальник. И в очередной раз, поцапавшись о чём-то с «главным специалистом», сваливал с работы к чёртовой матери.
Хоть самому Пане и в страшном сне не виделось, что когда-то придется столько пить, на их мнение ему было плевать. Он был на войне, которую не выбирал.
Чувство душевного дискомфорта, охватившее его с приходом первых рабочих, так и не отпускало. Он привык не замечать лиц.
Это дома, у телевизора он мог уверять себя, что занят большим важным делом, что благодаря ему многие люди имеют возможность кормить свои семьи, и как ни крути, он несёт в этот мир только добро, но в цехе…
Среди напряжённых спин этой снующей или жующей свои бутерброды массы, занятой монотонным копеечным трудом, он чувствовал лишь тоску и безнадёжность. Цех давил и угнетал Пану.
Он не помнил собственных рабочих. В память врезался лишь разговорчивый военный пенсионер из Прибалтики со сложной фамилией, угощавший всех селедкой собственного посола. Тот с юмором, даже азартом рассказывал, как с провозглашением независимости Эстонией остался без квартиры, дачи, семьи, где ночевал в Питере и куда поедет, когда скопит денег.
Пана, не раз заступался за старика, как он сам, частенько приходившим пьяным.
– Ты что, паноптикум собираешь?! – недовольно ворчал Сева. – Конечно! Еврей-алкоголик! Большая редкость! А у нас есть!
В конце концов того уволили.
Настоящим громом для него стало известие об увольнении Женьки. Женька ушел сам, и Пана даже поехал зачем-то к нему на квартиру.
У Женьки были очаровательная жена, маленькая дочка, большой уютный коридор, дальше его не пригласили.
Впрочем, может, и приглашали, но он не пошёл, он не помнил. Ему было слишком стыдно. Стыдно за то «добро», которое он для них сделал.
Потому что если это считать добром, что же тогда зло?!
К чему только не привыкает человек! От вечных льдов до палящих пустынь распространилось это неприхотливое создание, заселив самые глухие уголки планеты.
Набеги, катаклизмы, голод, объясняют ученые мужи, переселения, запустение некогда многолюдных городов, ставших гробницами и храмами забытых цивилизаций. Но нам ли, детям и наследникам тех дорог разъяснять, отчего не в нашей столь непритязательной природе жить, что в храмах, что в гробнице?
Думала ли маленькая девочка, бродя по питерским мостовым под неспешные рассказы бабушки о прошлом, что этот город может стать чужим? Что неведомый рок, призвавший три столетия назад её предков в топи гиблых болот воздвигать то, что станет их гробницей и храмом, рано или поздно настигнет и её?
Очевидно, бабушка знала больше, чем стремилась рассказать внучке. Ее напевное повествование о придворных дамах елизаветинской эпохи, блистательных кавалерах екатерининского двора порой сбивался, утрачивая стройность и обращая вдохновенную песнь в невнятное бормотание забывшего урок ученика.
– Ну, бабушка! Расскажи! Что дальше было?! – приставала внучка, теребя рукав пожилой женщины.
– Не знаю. Не помню! – отмахивалась от неё бабушка. – Не могу, не поймёшь, рано тебе ещё, – смягчалась порой старушка под натиском детского любопытства, – понимаешь, судьба у них была другая, она на всём их роду прописана. Подожди, вот подрастёшь, всё узнаешь, всё тебе расскажу!
Что стоит обмануть детскую наивность, с её убеждением, что бабушка всегда будет рядом?
Как часто вспоминала Маргарита это бабушкино упорство! Как корила себя, что столько времени проведя с ней, так о многом не успела расспросить! Бабушка жила в своём, отдельном мире, в котором восемнадцатый век, когда их великий пращур дерзал собственным росчерком пера утверждать указы от имени самой Екатерины, занимал куда больше места, чем век нынешний.
Девятнадцатый век лишил потомков благородного рода прежнего аристократического блеска, но сохранил их имена в зданиях, мостах и железных дорогах имперской столицы, вырубив золотом в фойе «Горного института».
Всё это легло немалым грузом на плечи юной Маргариты, когда пришло время определяться в жизни. Мать настаивала, что дочь должна продолжить семейные традиции и поступать в архитектурный.
Маргарита же считала минимум недостойным плеяды славных предков пытаться продолжать то, к чему не чувствовала никакого призвания. Предпочтя совершенно иную стезю, выбрав биофак. Мама отнеслась к этому с пониманием.
Мама Маргариты была человеком совершенно другой эпохи. Пройдя непростой карьерный путь до значительных постов по строительству и архитектуре, она наверняка могла бы немало поведать об испытаниях, выпавших в двадцатом веке на долю семьи, связанной кровными узами чуть ли не со всеми благороднейшими родами империи. Но никогда об этом не распространялась.
И если в разговоре с дочерью невзначай проскальзывала запретная тема, умолкала, хмурилась, недовольно выговаривая: «Ты ещё на улице где-нибудь об этом брякни!»
Маргарите подобные предостережения были ни к чему, она и сама прекрасно понимала, что обсуждение родословной – плохая тема для студенческих вечеринок. Но подобный подход матери не разделяла, даже осуждала. Ей был чужд и непонятен тот безотчётный страх, который испытывала мать от всего, что внушало Маргарите только почтение и гордость. И если бы всё ограничивалось только непониманием!
Для Маргариты переход мамы на ответственный пост в городском правительстве ознаменовался установлением жесточайшей финансовой диктатуры. Ни одной сколь-нибудь ценной вещи больше не могло появиться в доме без товарного чека. Бережно сохраняемых теперь в стопках «архива расходов».
В то же время другие, её личные вещи исчезали.
Письма, фотографии незаметно пропадали и раньше, но теперь Маргарита лишилась всех упоминаний о бабушке, фотографий, памятных безделушек и даже дневника, в котором пыталась сохранить некоторые её рассказы.
Настоящим апогеем маминой страсти заметать следы стало исчезновение части фотографий из свадебного альбома, вскоре после её бракосочетания. Этого Маргарита снести уже не могла, закатив грандиозный скандал.
Семейные бури стихли лишь с решением мамы «вернуться в родовое гнездо», коммуналку на канале Грибоедова, оставив молодым свою, заработанную честным трудом отдельную квартиру.
Вполне приличные апартаменты по меркам девятнадцатого века «на Грибоедова» занимал ещё их прадед.
Внукам досталась лишь библиотека – комната в коммуналке, последний клочок былого великолепия, единственное, что тем удалось отстоять за минувший век.
Героиней последнего эпизода этой столетней обороны общепризнанно считалась бабушка, которая на заре шестидесятых, когда в доме начали капитальный ремонт, вследствие повреждений от взрыва авиабомбы, просто отказалась покинуть квартиру. Она сохранила библиотеку несмотря ни на что, так и продолжая жить на стройплощадке, в бочке. Здесь она и оставалась до конца своих дней.
Маргарита понимала, что все эти семейные ссоры, разногласия с матерью – лишь следствие. Слишком безжалостен был к их семье двадцатый век, слишком тяжёлым грузом лёг он на хрупкие женские плечи.
Единственное, что ее по настоящему беспокоило – психологическое состояние матери. С тревогой видела она, во что обходится её милой, доброй, патологически честной и ответственной маме тащить на себе такую ношу – спасение архитектуры Петербурга. С жаром убеждала её прекратить свою работу в правительстве, прекратить эту безнадёжную, бессмысленную борьбу. Что не в то время вступила она на этот пост.
Мать со всем соглашалась, всё обещала и продолжала нести свой крест, игнорируя увещевания дочери.
Пока наконец в ходе очередной реорганизации вследствие очередной правительственной программы маму с почётом не отправили на пенсию. Маргарита была счастлива. Мама считала, что и нереализуемую строительную программу, и реорганизацию затеяли лишь для «зачистки поля» нужным людям, но приняла свою отставку если и не с радостью, то, как минимум, с облегчением.
Так, скромным торжеством без излишней помпезности город отметил окончание трёхсотлетней службы династии зодчих, проводив на заслуженный отдых последнего прямого потомка Бушей и Камерон.
То, что они с мамой – последние из оставшихся на земле прямых потомков рода Камерон, стало для Маргариты такой же неожиданностью, как и для её ничего не подозревавшего мужа.
С той лишь разницей, что она была к этому готова, а он нет.
Как жалела она, что взяла его на тот роковой юбилей Скавронского! Она решила ехать в Москву из любопытства, ей очень хотелось увидеть хоть кого-то из родственников, о которых так много слышала, но никогда не видела.
Не было дня, чтобы она не вспоминала тот момент, потрясение мужа, момент, разверзший поток несчастий её жизнь.
И всё сводилось к одному.
Происхождение всегда относилось к интимной части её жизни. Она никогда не думала и не знала, как на это могут реализовать окружающие. Потрясение мужа было для Маргариты неожиданным и странным. Изо всех сил она пыталась всё это как-то смягчить, обратить в шутку, старалась не реагировать на обрушившийся поток подозрений и упрёков. Всё тщетно.
Больно было видеть, как изменились их отношения, как отдалялся столь близкий ей человек. Муж стал нелюдим, то торчал на работе, то подолгу молчал, застыв перед зеркалом.
Наверное, она просто устала прощать. Тогда ей казалось, что она делает всё, но не видит шагов в ответ.
К последнему разговору с мужем она готовилась давно, задолго до того, как после смерти Скавронского её официально провозгласили наследницей рода Камерон.
Но и в этом совпадении трудно было не видеть распростертой десницы рока.
Наследство Скавронского было лишь катализатором.
Наверное, это было жестоко. Маргарита осознанно шла на разрыв. Но разве в том не была мольба о помощи? Надежда, ожидание того самого ответного шага?
Конечно Маргарита хотела, чтобы у её сына был отец, но она не должна и не желала жить с чужим человеком.
Как жалела она обо всём сделанном, сколько бы дала, чтобы остановить ту прежнюю себя!
В постигшем мужа ударе Маргарита винила только себя.
Потянулись долгие недели и месяцы больничных коридоров, муж почти не говорил, и практически ничего не помнил.
– Это «блокировка», защитная реакция, – пояснял лечащий врач, – теперь нужен только покой. До положительной динамики не надо ничего форсировать.
Но «положительной динамики» не было, что заставило пересмотреть первичный диагноз. Привыкающей к плохим новостям Маргарите подтвердили худший прогноз.
– Быстро прогрессирующая опухоль головного мозга, – констатировал нейрохирург из «Поленова», – операбельна, шанс есть, я считаю, надо пробовать, тянуть нельзя. Вы не виноваты, – успокаивал он кающуюся женщину, – опухоль развивалась давно, при таких симптомах возможны и галлюцинации, и изменение личности, вы не виноваты, это болезнь.
А жизнь Маргариты теперь делилась по датам назначенных операций, чтобы снова и снова узнавать об их отмене, день за днём, месяц за месяцем.
Как-то после очередной отмены назначенной мужу операции разъярённая Маргарита ворвалась в кабинет нейрохирурга, требуя разъяснений: почему? И когда всё это кончится?
– Когда? – протянул врач, подняв отяжелевший взгляд на отчаявшуюся женщину. – Хотел бы я знать когда, и я хотел бы знать, почему наши же шунты я покупаю за свой счет. И кого здесь вообще оперируют по ночам?
И продолжил, упершись в Маргариту пристальным, тяжёлым взглядом:
– Вот если бы вы могли вывезти мужа в Германию…
– В Германию?! – опешила Маргарита. – В Германии врачи лучше?!
– «Лучше»? – ухмыльнулся медик. – Да у нас операций подобных вашей за год проводилось более трехсот! А во всей вместе взятой Европе только шесть. Тут и разница в законодательствах, и…
Я готов оперировать вашего мужа. Но, к сожалению, сегодня это возможно только в Германии. Здесь… – Хирург с чувством грохнул стаканом о стол.
Испытания, выпавшие Маргарите, в полной мере разделила ее мать, которой они оказались не по силам. Маму поразил инсульт, обрушивший на несчастную дочь новую лавину забот.
К счастью, мама оправлялась хорошо, выглядела вполне дееспособной, только перестала узнавать буквы, совсем разучилась читать.
Для истерзанной дочери это было знамением.
Она хотела увезти мать из библиотеки, ставшей для неё символом всех проклятий уходящего во тьму веков рода зодчих. Та отказывалась наотрез, утверждая, что сроднилась с этими шкафами и сама стала частью «Камероновой галереи», как в шутку называла свое жилье ещё их бабушка. Но мистический ужас Маргариты был неодолим, а у мамы не было сил сопротивляться, она сдалась, выпрашивая у дочери ещё хоть только пару дней.
Вызов следователя обрушил всё, что ещё связывало Маргариту с безоблачным прошлым.
Мама ещё лежала на полу с небольшой, почти бескровной ранкой у виска, распластавшись лицом вниз в своем любимом голубом халате.
Такая маленькая и хрупкая, на фоне старинных дубовых шкафов «библиотеки Камерона»! Маргарита ничего не понимала, не реагировала на окружающих, лишь настоятельные требования следователя проверить наличие ценных вещей на время привели её в чувство.
Вокруг царил необычный беспорядок, но Маргарита слишком хорошо знала эту комнату, где с её младенчества каждый предмет сохранял свое место.
Вещи, книги, всё было здесь, она не видела лишь пары маленьких интерьерных акварелей, оставшихся от бабушки, но зная мамину страсть «заметать следы», разве могла она что-то утверждать?
Единственное, на что Маргарита пыталась указать следователю, что в комнате явно рылись. Мать никогда бы не допустила такого беспорядка.
– Наличие беспорядка свидетельствует в первую очередь об отсутствии попытки скрыть улики! – высокомерно констатировал следователь, ухмыльнувшись в густые чёрные усы. – Следов борьбы нет, соседи ничего не слышали, деньги, ценные вещи на месте, – деловито подвёл он итог с казённым сочувствием, – пожилая женщина затеяла приборку, упала, а что вы хотите? Обычная история. Тем более у неё был инсульт. Никакого криминала здесь нет, – подытожил он результаты своего недолгого следствия.
И до того ли было Маргарите?
Скопленных мамой денег за годы честной государственной службы вполне хватало на похороны, но этого было недостаточно ни для жизни, ни уж тем более для лечения мужа в Германии. Пенсия которого обращалась в пыль с той же стремительностью, как курс рубля на валютной бирже.
Пришлось Маргарите достать запылившийся диплом. – Попробую найти что-то профильное, – делилась Маргарита с последним из оставшихся с ней близким человеком.
Сыну пришлось до срока повзрослеть к своим девяти годам. Он давно перестал спрашивать про отца, понимая как тяжела для мамы эта тема, серьёзно, по-взрослому ухаживал за бабушкой.
Маргарита лелеяла надежду, что сын не помнит того злополучного дня, тех слов, которые наговорили они с мужем.
Но когда однажды сын остановился на том месте, где упал его отец, и застыл точно так же, как тот, перед стеной, на которой когда-то висело выброшенное Маргаритой зеркало, всё в ней похолодело. Всё естество пронзил ужас от сознания, что ничего не кончено, не она последняя наследница рода Камерон!
Навязчивая мысль защитить сына, заслонить и уберечь было единственным, что давало ей силу и смысл к существованию. Подобно матери, Маргарита сожгла всю переписку Скавронского, уничтожила всё, что могло хоть как-то намекать на аристократическое происхождение сына.
Однако, было и то, что она уничтожить не могла, – город, с его дворцами, мостами и храмами, возвышавшимися над ней гробницами её предков. Она брела по нему, убеждая себя только в одном – она последняя.
– Микробиологи нам, конечно, нужны, – удивлённо глядела на Маргариту женщина в институте защиты растений, – но понимаете, оклад три тысячи четыреста и это всё, что мы можем предложить. Дорогая моя, бежать отсюда надо, а не на работу устраиваться!
– Три четыреста! – жаловалась Маргарита сыну. – Я и не думала, что такие зарплаты бывают! Это что же? Месяц работать только чтобы коммуналку оплатить?!
– Завтра на почту выхожу, – известила она в другой день. – График замечательный, говорят, можно до трёх почту разнести и свободен, обещают девять тысяч в месяц! Потом добавят.
Однако на следующий день к трем она не вернулась, приплелась к половине седьмого и рухнула на диван.
– Обувь не подходит… – сдавленным голосом жаловалась Маргарита. – Ещё и эта сумка с почтой, руки болят!
На второй день она пришла ещё позже, но уже с решительным видом и без нытья.
– Я туда больше не пойду, – твёрдо объявила Маргарита.
– Я устроилась уборщицей в тот новый дом на углу! – возбужденно сообщила она сыну спустя пару дней. – Там охрана, свой дворник, мне только наводить порядок в подъездах. Жаль, платят всего шесть тысяч, зато график свободный! Когда удобно, тогда и выходи! Здорово ведь? – делилась она. – И рядом, и тебя из школы всегда встречу и с музыкалкой и спортивной никаких проблем, а там наведу порядок, и буду поддерживать, график составлю, где мыть, где мести, где пыль протирать.
С работы на следующий день она вернулась уставшая, но счастливая.
– Весь дом перемыла! – отчиталась она. – Завтра протру везде пыль, подмету, будет у меня чистота идеальная!
Но на следующий день сын застал её злой и подавленной.
– Зараза, – изливала душу Маргарита. – «Я, – говорит, – ещё вчера обратила внимание, что вы пыль не протерли, а сегодня, похоже, вы и мыть не собираетесь!» Представляешь? Эта зараза мне выдаёт! «У нас, – говорит, – дом элитный, жильцы состоятельные, нужно всё успевать каждый день!» Представляешь? Каждый день мыть весь дом! И это за шесть тысяч! Дом у них элитный! Жильцы состоятельные! Так какого же вы шесть тысяч платите?! Жаль, что не в рожу я ей этой тряпкой залепила… – не могла успокоиться Маргарита. – В общем, я там больше не работаю.
Третье место уже не вызывало у неё каких-то сильных эмоций. Оформившись в «уборке офисов», она просто стала ходить на работу. О работе особо не рассказывала.
– Да и что рассказывать? – со своей обычной легкой улыбкой отвечала она на вопросы сына. – Работа как работа. Только, говорят, с днём зарплаты у них вечно проблемы, могут по две недели не давать, да и с трудовой книжкой у них зарплата семь тысяч, а без трудовой восемь, говорят «за вычетом подоходного», чушь, конечно, хотелось бы по-нормальному оформиться и работать, да где же такое найдёшь?
Офис, который достался Маргарите, находился довольно далеко, в районе «Автово». И занимал почти весь четвёртый и пятый этажи большого, невзрачного здания красного кирпича в производственной зоне.
Но внутри! Это был один большой зал, поблескивающий сквозь стены стекла непривычной радикальностью черной и красной отделки «хай-тека». Пространство делил нависающий балконом остаток верхнего этажа. Нижний ярус занимали стеклянные кубы кабинетов, потрясающие абсолютной прозрачностью, и диваны в том же стиле «хай-тек», из никеля и дерматина.
– Мы занимаемся проектированием, трёхмерным моделированием и специализируемся на московский рынок, – представляла статная симпатичная секретарша место её новой работы, – все деньги там, в Питере рынка нет. Основная деятельность проходит через интернет, так что и посетителей у нас немного.
На недоумение Маргариты, зачем тогда содержать такой огромный офис, секретарша сухо пояснила:
– Мы пытались перенести всю деятельность в интернет, но это был неудачный опыт.
В обязанности Маргариты входило поддержание идеальной прозрачности стеклянных кубов и полного порядка в офисе, чем она должна была заниматься два раза в день.
Работы было немного. Вся компания, занимавшая пустынную залу, состояла из секретарши, бухгалтерш, располагавшихся в одном из кубов, двух директоров, да двух программистов, затерявшихся со своими компьютерами где-то на верхнем ярусе. Редки были и посетители, решающие свои дела с директорами, за звуконепроницаемым стеклом.
Привыкшие к людским потокам городов знают, что и в мелькании толпы попадаются лица, которые врезаются в память надолго.
В очередном посетителе, фривольно беседующим с директором за стеклом не было ничего странного, разве чрезмерная бледность, подчеркнутая чрезмерной чернотой волос, но Маргариту будто прошило током, когда незнакомец за стеклом остановил на ней свой задумчивый взгляд. Она не понимала, почему, но он казался ей очень знакомым.
– Кто это? – спросила она выпорхнувшую секретаршу, с которой у неё сложились доверительные отношения.
– Испанец, – отрапортовала та на бегу, – город заключает договор на подсветку архитектурных памятников. Это представитель испанской фирмы. Художник-осветитель. Очень интересный контракт!
Очевидно, испанец приходил не раз, но не в часы работы Маргариты.
Однако однажды он заявился во время ее вечерней уборки, когда офис был уже пуст, обозначив свое появление громкой и долгой тирадой на французском. Маргарита отложила тряпку, чтобы объяснить иностранцу, что офис закрыт, рабочее время закончено и пусть он приходит завтра! Вполне приличный французский ей достался в наследство от бабушки. Иностранец удивлённо посмотрел, и произнес на чистом русском языке:
– И почему с таким французским мы моем пол?
– Да потому что российскому рынку труда что французский, что латынь! – по-французски огрызнулась Маргарита, намереваясь продолжить своё занятие. Но домыть полы в тот день ей не довелось.
Возможно, эту историю можно было бы представить как самый фантастический городской роман между полномочным представителем иностранной компании, ведущей переговоры с городскими властями, и уборщицей.
Впрочем, на следующий день, Маргарита там уже не работала.
Художник-осветитель оказался не совсем испанцем.
Впрочем, кем он оказался, для Маргариты становилось всё более и более запутанным, чем больше она о нём узнавала. Напористый, общительный, умеющий быстро расположить к себе Жан, как он просил себя называть, утверждал, что родился в России. Его предки, принадлежавшие к древнему дворянскому роду, в годы революции бежали во Францию, родители были из той волны эмигрантов, что на волне патриотизма пятидесятых вернулась в СССР, где он и появился на свет, получив вполне русское имя. Но советская действительность оказалась им не по нутру, и при первой же возможности они бежали обратно, где Жан вновь сменил имя и заканчивал образование уже в Америке.
В голове Маргариты не помещалось, как, имея родителей во Франции, дом в Америке, иметь британское подданство и работать в испанской компании, да ещё и располагавшейся в мальтийском торговом представительстве?
И что ей до этого? Ей просто нравилось быть Золушкой.
Ей нравились лёгкость и непринужденность его общения, ощущение твёрдости мужского плеча. Тема языков превалировала в начале их знакомства, Жан был настоящим полиглотом, даже жаловался, что в этом есть большое неудобство. В разговоре с собеседником он мог не замечать, как переходит с одного языка, на другой.
– Но думаю я по-русски! – утверждал он многозначительно.
Багаж Маргариты был куда скромней, она действительно немного знала латынь, когда-то даже читала с бабушкой Цицерона. Совсем плохо, в рамках школьной программы изъяснялась на немецком.
И как-то в припадке откровенности призналась Жану, на его заявление: «Долг каждого дворянина знать язык своих предков», что как раз языка своих предков она не знает.
Тут же сжала зубы в неловкой паузе, осознав, что сказала слишком много. Тема предков, которой столь вольно бравировал Жан, для Маргариты была запретной.
И всё же она ощущала непривычную лёгкость в общении с Жаном. Может, от того, что ей давно не хватало близкого человека, а может, потому что не питала в отношении него никаких иллюзий.
Она искренне делилась всем, чем могла – смерть мамы, история с мужем. Ей нравилось, сколь серьёзно Жан относится к каждому её слову, являя истинно дворянское благородство.
Маргариту оформили в представительстве на какую-то должность, и она впервые в жизни получила зарплату в долларах. На выяснения, в чём же теперь заключаются её обязанности, Жан с улыбкой отвечал:
– В первую очередь хорошо выглядеть! Потому что обязанности твои теперь сугубо представительские – будешь представлять мне Петербург!
И Маргарита честно выполняла свою работу, таская Жана по самым интимным уголкам города своего детства. Ей уже было не до чего, она просто была счастлива.
Единственное, что омрачало это счастье, – работа Жана в Петербурге подходила к концу.
Она жила неизбежностью их расставания.
Полной неожиданностью, даже шоком для Маргариты стало заявление Жана, что его юристы согласовали условия лечения ее мужа в специализированной клинике Кельна. Их фирма даже готова профинансировать его в рамках своей программы благотворительности! Он долго втолковывал обалдевшей Маргарите, что эти расходы для его испанской компании вовсе не убыточны, что деньги вернутся через налоговые и прочие отчисления согласно испанскому законодательству, но только за дорогостоящую операцию. Фирма не может брать ответственность за всё! За длительную последующую реабилитацию должна отвечать Россия, а пребывание, транспортировка и прочие накладные расходы лягут на неё.
И его юристы готовы подготовить Маргарите полный пакет документов, включая обеспечение средствами, например, за счёт передачи прав на их совместное с мужем имущество.
– А ты с сыном можешь переехать ко мне, – произнёс он серьёзно в ответ на её долгий, вопросительный взгляд. Маргарите действительно надо было основательно подумать.
– Думай, – великодушно согласился Жан, – но я хочу, чтобы ты знала, что в любом случае у тебя есть выбор – отправишься ли ты с мужем в Кельн или со мной в Барселону.
Подобный выбор перед Маргаритой не стоял. С мужем ее связывали сын да чувство вины, обратившееся теперь в благодарность и за счастливые прошлые годы, и даже за саму возможность подобного выбора. Ведь по сути, чужими друг другу они стали задолго до его приступа.
Подписывая подготовленные юристами документы, она ставила точку в своих отношениях с мужем, с лёгким сердцем и чувством до конца исполненного долга.
Она даже не поехала провожать его в аэропорт.
Вместо этого отправилась бродить по граниту набережных с опущенной головой, разглядывая мягкие волны поблескивающих свинцом каналов.
Подводя черту под всей своей прежней жизнью, Маргарита грустила, что ей нечего оставлять, не с кем прощаться и не о чем жалеть в городе ее предков.
Но было одно место, куда не прийти она не могла. Она долго стояла, глядя в воду канала Грибоедова, набираясь решимости вновь подняться в квартиру прапрадеда, коммуналку с «Камероновой галереей», убившей ее мать.
– Так, а там нет ничего! – удивлённо сообщила соседка, радостно встретив и усаживая Маргариту к чаю. – Хочешь, открою, посмотри! У меня ключи ещё от твоей бабушки, мы тут все и за мамой ухаживали, после инсульта, там бригада грузчиков целую неделю работала, всё вывезли! Даже стеллажи разобрали!
Пред ошарашенной Маргаритой предстали пустые стены разорённой библиотеки.
– И крутился тут один, иностранец, бледный, кучерявый, – тараторила соседка, – мы все думали, что ты ему эту комнату продаёшь!
Маргарита ничего не понимала. Ведь ей только сейчас предложили подписать документы! Ей нужны были объяснения.
В торговом представительстве царила суета. Офис компании выезжал. Приёмная была заставлена какими-то ящиками, коробками, кругом носили оргтехнику, папки. Маргарита требовала встречи с Жаном, но того на месте не было, и растерянная секретарша предложила ей дождаться в его кабинете.
Огнедышащей львицей ворвалась Маргарита в кабинет Жана, мечась в нём как в клетке. Кабинет был пуст, вдоль стен стояли какие-то картины, коробки с мелочами.
Вдруг она остановилась. Её гнев мигом рассеялся, раскатом прогремевшего над головой грома. Подобно безжизненной статуе замерла она, упершись взглядом в две маленькие акварели, с изображённой на них парчой колонных залов под вереницей столь знакомых ей гербов. Это была та самая пара интерьерных акварелей, что пропали из библиотеки в день смерти её матери!
Мир вокруг рухнул вместе с той прекрасной сказкой о Золушке, в которой она пребывала последнее время. В раскрывшейся бездне уже совсем по-иному представала и «случайность» их первой встречи, и его «бескорыстное благородство».
Рассудок остолбеневшей Маргариты сдал, не в силах связать смерть матери и Жана, ставшего ей столь близким человека. Его заполнял лишь ужас загнанного в ловушку зверя. Проклятие рода зодчих вновь дышало ей в лицо, глядя сквозь картонные глазницы акварелей.
И если в ужасе, сковавшем её естество, и оставались какие-то мысли, это были мысли о сыне.
– Я последняя!!! – кричала Маргарита во тьму веков, всем поколениям ушедших предков.
В ответ балтийский ветер с воем рушился на город, предрекая северной столице очередное наводнение. Синоптики тревожно извещали о всё новом, и новом подъеме уровня Невы.
Но хрупкой женщине, под порывами ветра крепко сжимающей малолетнего сына, до этого не было никакого дела. Подобно своему великому предку, день в день, ровно двести лет спустя, бросив всё, тайно, под покровом ночи бежала из Петербурга Маргарита, прижав к сердцу только самое дорогое, что у неё есть.
Наводнением ознаменовал город проводы наследницы трехсотлетней династии зодчих.
Дождем и ветром омывая путь последней из рода Камерон.
Что, как не разбушевавшаяся стихия способна ставить людей на место с их претензиями на божественность? И кому это знакомо лучше, как не городу в дельте Невы, свыкшемуся за столетия с непредсказуемой регулярностью наводнений? Только низкое, рвущееся о городские крыши небо да тяжёлые волны залива на мостовых, под клубами водяной пыли – вот и все прелести балтийского шторма.
– Всё зависит от уровня Невы… – стандартной фразой, как многие в такие дни, отвечал Пана, на все вопросы о ближайших планах. Шторм вмешался в них, внеся свои коррективы в распорядок, размышления и созерцание.
Наводнение стало итогом, очередной чертой в его жизни, временем оценок и осмысления сделанного.
Наверно, он ждал чего-то иного, но что не так, и кто виноват, раньше раздумывать было некогда. Голова была занята другим. Он занимался работой, которую знал, и его делом было добиваться решений и получать за это деньги, а не размышлять о смыслах или целях.
Макс постоянно настаивал на увеличении объема продукции.
Спустя четыре месяца его цех выпускал уже не одну, а три модели столов. Удачной стала модель «карточного» без сукна, с упрощёнными обводами и отделкой, что снизило себестоимость вдвое, соизмеримо повысив производительность.
Вдохновлённый этим успехом Лёшенька загорелся идеей еще более упрощенной модели. Он был убежден, что так сможет удвоить выпуск продукции.
Макс это воспринял положительно. Пана был против.
Он пытался донести до Лёшеньки, что его проект даже в случае успеха упрётся в производительность сушильных камер на входе и периода отделки на выходе, что единственное, чего тот сможет добиться своей «интенсификацией оборудования», так это тех же взрывающихся балясин. Причём тех рабочих, которых ему не удастся взорвать сразу, он мучительно потравит отделкой, без дополнительных отстойников, камер и вентиляции.
Всё было тщетно. Для его «главного специалиста» этот проект стал звездным часом. Наконец его слушали, к его словам относились серьезно, наконец, он смог подвинуть Пану с убеждениями того, что цех достиг максимума и невозможно выжать из него большего без увеличения производственных площадей.
В конце концов Пане это надоело. Он махнул рукой на кипучую деятельность Лёшеньки. Его не сильно беспокоило, что тот угробит людей и всё, с таким трудом ими созданное.
«Для этого пришлось бы основательно перестраивать взаимоотношения с первой сменой столяров, а он столько не выпьет!», – ухмылялся про себя Пана, – а во-вторых в стельку пьяный Лёшенька нравился ему куда больше.
Проблема производственных площадей становилась очевидной и Максу.
– Заказчики заинтересованы закупать не отдельные столы, а комплекты, – делился он с Паной новыми заботами, – необходим в том же стиле комплект кресел!
Организовать на площадях «Гидрохима» ещё и выпуск кресел, было фантастикой. Да и попытка Макса решить эту проблему оказалась не легче.
Для Паны это был поэтапно нарастающий шок, начавшийся, с въезда на территорию грузового порта. Того словно мешком по голове огрели, когда подвезли к борту стоящего у пирса здоровенного судна.
– Плавучая ремонтная база, порт приписки Таллинн, – пояснял Макс, – мы ее арендуем. Пошли цеха смотреть!
В кормовых рубках главной палубы Пану постигла очередная волна шока, лишившая его дара речи. Здесь располагались гигантские механизмы, очевидно предназначенные для обслуживания крупногабаритных корабельных агрегатов.
Наверное Макс что-то говорил, но он уже плохо соображал, не понимая, где он и главное – зачем?
Вынесенное стрессом сознание стало возвращаться лишь в помещениях носовой части, где располагались токарные, слесарные и столярные мастерские.
– Палубой выше комната отдыха, бильярдная и столовая, – спокойно повествовал Макс, – на этой деревообработка, посмотри, что есть, подумай что нужно.
– Макс, знаешь что?! – наконец выпалил Пана. – Какое здесь нахрен производство?!
– А что? – удивился Макс. – Чего не хватает, скажи?!
Пане всего-то предлагалось организовать плавающую фабрику! Даже самые поверхностные вопросы связывали мозг в узел.
– Да хоть на дирижабле, – ворчал он, – только мне-то на кой такие приключения?
Всё же он взял время на обдумывание этого проекта. Пана решил уйти с «Гидрохима», цех ему был больше не интересен.
Новое производство завораживало масштабами и широтой задач.
До наводнения он регулярно приезжал в порт, шлялся по рубкам, болтал с капитаном, пожилым эстонцем, последним из команды, да гонял с ним шары в бильярд.
Беседы с капитаном особо не развлекали, тема была одна – как всё плохо в Питере и как хорошо у него дома. Занятны были наблюдения капитана в отношении петербуржцев, он сыпал ими как из рога изобилия.
Это было любопытно. Хоть Пана и сочувствовал капитану, за год так ни разу и не увидавшему солнца, всё же казалось, что количество нарытого им за это время дерьма многовато даже для такого крупного города.
Бильярд был, пожалуй, единственным полностью укомплектованным и готовым к использованию оборудованием вставшего на прикол корабля. Со станков сняли всё что можно. Как это всё реанимировать, Пана не представлял.
Да это его и не волновало. Он был уверен, что бригада опытных слесарей-станочников запустит здесь всё за пару дней. Он даже знал, кто этим займётся.
Возвращение Женьки было первым условием, на котором он брался за новый проект. Именно Женьку он видел во главе этого корабля, где себе отводил куда более скромную роль. Теперь его больше заботили не винты или фрезы, а структура управления его плавучим храмом. Обходя переборки будущих цехов и участков, он размышлял, что здесь уже не будет места такой должности как «главный специалист». Очень не хотелось повторять прежних ошибок.
Наводнение стало ещё одним поводом остановиться и подумать. Порт был закрыт. А Пана продолжал бродить по питерским дворам, как по рубкам, в поиске ответа на единственный вопрос: почему извечно всё выходит не так, как должно быть.
В своей жизни он не видел ничего странного. Его всё устраивало.
Но в глухих подворотнях его размышления переплетались с образами Крутского, Аннушки, изливаясь в непонятную, мучительную неудовлетворенность, влекущую всё дальше и дальше в темные лабиринты питерских колодцев. Здесь заканчивалось время, пространство, и начинался иной мир.
Длинный косой тоннель арки с набережной реки Мойки погружал вошедшего в античность. Образующие колодец стены освящал алтарь, меж фронтонами двух подъездов, под которыми пылало жертвенное пламя, озаряя бликами огня укрывшийся от шторма мирок шестиэтажных теней. Здесь всё замедлялось, останавливалось, теряло значение. Входящего невольно охватывал суеверный трепет, пробуждая в генах памяти образ, который, когда-то возможно древние и назвали «Храмом».
Пана с каким-то тревожным упоением вспоминал, что именно здесь, в этом доме, где теперь словно обнажившееся сердце билось хрупкое пламя, он когда-то принимал из рук Мишеля Бакинского «чашу Адонирама».
Впрочем, ни Аннушки, ни Мишеля на Мойке давно не было.
Теперь всё население колодца было нелегальным. Обитающих в левом крыле называли «художниками», кто жил в правом – «туристами».
Костёр в центре города объяснялся прозаически просто – выселенные дома отключили от газа, а людям надо где-то готовить. Здесь он горел постоянно.
И теперь светил как маяк, указывая тихую гавань затерянным в шторме душам.
Бог знает сколько медитировал у костра Пана, пока здесь его не настиг Гоша.
Гоша носился по городу озадаченный своими делами, как-то связанными с умершей соседкой-архитекторшей.
– Приходили какие-то люди, комнату опечатали, потом грузчики, – тараторил он как заведенный, – ладно, там вещи, мебель, но книги! Их у неё двумя грузовиками не вывезешь! Целая комната книг! Вот как назло, нет Мишеля Бакинского! Он бы разобрался! Надо же кому-то их показать?! – грузил Пану Гоша. – Может, знаешь, кто ещё в них разбирается?
Пана не знал.
– Жалко, а ты здесь чего сидишь?
– Справлял культ Адонирама, – с грустью о прерванном состоянии изрек Пана.
– А! Мишель и тебя «посвятил»?! – Гоша без церемоний пристроился рядом.
– Да! Вот бы эту чашу продать! Мы бы в Питере такой «храм рока» отгрохали!
«Храм рока» – достаточно анонсированная в городе акция. Местные рокеры присмотрели для обустройства будущего святилища газгольдерные башни набережной обводного канала. Эти циклопические сооружения времен кремневых ружей и газовых фонарей, вполне способные поспорить с просторными концертными залами, больше напоминали форпосты древней крепости, чем величественное творение технической мысли. Их исконное назначение – обеспечивать осветительным газом систему освещения имперской столицы, «нести свет», инициаторы считали символическим.
Власти не возражали.
Дело оставалось за малым – найти деньги на этот проект. Среди предложений было и такое, как отчислять на храм средства со всех рок-концертов.
Но, видимо, Гоша шёл своим путем.
– Ты что, деньги на храм собираешь? – не скрывая иронии, полюбопытствовал Пана.
Не желая обсуждать эту тему, Гоша лишь кивнул.
– Так значит, с государством за подъём флага уже рассчитался? – не сдержался Пана, что бы не подколоть собеседника болезненной для того темой. Все знали про подвиги Гоши в девяносто первом, про подъём триколора над дворцовой, последующий арест и «следствие» уже в новой, «демократической» России.
– Да пошли они… – только и огрызнулся Гоша, поморщившись.
– Можно конечно, – продолжал издеваться Пана, – отнести эту чашку в комиссионку, рублей двести тебе на храм хватит?
– Такой артефакт у нас не продать, за бугром надо.
– А кто её у тебя за бугром купит?
– Так просто не купят, а вот раритет с документами, с историей…
– Какие документы? Какая история?! – насторожился Пана. – Мишель же сказал, она с «бомж-поиска»?
– Ну, кой-какие документы есть… – замялся Гоша.
– Да уж ладно, признайся, что «чашу Адонирама» у бабки-архитекторши стащил!
– Ничего я не тащил! – вскипел Гоша. – Комната продана! Что, по-твоему, я, как честный человек, должен всё на помойку нести?!
– Ладно, ладно, какая у неё там история? – примирительно подвёл Пана. Ему было любопытно всё связанное с чашей, к которой сам Мишель Бакинский относился с таким трепетом. – Говоришь, документы нашёл?!
– Документы есть, так в них еще разбираться надо!
– Так с чего ты взял, что они имеют отношение к чаше?
– А я совсем тупой?! Я же говорю, реальные зацепки есть, – возмутился Гоша, – только в них разобраться надо.
«Как-то угрожающе сказывается на Гоше просветительская деятельность Мишеля Бакинского…» – думал Пана, глядя на угли.
– А если без того, знаешь, сколько экспертиза стоит?! А фотокопии там даже и не смотрят!
– И что? Подлинники понесёшь?
– Что я, дурной?! Есть знакомая, в «публичке» работает, говорит, там есть кому показать.
– Мне хоть покажи, – завидовал Пана.
– Я с этими книгами совсем забыл! – встрепенулся Гоша. – Ты же мне позарез нужен!
При разделе имущества покойницы обитателями коммуналки Гоше досталось ореховое кресло.
– Я стол хотел! – жаловался Гоша. – Там такой резной стол! А у кресла ножка сломана! Ты бы посмотрел! Я тебе и стол покажу, закачаешься!
Шторм стихал, а кресла Пану тоже волновали. Решив, что это судьба, а время не позднее, они направились в сторону Казанского.
Кресло Гоше досталось замечательное, судя по ревизионным биркам, из интерьеров Петергофского дворца. Вообще мебель, доставшаяся соседям скончавшейся архитекторши, была великолепна. Лишь интересующие Пану бумаги Гоша показать отказался.
– Сам смотри! Не под подушкой же я их держу! Не здесь они, – оправдывался Гоша.
Действительно, чтобы впихнуть это кресло, ему пришлось даже расстаться с сервантом, а больше прятать было вроде и некуда. Кресло решили тащить к Пане. Кроме ремонта ножки Пану интересовали соединения подлокотников, и вообще ему хотелось в нём покопаться.
– Может, ты зря это? – по дороге с креслом продолжил Пана прерванный на Мойке разговор. – Документы, экспертизы… Мишель Бакинский не дурней нас с тобой, а и он считал, что о таких вещах орать не надо.
– А думаешь, про эту чашу никто не знает?! Всем кому надо и так всё известно, – заявил Гоша. – И за архитекторшей следили, и за мной следят, думаешь, за тобой не следят?! Всё совсем не так, как кажется. Это уже и так всем ясно.
– Мне не ясно, – возразил Пана, – что за нами следить?! Кому мы нужны?! Что-то я о таком не слышал.
– Так это первое доказательство и есть!
– Как такое возможно?! Факты на каждом шагу, а о них «никто не слышал»?!
– Ну и какие факты?!
– Да хотя бы очевидные! Или ты действительно веришь, что нами эти комики с телевизора управляют? Что проводят какие-то «реформы», ведут страну к демократии? Это же всё пустота, ширма. Истинная власть не выставляет рожи в раму для плевка, она всегда в тайне, и так было всегда, ещё от Рима и Византии.
– И что добивается твоя «истинная тайная власть»?
– Уж точно не этого! – Гоша демонстративно обвёл рукой панораму родного города. – Читаешь о тех же масонах: хироманты, алхимики, талмудисты дурью маялись да золото варили! А между прочим, все академии наук с их «профессурой», «аспирантурой» – это чисто масонский проект! Они считали, что власть – деяние сакральное, не публичное и путь к ней лежит лишь через постоянное самосовершенствование и жесточайший отбор.
– А Мишель говорил, с «просветителями» там враждовали…
– Конечно! Для масонов знания – дар Божий, который они должны собирать, анализировать и защищать от всяких случайных уродов, ибо «владеющий знанием – владеет миром». А просветители-энциклопедисты наоборот – верили, что чем больше впихнуть в народ, тем быстрее быдло перестанет быть быдлом! Ну и получили…
– А что получили?
– Двадцатый век получили. Думаешь, «сверхчеловеков» фашисты сочинили? Да они всё у масонов содрали – от символики до жестов! Как и коммунисты… Весь наш век – век масонских идей, вдолбанных в массы всякими гуманистами-просветителями! Посмотри теперь на этих «выходцев из народа»! Что? Быдло в лимузинах с мигалками перестало быть быдлом?! Демократия! Народовластие! Куда им еще власти?! Уже всё захапали – и всё мало! Им палка нужна! Быдло само насытиться не может.
А для лохов пожалуйста – «демократия»! – Гоша сплюнул. – Комик-президент, парламентские спектакли, довольные избиратели. Быдло главное «до идей» не допускать, чтоб «идейное быдло» друг друга не перерезало, а так…
Они остановились передохнуть на культовом месте, которое не могли пройти – у «Сайгона». Символ свободомыслия бывшего Союза, воспетый в стихах и прозе, вновь после долгого ремонта сиял витринами, раскрыв двери для новой России. Вспоминая, как разыскивал здесь потерявшуюся Аннушку, Пана шарил глазами в розово-желтом свете перепланированного зала. Он пытался найти место, где был «его столик». Теперь там стояли унитазы. «Сайгон» стал магазином итальянской сантехники.
– Вот она, твоя «демократия», опять полезешь за них на баррикады? – буркнул насупившийся Гоша.
– Слушай! Это же памятник! – осенило Пану, разглядывавшего стройные ряды итальянских унитазов. Стоящие в ряд унитазы удивительно напоминали бетонные баррикады, перегородившие городские улицы в августе тысяча девятьсот девяносто первого. – Точно памятник! Я бы даже сказал – монумент!
В культуре многих народов встречаем поминание утраченного Эдема. Пожалуй, само понятие «культура» началось с первого поминания минувшего благоденствия, и стремления обрести его вновь.
Как бы то ни было, олицетворение конца и начала свелось к одному, представляя сущее лишь чередой суровых житейских испытаний.
И что столь же естественно для человека, как жажда еще при жизни обрести нирвану, увидеть райские кущи, отыскать свою Землю обетованную?
Неделя, взятая Паной на оценку возможности производства на плавучей ремонтной базе, подходила к концу, а никаких особых идей, как, впрочем, и вестей от Макса не было.
Он давно составил свой «доклад» со списком оборудования судна, когда его огорошил звонок с основного производства. По телефону сообщили, что вторую смену не пустили на территорию «Гидрохима».
Ничего не понимая, Пана поехал к цеху.
Он кипел от возмущения – почему об остановке производства ему сообщают посторонние люди?! Где Сева?! Где Макс?! Где, черт подери, его «главный специалист» Лёшенька?!
У проходной «Гидрохима» было тихо, рабочие разошлись, на охране у Паны отобрали пропуск, заявив о «прекращении действия», но выписали временный, так как он рвался к руководству института.
Из руководства был один из замов, грузный краснолицый мужчина с тяжелой одышкой.
– Да, аренда прекращена по условиям договора, в связи с невыполнением кооперативом своих обязательств! – медленно, тяжело кряхтя, сообщил он, выложив на стол бумаги. Он ещё что-то объяснял про проценты от прибыли, превысившую их задолженность за вывоз производственных отходов…
Пана понимал только, что ничего не понимает. Он не разбирался в условиях аренды или вывозе мусора. Единственным его желанием было лишь дозвониться хоть до кого-нибудь. Все телефоны молчали. Наконец по старой книжке он дозвонился до мамы Лёшеньки! Однако ее ответ озадачил Пану еще больше.
– Я недавно с ним говорила, у Лёши всё нормально! Он на работе! – уверяла женщина.
Будто что-то оборвалось внутри Паны. В сопровождении вахтёра он направился в цех, забрать личные вещи.
Странно было видеть затихший цех. Штабеля заготовок у стен, склейки в патронах, осиротевшие остовы у верстаков.
Пана вошел в цех, как в вакуум.
Он почувствовал, что ощущение пустоты было не мгновенным, оно накапливалось в нем давно, теперь только обрело форму, оглушено молчащего цеха.
Он зашел снять со стены запыленную страничку из буклета Меньшиковского дворца, с дивным стулом голландской работы, не хотелось здесь бросать мечту.
Пана был уверен – это молчание ненадолго. Скоро сделанные им цулаги снова примут рассчитанные им детали и вновь двинутся по определенному им циклу, только уже в первую смену «Гидрохима».
И его здесь больше не будет.
Но он даже мог сказать, кто здесь будет «главным специалистом».
Чего он не мог понять – как же так?! Как можно арендовать суда и не платить за вывоз отходов?! Как можно кинуть столько людей, производство, материалы, и даже не позвонить?! Как можно вообще исчезнуть, оставив такие проблемы, никак не предупредив?! Всё это просто не укладывалось в голове!
Ему очень хотелось пообщаться по душам с Максом и Севой, а ещё лучше молча набить им морду.
Звонок от Севы раздался дня через три, когда Пана уже не ждал. Сева просил о встрече. Пана помчался на боевом взводе.
Всегда собранный Сева выглядел потерянно. Умные чёрные глаза не отражали ни прежней проницательности, ни уверенности.
– И как это понимать?! – с ходу накинулся на него Пана. – Что вы устроили?!
– Мы? – рассеянно переспросил Сева.
– Что случилось?! Вы что всех кинули?! – заорал он, встряхивая Севу за плечи. – Где Макс?! Что трубку не берёте?!
– Не знаю, где Макс, не знаю, может, трубку не берет, может…
Наезд был, ворвались быки в офис, ключи отняли, меня в кладовке заперли. Я решётку выбил, со второго этажа сиганул, Макса увезли, – глаза Севы округлились, – знаешь как страшно! – сказал он как-то совсем по-детски.
– Кто наехал? Ты их знаешь?
– Чёрт знает, и раньше наезжали… Макс как-то разруливал, мы эти вопросы решали. А сейчас уж больно серьезно наехали! И ведь время подгадали! Склады забиты, три отгрузки! Точно, кто-то наводил!
– А аренду чего не платили?
– Почему не платили? – удивился Сева.
– Так цех отобрали, «за нарушение договора», я ходил в управление, выяснял…
– И что сказали? – заинтересовался тот.
Пане показалось, что для него это новость, хоть и ожидаемая.
– Что вывоз мусора у тебя не оплачен!
Сева гортанно зарычал и выругался матом.
– Мы им за аренду всё до копейки платили! А вывоз мусора – это их дело, не наше! – бездонный взгляд Севы обрел прежнюю жёсткость. – Узнаю кто – порву заразу!
Подумав, Пана решил не сдавать Лёшеньку – Бог ему судья.
Злости у него уже не было, в конце концов, ребята и так приняли удар на себя.
– Так, где Макс? Что делать будешь?
– Макс такую ситуацию предполагал. Может, как-то и подстраховался, по крайней мере я деньги привёз, тут за отработанные дни, с полным расчётом, и ещё вот это. – С пачкой купюр Сева протянул мятый тетрадный листок.
– Это перечень документов и где получать, – ответил Сева на вопросительный взгляд, – попробуй за месяц всё сделать. Тебя приглашают в Израиль!
– Меня?! В Израиль?! – Челюсть Паны отвисла. – Так я же не еврей!
– Потому и приглашают, – ухмыльнулся Сева, – никогда не слышал, чтоб в Израиль приглашали юристов или дантистов.
Там наши эмигранты, и уехали-то недавно, а уже купили строительную фирму! Думают перепрофилировать цех строительной столярки под мебельный. А специалистов хотят набирать только из Петербурга! Они с Максом контактировали, про тебя знают, да и профиль твой – организация производства.
Еще вот что, – Сева порылся в сумке, – я не взял, но тебе это и не надо, на всякий случай, если есть какие фотографии работ, приноси. Это для израильской эмиграционной службы, там альбом с работами требуют, но мы с Максом рекламные буклеты фирмы делали, у меня всё есть, найдешь ещё что, я подобью. По тебе вроде всё, – закончил Сева, с улыбкой глядя на обалдевшего Пану.
– Ты узнай, может, им, бухгалтеры, экономисты нужны? Я бы поехал, – грустно пошутил он.
Что было ещё выяснять?
Слово «бандиты», стало привычным и повседневным. Чтобы их встретить, не нужно было рыскать по темным переулкам, бригады дежурили на каждом людном перекрестке со скоплением ларьков. Встретить милицию было куда сложнее. Впрочем, для обывателя особой разницы меж ними не было. Но каждый школьник, размышляя над будущей карьерой, знал: путь в боевики через милицию – плохая идея. Настоящей кузницей кадров для местных группировок считалась таможня.
С мирным населением у бандитов конфликта интересов не было, граждане полностью разделяли их лозунг – «надо делиться!».
Торговцы так же отлично ладили с бандитами, плодились всякие «фонды», разрастались рынки.
Но заниматься производством там, где втюхивание стеклянных бус туземцам культивируется как самый доходный вид экономики…
Даже Пане пришлось наконец признать всю бесперспективность этой бредовой идеи.
Со временем ощущение вакуума лишь нарастало. Пана потеряно бродил по городу, с изумлением глядя на потоки машин, проносящиеся составы поездов, удивлённым взглядом провожая летящие самолеты.
Его поражало: как? Как может жить этот город, в котором давно нет ничего живого?
Где скрыт тот гигантский механизм, те огромные шестерни, которые продолжают гнать по нему машины, отправляют куда-то поезда? И сколько мощи в этой махине, если даже по инерции она способна так долго поддерживать видимость жизни?
Пану удивляли, казалось, такие знакомые улицы, дома, он с недоумением вглядывался в окна. Отовсюду из некогда претенциозных фасадов смотрела нищета и убожество.
Взгляд выхватывал то семейные трусы в обрамлении пышной барочной лепнины, то ампирные своды зальных проемов, помнивших, возможно, и балы, и императорских особ, а теперь встречающие публику гирляндами воблы да банкой браги на подоконнике.
Поверил бы какой-нибудь статский советник или обер-прокурор, что через столетие внимание потомков к его окнам привлечёт не память его былых заслуг перед отечеством, а живые куры на подоконнике? Есть ли на земле ещё более нелепое, непонятное место?
Пане было очень жаль, жаль тех, этих, себя и всех, кто был связан с этим изъеденным червоточинами окон трупом.
Эмигрантские настроения быстро овладевали, не находя сильного сопротивления. В этом городе осталось не так много мест, где он ещё хотел побывать.
Застать Аннушку было большой удачей.
Аннушка наконец получила «служебную комнату», на Горьковской, но встретится с ней проще не стало. После войны в Молдавии родители её стали беженцами и перебрались ближе к дочери, под Петербург. Аннушка носилась, занимаясь их устройством. Пана готов был помочь, но Аннушке сама идея этого казалась оскорбительной. Вообще, с измотанной раздражительной Аннушкой лучше было не затрагивать подобных тем, и уж конечно, не стоило ее грузить своими проблемами!
Но, поболтав немного ни о чём за тарелкой картошки, Пана не выдержал.
– Вот, в Израиль приглашают…
– И когда?
– Не знаю, я ещё думаю… – чистосердечно признался Пана.
– Что тут думать?! Здесь уже ничего не будет! Бежать надо! Где люди как люди живут! Ты тут хоть надорвись и сдохни, ничего никогда не заработаешь, все в дерьме сидим и никогда из дерьма не вылезем! У нас же «свобода»! Хочешь скотом дойным – будь, хочешь – нищим попрошайкой, а еще лучше пропади пропадом! Ты что не понимаешь, где находишься?! Да кому ты тут нужен?! И без тебя жрать нечего! – заорала Аннушка. От неожиданности гость чуть не подавился.
– Чего орёшь?! – попытался, урезонить ее Пана. – Нам-то с тобой чего делить?
– Нечего! Нам точно нечего! За нас всё поделили! – не унималась Аннушка. – А тебе, придурку, счастливая старость на дивиденды от ваучера! Думает он! Люди последнее отдают, чтоб только свалить! А он, видите ли, думает!
Аннушка заплакала.
Первой же слезинкой растворив всю свою напускную грубость.
Пане тоже было очень жаль оставлять её здесь одну.
– А ты не знал?! Аннушка беременна! – огорошили его у Казанского давно известным всем фактом. Он пришёл к собору найти Гошу, который, как назло, куда-то запропастился.
– Гошу давно не видел. Говорили, он кому-то денег должен, – доложили Пане. Это огорчало.
От нормального советского эмигранта Пана отличался тем, что ему было совсем нечего продать. Ни дачи, ни квартиры, а в сказки про «доброго дядю», который с радостью примет и прокормит, наш человек не очень верит.
Поразмыслив над Гошиной идеей продать «чашу Адонирама», он нашел ее не такой и глупой, оставалось найти Гошу!
Так толком ничего и не узнав, раздосадованный Пана бродил у колонн Казанского собора, без особого интереса выслушивая жаркие дебаты, по темам будораживших здешний народ новостей.
Собственно, «будораживших новостей» было две:
Первая – пожар хранилища газет публичной библиотеки. По количеству утраченных документов СМИ сразу окрестили его «культурным Чернобылем».
Вторая – появление на рынке загадочного скупщика старинной полиграфии, предложившего такие выгодные условия, что многие торговцы тут же меняли профиль, и рядом с привычными щитами и плакатами – «куплю ордена, медали, золото и драгметаллы» появились новые – «куплю фотографии, открытки, старинную полиграфию и каллиграфию».
Одни связывали эти события, уверяя, что кто-то выкупает растащенные с пожара документы, другие утверждали, что предложения скупщикам, как и плакаты на улицах появились ещё до пожара, да и газеты тех не интересуют.
К тому же сотрудники библиотеки сами раздавали местному населению спасённые из огня ценные подшивки газет, в надежде хоть что-то спасти и от воды, так как организовать в таких объемах просушку никакой возможности не было.
Всё это мало волновало Пану.
Но и у костра на Мойке, где он проторчал допоздна, пытаясь что-то выяснить о Гоше, обсуждали только это.
Немолодой мужик из «туристов», имеющий связи со скупщиками, у тверждал, что на самом деле какой-то «мальтийский художник-коллекционер» очень заинтересовался документами, украденными из фондов музея военно-медицинской академии. Когда хранившиеся в его восточном отделе «персидские тексты» нашли у бомжей Московского вокзала.
Версия выглядела правдоподобно, тем более что экспонаты этого давно закрытого музея теперь можно было встретить не только в антикварных магазинах, но и на обычных рынках.
– Чушь какая-то! – дула губки на огонь худенькая забавная девчонка. – Это сколько денег надо впустую вбухать, чтобы найти какие-то «тексты»?!
– Да много ты понимаешь! – вступился за версию долговязый парнишка в брезентовой штормовке. – Тексты знаешь какие бывают?! Вон при Екатерине нашли старинную книгу с древними пророчествами. Доложили императрице, что обнаружена такая книга, а в Европе есть те, кто могут её толковать… Не верила Екатерина Вторая в пророчества, распорядилась определить книгу в академию, да про неё и забыла. А как-то на академическом торжестве поднесли ей эту книгу, полистала ее Екатерина и виду никакого не подала. Но после церемонии подозвала фрейлину и наказала будто бы для себя, пойти к толкователю и узнать, что такое-то пророчество означает. Вернулась та бледная как смерть, и докладывает: пророчество то гласит, что я мужа своего убила и сына моего убьют…
Разгневалась императрица страшно: «Не может быть, чтоб это было в древней книге прописано! Это всё интриги и заговор!»
И повелела тех, кто подобные бредни распространяет, арестовать, а книгу и все с неё списки сжечь! Всё сожгли, всё обыскали, а подлинник пропал… Так, когда Павла убили, за эту книгу такую цену назначили! По отдельной мере золота за каждый лист! До сих пор ищут. Даже термин какой-то у неё есть, только после Екатерины никто не знает, что в ней написано…
– Вот бы пару страничек… – мечтательно вздохнула худенькая девчонка, разглядывая какую-то квитанцию. – мне бы, наверное, хватило…
– Ага, хватило бы тебе! Как же! Навалят мешок золота! – зашумели у костра.
– Ложь это всё! Всё они знают! – подытожил немолодой мужик из «туристов». – Что бы они искали, если б не знали? А всё это золото – ловушка для лохов. Кому и когда было надо, чтобы кто-то лишнее знал?
– Ну и что?! – обиженно надулась смешная девчонка, комкая в руках казённый бланк. – Нельзя же всегда ждать только плохого, лучше написать о плохом на бумажке, а бумажку сжечь! – раздалось за полетевшей в огонь квитанцией.
– Если бы была такая книга, где вся наша жизнь прописана, – вздохнул, глядя на горящую квитанцию мужик, – то ей-богу, нашёлся бы добрый человек, да действительно спалил бы её к чёртовой матери!
Для Паны посиделки в поисках Гоши закончились скоро, как скоро распространилась весть об его отбытии в Израиль. Волей-неволей пришлось нести крест местного еврея.
– Ну что? Кровь зовёт?! – бодро встречали его теперь знакомые и не очень люди.
– Зовёт, – бурчал тот, уже устав что-то объяснять.
– Ничего просто так не бывает, – намекали давние друзья, – значит, где-то в предках без еврея не обошлось!
– Не знаю, – ворчал Пана, – помню, мама наоборот удивлялась: «Надо же, евреев никого в роду нет, а сын не дурак!»
Заканчивались эти разговоры всегда одним и тем же: «Ну, поздравляю! Теперь человеком станешь!»
Пану это раздражало.
Он вообще не понимал, что означает это «стать человеком»?
Это какая-то новая ступень эволюции? «Человек израильский»?
Думая об этом, он представлял солидного себя в личном кабинете, где рядом с диваном и письменным столом стоял бы книжный шкаф и телевизор, вот в принципе и всё, что ему было надо.
И конечно, возможность работать! Без дела он себя не представлял.
Глядя на серые громады Питера, он не мог понять, почему здесь нет даже десяти метров квадратных, чтобы это устроить? Почему ради этого нужно переться на край света? Разве у него нет на это права? Разве он не может это право доказать?
И он готов его доказывать хоть в Израиле, хоть в Аргентине, язык чертежей и эскизов понятен везде, но почему это невозможно здесь?
От таких мыслей становилось скверно, и Пана всё глубже впадал в депрессию.
Ему скоро стало не до поисков Гоши и его бредовых идей. Не желая никого видеть, он целыми днями валялся на диване у телевизора.
Кто не сталкивался в своей жизни с необъяснимым?!
Привычное дело для «человека разумного», с его стремлением постигать непознанное и объяснять необъяснимое! К сожалению, утраченные свойства «человеком современным», для которого постигать и объяснять уже не «стремление», а условие безмятежного сохранения разума. Ему не нужны подобные потрясения, способные настигнуть даже дома, на родном диване, перед телевизором. Нечто подобное пережил новоявленный иммигрант Пана, перенося на диване известную всем эмигрантам депрессию.
Гнавшие его из страны ветра перемен обрушивали и на головы прочих граждан множество нежданных проблем. Для бывшей имперской столицы, вновь переименованной в Санкт-Петербург, одной из таких острых проблем стало кладоискательство.
Этому и посвящалась одна из созерцаемых Паной телепередач:
– Казалось, что здесь может быть нового, о чем тут говорить? – распылялся ведущий.
– Вы неправы! О памятниках с такой историей говорить можно бесконечно! – утверждал приглашённый на передачу культуролог.
– Всем понятно, когда речь идет, к примеру, о бриллиантах Кшесинской, одной из крупнейших мировых коллекций бриллиантов, пропавших в Петербурге в дни Октябрьской революции! Кстати, я недавно проезжал мимо особняка Кшесинской, с этим же надо что-то делать! Всё перерыто, парк практически уничтожен! Если это не остановить, мы потеряем и этот памятник!
– Да, – согласился культуролог, – но пока бриллиантов нет. А подобные истории как раз и служат топливом для возникновения всё новых и новых мифов!
– Если вернуться к нашей «старушке с авоськой», принесшей в публичную библиотеку бесценные свитки, поражает, насколько наш современный миф копирует античный, о «кумской Сивилле» и трёх книгах царя Тарквиния!
– Это в изложении Варрона, – согласился культуролог. – Дион Кассий приводит версию, что книг изначально было три, а Тарквинию досталась лишь одна. Но как бы то ни было, сегодня говоря о трех книгах Сивилл, мы имеем в виду:
«первые книги Сивилл», сгоревшие в пожаре Капитолия в восемьдесят третьем году до нашей эры, «вторые книги Сивилл», сожженные в четыреста пятом году по приказу полководца Стилихона, и «третьи книги Сивилл», восстановленные уже в эпоху Юстиниана.
– И как вы объясните такой бурный интерес в наши дни к этим сборникам античной поэзии?
– Ну, если представлять «Книги Сивилл» как поэтические сборники, изложенные безупречным гекзаметром на древнегреческом языке, то стоит признать их и первыми поэтическими книгами эллинов, намного опередившими «Илиаду» или «Одиссею»! Однако дошедшие до нас стихи этого не подтверждают. А что касается интереса к ним, я ответил бы словами античного философа Диадоха Прокла: «Время не линейно, оно соединяет конец и начало, и благодаря этому бесконечно!»
Подобные истории со свитками «Книг Сивилл» мы можем встретить в петербуржских газетах, периода смут, к примеру, тысяча восемьсот первого, тысяча восемьсот двадцать пятого годов… И это не удивляет, если вспомнить что уже первые обращения к «Книгам Сивилл» в четыреста шестьдесят первом году до нашей эры вызвали в Риме волнения трибунов и заговор Гердония! Их волей также объяснялись такие несвойственные римской традиции деяния как человеческие жертвоприношения! В частности, жертвой «Сивилловых Книг» назвали смерть императора Клавдия… Неудивительно, что в гибели императора Павла и последовавшими событиями потрясённые современники видели прямую аналогию!
– Павел, конечно, был неординарной личностью, имел отношение к масонам, даже принял титул магистра Мальтийского ордена! Но при чём тут Древний Рим и «Сивилловы книги»?
– Да! Но надо учесть, что любой, как и предыдущий, восемнадцатый век может служить свидетельством того, что эти книги никогда не исчезали из нашей истории. Достаточно вспомнить таких одиозных личностей как граф Калиостро, или обратиться к материалам дела розенкрейцеров, суда над масонами, инициализированного Екатериной Второй после Великой французской революции…
– Суда-то, в общем, и не было… – поправил ведущий. – Я в своё время готовил материал по видному общественному деятелю, Николаю Ивановичу Новикову, осуждённому по этому делу без суда. Его ещё называют «дело мартинистов», и скажу: у меня больше вопросов, чем ответов!
– Как и у современников! – поддержал культуролог. – Но дело велось, документировалось, сохранив немало любопытных документов. Включая прямые ссылки на Книги Сивилл, например, в записках профессора московской академии Шварца!
– И если речь не об известном сборнике стихов, который вы считаете фальсификацией, то вообще о чем?
– Я?! – заорал, выпучив глаза культуролог. – Да как вы можете?! Может, я как-то не так выразился?! Да как вообще возможно подходить с такими определениями к подобным вещам?!
– Вы только что сказали, что «Книги Сивилл» не могли быть созданы в известной стихотворной форме?!
– Но это же естественно, учитывая их историю и датировку.
– А мне и нашим телезрителям интересно, что могли представлять собой купленные Тарквинием за такие огромные деньги тексты. Какое мнение об этом у современной науки?
– Да поймите, что в этом случае мы так же имеем дело с мифологизированной историей! Мифом, к которому уже Цицерон и его современники относились с большим скепсисом!
– Значит, «Книги Сивилл» изначально были мифом?
– Да что ж это такое?! – подскочил возмущенный культуролог. – В отношении памятников такого масштаба, подобные определения – невежество и примитивный вздор! «Книги Сивилл» не могли быть мифом хотя бы потому, что каждое обращение к ним фиксировалось специальным постановлением сената с шестого века до нашей эры! Хоть стиль их написания и сформировался только к третьему… «Мифом» называли официальную версию происхождения книг! Как и приписывание их Сивиллам!
В отличие от активно проповедуемых иудеями «книг Завета» «Книги Сивилл» изначально были тайными! К их прочтению допускались лишь два учреждённых законом думвера, которые и докладывали о содержании сенату! Соответственно, официальной, достойной жрецов Аполлона формой устного гекзаметра, письменной формы которого на тот момент не существовало!
Притом никаких ссылок, на какое-либо пророчество или текст в свидетельствах обращения к книгам нет до второго века до нашей эры!
Зато и у Плутарха и у Тита Ливия третий-четвертый века до нашей эры встречаем ряд ярких предзнаменований, вроде «дождя из кусков мяса, поедаемых птицами», или «явления ужасных зверей, подобных свинье с человечьей головой»…
И, к примеру, «сектанты ниромеи», «знаменья думверов», а не «тексты оракул» считали подлинным свидетельством первых «Сивилловых книг»!
– Значит, если я правильно понял, первые книги могли и не содержать стихов или Сивилловых пророчеств?! А возможно, даже были «первым иллюстрированным изданием»?!
– Даже такое возможно, – театрально поклонился культуролог, – например в «Византийских хрониках» «Продолжателя Феофана», в жизнеописании Льва V Армянина, описывается «книга из царской библиотеки, с множеством Сивилловых оракул», из которой Лев V получил предзнаменование смерти. Описано беспокойство царя, который «многим показывал её в поисках толкователя». Но никаких «оракул» или стихов не приводится, лишь подробное описание страницы с зооморфным мотивом да буквой «хи», начертанной на хребтине зверя. Кто-то эти «хроники» считает документальным подтверждением существования «ниромейской Книги Сивилл».
К тринадцатому веку эти взгляды распространились достаточно широко, тогда ходило много подобных описаний. А некоторые и сейчас «Божественную комедию» Данте Алигьери называют ключом, соответствующим структуре «первых Сивилловых книг».
– Если вы утверждаете, что в записках профессора Шварца речь могла идти о «ниромейской книге Сивилл», это может перевернуть все наши представления о деле мартинистов! Как впрочем, и о судьбе царевича Павла.
– Я утверждаю, что речь идет о мифе! – взвыл, возводя глаза к небу культуролог! – Я хотел лишь обратить внимание телезрителей на то, как схожие социальные потрясения порождают в обществе схожие мифы! А пример рубежа девятнадцатого века привёл лишь потому, что на рубеже двадцатого подобных мифов ходило настолько много, что для их расследования временное правительство вынуждено было создать специальную комиссию, которая, надо сказать, за своё недолгое существование, успела многие из них развенчать! Любой серьезный исследователь скажет, что нужно разделять дело масонов и дело Новикова! Императрица была напугана не мистической угрозой, а французской революцией, вызвавшей в Европе гонения на всякие тайные общества! И для прагматичной, следившей за своим европейским имиджем Екатерины дело масонов служило политической ширмой! А не защитой от мифических угроз! «Книги Сивилл» – это величайшая легенда, «птица феникс» мировой истории – бессмертный миф, который в течение тысячелетий, сгорая, восстает из пепла вновь!
– И всё же, возвращаясь к теме нашей передачи вопрос, который я не могу не задать: История сохранила сумму, по преданию уплаченную Тарквинием за то, что превратило его маленький, провинциальный Рим в столицу мира! Скажите, если действительно в нашем городе, или где-либо ещё, на любом аукционе мира, появятся подлинные страницы какой либо, «ниромейской» или «императора Августа», любой из утраченных «Книг Сивилл», сколько они сегодня могут стоить?!
Казалось, культуролог подавился собственным кадыком. Силясь проглотить лишивший его дара речи ком, он упёрся в ведущего таким взглядом, что сомнений не было – он готов его убить!
Было в этой забавной сцене что-то настолько понятное и близкое, что Пана невольно перевёл взгляд на пылящееся в углу антикварное кресло Петергофского дворца.
«Хрустальная Чаша Адонирама – это одна из тех вещей, про которую все знают, но никто не видел, потому что бывают они лишь в таких коллекциях, о которых никто ничего и не слышал!» – звучали в памяти слова Мишеля Бакинского.
– Наверняка же она тоже в каких-то каталогах есть, – рассуждал Пана, – может, из неё сам император Павел кровь пил?! Недаром же Мишель с ней так нянчился!
– В девятнадцатом веке петербуржцы были куда организованней в вопросе кладов, чем наши современники, – доносилось из телевизора, – как ни удивительно, но в архивах хранятся регулярные ежегодные отчеты об обнаружении в Петербурге кладов. Бывало, что за один день, такой как шестое февраля тысяча девятьсот одиннадцатого года регистрировалось сразу по три клада! В то время как в наши дни последний официально зарегистрированный клад, потайная комната с ценной утварью, датируется только тысяча девятьсот восемьдесят шестым годом…
– Это ж каким надо быть идиотом, чтобы сдать в ментовку собственный клад?! Ну, комнату понятно, не упрёшь, но чашу-то?! – рассуждал он, тупо глядя на Гошино кресло. В голове сами собой рождались планы, и для начала необходимо было проникнуть в Гошино жилище.
– Стулья и клады, просто традиция какая-то!
«На дело» он отправился, сгибаясь под тяжестью антикварного кресла. С трудом дотащив его до Гошиных дверей, Пана долго выбирал нужный звонок.
Попал удачно, дверь открыла новая обладательница резного стола архитекторши, знавшая его как реставратора. Сообщив, что он пришел вернуть Гоше кресло, а заодно с удовольствием ещё раз взглянет на стол, Пана вошёл в длинный коридор Гошиной коммунальной квартиры.
– А Гоши-то нет! Пропал и всё! – тараторила боевая пожилая женщина. – Тётка уже извелась! А его всё ходят и спрашивают! И такие бандитские хари ходят! Тут смотрю, уже и из комнаты прут, «друзья» говорят! «Ключи им Гоша оставил»! Да что я, друзей Гоши не знаю?! Я тогда и заявление в милицию написала, да милиция эта…
Пана с интересом слушал болтовню пожилой женщины: – Значит, Гошу бандиты ищут?
– Уж такие хари ходили! – махнула рукой бабка. – А бандиты, нет, кто теперь разберет? Вон, был тут один, интеллигентный, обходительный, «художник-осветитель», говорил, занимается подсветкой архитектурных памятников Санкт-Петербурга! Мы все думали, что это ему комнату покойной архитекторши продают! Тоже про Гошу расспрашивал, рассказывал, какой тот молодец, что деньги на какой-то храм собирает, очень хотел с ним встретиться, посодействовать… А пришла дочь покойной, и оказалось, что комнату-то она и не продавала! А этот «художник-осветитель» жулик! Всё из квартиры вывез! А там такая комната была! Бывшая хозяйская библиотека! Ещё с дореволюционных времен так всё на своих местах и было! Мы туда как в музей ходили! Так что, теперь не разберешь, все кругом бандиты! Раз есть деньги – значит, бандит! Откуда у честного человека деньги?!
Хрупкие надежды Паны рушились.
– Я кресло у вас оставлю, Гоша объявиться, заберёт, – безнадёжно вздохнул он.
– Да ставь там! У меня ключи есть, – ответила женщина, – да и разве это дверь? Её и без ключа открыть можно!
В комнате всё было так же, как при их последней встрече. Подняв оставленную кем-то визитку, он уже понимал: здесь искать нечего. Но вид знакомой комнаты неожиданно вновь зажег в нем искру надежды.
– Гоша просил сервант посмотреть, он же его не выкинул?
– Выкинул, как же! – заворчала старушка. – Он с этим сервантом как курица с яйцом! Сервант-то наш, когда ещё вынести собирались, да Гоша взял. А не нужен стал, и оставь его в коридоре, говорю, комнатка маленькая, держи в нём, что не надо, воровства у нас особого нет… Так нет! Он его на старую лестницу упёр!
Чуть дыша от страха спугнуть пронзительно зазвучавшую ноту надежды, Пана вприпрыжку понёсся в дальний конец длинного коридора.
Отодвинув старый стеллаж, обрамлённый гирляндой полуистлевших обоев, он вошел в пролом замурованного парадного подъезда. И хоть голова была забита совсем другим, вновь застыл перед величием изгиба мраморных лестниц и рвущейся ввысь музыкой сдвоенных колонн.
В том состоянии «отсутствия», бессмысленности всего, в котором пребывал он последние дни, вид парадного подъезда, погребенного в океане коммунальных проблем, неожиданно вызвал в нем панику.
С брезгливым величием Помпеи взирала гробница империи на вечные как мир потуги жалких людишек завладеть тем, что им не принадлежит.
Вступив на лестничный пролёт, он словно из легкого воздушного пространства рухнул в мрачную океанскую бездну, исполненную глубоким, сокрытым от простых смертных смыслом. Ужасало ощущение ничтожности, мелочности своих желаний и воли перед неведомой силой, подобно геологической аномалии вздыбившей из небытия этот затерянный парадный вход имперской столицы.
Пана замер под массивом барочной лепнины, зачарованно разглядывая в оплетенных ею щитах изваяние вскармливающего птенцов пеликана!
«Почему именно здесь?! Почему я?!» – крутилось заезженной пластинкой в голове, в которой не осталось ничего от прежних азарта и решимости.
Подчиняясь обстоятельствам, он безвольно вошел в проём, повинуясь воле мрамора.
Искать Гошин сервант не пришлось, он стоял фасадом к стене, среди ящиков из-под картошки, пыльных банок и рулонов обоев. Очевидно, здесь Гоша поместил остаток библиотеки архитекторши, отобранный по лишь ему ведомому принципу. Перекапывание книг результата не дало.
Пана обшарил все углы, но «чаши Адонирама» среди них не было.
Единственное, что привлекло внимание, знакомая книжица: «Обрядность вольныхъ каменщиковъ 1909 г.», с другими подобными брошюрами, сваленными на канцелярской папке «Дело №», с каллиграфической надписью – «о переводе генеральских дач на паровое отопление 1936 год». Вместо «генеральских дач» папка была набита не то дипломами, не то грамотами, письмами на латинице и еще какими-то бумагами. Изучать всё содержимое смысла не было.
Вспомнив намёки Гоши на некие найденные им «документы», он обернул папку подвернувшейся газетой и рванул к выходу, через коммуналку противоположного крыла, выходившую подъездом к винному магазину.
Обратную дорогу к дому он провёл в размышлениях.
Пана думал о пропавшем Гоше, о языке символов и значениях, связывавших его жизнь с образом вскармливающего пеликана. Этот барельеф не выходил из головы. Удивительным и зловещим предзнаменованием было встретить его в старом подъезде, и так не ассоциировавшемся ни с чем хорошим.
Разве последнее посещение этой «гробницы империи» не закончилось для него баррикадами на Чапыгина в девяносто первом году? Теперь он снова будто ждал появления танков.
Да и утрату чаши не могла компенсировать никакая самая увесистая папка. Так что удовлетворения от проведенной операции не было никакой.
Наоборот, происходящее всё больше казалось непрекращающимся кошмаром. Вымотанного в конец без пяти минут эмигранта утешала лишь мысль, что всё это скоро закончится.
Однако и надежда на спокойный вечер не оправдалась. Продолжением дневного кошмара стал визит Аннушки.
– А ты здесь откуда?! – удивился Пана, никак не ожидавший увидеть её на пороге.
– Тебе Гоша ничего не передавал? – без церемоний тревожно и взволнованно спросила Аннушка, как-то странно его разглядывая.
– Да нет, – пожал плечами Пана, что было почти правдой, ведь кресло он уже вернул, – проходи, так что стряслось?!
Аннушка не ответила. Она была сильно чем-то расстроена.
– Откуда ты здесь? Что случилось? – недоумевал он и, не дождавшись ответа, поплёлся за чайником.
– Ты не знаешь, куда Мишель с Гошей вляпались?
– Гоша вляпался… – согласился Пана.
– Он, говорят, с «белыми братьями» ушёл? – не то спросила, не то сообщила Аннушка, не отрывая от Паны пристального взгляда. – Питер город маленький, надолго не скроешься.
– А Мишель при чём? Его уже сколько нет…
– Найдут! – крикнула Аннушка. – Мишеля ищут! Говорила же! Доиграетесь! И Мишель каркал: «Гоша доболтается!» Что теперь делать?!
Пана сочувствовал Аннушке, он слышал, что беременные подвержены всяким невротическим расстройствам.
«И чего бесится? – думал он. – Что ей от меня надо?! Не просто же так она приперлась на окраину Питера?»
– А я чем могу помочь? – с искренним недоумением спросил он.
Аннушка замолчала, собираясь с мыслями, и кажется, готовясь, что-то рассказать, как вдруг прогремел дверной звонок.
– Ты кого-то ждешь? – вздрогнула она.
– Да нет, никого, сейчас посмотрю, кого принесло. – Он поплёлся к входной двери, но, метнувшись пантерой, Аннушка возникла перед ним.
– Не ходи! Никого нет!
– Так, может, что нужно? – удивился Пана, пытаясь ее отодвинуть.
– Никого нет дома! – рычала Аннушка, с силой прижимаясь к нему всем телом. Пана чувствовал, как её молотит дрожь. Звонки и стук продолжались.
– Никого нет!!! – вдруг закричала Аннушка, окончательно его напугав.
– Если «никого нет», зачем орать?! – Но пытаться призывать Аннушку к логике, было бесполезно.
Он никогда не видел столько безотчётного, животного страха. И хоть звонки прекратились, Аннушку трясло как в лихорадке.
– Зря я пришла! Не надо было… – бормотала она перед перепуганным Паной.
– Вот узнали бы кто и не волновалась бы так! – успокаивал он.
– Нет! Надо уходить! – заявила побледневшая Аннушка.
– А зачем приходила?! Давай уж, успокоишься, расскажешь! К тебе кто-то приходил? Слышала про некоего «художника-осветителя»? – пытался прояснить он хоть что-то.
Но Аннушка не слушала, всё её внимание сосредоточилось на входной двери.
Нескоро она позволила её открыть и осмотреть лестницу. Убедившись, что никого нет, они быстро спустились и отправились дворами к дальней остановке.
– Кто Мишеля ищет? Что от вас требуют? Чашу Адонирама? – не унимался Пана.
– Чаша эта! – зло огрызнулась Аннушка. – Все вы, мужики, козлы! Только бы в игрушки играть! Сколько молила: не бери её, а теперь что?! Спасать надо!
– Кого спасать?! От кого?! – добивался Пана.
– Ты когда уезжаешь?
– Так вызова ещё нет, виза, паспорт, думаю месяца полтора-два.
– Беги скорей, если можешь! – озадачила Аннушка вместо ответа.
Когда она села в автобус, от сердца у него отлегло.
«Бред какой-то… – думал Пана. – Ладно Аннушка, что в голове у беременных? Но с ним-то что?!»
На самом деле опыт говорил, что если чему и можно верить, так это чутью мудрой Аннушки. Её ужас испугал его не на шутку.
Причину Аннушкиных тревог он раскрыл довольно скоро, решив немедленно разобрать содержимое вынесенного из Гошиной коммуналки трофея.
Под грудой иностранных писем, каких-то тиснёных бланков с печатями и каллиграфическими надписями на латинице покоилась плотно слежавшаяся пачка желто-коричневой в черную крапинку бумаги, испещренной аккуратными строчками иероглифов. Текст был явно не латинский, и на каждом листе кроме текста красовались красочные изображения мистических животных, такие можно встретить на обозначениях старинных карт или созвездий.
Отличие было в том, что здесь они изображались препарированными, с демонстрацией внутренностей. Некоторые страницы вообще украшало обрамление из выпущенных кишок, на других, из вскрытых черепов и грудных клеток проглядывало звездное небо. Впрочем, продолжали этот «атлас расчленёнки» более приличные мотивы с мужскими и женскими фигурами, а заканчивался какими-то круговыми схемами или диаграммами, которые Пана изучал с таким же вниманием, как папуас инструкцию к пылесосу.
У него сомнений не было – перед ним и есть та самая, мифическая «ниромейская книга»! Видимо, одна из копий, сделанных академией или каким-нибудь «профессором Шварцем», укрывшим ее от расследований Екатерины.
Уверенность эту питала не столько логика или здравый смысл, ведь всё происходящее было чудом! Чудо было уже то, что он вообще всё это знает!
Прочие улики лишь дополняли картину. Логотип мальтийского представительства с оставленной в коммуналке визитки жуликоватого «художника-осветителя» достаточно много говорил о загадочном «мальтийском коллекционере», поставившем на уши всю городскую скупку, а въевшаяся в бумагу за десятилетия пыль сохранила четкие следы недостающих листов, очевидно и вызвавших столь шумный переполох в определённых научно интеллигентских кругах.
Возможно, он лично и не был знаком с той «старушкой с авоськой», что отнесла эти листы в публичную библиотеку, но мог точно сказать, кто и когда их ей дал.
И что-то ему подсказывало, что случившийся там в это время катастрофический пожар хранилища газет, начался со стеллажей с изданиями именно 1801–1825 годов.
Пана даже разозлился на Гошу – на что этот идиот надеялся?! Что кто-то станет вести с ним переговоры?! Предлагать деньги?! Он что, забыл, где живет?! Шел бы уж сразу в ментовку. Результат был бы тот же, зато, может, в каких «анналах» засветился. Как-никак таких лохов в Питере уже с тысяча девятьсот восемьдесят шестого года нет!
Но тут же осёкся, вспомнив, что и сам себе не может объяснить, как к нему попала эта папка, о которой он еще утром был ни сном, ни духом.
Рассказать, как они с Мишелем из чаши Адонирама кровь пили? Психушка гарантирована! Только спрашивать будут не медики!
А поздний визит Аннушки лучше любых аргументов говорил, что времени на то, чтобы всё это осмыслять, у него нет. И любимый диван перед телевизором, для того, кто надеется со столь ценным трофеем дожить до Израиля – не самое безопасное место!
За окнами спустилась ночь. Но была ли у него даже эта ночь?!
Быстро обернув папку той же газетой и собрав свою раскладную сумку с заячьим хвостиком, Пана выскочил во двор, направившись тем же обходным путем.
Если верно предание, что время не линейно, а идет по кругу, и каждый во все времена найдет в древней книге своё, то единственным очевидным пророчеством для Паны был глас, призывающий его вслед за Аннушкой раствориться в лабиринтах ночного города.
Пана не считал себя особо хитрым или умным, наоборот, он постоянно чувствовал, что природа обделила его чем-то. Тем, что позволяет другим всё понимать, ориентироваться, устраиваться в жизни.
Судьба даровала кому-то важное дело, карьеру, другим – деньги, лёгкость в отношениях, счастье взаимной любви…
Пана готов был радоваться за всех, не особо задумываясь о своей роли среди людей, которые вовсе не были ему чужими. Возможно, он просто не хотел взрослеть, боялся ответственности и официоза, не желал от кого-то зависеть. Ведь он и так всегда был им нужен!
Он даже и не думал об этом до своего приглашения в Израиль! То, что для большинства стало бы неимоверной удачей, для Паны больше походило на катастрофу!
Ведь это еще вовсе не означало, что он нужен там, это лишь говорило, что он больше не нужен здесь! Что все его надежды и стремления были иллюзорны, а окружающие люди – чужими. Иначе почему, из-за какого-то удачного стола его уже рады видеть там, а целая прожитая здесь жизнь прошла совершенно бессмысленно и бесследно?! Ради чего он страдал и мучился среди этих людей все эти годы?!
Разве с первой встречи он не был влюблен в Аннушку? И разве хоть когда-то имел надежды на взаимность?
Чувства к ней, как всякая первая любовь, наполняли душу лишь горечью и грустью. Конечно, Аннушка была не такой, какой показалась при их первой встрече, он понимал, что продолжает видеть её глазами Крутского, моделью его чувственных, женственных образов.
Да и сколько у Аннушки было таких воздыхателей? У неё, способной поставить на уши полгорода? Наверное, те первые, робкие чувства уже должны были бы вытеснить более зрелые отношения.
Но разве эти воспоминания не остались тем единственным и самым дорогим, что он мог забрать с собой на ту сторону мира?
Нет! Теперь он может вывести и кое-что еще.
И разве покоившаяся в его сумке «ниромейская книга» не стоила десятка таких Аннушек? Не была гарантией счастливого безбедного существования, законной платой за прошлые, бесплотные тревоги и волнения «за отечество»?!
Тоже нет! На дне его сумки лежала лишь старинная копия некоего фолианта, за которую он, конечно, мог бы выручить какие-то деньги.
Но не более чем за неизвестный подлинник Леонардо да Винчи в сувенирной лавке.
Чтобы мифическая «ниромейская книга» обрела какую-то ценность, ему еще предстояло ее как-то «легализовать», представить экспертам, мировой общественности.
А во что выливаются подобные попытки, лучше всего свидетельствовало исчезновение Гоши и пожар городской публичной библиотеки Санкт-Петербурга.
Да, природа не одарила Пану ни значимостью, ни счастливой любовью.
Зато она наградила его развитым чувством формы. Он легко мог разложить на составляющие криволинейную деталь любой сложности, оперируя в уме не одной, а сразу несколькими трехмерными моделями. Отсутствие такого трёхмерного мышления у окружающих сначала удивляло, даже злило Пану, вынужденного каждую мысль раскладывать на листочках, но со временем стало предметом личной гордости. По сути, этим он и зарабатывал.
И к планированию ближайшего будущего он пытался подходить так же, как к работе со сложной деталью, – раскладывая и анализируя составляющие.
Правда, в данном случае рациональное мышление не работало. Даже оценить сложившуюся ситуацию без фактора мистики было невозможно.
«Лишь познав Истину, можно не быть идиотом!», – всплывали в памяти слова Мишеля Бакинского.
«Да что за «Истина» такая, что за хрень и на кой она сдалась?! – выпытывал он когда-то у того на Невском, – есть какие-то доказательства этой твоей Истины?!»
«Ну, был один христианский фанатик, делом жизни считал определение даты конца света. Причем от даты возрождения Израиля! Исаак Ньютон его фамилия. Зато теперь его рукописи и хранятся в национальной библиотеке государства Израиль!
А ты: «Где доказательства Истины?!» Думай, о чем спрашиваешь!»
И чем кроме мистики объяснить тот факт, что единственным местом на земле, где он действительно мог легализовать «ниромейскую книгу», была именно национальная библиотека государства Израиль?
«Раньше думали, что всё создано по единому принципу, а некоторые даже считали его доступным пониманию, не всех, конечно, – пояснял когда-то Мишель Бакинский. – Истина – это алгоритм мироздания!»
А в его руках снова была визитка, пробуждая былые, очень знакомые чувства.
Визитка намекала на понимание и заинтересованность очень серьезного, состоятельного коллекционера в том, чем он овладел. Предлагала без излишних хлопот и «авторитетных» посредников начать цивилизованные деловые переговоры, через представителя солидной европейской компании мальтийского представительства.
Пану даже развеселил столь европейски сдержанный, деловой подход.
Слишком не вязался он с грабежом квартир, исчезновением Гоши, ужасом Аннушки.
Поражало, насколько беззастенчиво и открыто пришли грабить его город эти люди! Какое своеобразие обретает их «европейская цивилизованность» в отношениях с прочими аборигенами!
Представляя, как сейчас носится по городу перепуганная беременная Аннушка, выясняя все возможные контакты Гоши, очевидно и не представляя, что она ищет, сердце Паны сжималось.
Если его предположение верно, и целью пожара в публичной библиотеке было стереть все следы пребывания «ниромейской книги» в Санкт-Петербурге, то с чего он взял, что они оставят живых свидетелей?
Эта книга не оставляла таковых уже без малого три тысячи лет!
Зачем они тому, кто может совершить историческое открытие где-нибудь в родовом замке Шотландии, или монастыре той же Мальты?
Но что он мог сделать, кроме как, запихнув эту папку подальше забыть о ее существовании до самого отлета в Израиль?
В конце концов, Гоша, Аннушка и Мишель Бакинский сами выбирали свою судьбу! Кто они ему? Не лучше ли подумать о себе? Но как тошно было на душе от этой «разумности»!
Новый день клонился к закату, а лохматый силуэт Паны с сумкой с заячьим хвостиком всё чернел на фоне гранитных ступеней набережной, склоняясь в позе глубокого созерцания над величественным течением вод. Пришедшая с Балтики морось всё же заставила его подняться, потягиваясь и размять затекшие конечности. Весь вид Паны выражал крайнее неудовольствие. Настроение было скверным.
– Что за жизнь?! Опять под танки! – ворчал он, сгребая под мышку свою раскладную сумку.
Уже смеркалось, когда он появился в тоннеле арки своего личного храма, на Мойке.
Промозглый осенний вечер обдавал мелкой моросящей пылью, в колодце никого не было. Пана, бесцеремонно смёл с кирпичей чьи-то аккуратно разложенные у костра окурки, и не спеша, стал сооружать жертвенник.
– Что-то служба нынче не задалась, – досадовал он, подбрасывая дров из натасканных кем-то ломаных половиц да искоса поглядывая на низкое хмурое небо.
Наконец вечерние сумерки и пламя сделали свое дело, очертив античные фронтоны подъездов и раскрасив стены торжественными бликами. Низкое рваное небо живым куполом проносилось над головой, создавая подобающую торжественности момента атмосферу. Все было готово к службе. Устроившись поуютней у огня, он разложил на жертвеннике папку и занялся сортировкой её содержимого, время от времени подкармливая костёр письмами на латинице.
Наконец из арки показалась стайка «пионеров», малолетних обитателей известного дома на Свечном. Пана выбрал самую роскошную грамоту с семью печатями, подклеенную голубым бархатом, и перед обалдевшей публикой отправил её в огонь.
Перед таким актом вандализма народ встал как вкопанный.
– Ты чего?! Это же сдать можно!
– Нельзя! – твердо ответил Пана. – Гошу с Казанского знаешь? Это его папка. Просил лично проследить, чтобы всё до последней бумажки сгорело!
Ребята ошалело стояли, наблюдая, как в огонь отправляется лист за листом.
– Это что? Хоть посмотреть дай! – не выдержал кто-то.
– Бери! – великодушно дозволил Пана.
– Раритеты жжёшь? – услышал Пана знакомый голос мужика из «туристов». – А чего? Охренел, что ли?!
– Гошу с Казанского знаешь? Он в Белое братство подался, все бесовские тексты, сказал, надо сжечь!
– Так пусть сам и жжет…
– Ему нельзя! Он уже считай святой, при Марии Дэви Христос, он сам их касаться не может, меня просил, – молол Пана, – ты что, белых братьев не видел? Они же все чокнутые!
– И что это за тексты?
– Ну, вроде тут сам Исаак Ньютон рассчитал дату конца света…
– И когда?
– Слушай! Держи и сам разбирайся. – Он сунул надоевшему мужику крылатого змея с выпущенными кишками.
– И я хочу такую зверушку! – запищала остроносая «пионерка», загремев фенечками.
– Искусство принадлежит народу! – буркнул Пана, выбрав ей быка с рыбьим хвостом.
– А что тут за надписи? На каком языке? – шумели зрители.
– Пророчества Сивилл! Древнегреческий гекзаметр! – без запинки рапортовал Пана.
В общем, как сожжение, так и раздача фолианта пошли довольно бойко.
Через пару минут посмотреть на его неадекватность выползли обитатели, как левого, так и правого крыла колодца.
– Братья! Скоро конец света! – вещал Пана. – Очищайте души, избавьте землю от бесовских текстов! Во имя Гоши с Казанского и Марии Дэви Христос!
Опасение, что жлобство кого-то из сограждан по корыстным или иным мотивам помешает акту его служения, не оправдались. Народ был слишком обескуражен происходящей глупостью.
Опоздавшим достались лишь раскрашенные круговые диаграммы.
И когда в костер полетела и папка Дело № «О переводе на паровое отопление генеральских дач 1936 г.», Пана выдохнул, испытав огромное облегчение.
Опустившееся до самых крыш чёрное небо уже поливало двор не моросью, а настоящим дождём, возвещая об окончании службы. Дождь не замечал только давно обживший этот колодец костёр, да сам Пана, устало усевшийся на опустевший кирпичный алтарь. То, что вселяло ужас еще вчера, теперь пробивалось трясучкой еле сдерживаемого хохота.
Каким кошмаром вчера казалось оставленное посреди Гошиной комнаты кресло! Зато теперь он давился от смеха, представляя рожи тех быков от такого привета от Кисы Воробьянинова!
– Впрочем, до того ли им будет в ближайшие дни! – хихикал Пана, с удовольствием представляя, как расползается его «ниромейская книга» по Питеру до самых глухих окраин в поисках наиболее выгодных скупок. – Эти из кого угодно душу вытрясут!
Возможно ли было еще надежней защитить Аннушку? Заодно с их пока не состоявшимся папашей!
– И кто теперь скажет, что я не идиот?! А какой умник разберет мотивы идиота?! Будь я умным, до конца дней не отмылся бы!
Господи! какое счастье, что я идиот! – взмолился Пана, и его словно громом поразило.
«У тебя есть вопрос к Богу?» – прогремел в памяти голос Мишеля Бакинского.
«Есть! Хочу понять, кто чокнутый?! Я или все вокруг?!» – заявил тогда Пана, принимая наполненную до краев «Чашу Адонирама».
И разве он не получил ответ?! У него даже в животе скрутило от сознания полноты и глубины этого ответа!
Пришибленный таким откровением, Пана испытал глубокую неловкость пред Всевышним.
– Наверное, стоило бы у Бога что-то иное спросить?
Но «более умных» вопросов в голову не приходило.
Безуспешно поскрипев мозгами, он поднялся и побрёл к арке.
– Нужно еще Аннушку отыскать, как-то успокоить…
Вспомнив об Аннушке, Пана помрачнел.
«А как ей сказать, что в Израиль я уже не еду? Ведь прибьёт!
А как их тут одних оставишь?! – оправдывался он про себя. – Чёрт знает, куда они еще вляпаются? А вытаскивать кто будет?!»
Ему пока не стоило появляться дома. Но это неудобство отягощало не сильно. Ведь перед ним был целый город. Его город!
Город, который всегда принимал его таким, какой он есть. Который он не мог «любить» или «не любить», как не мог любить или не любить свое сердце, печень или лёгкие.
Выходя из тоннеля арки на грохочущий проспект, он понятия не имел, где окажется завтра? Чем будет заниматься?
Он просто доверялся Питеру, не секунды не сомневаясь, что город примет его как свою, такую же родную и неотъемлемую часть.