Попадюк Сергей Семенович (1943 г.р.)

Давно, давно я не был так счастлив! Вчера собрались мы – «тамбовские волки»: десять лет исполнилось со дня нашего появления в Тамбове.

Мы встретились у «Пекина»: Жан, Купалов, Моргунов, Феронов, Шнейдерман и я, – сидя в купаловской «Волге», подождали полчасика, не подойдет ли кто еще, и поехали ко мне. Дома нас поджидал Мишка Осипов, позже подошел Савицкий. Звонил еще Брандаусов и плакался, что не может приехать: гости к нему неожиданно нагрянули. («Нужные гости», – съязвил Полковник.) Мы пустили трубку по кругу, и каждый высказал Бранду все, что он о нем думает.

– А помните, как первый раз в «Пекине» встретились? – сказал за столом Славка Феронов. – Я думал – один буду. Ну, еще Шнейдерман, с которым после Германии созвонились… Смотрю – толпа! Ведь человек 70 собралось. Вошли в зал, говорим официантам: «Мальчики, столы можете для нас сдвинуть?» «Можем, – отвечают, – а сколько?» Мы посмотрели вокруг: «Да все!..»

Да, это было событие. Прослужив вместе первые семь месяцев, да еще пять – по разным батареям сержантской школы в Мулино, а затем на два года разлученные службой, мы помнили этот шальной уговор – 13 декабря (день нашего призыва), сразу после дембеля, в шесть часов вечера встретиться у «Пекина». (Кто предложил? почему у «Пекина»? Но все дружно подхватили.) И вот в назначенный срок бывший Третий артиллерийский дивизион, набранный в основном в Москве и Подмосковье, начал стягиваться к дверям ресторана – рослые, красивые, шумные парни, непривычно элегантные в штатской одежде. Мы вернулись в Москву, в нашу Москву, и эйфория возвращения после долгой разлуки все еще владела нами. Вновь прибывавших узнавали издали и встречали приветственными криками. Объятия, поцелуи, расспросы… Потом расселись за сдвинутыми в длинный ряд столами, но тем, кто продолжал прибывать, места уже не хватало, и они пристраивались за спинами товарищей – кто придвинув стул, а кто стоя, – им передавали бутылки и закуску. Я сидел между Полковником и Жаном и с умилением оглядывал собравшихся – славные полузабытые рожи, – во встречу с которыми уже не верилось.

Напротив, через стол, сидел Витька Захаров, мой первый сосед по койке, донимавший меня по ночам рассказами о своих сексуальных подвигах на бульварных скамейках и в подъездах; в строю я шел за ним в затылок и перенял его легкую, танцующую походку. Рядом с Витькой – атлет Феронов, уложивший в честном поединке за казармой здоровенного Швейка, а рядом с ним – сам Швейк (Мишка Чибисов), воинственный малый, который даже приятелю своему Журавлеву предложил как-то после отбоя прогуляться с ним за казарму, на что тот равнодушно согласился: «Ну, выйдем»; но тут Батя, приподнявшись на койке, веско промолвил: «Не надо», – и они молча разошлись. А дальше – Сашка Лядов (Саса), который прославился тем, что однажды в ответ на брань майора Одарича произнес с глупейшей улыбкой: «А может, вы сами дурак?» Еще дальше – светлоглазый мореход Блудушкин, обогативший тамбовский фольклор (в создании которого каждый из нас поучаствовал – песенкой, байкой, выходкой или фразой) двумя перлами: словечком «кент» и окликом «эй, с ломом!» Плечом к плечу сидели крепыши-гимнасты Наташов и Купалов, а за ними – наши интеллектуалы: Волоховский, Монес, Медовой. И наш запевала Олег Моргунов, и высокие молодцеватые дружки Касапов с Турмасовым, и Генка Черкасов по прозвищу Снегурочка… Мы пили за встречу, за тех, кто не смог сегодня прийти, и за тех, кто мерзнет сейчас где-нибудь в карауле. Мы растроганно улыбались и кивали друг другу, мы горланили наши песни, заглушая ресторанный оркестр, а перед глазами вставало одно и то же: тускло освещенный спортзал с тесно сдвинутыми двухъярусными койками, куда набили несколько сотен новобранцев, вонь, матерщина, пьяные драки, постоянное ощущение холода и безнадежность; темные, грязные кочегарки, в которых мы норовили хоть на несколько минут укрыться от стужи, и тут же в тепле нас размаривало в сон; а еще снежная равнина танкодрома, ледяной ветер, траншеи в снегу, рев танков; а еще палатки летнего лагеря, орудия на опушке, зной, комары; а еще плацы в Мулино, бревенчатый клуб, где смотрели кино, лежа на полу, учения в лесах и болотах, грохот орудий; а еще пересыльные пункты, Германия (для большинства) и случайные встречи – мельком, на учениях, – когда тягач останавливается у какого-то озера, и ты скидываешь с себя пропотевшее хабе, чтобы по-быстрому выкупаться, и вдруг в солдате, который так же раздевается на другом берегу, узнаешь «тамбовского волка», кричишь ему: «Олег!», а он тебе: «Жанчик, ты?!», и вы одновременно прыгаете в воду и плывете навстречу друг другу, чтобы обняться посреди озера…

Вот с тех пор, с той первой сходки, мы ежегодно 13 декабря встречаемся у «Пекина». Правда, нас становится все меньше и меньше.

…Полковник в одиннадцать заторопился домой. Мы не хотели его выпускать и столпились у двери, а он, выйдя с Молчушкой в соседнюю комнату, потихоньку выпрыгнул в окно. Мы вылетели во двор и с топотом промчались вокруг дома, но Мишка был уже далеко и на бегу смеялся над нами. – Порицание ему! Общественное порицание!

– У-у, сука! – рявкнули мы в один голос.

Боже мой, до чего же было хорошо!

В четыре утра мы распрощались. Они набились в машину Купалыча, и он, предварительно пожевав на кухне сухого чая с подсолнечным маслом, повез их по домам.

Одна за другой машины притормаживали перед воротами КТП, затем сворачивали влево по шоссе: колонна двинулась в сторону Бокино. Остались позади кирпичные корпуса казарм, прямые дорожки в лозунгах, плацы, столовая, баня с высокой трубой, склады, финские домики военного городка, караульное помещение и гауптвахта. Мелькнули за колючей проволокой серебристые цилиндры ГСМ, и шоссе вынеслось в степь.

Колонна растянулась. Грузовики шли с равными интервалами, и казалось, что не катятся они, а неподвижно стоят на несущейся к горизонту ленте шоссе. Потом началась гонка.

Моторы взвывали, увеличивая скорость. Задние машины подтягивались и, настигая, обгоняя одна другую, приближались к передним, а те, маневрируя и газуя, не давали задним вырваться вперед. Колонна сбилась в плотный грохочущий ком. Азарт шоферов передался и нам – мы стояли по трое в каждом кузове.

– Давай, давай! – колотили по кабинам.

Мы держались друг за друга и пружинили ногами, когда кузов подбрасывало. Пилотки пришлось запихать в карманы, ветер рвал отросшие за зиму волосы. В кузовах гремели лопаты. Мы ехали в Котовск, за шлаком.

Шоссе было прямое и сверкало против солнца. Встречных не было, грузовики шли рядами. Отстающие медленно уползали назад и грозили кулаками, потом так же медленно ползли вперед, и тогда мы им грозили. Ничего не было слышно, кроме рева моторов.

– Давай! Давай!

Ряды ломались. Чтобы обогнать, вылетали за обочину и мчались без дороги. Степь неслась навстречу. Потом свернули с шоссе на проселок, и грузовики рассыпались в степи, как конница.

Грузовики мчались по степи, кренясь на поворотах, проваливаясь в низины и отчаянно взлетая на бугры. Машины бросало. Мы стояли в треплющихся кузовах, мы пригнулись к самым гривам и летели, гремя бортами, тройка за тройкой, обнявшись на широко расставленных ногах. Ветер оглушал, гимнастерки надувались шарами.

– Дава-ай!..

Котовск прятался в сосновом лесу, словно на дне колодца. Тихий городок наполнился громом, замелькали заборы. Машина за машиной врывались на территорию маленького завода, натужно карабкались между горами шлака и наконец остановились. Запахло перегретым металлом. Мы попрыгали на землю с лопатами в руках.

– Ого! – сказали. – Бери больше, кидай дальше…

Присвистнули. И полезли наверх.

Гора шлака, на которую мы влезли, была повыше заводских построек, но ниже сосен; мы облепили ее. Отсюда весь городок был – как на ладони. Мы стали бросать шлак, он громко ударился в пустые кузова.

Как только мы бросили первые лопаты, шлак под нашими ногами задымился: он был еще свежий и не прогорел. Серный запах перехватил дыхание.

– Понятно, – проговорил Сашка Платицын. – Других охотников не найдется. Эх, начальники!..

Но было не до разговоров. Скорость дороги все еще владела нами, и азарт гонки не прошел.

– Давай, чего там!

Дымящиеся горсти шлака так и полетели. Дым пошел гуще, стало трудно дышать. Вся наша гора окуталась дымом. Мы работали в сплошном дыму.

– Дымишься, гадина?

Гора кишела нами. Мы копали ее, как сумасшедшие, не видя друг друга, кидая наугад; шлак душил нас. Кто не выдерживал – скатывался, съезжал с горы, а отдышавшись, опять лез наверх, в пекло. Слышен был лишь спешный скреб лопат – он заглушал проклятия и кашель.

– Давай! Давай!

Лопаты захлебывались.

Конечно, это было глупо – так спешить, – потому что работать предстояло весь день, и завтра, и послезавтра тоже; не работа была нам определена, а количество рабочего времени; торопясь, мы только прибавляли себе работы. Но мы спешили изо всех сил и в полчаса закончили погрузку.

– Хорош! – закричали снизу шоферы. – Хватит! Поехали!

Мы спустились, волоча лопаты. Гора дымилась, как действующий вулкан. Залезая в кузова, оборачивались: снизу наша работа представилась нам исполинской.

– Ну и ну! – удивились. – Как мы ее…

– Правду, значит, говорят: два солдата бульдозер заменят, а три – экскаватор.

– Ты-то, Генка, и за патефон сойдешь.

– На шлак не садитесь, – предупредил Сашка Платицын, – без порток останетесь.

Машины тронулись. Покачиваясь и гремя бортовыми цепями, выкатились в городок. Потянулись мимо заборов, крылечек, окошек с занавесками и геранью, развешанного на веревках белья. За каждой машиной вился дымок тлеющего шлака. Под голубой вывеской остановились, как по команде, и мы опять спрыгнули на землю.

Грязные, потные, ввалились в магазин. Там было темно и прохладно, и было пусто.

– Сбрасываемся, парни!

– Ну, погнали!..

Пили у магазина, на улице. Бутылки, переходя из рук в руки, задирались донышками кверху.

– Давай!..

Выпили и пошли вдоль заборов.

– Ну и городок! Одни заборы. Хоть бы навстречу кто попался.

– А воздух! Тишина! Хорошо-то как, братцы!

– Попрятались они, что ли? Эй, люди!

– Смотри: чувиха! Девушка, идемте с нами! Ишь ты, улыбается…

– Ты на рожу свою погляди, Святой.

– А Жан прожег-таки задницу. Ты чего, Жан?

– Да так. Повело меня что-то с непривычки.

Мы гурьбой шли по улице, по самой середине. Шли, обнявшись, Наташов и Олежка Купалов, загорланили песенку из польского фильма:

Нам было весело. Мы хорошо поработали и выпили, а теперь гуляли. В ушах все еще стоял грохот отчаянной гонки; от сумасшедшей погрузки гудели плечи. Это было не так уж глупо – что мы спешили.

Наши ЗИЛы, нагруженные доверху шлаком, ждали нас в конце улицы, на выезде из городка.

…По лесистому склону машины спустились к мосту. За рекой виднелась деревня, женщины полоскали на песчаной отмели. На мосту затормозили, и прямо с грузовиков мы бросились в воду.

Мы быстро раздевались и прыгали. Машины подходили одна за другой. Мост был уже забит, останавливались на спуске и, соскочив, бежали к берегу. На бегу срывали грязные гимнастерки. С хохотом и свистом врывались в реку, и река выплескивалась из берегов. Словно вихрь налетел: женщины с того берега исчезли.

– Дава-а-ай! – неслось над рекой.

Вода кипела между горячими телами. Блестящие, разные, все белые, только лица и кисти рук черные – коротко мелькали с моста, с берега и с плеском и смехом выскакивали по пояс – разинутые рты, мокрые волосы, сверкающие брызги до неба… Выбегали и снова кидались. Лето было в разгаре.

Вода ласково обнимала – тугая, прохладная. Она была совсем не такой в начале апреля, когда грузовик свалился с понтона. Двое наших утонули тогда.

Весна в этом году пришла стремительно. Мы возвращались из дальнего караула, а река вскрылась за одну ночь и затопила пойму. Плыли льдины, заборы, деревья, было сильное течение. Мост снесло, но навстречу нам выслали саперов с амфибией и понтоном. Мы все оказались в воде: цеплялись за льдины, за вынырнувший понтон – кидали автоматы, потом вылезали сами. Объятия воды были злыми тогда и не хотели разжиматься. Двое не вылезли. «Двух автоматов не досчитались», – сказал Генка Черкасов. Длинный ряд сапог выстроился в коридоре санчасти. Через неделю выловили Гришку Сомова, и гробы стояли в клубе, но мы туда не ходили. С тех пор снимаем пилотки, когда случается проезжать по новому мосту. Это ниже по течению, на рассказовском шоссе.

…Смеясь и отплевываясь, выходили на берег. Толкались, шлепали друг друга по голым спинам. Разыскивали одежду и натягивали на мокрое. Грузовики ждали нас на мосту. За мостом виднелась деревня, а дальше лежала степь, по которой мы мчались утром. Это было совсем не глупо – что мы так спешили.

Да, ходил с охотой. Мне нравилось вываливаться на целые сутки из рутины армейских будней в особый, рваный распорядок караула: два часа на посту, два часа бодрствования, два часа сна, опять на посту, опять бодрствование… Нравилось после казарменного многолюдства очутиться в полном одиночестве, с неограниченной властью на охраняемой территории, это ни с чем не сравнимое ощущение свободы вооруженного человека на необитаемом острове. Вот где простор мечтам и фантазиям! Особенно я любил дальние караулы, на артиллерийских складах, – в глухом лесу, в отрыве от армии и от мира, где маленький коллектив (на три-четыре поста, не больше) жил почти по-домашнему: в перерывах между сменами сонно играли в шахматы, читали, топили печку, разогревали привезенную с собой в термосах пищу, прибирались, разгребали снег во дворе…

Поначалу, правда, было стремновато; нас запугивали рассказами о том, какую страшную взрывную силу таят в себе эти склады, о возможных диверсиях и о случаях нападения на часовых. Бывалые доброжелатели напутствовали: «Бей очередью в лоб, и все дела!» Мы с волнением ждали этого нового испытания. И вот дождались.

…Машина миновала последние дома города и помчалась по шоссе. Закат, не заслоняемый больше домами, был теперь виден весь. Он лежал на горизонте – тонкий, как шнурок, и мы, сидя в крытом кузове вдоль бортов, повернув головы, молча смотрели на угасавший закат, на прямую полосу шоссе, которая быстро удлинялась за нашей машиной, на снежные, голубые в сумерках, просторы полей, тянувшиеся по сторонам дороги. Коротко встряхиваясь, машина проехала по деревянному мосту, и мы увидели две баржи, наполовину вытащенные на берег и вмерзшие в лед. (Месяца через полтора этот мост будет снесен весенним паводком; двое из нас утонут при переправе на обратном пути из караула.) Еще полчаса езды, и машина, свернув с шоссе, въехала в лес. Здесь было совсем темно. С натужным ревом преодолевая ухабы, машина раскачивалась так, что мы скопом валились друг на друга.

– Трясемся, как Иван-царевич на сером волке, – проворчал кто-то в темноте, но шутка не разрядила царившего в кузове напряженного молчания.

Потом рев смолк, хотя мотор продолжал работать, и дважды хлопнули дверцы: это вылезли из кабины капитан Худяков и шофер.

– Приехали, – объявил наш разводящий, младший сержант из артполка.

Наступив на задний борт, он спрыгнул на землю. За ним стали спрыгивать остальные, недоуменно поглядывая на лесную избушку, у которой остановился наш грузовик, – избушку с мертвыми, затемненными окнами и курившимся над трубой дымком.

В комнате, куда мы вошли с мороза, было жарко от топившейся в углу печки, горела на столе керосиновая лампа, и сидели вокруг стола солдаты из сменявшегося караула – судя по эмблемам, танкисты, – уже готовые в дорогу, в шинелях, с автоматами на коленях. Лампа тускло освещала бревенчатые стены с развешанными плакатами, на которых множество одинаковых солдатиков образцово несли караульную службу, начиная от развода и кончая задержанием нарушителя: маршировали по аккуратным дорожкам, стояли на постах, тушили возникающие пожары, не курили, не прислонялись, не справляли естественных надобностей, – и глядели из кружочков стереотипные портреты героев; в свете лампы повернулись к нам оживленные лица сидевших.

Видно было, что между ними только что шел веселый, легкий разговор, с шутками и похохатываньем, прерванный нашим появлением. Они были возбуждены, как люди, выполнившие тяжелую работу и уставшие, но именно от того, что все позади и близок отдых, не чувствующие усталости. Они весело, без сожаления смотрели на нас, которым еще только предстояло взвалить на себя ту же работу.

– О! Артиллерия притащилась!

– Полы вымыли, а их все нет!

– Мы уж думали: вы перевернулись по дороге…

– Братцы, дайте закурить, у кого есть, сутки без дыма сидим, – говорили танкисты.

Один из них, с сержантскими погонами, встал, закинув автомат за спину:

– Кто там у вас первая смена, собирайтесь!

– Дай обогреться ребятам, – сказал наш разводящий.

Сержант взглянул на него:

– Это кто с тобой – салаги?

– Ну да, первый год…

– Ну а раз салаги, – спокойно продолжал сержант, – кончай базарить. Наши уже лишний час на постах мерзнут. Идем!

Он направился к двери, не оборачиваясь, уверенный в том, что приказ будет выполнен.

– Товарищ капитан, – крикнул он в соседнюю комнату, где начальник караула сдавал дела Худякову, – мы пошли!

С уходом смены в комнате стало просторнее. Мы сняли шинели и поставили оружие в пирамиду, но приткнуться пока было некуда, и мы теснились по стенам, за спинами танкистов, а те, уже не обращая на нас внимания, продолжали свои разговоры. В свете лампы плавал табачный дым, раздавались громкие грубые голоса, взрывы хохота, вспыхивала шумная деревенская возня, от то и дело отворяемой двери тянуло потоками холода… Потом вернулись сержант с нашим разводящим и с ними сменившиеся часовые. Воротники обындевевших шинелей у них были подняты, ушанки завязаны под подбородком. Они протолкались к печке и стали греть озябшие руки.

– У, салаги хуевы, из-за вас чуть насмерть не закоченели, – приговаривали они, скидывая валенки и переобуваясь в сапоги, но в их голосах не было злобы, а все то же чувство облегчения от законченной работы.

Сержант и наш разводящий доложили офицерам, что смена постов произведена. Танкисты, стуча сапогами и посмеиваясь, стали выходить на улицу.

– Ну, счастливо вам тут… Счастливо оставаться! Чтоб все было в порядке.

Слышно было, как зашумела мотором и, гремя бортами, отъехала машина, как кричали и свистели отъезжающие, и вдруг стало тихо. Капитан Худяков задумчиво прошелся по опустевшей комнате:

– Что ж, орёлики, с почином. Отдыхающей смене – спать!

Вместе с другими я вышел в соседнюю комнату, нащупал в темноте топчан и улегся, укрывшись прихваченной с вешалки шинелью, подложив шапку под голову. Тревожное ожидание предстоящего не давало уснуть. Как-то все сложится? И – вот оно:

– Смена, подъем!

Началось! Мы поднимаемся, натягиваем шинели, перепоясываемся, разбираем оружие из пирамиды. Выходим на мороз, по команде подсоединяем рожки к автоматам, щелкаем затворами. Потом идем гуськом по ночному лесу вслед за разводящим, который подсвечивает тропинку фонариком; автоматы в такт шагам поматываются на спинах. И вот уже луч фонарика удаляется, мелькая за деревьями, а затем исчезает. Я остаюсь один на один с ночным лесом.

Стою, вперившись в черноту за колючей проволокой. Туда же смотрит бессмысленное дульное отверстие моего автомата. Там, в черноте, мерещатся мне непонятные шорохи. «Часовой, – объясняли бывалые доброжелатели, – это человек, вооруженный до зубов, завернутый в тулуп и выброшенный на мороз». Что он может? Ничего не может. Пока сбросишь рукавицу, нащупаешь бесчувственными пальцами предохранитель, изготовишься… Я поворачиваюсь и медленно, вперевалку, бреду к освещенным воротам склада, волоча полы тулупа по снегу, стараясь попадать валенками в следы моего предшественника. Прожектор лупит в запертые железные створы ворот и выделяет подробности: замки, пломбы, головки болтов, большую цифру «2», выведенную по трафарету. Войдя в круг света, добавляю к ним свою тень, которая наглядным повтором подтверждает мою роль неповоротливой мишени. В этом тяжелом неуклюжем тулупе я способен лишь топтаться на виду у скрывающихся во тьме неведомых диверсантов. Делать нечего, бреду по тропинке в обход склада. В тишине поскрипывает снег под моими валенками. Я бреду, поминутно оглядываясь, настороженно всматриваясь в тени от пожарных щитов…

(Кстати, о тулупе. Часовые приходят и уходят, сменяя друг друга, а тулуп всегда на посту: очередной сменщик помогает часовому освободить один рукав и просовывает в него свою руку, потом часовой сам выпрастывает руку из второго рукава и натягивает его на сменщика. И вот толстый, стесняющий движения тулуп согревает меня теплом моего предшественника и многих-многих других, несших караульную службу на этом посту. Сколько их было? На следующий день при свете я обнаружил, что стена склада испещрена надписями: «Валерий Жуков стоял здесь 10.10.59», «Привет брянским!», «Надо отпиздить старшину Перевалова: а зачем он нас..?» и т. п. Была среди них и ликующая – «Скоро домой!» – с чьей-то скептической припиской: «А хуя не хочешь?»)

Я хожу и хожу по территории поста, чувствуя, как лицо немеет от мороза, холод постепенно пробирается под тулуп и в валенки, ремень автомата оттягивает плечо, давят на бока противогаз и подсумок и все тело с непривычки изнемогает под нагруженной на него тяжестью. Уже никаких ужасов не жду, только бы смена скорее появилась… Время тянется медленно. И вот они идут – смутные тени, отделившиеся от леса, четверо, гуськом – прямо на меня. Я стараюсь кричать как можно громче и внушительнее:

– Стой, кто идет?

Получается так страшно, что сам пугаюсь.

– Разводящий со сменой, – звучит отзыв.

– Разводящий ко мне, остальные на месте!

Он идет ко мне, освещая фонариком свое лицо, курносый, краснорожий, весело спрашивает на ходу:

– Ну как, узнал?

После двух часов на ногах и всех пережитых волнений мне послышалось: «Ну как, устал?» И я так же весело отвечаю:

– Нет, пока – ничего!

Они – ребята – хохочут.

В караульном помещении поедаем ужин, приготовленный нашими сменщиками, моем термосы и посуду, потом клюем носами под мирное потрескиванье дров, дожидаясь, когда уйдет на посты очередная смена. Потом спим вповалку на освободившихся сдвинутых топчанах, укрывшись шинелями, не разуваясь, не расстегивая поясов со штык-ножами и подсумками. И опять – «Смена, подъем!» Вырванные из сна глубокой ночью, так и не проснувшись окончательно, плетемся за разводящим. Опять колючая проволока, прожектор, тени от пожарных щитов… Но притупившиеся нервы уже не подстегивают воображение, усталость вытесняет призрачные страхи.

– Смена, подъем!

На этот раз маскировочные шторы на окнах подняты, и караульное помещение залито солнечным светом. Быстро завтракаем, поглядывая в окна, торопясь поскорее выйти на свежий воздух. Появляется из своей комнатки капитан Худяков в светлой офицерской шинели, на ходу вдевая ремешок портупеи в тренчик на груди.

– Погодка-то, а? Шепчет! – произносит он с обычным своим выражением угрюмой насмешливости на лице пропойцы. – А ну, орёлики, выходи строиться!

Он идет с нами разводящим. Мы бодро топаем за ним, жмурясь от сверкающего на солнце снега, с удовольствием вдыхая февральский морозец, в котором отчетливо чувствуется запах весны.

– Эх, ружьишко бы сейчас! – говорит капитан, оглядываясь по сторонам.

– И погоны к черту, – подсказывают сзади.

– Разговорчики в строю!

– Вы сами начали…

Вот он, мой пост. Перед воротами, поджидая нас, стоит «старый суворовский солдатик» Сашка Платицын в расстегнутом тулупе с торчащей из пазухи металлической черточкой – стволом повешенного на грудь автомата. Он улыбается нам навстречу всеми своими суровыми морщинами, как щедрый даритель этого солнечного утра, начавшегося еще на рассвете, когда он стоял тут – единственный и слегка уставший соучастник.

– Привет, мужики, – говорит он севшим от долгого молчания голосом. – Как спалось?

– Караульный первого поста, на пост шагом марш! – командует капитан.

Я выхожу вперед и становлюсь рядом с подтянувшимся Сашкой – плечом к плечу, но лицом в противоположную сторону.

– Сдать пост, – командует капитан.

Мы с Сашкой поворачиваем друг к другу головы, он сиплой скороговоркой перечисляет все, подлежащее охране на посту, после чего я поворачиваюсь на месте кругом, и он отчеканивает: «Пост сдал!», а я: «Пост принял!» Все это мы проделываем улыбаясь и подмигивая друг другу, в то время как капитан, задрав голову, щурится на верхушки сосен. Потом он подает команду, и все, кроме меня, трогаются дальше, на другие посты. Сашка торопясь скидывает тулуп.

– Не надевай его, Дюка, запаришься, – советует он. – Солнышко-то сретенское вишь как припекает. Чего там на завтрак-то? – оборачивается он уже на бегу.

– Керзуха, Старый, пальчики оближешь!

Они скрываются в лесу. Повесив тулуп на перекладину караульного грибка, я осматриваюсь. Тишина и безлюдье, лес со всех сторон подступает к поляне, посреди которой тянется складской корпус… Вот когда я впервые ощутил себя тем, кем и был на самом деле, – полновластным хозяином этой территории. И медленно двинулся по тропинке вдоль колючей проволоки, по-хозяйски обходя свои владения.

Кино привезли под вечер. Мы помылись после работы и поужинали, и теперь ждали остальных.

Солнце закатывалось по ту сторону поляны. Туда направлены были стволы наших пушек. Туда же уходила, извиваясь, дорога. Разгоряченному за день телу становилось прохладно.

Мы ждали возле большого деревянного здания, которое неизвестно кто и зачем построил в этом лесу, с высоким чердаком и редкими окнами. Одно время оно служило продовольственным складом полка, и до сих пор на стеллажах оставались рассыпанные крупы и вермишель, а наверху, на чердаке, хранилось прелое сено; там была еще машина для резки хлеба: одной рукой надо крутить колесо, а другой – заталкивать в нее буханки, – только она заржавела и никуда не годилась. Мы курили, прислонившись к бревенчатой стене, и поглядывали на дорогу.

Первыми пришли два грузовика из Ляды. Они развернулись среди сосен, и солдаты устало полезли через борта. Мы смотрели, как они подходят, отмахиваясь от комаров. Это приехала восьмая батарея.

Они подошли и встали полукругом, некоторые опустились на траву.

– Закурить дайте, – попросили.

– Что же вы в Ляде не разжились?

– Ну да, разживешься там…

Они разгружали составы на станции и каждый вечер возвращались обратно, поэтому мы не очень их приветствовали. – Кормят-то ничего?

– Кормят нормально. Вот только с куревом плохо.

– А так ничего?

– А так нормально.

Они закурили и тоже стали смотреть на дорогу.

Потом пришла машина с колхозниками. Мы подумали сначала, что едут с лесопилки, и даже от стены отделились, чтобы встретить их, а это оказались «колхозники» – взвод, работающий на заготовке сена. Но мы все равно вышли к ним: они приезжали в лагерь только по воскресным дням. Они кричали из кузова:

– Какая фильма будет? Если опять как в прошлый раз, мы лучше уедем! – и спрыгивали на землю. Лица у них были красные от степного солнца, гимнастерки сильно побелели. – Здоро́во, артиллеристы! Привет, восьмая! Кто тут еще? А с лесопилки не приехали?

Теперь мы все стояли вокруг машин и смотрели на поляну, но не на дорогу уже, а правее – туда, где лес с той стороны близко подступал к нашей опушке.

– Опять им, наверное, гады машину не дали. Замудохались ребята с планом, и машину им не дали. Очень просто.

– Вот кто вкалывает, – сказал Валька Софрошкин. – Вот кто вкалывает так вкалывает.

Он напрасно это сказал, все и так это знали. Все знали, как работают на лесопилке.

– Был я там, да вовремя смылся. Руки отрываются, как вспомню.

Он и это напрасно сказал. Он слишком часто вспоминал лесопилку.

Поляна застилалась вечерним туманом. Мы не расходились от машин.

– Хоть пешком, а придут.

В наступающих сумерках Купалов рассказывал желающим:

– Все у нас хорошо, одно плохо: идти некуда. Потому что хотя и спим на сене, и молоко хлебаем, но все ж таки пустота вокруг. Литер говорит: выполнил норму – отдыхай. Сам же каждый вечер в город на мотоцикле упиливает, к бабе своей, и до утра поминай как звали. Он потому и упиливает, что знает: куда мы денемся? Степь кругом, как ладошка. Выйдешь в поле, сядешь срать – далеко тебя видать.

Около машин сдержанно засмеялись.

– Легко живете, сволочи, – это кто-то из лядовских позавидовал. – Никто у вас над душой не стоит.

– Я же тебе говорю: идти некуда, – объяснил Купалов. – Некуда, и все тут.

– Все равно, работенка не грязная.

– Пыльная зато. Потому и молоко пьем. Вредное производство, понял?

– Вот кто вкалывает, – вставил Софрошкин. – Сено-то небось полегче бревен. А, Купалыч?

– Ладно, брось, – ответил Купалов.

И в эту минуту они показались.

Они вышли из леса там, где мы их и ждали, – шинели внакидку, пилотки поперек головы, – похожие на банду дезертиров, рослых, улыбающихся дезертиров, и мы тотчас двинулись им навстречу. У каждого из нас были дружки на лесопилке.

Два часа они шли к нам по лесу, без дороги, насвистывая, сшибая палками шишки и трухлявые пеньки. Они шли к нам теперь по колено в тумане.

– Без начальников идете, солдаты?

– А мы их в рот драли, начальников! – зычно откликнулся Аркаша Мацнев, он шел первым. – И так, и так их, и по-всякому!

Аркаша любил точные выражения и никогда не терялся. Он похож был на молодого Тараса Бульбу, а за ним шли другие.

Шел Олег Моргунов, длинноногий неунывающий запевала. Шел грузный Журавлев по прозвищу Лошадь. Старый шел, он же Сашка Платицын; ему было двадцать пять, и он казался нам стариком. И Феронов, и Швейк, и Снегурочка… Все они были один к одному, и среди них были Жан с Мишкой.

Высокие, крепкие, они прошли сквозь нашу толпу и шли дальше, окруженные нами, постепенно с нами перемешиваясь. На ходу мы хлопали друг друга по спинам.

– Ну как, все целы?

– А что нам сделается!

– Старый, ты жив еще? Держи пятерку!

– Ха! Дюка! – сказал Полковник. – Здравствуй, Дюка! Кто тебя так разукрасил? Жан, иди сюда! Вот он, Дюка, с побитой мордой.

– Пустяки, – сказал я. – Давно уже. Привет, Жан.

– Пустяки, – переспросил Полковник. – Кто?

– Ну, с Витькой Степановым поругались.

– Дать ему?

– Не надо, мы уже…

– Уже простил? – сказал Полковник.

Я сразу заметил, что он опять не в себе, а Жан шел рядом, волоча шинель, и улыбался молча.

Мы миновали стоящие на опушке орудия и тесной толпой шли среди сосен, огибая заброшенный дом, – он горбился в сумерках высокой крышей (а внутри все было переломано: мы сами отдирали доски, устраивая настил в палатках), – прошли мимо палаток, оставляя слева болотце с лужей посередине, в которой мы умывались по утрам, – она поблескивала слегка, отражая последний свет неба, – и вышли на небольшую поляну за лагерем, где должны были показывать фильм.

Полковник грустным казался сегодня и словно превозмогал себя, радуясь встрече. Он не подавал вида, но я все равно заметил, потому что таким он не в первый раз возвращался оттуда. Что-то там происходило, на лесопилке, что угнетало его, и я спросил:

– Случилось что-нибудь, Миш?

Мы сидели втроем на Жановой шинели. Весь дивизион расселся и разлегся на поляне перед натянутым на деревьях полотнищем.

– Пора бы и начинать, – говорили, – а то спать охота.

– Эй, механик, крути давай!

– Захлопни пасть, Аркаша, кишки простудишь.

– А что, зря шли, что ли?

– Вовка, дай огоньку.

– За водкой бегали и заблудились в лесу. Конец света, понял?

– Ну и дураки.

– А Пашка с Рябовым попались.

Мы сидели и лежали на поляне, перекликаясь и переговариваясь в темноте, – весь третий дивизион, обе батареи, – только Мишка был какой-то странный.

– Ничего, – он ответил. – Ничего, Дюка. Правда, ничего.

А фильм все не начинался.

Потом он спросил:

– Все там же?

– Ага, – сказал я.

– Строите?

– Ну да.

Это повторялось при каждой встрече. Я понял, что и на этот раз мне придется рассказывать. Почему-то всегда так получалось, что рассказывал я, а они слушали. Жан тоже помалкивал о лесопилке.

– Ну да, – сказал я. – Все там же.

Нас возили туда на машине. Скамьи лежали поперек кузова, и вся бригада дружно горланила песни, уклоняясь от налетающих ветвей. Между деревьями возникал караульный грибок с подвешенной к перекладине плащ-палаткой, а рядом – часовой, ковыряющий носком землю. Он щурился от солнца, провожая нас взглядом. Очень весело было ехать по лесу, который казался пустым.

Одни рыли ямы для столбов и закапывали столбы, другие, стоя на козлах, наметывали раствор на кирпичные стены. Полуголая бригада продолжала напевать и насвистывать во время работы. Далеко на директрисе грохотали танковые моторы. Дивизия разворачивалась в лесу. Все дороги были перепаханы техникой.

Задирая головы, мы поглядывали на самолеты. Они с ревом проносились над нами, уходили ввысь и медлительно чертили небо, оставляя белые рубчатые полосы. Самолеты были военные – МИГи.

В тот раз мы тоже напевали и насвистывали. И вдруг все одновременно спрыгнули с козел; побросав ведра, мастерки и лопаты, бригада ринулась в лес. Мы проломились сквозь кусты и остервенело стали колотить пилотками по траве. Пушистый комок порхал под ногами.

– К деревьям, к деревьям ее не пускай! – надрывался Софрошкин.

Сбитые с ног корчились на земле от хохота. Белка вдруг остановилась и укоризненно на нас посмотрела:

– Тьфу, мальчишки!

Две пилотки шлепнулись около нее, от третьей она увернулась. Толкая друг друга, мы кинулись за ней. В этот-то момент я и споткнулся.

Лежа в траве, задыхаясь от бега, я смотрел на метавшуюся толпу, потом перевернулся на спину и засмеялся. И тут я увидел это.

Это было похоже на игру, на бесшумную игру в небе, над уходящими вверх соснами, но неуловимо и страшно что-то изменилось в этой игре.

– Смотрите-ка, – сказал я, поднимаясь; вся бригада стояла вокруг, задрав головы. С разгоряченных мальчишеских лиц медленно сползал хохот.

Мы повернулись и побежали прочь из леса. Мы бежали быстро и молча, не глядя друг на друга, но не успели. Сверлящий звон настиг нас на полдороге, потом удар, от которого дрогнула земля, хотя мы бежали не останавливаясь, и когда взобрались на наши козлы, все было кончено. Черный дым поднимался с далекой опушки, и было тихо. В тишине кто-то сказал:

– Видно, хотел подальше от леса.

В ушах стоял этот неотвратимо нарастающий звон.

– Понимаешь, – сказал я, – мы гонялись за ней по лесу и обо всем забыли…

Я старался передать свое ощущение в тот момент, когда мы оставили белку в покое, потому что самолет падал прямо на лес, битком набитый солдатами, и мы бросились к нашим козлам, как к убежищу, а вернее, для того, чтобы лучше видеть; но там, на козлах, все было уже по-другому.

По правде говоря, больше всего меня поразило то, как лица изменились. Лица у всех обтянулись и жесткими стали, когда мы смотрели на дым, медленно поднимавшийся из-за леса.

– Да, мы видели, – сказал Полковник; он как будто не слушал меня. – Видели.

На него, и правда, что-то нашло сегодня. Даже голос был усталый.

Жан сказал:

– Говорят, совсем молодой был парень. Не старше Старого.

– Комаров тут у вас до черта, – перебил Полковник.

Жан засмеялся:

– Они и в сортир, небось, по двое ходят. Один облегчается, другой обмахивает, а потом наоборот.

– Точно, – подтвердил я. – Болото же – вот оно, рядом.

Я видел, что рассказ мой пропал понапрасну. Уж не знаю, чего они от меня ждали. Может, не стоило про самолет, а только про белку? Но тут фильм наконец начался, и мы повернулись к осветившемуся экрану.

Фильм был обычный – про армию. Во всех фильмах, которые нам показывали, было одно и то же: солдаты или ученые. Ученые тоже выполняли свой долг легко и скромно. Мы привыкли к ним. Нам уже было все равно.

Этот фильм был про армию, про то, как служат наши ребята в армии, в десантных войсках. Они там прыгали с парашютами, и пышные купола распускались на экране. Конечно, сразу же нашелся один, который боялся прыгать, они там очень переживали из-за этого. Было ясно, что к концу фильма он все-таки прыгнет, не подведет роту.

Потом солдат по имени Сережа познакомился с девушкой. Он хотел ее поцеловать – об этом сообщил голос за кадром, а она спросила, кто его мама, и он ответил: кандидат наук. Тогда она сказала, что завидует его маме, потому что сама хочет стать кандидатом наук. Тут он ее поцеловал, и она вдруг страшно огорчилась. – Она терзалась сомнениями, – пояснил голос за кадром, – боялась оттолкнуть его, показаться неприступной. Напряженно она думала: как поступают в таких случаях кандидаты наук?

– Доходчиво объясняет, – прогудел со своего места Аркаша Мацнев; он сидел впереди и повернул голову в сдвинутой на затылок пилотке. – Слышь, Генка, а о чем в таких случаях думает Зам-по-тылу?

– О, она думает об удовольствии, – тотчас отозвался Снегурочка. – Но боится продешевить. И терзается сомнениями.

– Тоже в кандидаты лезет?

– Хватился! Она уже всех членов-корреспондентов за пояс заткнула. Наших, полковых.

– Ну да, за резинку от трусов.

На поляне становилось все веселее. Теперь происходящее на экране сопровождалось пояснениями, которые перекрывал общий хохот. Мы сами участвовали в фильме, помогая голосу за кадром. Таких фильмов нам еще не показывали.

Наконец-то мы были вместе, хотя и ненадолго. Мы были вместе – весь дивизион, обе батареи, хохочущие на поляне, и Полковник смеялся тоже.

– Вот подлецы! – проговорил он сквозь смех.

Вокруг ржали:

– Мужик стал суров не по-детски. Ну, козел!

Этот Сережа вообще был способный парень. Он был красив и остроумен, а еще пел великолепно и рисовал тоже, только холст был повернут к нам изнанкой. Мы должны были смотреть, как он впустую двигает кисточкой, а капитан за его спиной приговаривал:

– Очень жизненно получается. Да вы прямо талант!

– Ишь ты, – заметили на поляне, – отец-командир. И тут руководит.

А Сережа расцвел от капитанской похвалы.

– Вот только красок, – скромно вздохнул, – у меня маловато.

– Эх, холуй, – посочувствовали ему. – За что продаешься!

Но, видно, было – за что. Его отпустили в город, и вот он опять встретился со своей девушкой. Они катались на лодке, причем он исполнял для нее какую-то арию, а она смотрела на него с пробуждающейся любовью. Все вокруг было окутано красивой дымкой, и никто им не мешал, но они почему-то оказались в кинотеатре.

Мы смотрели фильм, и они смотрели фильм, а мы увидели фильм в фильме; но они были счастливее нас, потому что для нас-то это недолго продолжалось. Мы успели только увидеть, как он и она – те, другие, – подняли головы, а там, над ними, – над теми – проплывал косяк журавлей, и это было всё, но нам и этого было достаточно. Мы знали, что он уйдет на войну и погибнет в грязи, на болоте, под кружащимися березами, а она выйдет замуж за другого.

Там все было знакомо – в том фильме, – и все хотелось переделать.

Короче говоря, Сережа опоздал из увольнения. Талант не спас его от гауптвахты, хотя камера, куда он попал, была просторная и светлая – санаторий, а не губа. Караульный принес ему обед в мисках. Завистливый стон прокатился по поляне.

– Вкусно! – похвалил Сережа, с аппетитом наворачивая.

Солдат не ответил.

– Ты чего? – удивился Сережа.

– Не свой хлеб ешь! – отрезал солдат.

Сережа отодвинул миску. Смех оборвался.

– По роже ему! – завопила поляна. – По роже за такие слова!

И тут же опять разразился хохот: генерал появился на экране.

Генерал был что надо – бульдожья морда, золото и ордена. Весь экран был занят генералом.

– Вот он, отец! – грохотала поляна сотней солдатских глоток. – Вот это отец так отец! Настоящий бугор!

– Встать! – рявкнул генерал.

– Не лязгай! – кричали ему. – Начальничек!

Казалось, что весь лес смеется вместе с нами.

А потом был парад. Роты проходили торжественным маршем мимо трибуны с генералом. Солдаты высоко поднимали ноги, печатая шаг, и головы к трибуне поворачивали рывком, потом, послушные приказу, вываливались из самолета – и Сережа, и его товарищи, и тот парень, что вначале боялся, – и с криком «ура» бежали на несуществующего противника… – Солдатская наука, – сказал под конец голос за кадром, – это тысячи дорог, которые надо пройти, тысячи рек, которые надо переплыть, тысячи…

– Ну да, – не поверил Жан. – Круглое таскать, а плоское катать. Хороша наука.

Никто уже не смеялся. Экран погас, и мы ничего не видели в темноте.

– Солдатики, – с отвращением сказал Полковник. – Оловянные солдатики.

– Все как в жизни, – заключил Жан.

– Дивизион, строиться на вечернюю поверку! – прокричал из лагеря дневальный.

Мы стали неохотно подниматься и зажигать спички.

– Ну, пойдем клопа давить.

– Пойдем.

– Пошли выгонять пузырек на середину.

– И какой дурак придумал: работать по выходным! Я бы в его мозгах муде прополоскал.

– Осторожнее, парни, здесь пенек.

Наугад мы брели к лагерю. Постепенно стали различаться стволы сосен, среди которых мы шли, и мы обходили их; там, впереди, были палатки, а за палатками, чуть правее, стояло в лесу заброшенное здание – теперь уже невозможно было бы догадаться, для какой цели предназначалось оно, когда строилось. А еще дальше стояли пушки, глядя в ночь задранными стволами.

Мы встали на линейке повзводно и побатарейно. Старшина Иошин с фонариком в руке выкрикивал фамилии. Все были в строю.

– Приехавшие, – объявил он, – отправляются к местам работ до подъема.

– А машину на лесопилку дашь? – из строя спросили.

– Пешком дойдете, – ответил старшина. – Сюда дошли и обратно дойдете. К подъему все будете на месте.

– Собака, – высказались в строю. – Хоть бы поспать дал.

– Разговорчики! – крикнул старшина.

Это была обычная перебранка. Дисциплина несколько поослабла в лагере, он же был молод, Иошин, и не умел справиться с нами. Особенно теперь, когда в строю стояли те, с лесопилки.

– Разойдись!

– Мы переночуем в твоей палатке, – сказал Полковник.

– Конечно, – ответил я. – У меня как раз лишнее одеяло.

Палатки пустовали. Мы ставили их на весь полк, но полк еще не выбрался из казарм, и пока было просторно.

– Сюда, – сказал я.

Свеча уже горела в палатке.

– А, с лесопилки! – обрадовался Софрошкин. – Милости просим, места хватит.

Он любил вспоминать о том, как работал на лесопилке, хотя непонятно было, как ему удалось уйти оттуда, и теперь, увидев Полковника и Жана, почему-то обрадовался – они со Степановым раскладывали шинели поверх лапника, когда мы вошли, – но Полковник даже не взглянул на него, а Жан сразу же стал разуваться.

– Как живешь-то, Жан? – спросил его Софрошкин. – Не надорвался там еще?

– Как сейф, – Жан ответил. – Где поставили, там и стою.

И Софрошкин вдруг сказал ему грубо:

– Стой-стой! На таких земля держится.

Полковник его словно не замечал.

– Ну-ка, ты, – сказал он Степанову, – вали отсюда.

– Ты что? – удивился тот. – Тесно тебе, что ль?

– Тесно, – сказал Полковник и придвинулся к нему вплотную, тогда я сказал:

– Кончай, Мишка.

Но Софрошкин вмешался.

– Правильно, – сказал он. – Дружки встретились, не видишь разве? Им же надо потолковать, то да се…

Тут Степанов понял, в чем дело, и повернулся ко мне.

– Заступников нашел? Ты, мыслитель…

Но он не такой дурак был – связываться с мощным Полковником, который стоял перед ним, опустив плечи, весь напряженный, и с Жаном, который медленно разувался, сидя на лапнике. Поэтому он сказал:

– Ладно. Пойду к соседям. – Он все смотрел на меня. – Только свечу возьму.

– Перебьешься, – ответил Полковник.

– Оставь, оставь им свечку, – поддакнул Софрошкин, – а то они не улягутся.

– Запомни этот день, мыслитель, – сказал Степанов, и они вышли, прихватив свои шинели.

А мы остались вместе – втроем.

Огарок скудно освещал палатку. Мы залезли на лапник и еще подумали: снимать ли гимнастерки? Нет, решили, сыро все-таки. Полковник сказал:

– Полог надо бы запахнуть. А то комары налетят.

– Они и так налетят, – возразил я. – Палатка дырявая.

– Свечку гасите, – посоветовал Жан.

Мы улеглись на шинели и укрылись двумя одеялами.

– Так и живешь с этими подонками? – спросил в темноте Полковник; голос у него был совсем усталый.

– А как еще-то? Мы ведь бригада…

– Бросьте вы, – попросил Жан. – Хватит вам.

В соседней палатке ругались, в следующей – пели тоскливое, и где-то кричали: взгрустнем!

– Отбой, дивизион! – кричал старшина Иошин.

– Славка, – кричали ему, – мы тебе вынесем порицание!

Потом все утихло в лагере, и стало слышно, как далеко на директрисе ревут танковые моторы.

– До чего же надоело все, – пробормотал Полковник.

– А фильм-то! – вспомнил Жан и засмеялся. – Повеселили сами себя.

Танки ревели всю ночь. Звезды просвечивали в дырявую палатку, и ныли комары; потом и они уснули. Полковник и Жан с двух сторон прижимались ко мне, и то один, то другой натягивал на меня сползавшие одеяла. Я боялся пошевелиться, чтобы не разбудить их. На рассвете они ушли.

Человек всегда ищет близких себе по духу, всегда так или иначе координирует свое сцепление с окружающими. Наш социальный опыт большею частью ограничен тем, что мы, так сказать, варимся в собственном соку, общаемся с людьми «своего круга».

В детстве, во дворе, нас объединяла обстановка, в которой мы росли. В школе мы были с одной улицы, из одного района. В институте, на производстве – общность выбранной профессии, а значит – в очень большой степени – и общность интересов, взглядов, целей. Постоянно имея дело лишь с себе подобными – что мы знаем о человечестве? И только в армии попадаешь в чисто формальный коллектив, в «случайную выборку» молодых людей, у которых нет ничего общего, кроме возраста. Но мне и тут повезло: поскольку мой призыв (43-го года рождения) был «неурожайный», гребли всех подчистую, включая и тех, кому удалось в свое время отсидеться; со мной служили люди на два, на три, на пять лет меня старше – разница для того возраста огромная!

Кого только не было в Тамбове – от неудавшихся студентов, вроде меня, до уголовника Журавлева. Какое разнообразие лиц, выходок, словечек, судеб! Тут и Сашка Платицын, с 14 лет работавший на стройках, и неугомонный шпана Генка Черкасов (Снегурочка), и токарь с «Фрезера» Володька Родионов (Брат Елдырин), отказавшийся выплачивать комсомольские взносы, «потому что, – как он объяснил, – надоело кормить дармоедов», и вор Дели, загнавший однажды в Периксе постельное белье всего дивизиона, и бывший суворовец Романченко, и будущий художник Иванчин, и диссидент Воробьев, и выгнанный из ментов Эдик Трегубкин, и забулдыга Рябов, на все руки мастер, со своим дружком колхозником Ванькой Андреяхиным, и ленивый узбек Умаров, и темный авантюрист Гордиенко, и школьный учитель Леша Панов (теперь, говорят, спившийся), и мало ли кто еще…

Что нас связывало между собой? У каждого за спиной – своя среда, свои взгляды и понятия, своя линия поведения. И тем не менее, оказавшись в экстремальных условиях, мы быстро сплотились в единое целое, буйное, жизнерадостное, неукротимое, состоявшее из еще более тесных компаний и содружеств; ужесточенной социальной структуре тут же была противопоставлена спонтанная коммунитас (термин В. Тэрнера). Тут важно – кто задает тон. Каждое проявление эгоизма, подлости, ссученности внутри товарищества пресекалось самым суровым образом. Но и каждое посягательство со стороны получало молниеносный жестокий отпор; спуску, так сказать, никому не давали.

…В один из первых дней шли строем мимо казармы ракетчиков, а те, высунувшись из окон, принялись издеваться над нами: «Салаги!..» Это повторялось при каждом нашем прохождении; надоело; да и юные души, смятые начальным этапом армейской жизни, жаждали самоутверждения. И кто-то из наших рослых правофланговых – кажется, Алик Турмасов – раздумчиво произнес в пространство:

– А не пора ли дать им пизды?

– Пора! – с готовностью откликнулись голоса.

И тут же разбойничий свист разнесся над колонной! Как по команде, весь строй – обе батареи, 120 человек – повернулся и, не слушая старшинских окриков, с матерным ревом полез, выдавливая рамы, в окна к ракетчикам. Ошеломленные внезапностью дружного штурма, те пытались защищаться, швыряя в нас табуретки, но мы усилили натиск – самые страшные вперед! – и сошлись с противником врукопашную. С грохотом разлетались тяжелые двухъярусные койки, навзничь валились тумбочки, сыпалось битое стекло… Со второго этажа к противнику подоспело подкрепление, но мы погнали и этих, преследовали их по лестнице и продолжили побоище на втором этаже. Потом повыпрыгивали из окон разгромленной казармы, быстро построились и, как ни в чем не бывало, двинулись дальше, с места загорланив «Э-э-эгей, комроты, даешь пулеметы!..»

Больше никто нас не задевал. Нас просто боялись. Групповые и одиночные побеги в самоволку, молодецкие подвиги в городском парке, в Периксе, в окрестных лесах, вечно переполненная гауптвахта, – мы стали бедствием дивизии, командование ничего не могло поделать с нами. И прозвище нам дали: Дикий дивизион. (Но, между прочим, когда доходило до дела, мы во всем были первыми: и в парадном прохождении с песней, и в межполковых футбольных матчах – чего стоил один Аркаша Мацнев с его знаменитыми «пшеничными» усами, выходивший на поле в борцовском трико! – и в развертывании батарей на огневой позиции.)

Народ подобрался боевой, насмешливый, артистичный. За словом, как говорится, в карман не лезли. Грубовато-хлесткие шуточки Моргунова, Мацнева, Журавлева, Снегурочки, Виноградова, Усова, Тольки Майорова завершались поверху беспощадным, режущим остроумием наших интеллектуалов – Волоховского, Монеса, Медового. Я до сих пор не могу вспомнить без смеха ночные заседания «клуба онанистов» под председательством Снегурочки, когда слышались с коек такие перлы забубенного фольклора, что вся казарма стонала от восторга; куда там Репину с его «Запорожцами»! Или бесконечную устную повесть, которую мы тискали скопом в свободные минуты, – о похождениях американского разведчика, охотящегося за секретами нашей 122-миллиметровой пушки-гаубицы образца 1938 года, – уморительную пародию на штампы советского «шпионского» чтива, в которой то и дело преломлялись происходящие в дивизионе события и все мы, включая наших командиров, поочередно выступали в качестве придурковатых и находчивых персонажей. Или тот балаган, в который превращались политзанятия и комсомольские собрания, благодаря какой-нибудь залепухе – напористо-идиотскому, вовремя и некстати заданному вопросу, например: «Когда значки дадите?» (Дивизия была гвардейской, и мы изводили начальство, требуя себе гвардейские значки, которые были нам нужны, конечно, не больше, чем зайцу стоп-сигнал.)

Или вот еще. Заявился к нам как-то майор из мотострелкового полка проводить занятия по оружию массового поражения. Начал с повествования о строении атома и о неведомой ему самому энергии атомного ядра; чувствовалось, что за пределы школьной физики он не скоро выберется. Мы погрузились в летаргию. Но что-то в скучливой речи настораживало. Стряхнув сонную одурь, Додик Медовой поднял голову:

– Позвольте вопрос. А между ядром и электронами – что?

– Как что? – удивился майор. – Воздух!

Интеллектуалы заржали. Глядя на них, публика оживилась, посыпались вопросы, один другого глупее.

– Да вы что же думаете, – горячился майор, – атомная бомба, по-вашему, величиной с дом, что ли?

– А как же!

– Она маленькая совсем…

В восторге от такой простоты, мы принялись азартно майора раскручивать. Убедившись, что перед ним полные олухи, и желая наверное нас поразить, он неосторожно упомянул о том, как побывал недавно в Москве… Мы так и взвились.

– Да ну! – ахнули. – В самой Москве! В столице нашей Родины! И метро видели? И в мавзолей ходили?

Снисходя к нашей серости, он подробно поведал и о метро, и о мавзолее…

– Ну надо же! – веселились (и наседали) мы. – Вот бы куда попасть! А правда, говорят, что в Москве дома даже в три этажа есть?

– Какое в три – в десять! И больше!

– Да вы что!!! Быть не может. Врете вы всё…

Конечно, это было безжалостно. Но ведь и нас не шибко жалели… Занятие было сорвано. Впрочем, майор оказался стойким пациентом. На следующее занятие он явился злой, как черт (очевидно, ему объяснили, с кем он имеет дело).

– Ладно, – сказал, – посмотрим, кто последним посмеется…

Любая ситуация годилась, чтобы быть доигранной до завершенности анекдота и в таком виде стать достоянием нашей гротескной мифологии. Это напоминало непрерывный карнавал, где у каждого – у каждого! – была своя роль или по крайней мере реплика, свое право на импровизацию, которой от него с интересом ждали и встречали с неизменным одобрением. Каждый вносил что-то свое, каждый (даже самый тупой) был услышан.

Инстинктивно мы искали опору в нашем веселом и бесстрашном товариществе; оно давало силу каждому из нас, оно помогало нам выстоять. И помогло.

Вспоминаю, как зимним вечером, проведя целый день на морозе, мы вернулись со стрельбища. Как буря, ворвалось продрогшее воинство в казарму, сбросило бушлаты, оружие – в пирамиду (завтра вычистим!) и сразу – к приемнику, ловить запретные короткие волны. Поймали нечто разухабистое, врубили на полную мощность, и казарма словно очумела: началась пляска, всеобщая, сумасшедшая, ни с чем не сравнимая. Рок-н-ролл, буги-вуги, твист, чарльстон, степ, – кто во что горазд! Крутились, извивались, ходили колесом и подбрасывали друг друга едва не до потолка. Те, кто не участвовал в стрельбах (отдыхали после наряда), были сорваны с коек налетевшей лавиной и, босые, в одном белье, присоединились к этой вакханалии. Разогревшись, несколько поуспокоились, но остановиться уже не могли. Толька Майоров с надрывом декламировал: «Господа, я предлагаю тост за матерей, которые бросают детей своих!.. А знают ли они, как иногда этот несчастный, напрасно обруганный и оскорбленный, обливает слезами маменькин подарок?..» Генка Касапов смешно и очень похоже передразнивал майора Вольшанского: «Не можешь – научим, не хочешь – заставим! Москвичи, понимаешь!.. Или вы не бреетесь, или вы не умываетесь? Каленым железом будем выжигать в армии пьянство…» Пашинский воспроизвел – наполовину по-немецки – речь бесноватого фюрера, кончавшуюся лающим воплем: «Осталось немного! Дейчланд юбер аллес! Вперед, мои храбрые солдаты! Готт мит унс!..» Показывали фокусы, демонстрировали немыслимые акробатические стойки, соревнуясь в ловкости, как спартанские атлеты, и боролись между койками, как гладиаторы. Зрители аплодировали и хохотали, развалившись, как римляне, на своих ложах. В дальнем темном углу казармы, где обособилась и притихла небольшая компания, позвякивали кружки и подозрительно попахивало дешевым одеколоном…

Потом вся орава повалила на спевку в туалет и набилась туда, взгромоздясь на умывальники, подоконник, длинную скамью для чистки обуви. Для затравки спели «Партия – наш рулевой». От слаженного воодушевления дрожали стены.

И еще раз, с ерническим громоподобным напором:

Сталинский монументализм сменился злободневными куплетами:

Затем последовало:

И так скатывались – в идейном отношении – все ниже и ниже. Через «Зиганшин-буги! Зиганшин-рок!», «Раз в московском кабаке сидели», «Как в витрине магазина лампочка погасла», «Приглашен был к тетушке…» докатились до «Клюквы», скабрезного макабра, в котором меланхолический блюзовый распев чередовался с быстрым плясовым ритмом:

А уж за «Клюквой» прогремела напоследок наша любимая, сокрушительная «Атомная война»:

(Тут Снегурочка, исполнявший роль дирижера, заложил пальцы в рот и сопроводил маршевый, на два голоса, припев –

жутким продолжительным свистом.)

Закончился концерт-экспромт не совсем пристойной сценой похорон. Покойника несли на руках, дьякон звероподобно выревывал какую-то кощунственную околесицу, колокола звонили, певчие голосили, близкие усопшего рыдали навзрыд, – казарма помирала от хохота. Потом построились на ужин, дружно ударили шаг и так грянули «Вы слышите – грохочут сапоги», что Юра Белов, новый наш замкомвзвода, только головой покачал:

– Вот хлопцы! Устали, замерзли – и поют!..

Даже тоска по дому преображалась в окружении этой бесшабашной вольницы – любовь к маме и бабушке, по-новому осознанная в разлуке; нежность к Молчушке, которая ожидала меня в Москве… Нежность, переносимая на товарищей.

Еще одно, душераздирающее, воспоминание. Когда нас перебрасывали из Тамбова в Гороховецкие лагеря – проездом через Москву, – весь дивизион погрузили в один плацкартный вагон, так что сидеть пришлось не только на полках, нижних и верхних, но и на полу (лежали лишь те, кто успел захватить багажные полки). Мы и сидели всю ночь, тесно прижатые друг к другу, и думали о Москве. Семь месяцев прошло – и каких! – с тех пор, как мы покинули ее, а впереди была неизвестность. Надолго ли задержимся? Удастся ли повидаться с близкими? Все разговоры только об этом. Фантастические планы… И вот, наутро, – Москва! Какое разочарование: два перегона на метро, с Павелецкого вокзала на Курский, и всего час до отправления горьковского поезда. Дом же – вот он, рядом! Нас же ждут здесь!.. Кое-кому удалось сбежать, несмотря на плотное комендантское оцепление, остальные выстроились в длинную очередь к двум телефонным будкам.

Это надо было видеть. Очередь стояла молчаливая, внешне спокойная. Не стучали в стекло, не торопили; каждый давил в себе нервное напряжение и невыносимое чувство безысходности. Делились друг с другом монетками. Кто не смог дозвониться сразу, выходил из будки и снова становился в хвост. Я отстоял очередь четыре раза: набирал номер нашей «вороньей слободки» – Б8-03-27, – но почему-то попадал не туда; догадался, наконец, позвонить Дементию и подошедшую к телефону Рену попросил сообщить маме, что я уже проехал… И вот замелькали в вагонном окне знакомые, полузабытые виды Москвы: крыши, Яуза, Елоховская церковь; вдали маячила высотка гостиницы «Ленинградской», у подножия которой стоял, невидимый, мой дом. Я кивнул ей, прощаясь. Те из нас, кому посчастливилось дождаться своих близких (успевших к отъезду каким-то чудом), откупорили и пустили по рукам бутылки. Стало полегче. После заново пережитой разлуки с домом, ввиду надвигающейся неизвестности, которая, как мы чувствовали, уже начала разъединять нас, стало полегче. На первой же станции дополнительно затоварились и в Ильино высаживались косые в дым. Так и расселись по периметру небольшой привокзальной площади в ожидании опоздавших грузовиков, от нечего делать пугали прохожих дикими подначками: «Эй, дядя, шух шляпу на трусы?» Потом лежали в треплющихся кузовах, нимало не интересуясь предназначенным нам отныне пространством, которое неслось навстречу, и Волоховский, с трудом отлепившись от заднего борта, маленький, злой, безумный, преодолевая напор встречного ветра, спотыкаясь о чужие ноги и вещмешки, медленно, упорно брел к кабине, наваливался на нее грудью и колотил ладонью по крыше. Грузовик тормозил, сопровождающий капитан с подножки заглядывал в кузов: «Ну, что там у вас?» «Через плечо! И кончик в зубы! – рычал в ответ Лысый, присовокупив грубое ругательство. – Дуй дальше!» – и отлетал, отброшенный инерцией, к заднему борту… Опять поднимался, опять брел, опять колотил, а Витька Валисовский, глядя на него плачущими глазами, не вытирая катившихся по щекам слез, вопил в экстазе: «Олег, …твою мать!»

А беглецы догнали нас через сутки, уже в Мулино. Выглядели они такими подавленными, что ясно было: не стоила овчинка выделки… Но эту молчаливую обреченную очередь на Курском вокзале – не забуду!

Ладно, в Тамбове большинство составляли москвичи, объединенные общей ностальгией. Ну а в Мулино-то, где нас, «тамбовских волков», разбросали по батареям (мы узнали потом, что это было сделано по рекомендации наученного горьким опытом тамбовского начальства), перемешали с ребятами, согнанными со всего Союза, и мы растворились среди них? (Впрочем, не так уж и растворились. Как где мятеж, бьют сержантов, кого-то волокут на губу или слышатся песни Третьего дивизиона, – там, значит, наши.)

Да, поначалу трудно сходились с новыми товарищами. Из-за горбушки хлеба, из-за кусочка сахара вспыхивали драки. Более чуждых друг другу людей невозможно себе представить. И вдруг! Наш замкомвзвода сержант Соколов задумал сделать из меня взводного писаря; я отказался. Он пригрозил, я стоял на своем. Тогда он отправил меня на кухню после отбоя. Наряд на кухне несли москвичи (не наши, не тамбовские), они сказали: «Еще чего! сержанту прислуживать! Да пошел он!.. Ничего не делай, садись и отдыхай…» Я все-таки принялся чистить картошку. Через некоторое время прибегает Сусликов, из нашего взвода:

– Пошли, Соколов тебя кличет.

– Нет уж, – говорю. – Он мне дал наряд, я его отработаю.

– Пошли, пошли, – зовет Сусликов, – а то ребята обозлившись, того гляди махаловка начнется…

Я побежал за ним и в темноте на плацу разглядел тесно сгрудившуюся группу: весь взвод стоял, окружив Соколова. Увидев меня, Саша Колесников гневно сказал ему:

– Отменяй наряд сейчас же!

– За дело – посылай, – добавил Ховрин, поднимая кулачище. – А будешь самодурничать – смотри!..

– Я лично пиздюлей не пожалею, – пообещал удалой Валерка Харченко.

С этого вечера началось мулинское товарищество, уступавшее тамбовскому разве что блеском фантазии, но оттого не менее стойкое.

Последний урок я получил в Калинине. Когда в батарее разведки затеяли отпраздновать Новый год, начальство согласилось командировать одного из нас в город – для закупки колбасы, печенья и т. п. Мы все сбросились по рублю. Настало время отбоя – посланный не возвращался. Время подошло к двенадцати – его нет и нет. Офицеры ходили черные. Он вернулся только утром – без денег и без продуктов. Оказывается, накупив водки, коньяка, закуси, он завалился со всем этим к знакомым девчонкам и с ними прогудел ночь. Его вина настолько была очевидна, что командование, прежде чем применять дисциплинарные меры, решило осудить беднягу на комсомольском собрании батареи.

Я еще плохо знал чужой коллектив. Я ждал, что вот сейчас он обрушится на негодяя, оставившего своих товарищей без праздника. Но коллектив молчал. Негодующие выступления комбата и замполита остались без отклика. Лишь кое-кто пробурчал в ответ, что, мол, со всяким может случиться… Я недоумевал. И вдруг понял! На кой ляд он нам сдался, этот милостиво разрешенный, жалкий праздничек – по сто грамм сухенького, горстка печенья и отбой в полпервого! Пусть хоть один из нас, да разгулялся по-настоящему! Товарищество не желало принимать подачек от начальства, не желало никакой солидарности с ним. Пусть даже кто-то из нас провинился, мы все равно вам его не выдадим!

И надо пройти через приобщение к этой силе, в которой реализуется все лучшее человека, противостоящее тупой машине подавления и жестокости «пограничных» ситуаций. Потому-то армейское командование не только не пытается изживать, но, напротив, исподволь разжигает низменные страсти, разрушающие товарищество изнутри: натравливает сержантов на рядовых, «стариков» – на «салаг», курян и орловцев – на москвичей, русских – на «чурок»; потому и разжигает, что боится товарищества. Позже я убедился, что это ему, к сожалению, довольно часто удается.

И все-таки нигде, как в армии, эта естественная общность людей не становится такой реальной и актуальной, такой действенной силой. Нигде не складывается из столь разнородных элементов. В первые дни в Мулино, остро переживая разлуку с «тамбовскими волками», я с удивлением обнаружил, что как-то особенно тоскую по Аркашке Мацневу. Мы не были с ним друзьями. Более того, все в нем было мне чуждо – его лошадиное здоровье, легко переносившее холод, усталость, любые тяготы; уверенный напор, с каким он вламывался в самую тяжелую работу, насмехаясь над слабыми и неумелыми; прямолинейность, толстокожесть, откровенное презрение ко всяким там душевным переливам; простецкие забавы (в бане неожиданно окатить соседа холодной водой из шайки, к подъему накрепко завязать штанины узлом и т. д.), способные кого угодно вывести из себя, и удивительное хладнокровие в ответ на встречные выпады; когда конфликт достигал опасной кульминации, он со снисходительной, самодовольной ухмылкой подходил к противнику и предлагал пощупать свой бицепс: «Понял? Ну и всё…» В общем, полная мне противоположность. И вот, в разлуке с ним я вдруг почувствовал, что именно его мне теперь не хватает…

Где еще, продолжай я жить прежней жизнью, мог бы я встретить Сашку Платицына, Олега Шнейдермана, Валерку Бучнева (Доктора) и многих других, чьей дружбой я гордился? А если бы случайно и встретил, разве успел бы разглядеть, оценить их спокойное, подсвеченное юмором достоинство, независимость, надежность, которые навсегда остались для меня непревзойденным примером?

Только в армии, где в товарищество сплачивается случайный сброд униженных и отчаявшихся людей, где самый дальний, неказистый и грубый вдруг оказывается самым близким тебе человеком, где ваша верность друг другу постоянно проверяется на прочность, впервые ощущаешь себя частью своего народа, впервые всей душой переживаешь чувство всемирного братства и делаешь первый шаг к бессмертию. Нет уз святее товарищества! – эти слова Тараса Бульбы, обращенные к казакам, с детства запали в душу.

Вот уж подлинно: я не один на свете и не пропаду.

Когда-то я мечтал написать повесть под таким названием. В этой повести не было бы определенного сюжета – просто ряд не связанных между собой эпизодов, относящихся к последним месяцам в учебной артиллерийской бригаде, – эпизодов, в которых концентрировались бы мои тогдашние впечатления или, вернее, мое теперешнее представление о тогдашних впечатлениях.

Повесть должна была начинаться с почтальона. Каждое утро в одно и то же время он проезжал верхом на лошади по дороге мимо учебного корпуса, и мы, все как один, поворачивали головы к окнам и молча провожали его взглядом. Окна нашего класса выходили «на волю». Появление на дороге верхового солдата-почтальона означало, что, когда мы вернемся в казарму после обеда, на тумбочке дневального будет лежать стопка писем. Иногда он опаздывал и гнал лошадь рысью. Но в то утро, о котором я пишу, он проехал шагом под моросящим дождем, закутавшись в плащ-палатку, оставляя отчетливо видные из окна взрыхленные следы подков на мокром песке.

Политзанятия в классе вел командир взвода. Потом появился сержант Соколов, и по звонку мы разобрали две буссоли, теодолит, вешки, рейки, мерные ленты с колышками, свое оружие и противогазы и вышли на улицу.

Дождь перестал, но было пасмурно, поселок за оградой тонул в тумане. Мы построились на площадке перед учебным корпусом – одноэтажным бревенчатым бараком. В это время к корпусу подошла колонна звукометрической батареи. Я увидел Олега Моргунова, Полковника, Жана, Володьку Савицкого и помахал им рукой; они из рядов приветливо мне кивнули. По команде мы повернулись и, неся на плечах полосатые геодезические шесты, двинулись к заднему КПП. «Левой! Левой!» – командовал лейтенант. Это был паренек из какой-то глухомани, только что окончивший училище. Подавая команду, он, казалось, сам пугался своего тонкого, срывавшегося на фальцет голоса, вздрагивал и зажмуривал глаза.

– Харченко, прекратить разговоры! – пискнул он.

На ходу я обернулся и смерил его нарочито пренебрежительным взглядом.

– Попадюк, выебу, – негромко пообещал Соколов, шагавший рядом с лейтенантом.

И тотчас из строя Паша Лемпорт сипло предостерег сержанта:

– За мужеложство три года дают…

Мы миновали КПП, пересекли дорогу, на которой еще сохранялись отпечатки копыт почтальоновой лошади, и узкой короткой улочкой вышли из поселка. Взвод углубился в лес.

Тремя отделениями мы тянули три «хода» по песчаным холмам Гороховецкого полигона. Направляющим в нашем отделении шел Валерка Харченко. Он был родом из Южно-Сахалинска, до армии работал в геологоразведочных партиях, на призывной пункт пришел прямо из тайги. Он и в армии, до сержантской школы, служил в артиллерийской разведке. Теперешняя работа была ему не в диковину. Он быстро находил удобное место для вешки, обрубал топором попадающие в створ ветки, да еще успевал развести небольшой костер, у которого затем по очереди грелось и обсушивалось все растянувшееся по лесу отделение.

Я установил вешку рядом с костром и, придерживая ее одной рукой, сам встал так, чтобы быть поближе к огню.

– Да воткни ты ее, – посоветовал Валерка. – Куда она денется.

Я закрепил вешку в вертикальном положении и опустился рядом с Валеркой на корточки. Глянув по сторонам, он тут же начал:

– А у нас в это время горбуша на нерест идет. Представляешь: по всему побережью приливная волна так и сверкает от рыбы! А та вламывается в устья речек и со страшной силой прёт против течения – во всю ширину, в несколько слоев, так что воды не видно. Ползет по отмелям, продирается через пороги и карчи, запрыгивает на водоскаты… Прямо кипит всё и пенится! Ты бы обалдел, если бы увидел. И вот в верховьях все ямки, все затончики заполняются икрой. И над каждой кладкой самец стоит – охраняет. Ну, какой из него охранник: истощенный он после такого прорыва, весь ободранный, на рыбу-то не похож… А тут как раз появляется кунджа – большая охотница до икры. Жадная она, нахрапистая, мы ее называем еще «канадской собакой». Ловить ее, я тебе скажу, одно удовольствие. Проще простого: привязываешь к крючку несколько икринок (тонкой ниткой – чтоб незаметно) и забрасываешь. Никакого поплавка не надо – смотришь, как наживку твою течением по дну сносит. Немного подождал – вдруг, откуда ни возьмись, словно бревно метровое метнулось!.. Хоп! Она, голубушка! Вытаскивай… Вот приедешь ко мне, Серый, обязательно на кунджу сходим. На всю жизнь запомнишь!

Валерка поднялся и, прихватив топор, опять скрылся в желтеющем мокром подлеске. Я смотрел назад по нашему «ходу» и в тумане с трудом различал на вершине соседнего холма фигурки Саши Колесникова и Володьки Ховрина, топтавшиеся возле треноги с буссолью (экономя углы, мы работали на пределе видимости); там, возле них, тоже горел костер. Еще двое неторопливо брели по дну ложбины, промеряя расстояние до моей вешки. Остальных не было видно. Дым от разведенных Валеркой костров стлался по земле и сливался с туманом.

В стороне от нашего «хода», на поляне, две старенькие «тридцатьчетверки» с длительными промежутками били по невидимой отсюда цели. Звуки выстрелов, усиленные влажным воздухом, болезненно действовали на слух; каждый раз я невольно вздрагивал. Меня знобило. Даже у костра я не мог согреться. Я чувствовал, что заболеваю. И в этот же день нам предстояло заступать в караул.

Тогда-то, впервые за всю мою службу, и назначили меня выводным. «Выводной» в составе караула – это тот, кто стережет арестантов на гауптвахте. В его обязанности входит следить за порядком в камерах, приносить и раздавать губарям еду, «выводить» их в туалет и на работу.

Меня трясло все сильнее. После обеда весь взвод завалился спать (предварительный отдых перед нарядом разрешен только заступающим в караул), но я не стал ложиться, боясь, что меня совсем развезет. Я плохо переношу даже небольшую температуру, а тут, я чувствовал, болезнь забирала меня не на шутку. И все же я надеялся переломить ее, как это удалось мне однажды в тамбовском карауле, когда мы с Жаном стояли на соседних постах и, сойдясь ночью у разрыва колючей проволоки, тянули «бычок» на двоих. Жан укутывал меня своим тулупом, оставаясь на морозе в одной шинели, и уговаривал еще потерпеть…

В этот день я получил письмо от мамы из Комарово. Теперь, засев в пустой ленкомнате, я внимательно, не спеша, перечитывал его.

«Родной мой, я невыносимо тоскую. Последнее письмо – когда оно было? И неужели мне так и не получить ни строчки до возвращения в Москву?

Какие надежды на то, что ты приедешь на праздники? Я так боюсь этого – не приехать к тебе, надеясь на твой отпуск, а потом тебя не отпустят и куда-нибудь зашлют… Надо, видимо, обязательно выбраться в октябре.

Мальчик, я тебя люблю. Иногда мне кажется: я больше не могу без тебя и дня. А ты – неделями пишешь письма… Потом я вдруг – в один прекрасный день – начну смертельно тревожиться и что-то такое себе представлять… Потом начну метаться, пошлю телеграмму… И только тогда, как ни в чем не бывало, придет неторопливое, великолепнейшее письмо. А бедная мать уже на десятилетие старше… Родной мой, пиши, сил моих больше нет!..»

Бедная мама: я уже тогда не мог написать ни слова спроста. Бедная мама: она ожидала, что я приеду в отпуск. Нам обещали отпуска после окончания сержантской школы, если отлично сдадим экзамены. Это была очередная покупка: всех, в том числе и отличников, отправили прямо в части.

Отложив письмо, я попытался развлечься чтением Монтеня, но глаза впустую скользили по строчкам. Я ничего не понимал. Сознание мутилось, спина разламывалась. Вскоре прокричали подъем, и стало слышно, как в казарме ребята посыпались с коек. Пора было собираться. Я вышел в коридор.

Мы пришивали свежие подворотнички к гимнастеркам, чистили сапоги и пряжки, помогали друг другу скатывать шинели. Потом раздалась команда: «Караул, получить оружие и патроны!» А затем другая: «Караул, строиться на улице!»

…С плаца, где происходил развод, мы строем – хомуты скаток через плечо, автоматы на ремне – вышли через главный КПП на дорогу и в наступивших сумерках быстро дошагали до белого одноэтажного домика с мертвыми, затемненными изнутри окнами. Налево от сеней была гауптвахта, направо – караульное помещение. Сюда, как рассказывали очевидцы, в жаркий и по-мулинскому душный летний полдень неожиданно ворвался командующий артиллерией округа генерал Чапаев, сын знаменитого начдива. Караул был застигнут врасплох: спала не только «отдыхающая» смена, раскинувшись на топчанах и беспечно сбросив сапоги в нарушение устава, но и вся «бодрствующая», включая наружного часового, дружно полегла головами на стол, и даже сам начальник караула похрапывал в своей комнатке. Увидев все это и не стерпев такой косности, стремительный генерал выматерился, как он один умел, даже, говорят, огрел в сердцах одного-другого, а когда ошеломленные солдатики повскакали, ловя падающие пилотки, роняя расстегнутые от благодушия пояса с подсумками, он заорал на них: «Чего вылупились, засранцы? Из-за таких вот разъебаев, как вы, отец мой погиб! Весь караул – на гауптвахту! Начальника караула – под домашний арест!»

И действительно – всех посадили. Срочно был сформирован новый караул, он пришел и, сменив старый, затолкал его в камеры по другую сторону сеней; затолкал даже и тех, кто во время генеральского налета стоял на постах, т. е. вовсе не виноватых, поскольку приказано было – всех.

Генерал любил посещать нашу бригаду. Мне тоже довелось с ним столкнуться. На послеобеденный отдых у нас отводилось минут пятнадцать, и однажды, в эти сладкие минуты, мы, несколько человек, разлеглись на травке позади казармы. (Тут надо пояснить, что трава в нашей песчаной и болотистой местности ценилась на вес золота. Все газоны на территории части были высажены руками и культивировались многими поколениями курсантов. Ходить по ним строжайше запрещалось, а лежать нам вообще было не положено, покуда не последует команда «Отбой!» Но тем более хотелось именно полежать и именно на травке…) Вдруг по дороге за оградой бурей промчался генеральский «газик». Заскрежетали тормоза, «газик» сдал назад, генерал выскочил и, изрыгая проклятия, ринулся к ограде. «Это кто там валяется? Командира батареи ко мне! Живо!» Защищенные от него железной решеткой, мы поднялись и не спеша удалились.

…Начальник караула, наш лейтенант, сам принимал гауптвахту. Я безразлично околачивался за его спиной. Потом он и сменившийся «выводной» ушли, и я остался один в небольшом коридорчике, куда выходили двери пяти или шести камер. Коридор освещался с потолка лампочкой в проволочной сетке. В камерах было тихо. Я стал прохаживаться взад и вперед по коридору, слегка побрякивая связкой ключей. После развода и марша по дороге я чувствовал себя бодрее и старался удержать это состояние. Вдруг кто-то позвал меня хриплым шепотом:

– Дюка, Дюка!

Я подошел к прорезанному в двери оконцу, и в первый момент мне показалось, что там, в темноте камеры, возится, сотрясает дверь и гремит цепями огромное косматое существо; в оконце помещались только глаз и знакомая, перебитая в драке переносица. Это был Толик Емельянов по прозвищу Дорогая. Мы призывались с ним из одного военкомата, в Тамбове служили в одном взводе.

– Дорогая, ты? Как ты сюда?..

– Закурить дай, – прохрипел он. – До тебя тут такая сука правильная дежурила…

Я достал из-за отворота пилотки сигарету и пару спичек с отломанной боковушкой спичечного коробка и все это сунул ему в оконце. Он тут же закурил, отворачиваясь, чтобы пустить дым по стенке.

– Раздухарил ребят бочку накатить на сержанта, – объяснил он. – А ребята раскололись. Тут, брат, не Тамбов. С тобой-то кто из наших?

– Лысый и Касапов, – сказал я. – Да еще Купалыч, Монес и Борька Захаров в других взводах.

– Ну, вот. А я один на весь взвод. Ничего, – добавил он весело, – мы с ними, с сержантами здешними, разочтемся с подлюгами перед отправкой. Верно, Дюка? Отольются кошкам мышкины слезки… За курево – спасибо. Тебе оставить?

– Не надо, Толик, забычь для себя. Мне что-то нехорошо…

На меня, и правда, опять накатило. Ночью, стоя в одиночестве и тишине посреди ярко освещенного коридорчика гауптвахты, сотрясаясь от колотившего меня озноба и обеими руками цепляясь за ремень висящего на плече автомата, я никак не мог отогнать видение завтрашнего «вывода»: Дорогая без пояса, с заложенными назад руками, и сзади – я, с автоматом… Тяжелый подсумок с полными магазинами тянул к полу, ноги подгибались… Я мысленно попросил прощения у того, кто будет прислан мне на замену, у Толика и у других губарей, спящих по камерам, и грохнулся на бетонный пол.

Когда через неделю я вышел из санчасти, был солнечный холодный день. В пустующей казарме стоял дневальным Мишка Монес.

– А, Дюка! – приветствовал он меня. – Ты куда пропал? Давно тебя не видно…

Я рассказал ему, как встретил Дорогую на гауптвахте, как симулировал обморок и был отправлен из караула в санчасть. – Да, – подытожил он, – вертухай из тебя, значит, не получился.

– А из тебя бы получился? – спросил я.

– Из меня-то? Да попадись мне ты или Лысый, уж над вами бы я поизмывался…

– Грубый ты человек, Мишка. Да и врешь ты все.

Мы разговаривали, стоя у тумбочки дневального. Наши голоса гулко отдавались в пустом коридоре. Казарма после утренней уборки имела нежилой вид: выровненные по шнурку двухъярусные койки отражались в до блеска натертом полу, постели заправлены тугими, без складок, ребристыми конвертами, подушки и отвороты простынь тоже выровнены по шнурку, – сейчас невозможно было представить, как все это выглядит по утрам, при подъеме; было чисто, холодно и неуютно.

– Нежным быть – просрешься, – сказал Мишка. – Вон, видал, холода начались. На зимнюю форму когда еще переведут, я и поддел свитерок под хабе. Тонкий, под гимнастеркой незаметно. Ларионов, сволочь, все-таки углядел, подваливает: «Почему форму нарушаешь? Снять немедленно!» «Есть!» – говорю, а сам думаю: утрись, мерзнуть я еще должен… Он в другой раз: «Я тебе приказываю – снять!» «Сниму, – говорю, – когда на зимнюю перейдем». Он даже позеленел: «Ах, вот ты как! Ладно…» После отбоя зазвал в канцелярию, там, смотрю, все сержанты собрались. «Ты знаешь, – говорят, – что мы можем отпиздить тебя так, что никаких следов не останется?» Ну, мне податься некуда, схватил табуретку: «Зато я, – говорю, – та́к уебу, на всю жизнь след останется». Отвязались. Теперь вот в нарядах припухаю… А ты говоришь – грубый. С волками жить – по волчьи выть, так, что ли? Ты, Дюка, не обижайся…

– Ладно, – сказал я. – Где толпа-то?

– На занятиях толпа, где же еще.

И еще я хотел бы рассказать о том, как приехавшие из Горького артисты показали нам какую-то из софроновских «Стряпух».

Спектакль шел в клубе бригады. Набившись в зал, мы с жадностью ждали начала, поскольку вот уже несколько месяцев в этой глуши не только ни одной женщины, но даже и просто штатского человека не видели. Мы готовы были с благодарностью принять любую подделку под театр. Но пошлый текст сопровождался такой бездарной и небрежной игрой, что солдатня не смогла удержаться от иронических замечаний. Кроме всего прочего было обидно: предполагалось, очевидно, что для нас и так сойдет, что мы и не такое проглотим. С середины спектакля громкие реплики из зала, вызывавшие общий хохот, не утихали. Халтурщиков проводили насмешливым свистом.

И вслед за этим – очередная традиционная встреча «тамбовских волков». Разбросанные по разным батареям, мы умудрялись время от времени по вечерам собираться вместе. Вернулся ли усталый из наряда или завтра сержант душу вытряхнет за невыглаженное хабе – в этот вечер иди на плац, там тебя ждут, тебе будут рады. Как же это было отрадно – снова оказаться среди своих, увидеть милые морды, по которым за месяц успел соскучиться, почувствовать, что тебя поймут с полуслова в этом интимном сборище сотни парней!

Поскольку жестокая дисциплина сержантской школы не допускала подобных сборищ и не только беспорядочная толпа, но даже одиноко болтающийся солдат немедленно привлекал внимание начальства, бывший Третий дивизион выстраивался на плацу взводными колоннами. Со стороны это казалось обычными строевыми занятиями. Вперед выступали самоназначенные командиры взводов и батарей, потешно изображавшие наших тамбовских командиров. Кто-нибудь забирался на трибуну и орал оттуда веселую абракадабру, пародируя громовую риторику парадов, после чего мы по всем правилам – «К торжественному маршу! Первый взвод седьмой батареи прямо! Остальные на́пра!.. во! Ша-агом!..» – проходили мимо трибуны, печатая шаг и держа равнение, и, уже не останавливаясь, шли дальше, с песней пересекали один за другим все мулинские плацы…

На этот раз на трибуне рядом со Снегурочкой торчал Монес – очередная встреча совпала с его днем рождения. Накануне мы сбросились, кто сколько мог, Полковник с Сэвом сбегали в самоволку и купили в поселковом ларьке «Постимпрессионизм» Ревалда. Теперь растроганный подарком Мишка с самым серьезным выражением в огненных глазищах приветствовал, отдавая честь, проходившую колонну. Затем Моргунов бабьим пронзительным голосом завел «Ста-аршина сказал: довольно! Не жалейте га-ла-ву!..» и мы, со свистом и ёканьем подхватив припев, двинулись к столовой.

Мы обогнули здание столовой – «Левое плечо вперед! Прямо!..» – и здесь строй распался. Выскочившему пожилому «макароннику», дежурившему по кухне, сказали:

– А ну, давай сюда наших, кто там у тебя в наряде!

На крыльце появился Славка Феронов, полуголый, в длинном резиновом фартуке, заулыбался от уха до уха:

– Ну, парни, спасибо, что пришли…

Еще несколько человек, сбежав с крыльца, вмешались в толпу. Из толпы кричали:

– Фероныч, давай «Караван»!

Толпа придвинулась к крыльцу, все глаза были устремлены на Славку. Само собой возникло негромкое ритмическое: «Джам-бала-бала-бала… Джам-ба-ла!» Феронов приложил ладонь к уху (в подражание Полю Робсону), закрыл глаза и, страдальчески изломив брови, затянул:

Томительная тоска пустынь в этом тягучем напеве!

монотонно подпевала толпа.

«Макаронник» высунулся из двери, схватил Феронова за локоть:

– Марш в посудомойку! Работа стоит!

– Погоди, не мешай! – отмахнулся Славка, не открывая глаз. –

Тут Славка открыл глаза и взмахнул рукой. И все враз прокричали:

И уже громко, освобожденно, радостно:

– Сейчас караул вызову! – грозил «макаронник» из-за двери. – Людей на кухне не хватает!..

– Прокурор добавит! – хохотала толпа. – Славка, давай «Шайвалы»!

пропел Феронов.

подхватила толпа, –

Феронов сорвался с крыльца, толпа расступилась, и он в середине ее стал отхватывать коленца.

Устоять было невозможно. Подмывающий ритм отбивали извлеченными из голенищ ложками, каблуками, щелканьем, свистом, хлопали себя по груди, по коленям… Толпа ревела.

А это подходил к концу только первый год нашей службы.

Дожди сменились заморозками. Земля отвердела, в воздухе летали «белые мухи». Мы уже сдали выпускные экзамены и со дня на день ждали отправки. В эти дни пригнали новичков. (Кстати, об этом глаголе «пригнать». В армии не говорят: привезли, привели, – а именно пригнали. «Ребята, куда вас гонят?»)

Поскольку казармы были еще заняты нами, новичков – как и нас в свое время – разместили в спортзале. Мы ходили знакомиться с ними, искали земелей. Это были необычные новички: все лето они снимались в «Войне и мире» у Бондарчука. Они рассказывали нам, как, надев кальсоны поверх хабе, изображали задний план Бородинской битвы. Ничего себе – начало службы!

Зато здесь их немедленно взяли в работу. Должно быть, наше командование решило сразу вышибить из них артистическую распущенность, показать, что здесь сержантская школа, а не кино. Чтоб служба медом не казалась. Начались у них бесконечные «отбой! – подъем!» в казарме, трехкилометровые кроссы по утрам, марш-броски с полной выкладкой, бег в противогазах, штурмовая полоса… Мы, как могли, старались подбодрить ошеломленных ребятишек. Им было труднее, чем нам: мы все-таки прибыли сюда более-менее подготовленными.

Вскоре случилось непоправимое. Когда очередная группа вернулась с марш-броска и расселась в классе на политзанятия, один из них вдруг свалился с табуретки. Мгновенная смерть – сердце не выдержало. Это была уже третья смерть на моих глазах за первый год службы.

И в тот же вечер (это была суббота) нам, дивизиону разведки, показывали документальный фильм про американскую морскую пехоту. Он так и назывался: «Морская пехота». Фильм был французский, разоблачительно-подробный; американская армия представала не с лучшей своей стороны. Как видно, нам показывали его с воспитательной целью: вот, мол, каков наш вероятный противник.

Дивизионный клуб представлял собой длинный бревенчатый сарай, в одном конце которого был установлен кинопроектор, а в другом – висел экран. Скамей не было, мы просто ложились на пол – передние головами на животы задним, – в бревенчатой кишке помещалось человек триста. Так же вот, лежа, мы смотрели «Морскую пехоту».

Поначалу над полегшей солдатней порхали смешки: учебные лагеря во Флориде беспощадной муштрой и безграничной властью сержантов слишком уж напоминали наши Гороховецкие лагеря. Потом узнаваемость происходящего на экране заставила нас примолкнуть. А когда голос за кадром сообщил о том, как тамошний сержант поднял ночью морпехов и погнал их в марш-бросок по болотам и как двое при этом утонули, в сарае началось нечто невообразимое. Солдатня взвыла. Весь дивизион вскочил на ноги – прямо в густой луч света от кинопроектора; на экране, где батальоны морской пехоты, преклонив колени, слушали заупокойную мессу по погибшим товарищам, заплясали неистовые тени. Крик поднялся, свист, бешеный мат! Сорвали экран, но изображение осталось на бревенчатой стене, тогда повалили аппарат и в наступившей темноте, давя друг друга, ринулись к выходу. В жизни своей не слышал ничего страшнее, чем этот вой обезумевшей солдатни в темном сарае…

В ту ночь мы с Полковником ушли в самоволку. У нас просто не было другой возможности пообщаться друг с другом. Мы встретились неподалеку от заднего КПП и перелезли через ограду. На этот раз, впрочем, разговаривать не хотелось. Мы с полчаса пошатались по темным улочкам поселка и решили возвращаться.

– Смотри-ка, – сказал вдруг Мишка, – это не в вашем классе свет горит?

Несколько окон учебного корпуса слабо светились. Мы осторожно подошли и заглянули в окно. Их было там человек пять: Монес, Волоховский, еще кто-то, – молча и мрачно сидели вокруг дальнего от окон стола, на котором горела свеча и стояли бутылки.

– Уже нарезались, – определил Мишка. – Ну, мы их сейчас развеселим.

Он постучал в стекло: а вот, мол, и мы! Те враз повернули головы и уставились на окно, явно ничего в нем не различая. Затем Волоховский, не спуская остекленевших глаз с окна, нашарил перед собой на столе штык-нож (судя по нарукавной повязке, Лысый дневалил по корпусу) и неожиданно метнул его в нас. Мы с Полковником едва успели отпрянуть. Стекло разлетелось со звоном.

На следующий день после обеда мы сидели в казарме и ничего не делали. То есть раньше-то наше начальство обязательно нашло бы, чем нас занять, даже невзирая на воскресенье, – нам ни минуты свободной не оставляли, – но теперь, поскольку выпускные экзамены были уже сданы, на нас рукой махнули и ждали только, когда же наконец нас расхватают и угонят отсюда приезжие «покупатели».

Итак, мы сидели и ни черта не делали. Или, вернее, каждый делал, что хотел: кто писал письмо, кто читал, кто наяривал пряжку швейной иглой (этого идиотского занятия я никогда понять не мог), кто просто так трепался. Вдруг хлопнула дверь в коридоре, и мы услышали восторженный вопль:

– Рёбя! Пушкари сержантов лупят!

Мы поднялись и побежали. Сверху по лестнице с грохотом катились метеорологи и фотограмметристы, вместе с ними мы ссыпались на первый этаж, где к нам присоединились «звуковики». Вырвавшись из казармы, мы устремились направо, вверх по склону, прямо по неприкосновенным газонам, мимо казармы АИР, откуда тоже валила толпа, и дальше – к огромному корпусу огневых дивизионов. И все-таки опоздали. Там уже было кончено.

На плацу перед казармой стоял разъяренный комбриг. Вместо левой руки у него был протез, и мы называли полковника: Черная рука. Так же, как и мы, он был без шинели: видно, тоже вскочил и побежал, когда ему по телефону сообщили о случившемся. У дверей казармы толпились офицеры, и в самой казарме, как выяснилось, их было полным-полно, – всех, оторвав от воскресного отдыха, спешно вызвали в часть. А из казармы один за другим выходили усмиренные мятежники.

Они были кто в чем: кто в гимнастерке, кто в нательной рубахе, кто в накинутом на плечи бушлате, и все – распояской. Они выходили и строились на плацу. Последними появились сержанты. Эти были одеты по форме, но в остальном… Да, Дорогая не соврал: пушкари отвели-таки душу. Увидев сержантов, толпа, заполнившая весь косогор между казармой и плацем, удовлетворенно загоготала. Не обращая на нас внимания, а может, сгоряча и не заметив, что сюда сбежалась чуть не вся бригада, Черная рука отдал несколько отрывистых команд, повернул построившихся мятежников и повел длинную колонну к главному КПП. За колонной, постепенно ее окружая, потянулись офицеры.

Начинало смеркаться. Студеный ветер гнал по земле редкую снежную крупу. Мы медленно, поеживаясь, разбрелись по своим казармам, толкуя между собой о том, что, мол, командир не иначе как марш-броском решил пушкарей пропиздонить, хмель из них выбить и в порядок привести; да ребятам не впервой, выдержат, не салаги… И где это они столько водки надыбали, хотелось бы знать: пустотища кругом верст на двадцать…

– Мы тоже думали, что он только вокруг части нас погоняет, – рассказывал потом Олежка Шнейдерман. Он зашел к нам проститься (наутро огневиков отправляли в Германию), и мы собрались в бытовке: все наши, тамбовские, сверху и снизу, из дивизиона разведки. – Потому и выходили налегке, посмеиваясь. А он, смотрим, ведет нас в лес, все дальше и дальше. Часа полтора шли. Темнеет, стали замерзать. Потом остановились. Смотрим: место незнакомое, какие-то землянки нарыты. Вот тут, говорит, будете жить, в землянках, покуда за вами покупатели не приедут. Вы, говорит, опозорили сержантские погоны, вы, будущие сержанты… И дальше в том же духе. Жукова припомнил: «Армией, мол, командую я. И сержанты». Короче, устыдил. Но в землянки мы все равно не полезли: старые они, трухлявые, вот-вот обвалятся. Костры стали жечь. Так, у костров, ночь кое-как перекантовались. А наутро приказ: лес валить. Выдали нам топоры, пилы. Тут мы поняли, почему место незнакомое. Мы-то ведь огневые знали; а здесь были – цели. И снарядов наших, неразорвавшихся, – навалом. На каждом шагу на них напарывались. Работаем, конечно, а куда денешься – снегом нас посыпает, половина раздетые, – днем работаем, ночью у костров трясемся и всё ждем: вот сейчас!.. Сейчас грохнет. Но со снарядами-то как раз обошлось, мы их в сторонку откатывали. А потом один у нас дурак полез чего-то в землянку, а она возьми и обвались. Задавило его там. Ну, вытащили мы дурака, смотрим: худо дело, в санчасть его надо. Кричим офицерам: машину давай! А они все это время и подходить-то к нам близко боялись. Тут, как начался хай, сразу за пушки свои схватились: «Назад, суки! На место, бандиты!» Не видят, что человек загибается. А у нас топоры в руках… Стали мы к ним придвигаться: машину, и всё тут! Совсем головы потеряли, чуть до стрельбы не дошло. Опомнились они, дали машину. А он по дороге помер. Тройной перелом позвоночника – мы после узнали. А тут и покупатели приехали, вот нас и назад, в казарму… Так что до встречи, парни, на немецкой земле. Будем вас ждать. А если нет – тогда уж в «Пекине», как договорились… – Хельги, – сказал Купалов, – вас ведь через Москву погонят. Подрывать будешь?

– Обязательно, Хельги, а как же, – ответил Шнейдерман.

– К моим заскочишь?

– Какой может быть разговор, Хельги! Давай адрес.

…И много чего еще хотел я вставить в эту повесть. В конце должен был опять появиться почтальон, проезжающий на лошади по дороге и оставляющий на свежевыпавшем снегу черные серповидные следы…

Когда нам выдали увольнительные, Вонючий посмотрел на меня и сказал:

– Пойдем вместе?

Я сразу понял, что́ нам предстоит, но у меня не хватило духу сказать ему: иди-ка ты, друг, направо, а я – налево. Я ответил:

– Вместе так вместе. Идем.

Его не любили в роте. Был он дохлым придурковатым парнем, из его всегда полуоткрытого рта нехорошо пахло. За этот запах, да еще за вздорный, назойливый характер и прозвали его Вонючим. Настоящее его имя было Славка Васильев.

Я служил здесь всего четвертый месяц, хотя временами казалось, будто вся моя жизнь прошла в этом чужом полку, будто ничего другого и не было у меня в жизни. Дни тянулись утомительно однообразные, и так же однообразны, безлики были новые товарищи; новая специальность – механика тонального телеграфа – была скучна. Время уходило впустую, и казалось, конца этому не будет. Я уж не говорю о тоске по дому – на втором году ее как-то перестаешь замечать, – но еще я скучал по ребятам из сорок первой.

Прежде, до того как меня перевели, я служил в артиллерийской бригаде и теперь не мог привыкнуть на новом месте. Мой перевод представлялся мне обидной нелепостью. Ни с кем я здесь не сошелся.

Служил я второй год, но здешние старики не делали различия между фазанами и салагами; «фазаны» здешние «стариков» побаивались; забитые, сторонящиеся «салаги» и вовсе не шли в счет. Здесь каждый был за себя. У нас, в сорок первой, такого не водилось. Встречая вокруг одинаковое выражение враждебности, равнодушия или похабного оживления, томясь одиночеством, я дожидался увольнительной, чтобы хоть ненадолго вырваться из казармы, хоть несколько часов побыть в самом деле одному; и вот дождался своей очереди. Но и тут мне не повезло.

– Вместе так вместе.

– Ишь ты, – промолвил старшина Дударев, выдавший нам увольнительные, – Артиллерист с Вонючим снюхался.

Нас пропустили через КПП, и мы вышли на дорогу. Ее недавно начали асфальтировать, поэтому идти пришлось по щебенке, оступаясь, огибая кучи еще не разбросанного щебня. Сапоги наши покрылись белым налетом, в горле пересохло. Пусто и тихо было вокруг, стояла жара, воскресный полдень. Дорога вела в поселок.

Мы вошли в вымерший поселок и, не сговариваясь, свернули в узкую, едва заметную улочку между глухих заборов, заросшую лопухами. Нам было жарко в парадных мундирах; пряжки, пуговицы, козырьки фуражек раскалились на солнце. Мы присели в тень под забором и перемотали портянки. Торопиться нам было некуда, никто нас не ждал. Мы сидели в душной тени среди лопухов и курили, с отвращением глотая дым пересохшими ртами.

– Хоть бы деньги у тебя были, – сказал Вонючий. – Ну, пошли, чего сидеть.

Мы поднялись и побрели дальше, не зная, куда и зачем.

Улочка кончилась. Перед нами открылось пустое пространство огородов. Крошечные участки, огороженные проволокой и досками, вкривь и вкось налезали друг на друга; вскопанные, но уже высушенные зноем, еще не зазеленевшие грядки тянулись в разных направлениях. Пространство замыкалось высокой насыпью железной дороги. По этой дороге я приехал сюда оттуда, где служил раньше. Немного правее виднелся полустанок, на котором я сошел с поезда три месяца назад. Теперь я видел все это во второй раз, но не узнавал места. Когда я приехал, лежал еще снег, все было голо, отчетливо, за полустанком до поселка простиралось белое поле, и трудно было представить, что оно превратится в этот уродливо перекопанный пустырь.

– Дождемся поезда и айда в город? – вяло предложил Вонючий.

– Айда, – согласился я. – Все равно.

Солнце раскаляло земную скуку. Воздух был неподвижен и так тяжел, что хотелось лечь прямо в пыль, закрыть глаза и не двигаться больше, остаться тут навсегда, подохнуть среди огородов от нестерпимой тоски. Никто нас не ждал; пустой, ослепительный день весь еще был впереди.

И тут я увидел ее – чайку над огородами.

Над перекопанными, сухими грядками, над пыльной травой и листвой, над заборами, над помойками и покосившимися нужниками медленно плыла она в темном от зноя небе, дремотно и нехотя пошевеливая крыльями. Вокруг не было ни души, она была единственной точкой, которая двигалась, – странная белая птица над этими убогими задворками.

– Смотри! – толкнул я Вонючего.

Он взглянул равнодушно и снова опустил голову.

– Водохранилище недалеко, – сказал он. – Нас туда не пустят.

Новые звуки и новое движение возникли вдруг в тягостной пустоте дня: слева на насыпи показался поезд.

– Бежим! – крикнул Вонючий. – Может, успеем!

Мы свернули с тропинки и, прыгая через грядки, напрямик побежали к насыпи. Состав, погромыхивая, замедляя ход, приближался к полустанку. Мы начали карабкаться по склону. С лязганьем проплывали над нашими головами задранные зачехленные стволы гаубиц на открытых платформах, чудовищные корпуса тягачей под брезентом, полевые кухни. Двери теплушек были открыты, и солдаты, высовываясь, махали руками и что-то кричали, а мы с Вонючим лезли, задыхаясь, на насыпь, не понимая еще, что напрасно торопимся.

Они ехали на учения, вырвавшись из утомительного однообразия дней. Им предстояло трястись в тягачах по лесным дорогам, обедать из котелка, сидя на скатке, засыпать под шинелью и вскакивать по тревоге, и бросаться к орудиям, и катить их, кряхтя от натуги, проламываясь в темноте сквозь кустарник… Я помню, как это было. Ночные разговоры, костры, веселое наше товарищество… Я все помню, ребята!

Мы лезли, лезли на насыпь. Только бы успеть!

…Всю ночь копаешь укрытие, а на рассвете приказывают сниматься; опять залезаешь в тягач и в тесноте, тряске, грохоте мчишься неведомо куда. Нас мотает и бьет друг о друга плечами, оружием, касками, только пыль хрустит на зубах, цепляешься за что попало. Посмотришь вперед – там прыгает, как игрушечная, пушка первого расчета. Посмотришь назад – качается в клубах пыли радиатор следующего тягача… Сорок первая на марше!

Потом начинаются стрельбы. Орудия стоят на огневой, и одна за другой поступают команды. В кустах мелькают разведчики, связист передает: «По пехоте! Осколочно-фугасным!..» – команды подхватываются и на разные голоса разносятся по батарее:

– Па-а-пехоте!..

– Заря-ад!..

– Прице-ел!..

– Правее ноль-восемь!..

Наводчики, приникнув к панорамам, быстро-быстро вращают маховички наводки, замки откинуты, досланы заряды, и замки снова закрыты… Напряжение растет. И вот результат всех усилий – выпущен первый снаряд. Батарея замирает, ожидая разрыва.

Разрыв! Как всегда, матерят вычислителей.

С НП диктуют поправку, ошибаются, опять диктуют. Цель наконец накрыта, и тогда начинает стрелять вся батарея. Тяжелые орудия подпрыгивают на месте, со звоном вылетают дымящиеся гильзы, их отбрасывают ногами – идет стремительная, слаженная, привычная работа, и тут уж не замечаешь, что гимнастерка насквозь промокла, только автомат на спине плечом подправляешь.

– А ну, дружней! Давай быстрее, мальчики!

– Ор-рудие!..

Выстрел.

– Давай, давай, Мишка!

Выстрел!

– Быстрее, быстрее!

Выстрел! Выстрел!

На батарее повисает туман, пахнущий порохом и пылью. Лица у всех черные и мокрые, весело блестят зубы.

– Чего остановились?

– Танки! Оглох ты, что ли! Танки справа!

– Выкатывай на открытую!

Мы кидаемся на нашу стодвадцатидвух, облепляем станины, колеса, раскачав, выдергиваем ее из земли и, навалившись, – эх, взяли! – с разгону чуть не бегом выкатываем из укрытия. Вперед и вверх! На прямую наводку!

– Еще немного… Разворачиваем! Так, станины разводи! Быстрее!

– Пашкин расчет застрял!

– Мать их за ногу! Парни! Толик, Иван – помогите им!

– Бат-тарея! По танкам!..

– Хватит, брось… – задохнулся Вонючий. – Все равно не успеем…

Теперь я лез, карабкался один, хотя сил уже не было. Не оставляйте меня!

…Готово! Мы готовы! Где танки?

Танков нет, и никто в нас не стреляет. Никто не собирается нас давить, втаптывать в землю, это была лишь вводная; но мы готовы. Мы приникли к орудиям, мы застыли на своих местах, потные, перемазанные, очумевшие от грохота. Замки откинуты, снаряды готовы войти в казенники… Ну что ж, мы готовы. И ждем следующей команды…

– Отбой!

– Фу, черт, замучился я, мужики.

– Снять взрыватели! Снаряды на место!

– А Князь-то доволен. На сопливость хотел нас проверить.

– Нашел – кого. Мы тебе не тети-моти.

– Молодцы, пушкари, четко работали!

– Чего там четко, перекур давай.

– Э, Святой, оставь глоток, у меня фляжка пустая.

– А курнуть оставишь?

Наверное, это были они – ребята из сорок первой. Ехали мимо нас огневики, разведчики, водители тягачей, связисты, все одинаковые в выгоревших своих гимнастерках. Без любопытства смотрели на огороды, на одинокую чайку над огородами. Махали руками и насмешливо свистели, заметив две нелепые фигурки в парадных мундирах, изо всех сил лезущие на насыпь. И проезжали мимо, и видели уже что-то новое, и забывали нас.

Неужели это были они, мои прежние товарищи?

Эшелон прошел. Мы влезли на насыпь и, стоя на путях, отдуваясь, смотрели ему вслед.

– Зря бежали, – сказал Вонючий и сплюнул. – Это эшелон. Погнали дураков Муму долбать.

– Славка, я ведь тоже оттуда, я по этой же дороге приехал!

– Чего? – спросил он. – Ну и что?

Солнце по-прежнему жарило безлюдное пространство. Чайка плавала в небе, обессиленная зноем. Она то застывала над огородами, как вершина громадного душного конуса, то вдруг, словно очнувшись, неохотно взмахивала крыльями и снова плавала… Весь день был еще впереди. В наших карманах лежали увольнительные до вечера. Мы были предоставлены сами себе.

Дневальный разбудил Васю Зуйкова за пятнадцать минут до подъема, значит, без четверти шесть. Старший сержант Зуйков замещал старшину, и его всегда будили до подъема (так уж было положено), иногда и ночью – если случалось что-нибудь чрезвычайное.

Едва дневальный тронул его за плечо, Вася сразу открыл глаза, в которых и следа не было сонной одури, – они казались маленькими на широком румяном его лице – подслеповато прищурился и сказал: «Ага». И сразу все увидел. И косые солнечные лучи, пронизывающие казарму, и ряды двухъярусных железных коек, и в беспорядке лежащие тела, распластанные или скрюченные с головой под одеялами – поближе были свои, третий взвод, а подальше, через проход, точно так же спали разбитные ребята из автомастерской. Вчера полночи ржали, вспомнил про них Вася, сегодня хрен встанут. И еще вспомнил, на чем вчера кончился день и чего не успели сделать, а учения начинаются послезавтра, и что надо сделать сегодня. Суббота сегодня. – Вася уже натягивал штаны. – Надо успеть.

Недоспано было не пятнадцать минут – допоздна после отбоя он просидел над учебником Зельдовича, – но недосыпы эти стали уже привычкой.

Вася прошел босиком по нагретому солнцем полу к своей табуретке и стал обуваться. Успеть надо к обеду – он уже прикидывал, кого куда поставить, чтобы все были заняты и работа бы шла побыстрей, – потому что сегодня намечено было попасть в увольнение.

Увольнение, к которому Вася готовился, не было обычным увольнением, которого солдат ждет месяц, или два, или больше, а дождавшись, не знает, куда себя девать в чужом городе и как распорядиться полученной ненадолго свободой, делает вид, что веселится вовсю и, притворяясь трезвым, возвращается в казарму, которая кажется вдвое постылой, – в такие увольнения Вася ходил изредка. Сегодня же предстояло другое. Он даже волновался немного, когда думал об этом. Да, совсем другое. Засовывая в карман полотенце, он прищурился в окно: черт, хорош денек!

Он шел по коридору – немного приземистый, сложенный из широких, угловатых мускулов – стремительный, легкий, подобранный, похожий на умную собаку, которая выбежала на прогулку и, натягивая поводок, весело принюхивается к сюрпризам начавшегося дня.

– Стоим, Брусникин? – бросил на ходу дневальному, понурившемуся у тумбочки.

Брусникин, медленный на ответ, успел только выпрямиться да проследить за Васиной голой спиной, пока она не скрылась за дверью туалета. Там другой дневальный сонно поливал кафельный пол из шланга.

– Поздновато, – заметил ему Вася; тот головой мотнул, не отвечая. – Поздновато, говорю!

Вася почистил зубы и с удовольствием вымылся, потом кряхтя полез на четвереньках в раковину для мытья сапог. Вода из крана не могла залить его обширную спину – только струйки разбежались по позвоночнику и в подмышки.

– Хорошо-о, – прохрипел Вася. – Шевельков, обдай-ка из шланга.

А когда тот подошел, спросил его снизу, отплевываясь от воды:

– Дежурный по части – кто? Костылев? Не приходил, да? А если бы пришел? Приключений ищете? Ладно, хорош. Спасибо.

Он растерся полотенцем и снова сунул его в карман.

– Смотри, – сказал, уходя, Шевелькову, – ленивая вошка тоже первая под ноготь попадает.

Из казармы в коридор навстречу Васе, потягиваясь, вышел сержант Кривошеин, уже одетый, с нарукавной повязкой и штык-ножом у пояса, – дежурный по роте. Его тоже только что разбудили, хотя полагалось час назад.

– Привет, Зуй, – сказал он сквозь зевоту.

– Привет-привет, – отозвался Вася. – Хреново службу несете, солдаты.

– Ничего, – Кривошеин махнул на него рукой, – не застукали. Что мы – первый год – выпендриваться?

– Ух ты Коряга! – Вася неожиданно повернулся и схватил его поперек туловища. – Ух ты котяра ленивый! Сейчас мы эту лень из тебя вытряхнем…

– А я тебя – ножом. Чтоб не тянул на стариков.

– Посмотрим, посмотрим, – урчал Вася, все туже сжимая руки и отрывая Кривошеина от пола.

– Пусти, бугай!..

Они топтались и тискали друг друга в тишине спящей казармы – два молодых здоровых парня – утром, в субботу.

На койках уже шевелились. Уже кое-где выглядывал из-под простыни ошалелый спросонья глаз, и храп прекратился. Назревал подъем.

Вася слегка запыхался после возни с Кривошеиным и ощущал литую от холодного обливания силу своих мышц. Он быстро, привычными движениями заправил койку и – только успел разровнять одеяло –

– Подъем! – громыхнул Кривошеин от входа.

И сразу же заскрипели все койки в казарме.

– Подъем, рота! Строиться на физзарядку! – тонко, с хрипотцой выкрикнул Вася, торопясь между табуретками по проходу.

– Подъем, подъем, первый взвод! – кричал Кривошеин.

– Второй взвод, подъем!

– Третий взвод!..

– Четвертый!.. – раздавалось в разных концах казармы.

Первый взвод, в котором были одни первогодки, поднимался ладно: там только одеяла летели, и видно было судорожное одеванье; на них покрикивал их замкомвзвода Кривошеин. Второй взвод, в котором большинство составляли «старики», неохотно свешивал ноги с коек и лениво между собой переругивался. Четвертый взвод и третий – Васин, – где было довольно тех и других, поднимались вразнобой. Автомастерская, избалованная отсутствием дисциплины, как и предполагал Вася, подниматься не думала, лишь чей-то голос прогудел из того угла:

– Тише орите, сволочи, дайте поспать рабочему классу.

Вася только выбрался из прохода, сразу направился туда – там все лежали, демонстративно завернувшись с головой в одеяла. Вася надел очки.

– А ну, подъем. – Он потрогал крайнего на верхней койке.

– А, Зуй, – узнали из-под одеяла. – Иди-ка ты… подальше.

Вася мог бы и не вмешиваться. Автомастерская не подчинялась ему, но любой офицер, зашедший во время подъема в казарму (а казарма была возле самого штаба), не стал бы разбираться, кто здесь свои, а кто чужие, – просто запомнил бы за ротой непорядок, а потом доложил куда следует.

– Подъем, – повторил Вася, не повышая голоса, и снова потрогал крайнего.

– Иди ты, в самом деле! – возмутился тот, выпрастывая голову. – Целый день вкалываем, поспать нельзя!

– Слышал я, как вы вкалываете. – От Васи трудно было отделаться. – Подъем.

– Смирно! – крикнул в коридоре Брусникин, и полуголые люди застыли в проходах. Стало тихо. Слышно было, как пробежал по коридору Кривошеин и громко отдал рапорт.

– Никак дежурный по части? – зашевелилась автомастерская. – Встаем, ребята!

– Вольно! – крикнули в коридоре. Дежурный по части вошел в казарму.

– Кто за старшину?

– Я, – сказал Вася.

– Плохо встает рота.

– Нормально встает.

Вася прошел мимо него и обернулся:

– Выходи строиться на улице!

Вася вел взвод бегом по асфальтовой дорожке. Мимо казармы учебного центра, где он отбарабанил первый год службы; он на бегу покосился в открытые окна: вот где давали жизни!.. Мимо казарм четвертого и пятого батальонов. У казармы пятого, последней в ряду и самой дальней от штаба, стояло несколько полуголых – тоже «старики», торопиться некуда, – покуривали на солнышке. Здесь Васю узнали:

– Братцы, это Вася!

– Привет, Зуек!

– Ты все пашешь?

И он улыбался им, пробегая, румяным своим, простодушным лицом, на котором, если бы не очки, совсем не заметны были бы умненькие хитрые глазки. Улыбался, но не упускал из внимания топот сапог позади и, не останавливаясь, повернул налево, мимо стадиона и спортзала, потом опять налево, мимо столовой и котельной, и перед учебным корпусом перевел взвод на шаг.

– Дышим! – скомандовал и сам поднял, развел руки. – Стой! Нале-во! Разомкнись!

Повсюду на территории части, куда ни взглянешь, бежали в разных направлениях или стояли на месте, согласно и враз взмахивая руками, белели сотнями тел полуголые взводы и роты.

– Рывки руками начинай! Раз, два! Раз, два! – командовал Вася.

Сам он выполнял каждое упражнение, с удовольствием хрустя суставами – а иначе какой же толк! – успевал при этом вести счет, не теряя дыхания, и наблюдал за подчиненными. – Пенкин, резче!

Обоих шоферов взвода, Чернецкого и Шестакова, не было, конечно. Не было Шумарина, Ломова, Корнеева, Джемы. Из «стариков» один Дюка, увлеченный физическим совершенствованием, как всегда, был в строю, да еще присоединился сегодня Овечкин и старательно вслед за Васей выполнял упражнения. Неспроста он старается, – отметил Вася.

– Руки в стороны! Наклонились! Мельницу!

В казарму прибежали последними. По коридору уже сновали с полотенцами, другие, стоя на табуретах, заправляли койки.

– Всегда мы позже всех, – ворчал Пенкин, «второй год»; он отдувался после бега и морщил лицо, как от изжоги. – Опять помыться не успеем.

– Успеете, – отозвался Вася, не оборачиваясь, – все успеете, Пенкин. Надо успевать.

Он поймал за рукав Кривошеина:

– Куда, Коряга?

– На заготовку, куда.

– Ага, забегал!

– Забегаешь. Жирехин пришел. Не пришлось бы и тебе побегать: он тебя вызывал. Давай, Вася, он в канцелярии.

Так, – подумал Вася, – кто-то из наших нарвался. Или Костылев про подъем стукнул. Одно из двух.

И все-таки утро было хорошее! Он подошел к гимнастической перекладине, поставленной поперек коридора, подпрыгнул, подтянулся до середины груди, легко вышел в упор и оттуда, сверху, торжествующе и лукаво блеснул очками на казарменную суету.

Командир роты майор Жирехин был один в канцелярии, сидел за своим столом в глубине узкой комнаты, спиной к окну.

Вася постучал и, войдя, доложил как положено. Прошлогодняя гимнастерка, посветлевшая от многих стирок, плотно облегала его плечи и грудь; полоска свежего подворотничка и значки – Вася носил только комсомольский и классность – делали ее почти нарядной. (Значками отличника и разрядника он пренебрегал, а недавно выданную медаль за двадцатилетие считал незаслуженной, поскольку Победу завоевали без его участия.)

Жирехин взглянул исподлобья и начал сразу:

– Ну, что будем делать, Зуйков? Хорошего разговора у нас с тобой не получается.

– А в чем дело, товарищ майор? – как будто не понял Вася. Он даже брови поднял и глуповато заморгал под очками.

– В чем дело? – Жирехин тоже как будто удивился – странной Васиной недогадливости. – А в том, товарищ сержант, что как будем «третий год» подтягивать? Или, может, по домам их распустим? Или мне всех поголовно отправлять на гауптвахту? А? – Вася все еще не понимал. – Ну что ж ты молчишь, решай. Ну, давай: ты Жирехин, я Зуйков, – решай! Ну!

Майор помолчал и с деловитой уверенностью, точно хлеб нарезая, продолжил:

– На зарядке они у тебя сегодня были? Молчишь? А я знаю: не были. Отсиживались за казармой. Половина второго взвода и твои тоже: Корнеев, Ломов и прочие. Солнышка пососать захотелось! А мышей уже давно не ловят. Кто? – третий год! Те, на кого мы больше всего надеемся. Спрашивается: где же сержанты? Какого же мы… извините, навесили вам эти лычки?

Жирехин опять помолчал и сам себе ответил:

– А сержанты в институт готовятся поступать, им некогда следить за порядком. Ведь готовишься, Зуйков? Ночами, небось, не спишь? Но ты вот что учти: мы тебе даем такую возможность, мы ее и отнимем. Ясно? Демобилизуешься последним, если не будет порядка.

– Что я могу сделать, товарищ майор? – Вася ровно сказал.

– Что сделать? – Жирехин опять удивился. – Ты же сержант. Ты – старший сержант. У тебя власть. А ты спрашиваешь, что делать. Мне – чтоб порядок был, а ты там как знаешь. И учти: спрашивать буду не с них – с тебя.

– Разрешите идти, товарищ майор?

– Постой. У тебя с аппаратурой – как?

Вася доложил, что с аппаратурой порядок, погрузили и проверили почти всю, осталась только сорок восьмая машина, но к обеду и она будет готова.

– Смотри, Зуйков, выезжаем в понедельник, знаешь? Управитесь?

– Должны, товарищ майор.

– Ладно, с тобой ясно. Иди. Но разговор наш запомни.

– Есть! – Бросив ладонь к пилотке, Вася четко повернулся и пошел к двери. Жирехин, наклонив голову, следил за ним, а когда Вася взялся уже за дверную ручку, сказал:

– Объявишь во взводе: завтрашние увольнения отменяются.

– Почему, товарищ майор? – Вася повернулся. – У нас же все готово.

– Приказом по части воскресенье объявлено рабочим днем. Сегодня пойдут по одному человеку от взвода. У тебя кто сегодня?

– По очереди – я и Пенкин.

– Вот выбирайте там. В обед доложишь. Все.

И Жирехин наклонился к своим бумагам.

Вася хотел сказать что-то и постоял немного, покачиваясь с ноги на ногу, но ничего не сказал, щелкнул пальцами и вышел.

Рота построилась перед казармой – в две шеренги, повзводно – на утренний осмотр. Жирехин сам присутствовал при построении: поджав губы, смотрел из-под надвинутого козырька, как солдаты выбегали из казармы и, пугливо на него оглядываясь, обдергивая гимнастерки, толкаясь и переступая ногами, занимали места в строю, а когда строй был наконец готов и замер, он, не слушая рапорта, вышел на середину и сказал:

– Долго, очень долго строились. Здравствуйте, товарищи!

Рота громко рявкнула приветствие, но майор и тут не выразил удовольствия. Бесстрастно выслушал и отнял руку от козырька:

– Вольно! Командирам отделений – приступить к утреннему осмотру. Сержанты, кроме Зуйкова, – ко мне в канцелярию.

И пошел, ни на кого больше не глядя.

Вася шагнул из строя и повернулся лицом к своему взводу. И тут же за ним шагнул ефрейтор Шумарин, командир второго отделения. Он встал рядом с Васей и сказал ему:

– Зачем тебя Жирехин вызывал? – спросил тихо, показывая, что разговор касается только их двоих, но достаточно громко, чтобы слышали другие, и таким тоном, словно ему известно было, о чем говорил с Васей Жирехин, но он спрашивает только так, для уточнения.

– После поговорим, – сказал Вася и скомандовал: – Первая шеренга, два шага вперед, марш! Кру-гом!

Он пошел между раздвинувшимися шеренгами, пристально через очки разглядывая каждого. И Шумарин тоже пошел, немного опередив Васю. Он всегда держался так, что со стороны могло показаться, будто в третьем взводе два замкомвзвода, а не один. Был он комсоргом роты, все хватал на лету, пользовался доверием замполита и уже подал заявление в партию.

– Кравцов, забыли, когда брились? – говорил Шумарин. – В нарядах у меня давно не были? Лобанов, ремень подтяните! Солдат называется…

Вася шел своим чередом.

– Корнеев, сапоги чистить. И пряжку. – Он чуть приостановился и слегка рукой шевельнул, показывая, что именно нужно чистить. Так у них распределялось с Шумариным, что тот покрикивал, а Вася – добивался.

– Да Вась, да ведь вчера только, – затараторил Корнеев, правдиво расширяя глаза то на сапоги, то на Васю.

Но Вася не тратился на ненужные слова или жесты.

– Чистить, – повторил он, проходя, и остановился перед Пенкиным: – Воротничок когда будем пришивать?

– Так ведь, товарищ старший сержант, откуда же взять время? – Пенкин держался развязно, как привык держаться со всяким начальством, если не ожидал от него немедленной расправы. – С зарядки приходим последними, тут помыться не успеваешь…

– Другие успевают.

– Так вам легко говорить: у вас к подъему все готово, а Корнеева послали сапоги чистить, и вон Кравцов стоит небритый.

– Хотите, чтобы я вас будил до подъема? – Вася по-прежнему был спокоен. Он стоял перед Пенкиным, чуть ниже его, но шире в плечах, собранный и легкий.

– Нет уж, не надо. – Пенкин говорил уже совсем нагло, подрагивал ногой и свойски улыбался Васе. – Не надо меня будить до подъема. А только если задерживаете взвод на зарядке, то и требовать не имеете права.

Вася смотрел на него. Его глаза, которые даже за очками казались маленькими на простоватом лице, стали еще меньше, сделались, как стальные шарики, и этот взгляд трудно было выдержать.

– Идите, Пенкин, – только и сказал.

И пошел дальше. Закончив осмотр, он отдал распоряжения на сегодняшний день – то, что продумал, едва поднявшись, – чтобы не терять времени на разводе и кое-что успеть еще до завтрака.

– Теперь вот что. Завтрашние увольнения отменяются. Ломов и Овечкин остаетесь, значит. Будем работать. Вопросы есть?

– Ну во-от, – сказал Ломов. – Вася, я же два месяца не был.

– У нас всегда так, – зловеще сказал Джема.

Но видно было, что сказали просто так. Этого надо было ожидать. Овечкин опустил голову.

– А сегодняшние? – спросил Пенкин. Он уже снова был в строю.

Вася на него посмотрел.

– Ну что, успели? – Он чуть усмехнулся. – Это же недолго – воротничок пришить. Что – сегодняшние?

– Увольнения – будут? Или тоже отменяются?

– Вы записывались?

– Так точно.

– Ну вот и ждите. Все в порядке очереди.

И Вася скомандовал:

– Разойдись! Третий год, остаться.

Со «стариками» было трудно. Теперь, когда «молодые» разошлись, от строя осталось одно название. Мы стояли полукругом, вроде бы и в строю, а вроде бы в приятельской беседе окружив Васю. Все вместе служили с самого начала и, хотя Вася пришел во взвод позже и сразу младшим сержантом, его приняли как своего; для одногодков он стал не командиром, а как бы первым среди равных. И он дорожил теми негласными обязательствами, которое товарищество накладывало на него.

Но еще и другой груз давил Васю: Жирехин, утренний разговор с ним и недвусмысленное его предупреждение.

– Так как же? – спросил он. – Будем молчать?

– Это ты про зарядку?

– Да надоело уже, Вась, бегать.

– Молодые пусть бегают.

«Старики» были готовы и заговорили все сразу. Не в первый раз Вася слышал все это. Он сказал:

– Так молодые с вас пример берут. Скоро тоже ни хрена делать не будут.

И на это ответ нашелся.

– Ну, это мы еще посмотрим, – сказали с угрозой.

– А что – посмотрим? – говорил Вася. – Вам можно, а им нельзя? Слыхали, как Пенкин разговаривать начал? На вас глядя.

– Давно его не учили, салагу, – опять с угрозой.

Это было товарищество, которое и поддерживало его, и подводило, коллективный авторитет, перед которым он был одинок, та зыбкая почва, на которой он старался удержаться. – А вас-то кто учить будет? Мне тоже неохота от Жирехина втыки получать, – говорил Вася. Что он еще мог сказать?

Уже была команда дневального строиться на строевой тренаж. Пора было расходиться.

– Ладно, Вась, больше не повторится, – заверили его.

И разошлись.

Хотя Вася точно знал, что повторится, и не один раз. Его чугунное упорство и жесткий его приказ могли бы принудить нас к полному подчинению, но – не больше. Вася отлично понимал, что значит это «не больше».

Овечкин подошел к нему:

– Вась, мне-то как теперь быть?

– А что такое? – Вася на него слегка поднял брови.

– Ну, с увольнением-то? Завтра не пускают…

Да, вот еще и увольнение сегодняшнее, – вспомнил Вася. – Чертов Пенкин!

А Овечкину ответил:

– Ничего не поделаешь, Коля. – И широко вдруг улыбнулся, потрогал его за плечо; крохотный шрамик над верхней губой придавал Васиной улыбке простодушное лукавство. – Приказали, значит – все.

И добавил:

– Что ж тут поделаешь?

А сам подумал: неспроста, значит, ты, Коля, сегодня старался. А зря.

Овечкин кивнул удрученно и опять повесил голову, как давеча в строю. Всегда он так опускал голову, когда обманывался в своих ожиданиях, – вроде бы и покорно, но под покорством и робостью этой продолжая со страстью ожидать, что все еще как-нибудь переменится, кто-то вступится за него и устранит помеху.

– Мне очень нужно, Вась, – сказал он еле слышно.

Васины глаза отвердели.

– Ничего не выйдет.

Но помощь, которую ожидал Овечкин, уже подоспела, и слова, которые он не решался произнести, прозвучали.

– Может, сегодня его? Вместо Пенкина? – сказал Шумарин.

– Ничего не выйдет, – повторил Вася и пошел ко взводу, который строился уже перед входом в казарму.

После завтрака грузили аппаратуру. Чернецкий подогнал машину к учебному корпусу, и прямо с развода Вася привел туда свой экипаж. Тяжелые стойки П-313 выносили из класса, устанавливали и закрепляли их в аппаратной, а другая машина стояла у автомастерской, там работал экипаж Шумарина, и еще двоих Вася послал на склад за кабелем.

Все были заняты, и работа шла. За работой, за распоряжениями Вася никак не успевал обдумать, что́ же он все-таки ответит Жирехину. После обеда – кого назовет?

Он отключал кабели от стоек, подтягивал свободные болты на платах каналов и надевал крышки. Потом четверо брали размонтированную стойку за ручки и, сгибаясь от тяжести, выносили ее из класса, а Вася переходил к следующей. Кроме него в классе был еще Джема – сидел в углу над ящиком с инструментами и что-то там перекладывал, болты сортировал, что ли: из-за худой Джеминой спины доносилось методичное позвякиванье. С Джемой было хорошо: ему не надо было ничего приказывать и разъяснять (да он и не понимал объяснений), он сам находил себе работу. А методичное позвякиванье не мешало ходу Васиных мыслей.

Вася казался спокойным, вернее, таким, как обычно, а между тем решение не приходило. Он не торопил его, потому что знал наверняка, что в нужный момент оно появится – решение, – как оно всегда у него появлялось, а только сосредоточен был, чтобы не пропустить этот момент.

Погрузка подходила к концу, когда в класс вбежал Шумарин.

– Вась, разводной ключ у тебя есть? – крикнул оживленно.

Видно, у них там все ладилось.

Вася кивнул на Джемину спину: возьми у него. Шумарин взял ключ и помедлил – четверо, подвывая от тяжести и шаркая ногами, выволакивали стойку в коридор. Когда они вышли, Шумарин сказал:

– Не пойму я тебя. – В голосе его слышалось раздражение. – За один только воротничок сегодня его можно было бы вычеркнуть. И он еще грубит, салага! Чего ты ему спускаешь? А вместо него пустить Овечкина. – Вася затягивал замки на крышке, и Шумарин не видел его лица. – Колька со мной говорил, ему действительно нужно. Он же наш парень, третий год, почему мы должны отдавать предпочтение салаге?

Вася не отвечал, и Шумарин сказал еще:

– Он же теперь месяц со своей Светкой не увидится, Колька-то. Пусть пойдет. – Он сказал это уже не раздраженно и не ища объяснений, – он просто советовал.

Вася кончил с замками и посмотрел на него.

– Чего это ты расхлопотался? – спросил добродушно. – Колька разве сам сказать не может?

Впрочем, это его не интересовало. Тут решать было нечего. Тут-то все было решено. Он просто оттягивал время, чтобы не говорить главное.

Хоть бы Джемы здесь не было. Вечно его не замечают, – подумал.

– Да какая разница, кто скажет, – опять разгорячился Шумарин. – Дело-то не в этом.

– А в чем?

– Нам с тобой третий год надо поддерживать, понял? Нам на стариков надо опираться. – Шумарин догадался наконец, оглянулся на Джему и понизил голос. – Надо идти навстречу людям. Своим людям, понимаешь? Это же политика: ты им, они тебе. – Шумарин втолковывал, как маленькому. – Салаг, Пенкина они тебе прижмут, тогда и будет у нас порядок. Видал, как у Кривошеина: сказал – и всё. А ты хочешь, чтобы всем поровну. На всех ведь не обопрешься, Вася. Надо знать – на кого. Тот же Пенкин – что ему делать в увольнении? Он напьется или опоздает, подведет нас всех. Оно тебе нужно? Вычеркни ты его, пусть идет Колька. Он же свой, товарищ, вот и пойдете вдвоем.

Шумарин говорил, а Вася думал: уж кто подведет, так это Овечкин. С чего бы это вы так снюхались? Да только напрасно стараетесь. Овечкин сегодня не пойдет. И Пенкин не пойдет. Я пойду.

Вот именно, – думал Вася, – всем поровну. Это Кривошеин всем поровну: у него во взводе одни первогодки, старики из других взводов помогают ему кулаками, а за них он не отвечает, еще бы не было у него порядка.

Неправда! – хотелось ему сказать. – Не в салагах тут дело. Из-за вас, из-за стариков скребет меня Жирехин. А разве я не иду вам навстречу? Вам все мало…

Но уже ничего не оставалось, как сказать главное.

– Сегодня пойдет один, – сказал он и посмотрел прямо в глаза Шумарину.

Замолчали. Только Джема продолжал позвякивать железками в своем углу, но и он, наверное, услышал.

– То есть как? – моргнул Шумарин. – Это Жирехин распорядился? Ага… Ясно. Так что же ты сразу-то?.. Ну и правильно. Да, а как же Пенкин? Если хочешь, я сам с ним…

– Посмотрим, – сказал Вася.

– А-а, – понял Шумарин. – Ну и Васек! – Он засмеялся и покрутил головой. – А я с ним толкую! Ладно, я пошел.

Легко сказать – вычеркни, – думал Вася. – Разве это можно – просто так?

Он смотрел на дверь, за которой скрылся Шумарин; глаза его за очками стали совсем маленькими и смотрели твердо.

Странный скачущий смех раздался в классе. Вася обернулся:

– Ты чего?

– Так и будешь на них горбить, – сказал Джема непонятно. – Ты им, они тебе…

Четверо, носившие стойки, вернулись в класс. Они отдувались и были красны от жары и перенесенного напряжения. – Отдохнуть бы, товарищ старший сержант, – сказал Пенкин.

– Чего там отдыхать, последняя осталась, – сказал Вася и стал наклонять, валить на себя стойку. – А ну, ощетинились! – Эх, ешь – потей, работай – мерзни, – пробормотал Пенкин и встал рядом с Васей. – Давайте, товарищ старший сержант!

– Сейчас мы из нее сделаем отбивную, – кряхтел Вася.

Стойку положили. Вася выпрямился и посмотрел на Пенкина. У того черные волосы прилипли на висках, и Вася вдруг понял, что за воротничок он его не накажет. И сразу все решилось.

– Ну, кто еще храбрый, подходи. – Он первый взялся за ручку. – Раз, два, взяли! Кто не взял, тому легче… – Стойку подняли и понесли. – Давай, давай, оживляй ее, собаку! – подбадривал Вася.

– Железный человек – старший сержант! – восхитился Корнеев, когда стойку вынесли к машине.

– Давай!.. – натужно скрипнул Вася и один приподнял свой угол. – Давай, говорю!..

Корнеев и Ломов, свесившись из аппаратной, переняли Васину ручку, положили край стойки на порог. Вася был уже на другом конце, подпирал его плечом. – А ну!.. – Стойку вдвинули. Вася следом за ней вскарабкался по железной лесенке.

– Так, все правильно, – определил. – Вы – отдохните пока, – тем четверым. – Пенкин за старшего. Убрать класс, запереть, привести группу к автомастерской. Всё. Где Чернецкий? Поехали!

Теперь надо было ждать, а ждать Вася умел. Многого в своей жизни он добился ожиданием, терпеливым и напористым, беспощадно ломающим все препятствия.

Теперь он ждал, и знал, и был уверен, что все будет так, как ему нужно. Самое главное – все будет по справедливости. Надо только ждать. И чем больше проникался он сознанием своей правоты, тем увереннее становилось его ожидание.

Время приближалось к обеду, а работы оставалось еще много. Они торопливо возились в тесной аппаратной, и только Васина тонкая хрипотца умеряла торопливость, когда что-нибудь начинало путаться.

– Вторая пара не прозванивается!

– Крути ручку сильнее.

– Чего крутить, нагрузки нет.

– Сейчас разберемся.

– Какая сука спрятала прокладки?

– Вот они, не кричи.

– Кабель к Шумарину кинули уже? Почему они не отвечают? Алло! Шумарин! Шумарин!

– Это почему стойка шатается? Кто закреплял? Славик, брось ключ.

– Зачем тебе ключ, Вася? Ты и без ключа любую гайку намертво закрутишь.

– Шумарин! Шумарин!

– Поищи их на первой паре, голова. Кто же так перескакивает…

– Джема, черт, вечно сядешь на дороге!

– Я тебе та́к сейчас сяду этим паяльником по голове!

– Ха! Джема острить начал! Ты что, забыл, как тебя на КПП в мешке принесли? Соберите, говорят, из запчастей. Помнишь, как поначалу на лампочку дул?

– Тише вы, алё, не слышно. Шумарин! Шумарин!

– Я уже охрип от твоего крика.

– Гаврилов, добегите, скажите им, что мы их ждем на первой паре. А вы не выходите из связи, пока не договоритесь.

– Товарищ старший сержант, плата, кажется, не работает.

– Что значит – кажется? Точки идут?

– Идет шлейф.

– Сейчас посмотрим.

Вася опустился на корточки перед стойкой. Этого еще не хватало! Впрочем, плата не помешает. Жирехину про поломку можно и не докладывать, а завтра отремонтировать под шумок, между делом. Да, может, и неисправность пустяковая?

– Пенкин, передайте коробку с предохранителями.

– Есть, товарищ старший сержант.

Пенкин как будто почувствовал что-то: стал исполнителен и насторожен, хотя Вася, казалось, совсем не обращал на него внимания. Васино ожидание настигло его, и он почувствовал неясную тревогу, как будто догадавшись, чего ждет от него Вася. И от того, что ни одного слова впрямую не было сказано, а Вася ничем не выдавал своего ожидания, Пенкин волновался все больше. Он принес предохранители и опустился рядом с Васей на пол. Их плечи при этом столкнулись, и Пенкин не выдержал:

– Куда пойдете сегодня, товарищ старший сержант? Может, вместе куда-нибудь? У меня тут есть одна на примете…

– Что? – Вася поднял голову от платы. – А, вот вы о чем. Нет, не туда, Пенкин. – Он снова наклонился и повторил: – Не туда. Не там меня нынче ждут.

– А я – туда, – упрямо сказал Пенкин. Так зверь делает первую, еще не совсем отчаянную попытку прорвать сети, которыми окружил его охотник, – прежде чем поймет, что это бесполезно.

– Зачем? – Вася даже головы не поднял. Этот разговор его не интересовал; он знал, чем все кончится, знал результат и ждал его. – Неужели она так вам понравилась?

– А как же! – Пенкин нервно рассмеялся. – Должен же я проверить, что́ там у нее делается, между ногами…

Вася только усмехнулся и пожал плечами. В другой раз проверишь, – подумал. Он был спокоен, как охотник, который ни разу в жизни не промахивался.

Пенкин считал про себя, что умеет разбираться в людях – это было умение находить чужие слабости и играть на них, – но простоватого Васю раскусить не мог. Вася никогда не дрался, хотя был очень силен, не кричал, не ругался, не шел напролом, как другие сержанты, – в Васиных поступках была последовательность, непонятная Пенкину.

Когда строились на обед, он не успел почистить сапоги и затесался в середину колонны, расчитывая, что Вася не заметит. Но тот – даром что слепой, – заметил сразу и, подняв глаза на Пенкина, убедился, что сапоги – его. Вася даже подумать не успел, что вот оно – то, чего он ждал, – просто приказал Пенкину привести себя в порядок, а тот ответил что-то по своему обыкновению – так, сорвалось с языка, – и Вася кивнул, повернулся и пошел, и Пенкин понял, что ожидание кончилось.

А Вася был спокоен. Он был так же спокоен после обеда, когда рота строилась при выходе из столовой. Солдаты выходили медленно, сытые, застегивая гимнастерки, с пилотками в руках; кое-кто дожевывал на ходу. В колонну становились как попало, неторопливые «старики» занимали места в задних рядах: идти здесь было вольготнее, даже если бы вздумалось Васе скомандовать строевой шаг, и удобнее было наблюдать за салагами.

Вася вслед за другими легко сбежал по ступенькам. Он оглядел колонну и отдал команду повернуться направо, а когда рота послушно грохнула каблуками, приказал рядовому Пенкину выйти из строя.

– За грубость с командиром объявляю вам неувольнение, – сказал Вася и приложил к виску прямую ладонь.

– Ясно, – сказал Пенкин.

– Отвечайте как положено!

– Есть неувольнение.

– Станьте в строй.

И Пенкин шагнул на свое место.

Теперь обида проигравшего и желание мести поднялись в нем. Ну, погоди, я тебе устрою, – думал он о Васе. А вслух произнес:

– Скотина, лапоть деревенский.

И сейчас же откликнулся стоявший сзади Корнеев:

– Помалкивай, ты! Давно с тобой в туалете не разговаривали…

Еще кто-то посоветовал:

– Дай ему!

А стоявший рядом с Пенкиным его приятель Кравцов буркнул:

– Уймись, Валька…

И опять Джема проговорил зловеще:

– У нас всегда так.

Вася повернул колонну и повел ее.

– Запевай! – скомандовал он.

Таков был порядок: роты по пути в столовую и из столовой должны были петь – за этим следили дежурные офицеры. – Еще запевать тебе, – бормотал Пенкин.

Запевать по обычаю должен был первый взвод, первогодки. Они подталкивали друг друга локтями: «Давай ты». «Нет, ты…» – Запевай, салаги! – кричали в задних рядах.

– Голос потеряли, молодежь?

– Да ну их к черту, ребята, давайте сами!

И тремя десятками глоток «старики» дружно взревели:

Хотелось пить. Перед тем как идти к Жирехину, Вася зашел в туалет и пустил воду из крана. Четыре маленьких глотка, – подумал он. – Только четыре.

Он все-таки волновался немного и медлил. Сделаю пять, – подумал он, – ничего. – Он сделал шестой и закрыл кран.

– Ловко ты его, Вась, – сказал Шумарин. Он пил из соседнего крана. – Ловко, ничего не скажешь. – Он выпрямился. – Теперь к Жирехину?

Вася, вытирая губы, посмотрел на него.

– Разве я не прав? – сказал спокойно.

– Почему не прав? Прав, конечно. – Шумарин засмеялся. – Все правильно, Васек! Только вот что я тебе скажу. – Он посерьезнел и придвинулся. – Если по-товарищески, то надо пустить Овечкина, понял? У него Светка. А у тебя кто? Тебе же все равно.

Вася молчал. А у меня кто? – думал.

– Дело твое. – Шумарин толкнул дверь умывальника. – Валяй, иди.

И вышел первым.

В канцелярии в этот час собрались все офицеры роты, в узкой комнате стало тесновато. Кителя и брюки сменили они на полевую форму – гимнастерки с портупеями, защитные фуражки и сапоги, будто сейчас, сию минуту, готовые выехать на учения; через плечо у некоторых был перекинут ремешок со скатанным плащом, и несколько таких скаток висело на вешалке при входе. В комнате было накурено и гудели разговоры. Сидел один Жирехин – в глубине комнаты за столом, – подзывал к себе то одного, то другого и коротко с ним переговаривался; остальные стояли, прислонившись к стенам, шкафам, кто-то поставил ногу на стул. Вася протиснулся к столу.

– Палатки погрузили? – Жирехин говорил со старшиной. – Колья? Доски? Как – нет? Какого же вы… извините, клопа морите? Патроны когда будете грузить? Тебе чего, Зуйков?

– Насчет увольнений приказывали подойти, – напомнил Вася.

– А, ну так кто у тебя?

– Я, – сказал Вася.

– Как – ты? – вскинулся майор. – Косулин! Ну-ка иди сюда.

Подошел командир Васиного взвода, худенький, только что из училища, не привыкший еще командовать лейтенант; солдаты почти в глаза звали его «Юрой» и «молодым».

– Слушаю вас, товарищ майор.

– Ты не меня, ты его послушай, – кипятился Жирехин. – Слышал? Послезавтра выезжаем! У вас что, все готово?

Косулин, не смея ответить, глянул на Васю.

– Все, – ответил тот.

– Все? – Жирехин тоже внимательно на него посмотрел. – А у нас другие сведения. Говорят, плата в сорок восьмой накрылась… Чинить кто будет?

Кто же это успел? – подумал Вася. – Только не Шумарин.

– Ну, ладно, – решил майор. – Вам виднее. Ты как, Косулин?

– Я думаю, пусть Зуйков идет, если ему нужно. Мы без него управимся.

– Управитесь, управитесь… Ремонтников у тебя, кроме него, нет, учти. Ладно. Пишу тебя, Зуйков.

– Пишите Овечкина, – сказал вдруг Вася. В нем как будто сорвалось что-то, и глаз не стало видно за очками. – Пишите Овечкина, ему нужнее.

– А ты что же?

– Я буду ремонтировать.

– Хм… А ты, лейтенант, что скажешь?

– Не знаю, товарищ майор, Овечкина я бы не отпускал. Зуйков, ты что, не помнишь: ведь он прошлый раз…

– Ничего не было, – сказал Вася.

И повторил:

– Пишите Овечкина.

Глаза его пропали за очками. И все же они были там – маленькие стальные шарики.

Жирехин отвел взгляд.

– Ну так что же?

– Если Зуйков ручается… – Лейтенант не знал, куда деваться. – Я не возражаю.

– Если, если… А если он опять опоздает? Ты знаешь, чем это пахнет, Зуйков? Для тебя лично? Разговор наш утренний помнишь? Повторять не буду, иди.

Вася отдал честь и мимо офицеров, которые, умолкнув, с любопытством на него оглянулись, прошел к двери и с силой прикрыл ее за собой.

Третий взвод сидел на табуретках возле коек, отдыхая после обеда. Читали газеты и скучно переговаривались. Овечкин вскинул голову на Васино появление. Вася ему бросил: «Собирайся, идешь». И тот, будто этого только и ждал (а он-таки ждал этого), сорвался в каптерку за мундиром.

– Овечкина, значит, сунули? – сказал Пенкин. Обычная наглость вернулась к нему. – Вместо меня, что ли?

Вася оставил без ответа, сел у окна и, повернувшись ко всем спиной, стал смотреть на улицу.

– А сами что же не собираетесь? – не отвязывался Пенкин. – Вас там заждались небось…

– Правда, Вась, ты-то что? Раздумал? – спросил и Корнеев.

– Раздумал, – ответил Вася.

– Товарищ старший сержант решил, верно, плату отремонтировать, – пояснил Пенкин. – Вместо увольнения. – В тоне его послышалось Васе злорадство.

Он, наверное, – безразлично подумал Вася, – он стукнул. Точно, он. Больше некому.

– Ты бы хоть меня пустил, если сам не идешь, – сказал Ломов. – Я же два месяца не был.

– Да брось ты, – вставил Чернецкий. – Им виднее, начальникам. Там, наверху.

Я же еще и виноват, – подумал Вася. Но опять как-то безразлично подумал.

Он смотрел в окно, положив голову на руки, слушал и не слушал разговор, возникший за его спиной, и старался ни о чем не думать. Разговор шел о женщинах, выделялся голос Пенкина:

– Остались мы с ней вдвоем в палатке. Ну, легли чин чинарем, ну, я к ней полез. Договорились вроде… И что же вы думаете? – Пенкин завладевал общим вниманием. – Уперлась паскуда: нет и нет. Ну, я распалился, не бревно ведь, лезу уже по-серьезному… А что поделаешь, если сама не хочет? Возились-возились, потом чувствую: я уже всё, ничего не выйдет. Ну и бросил. Знаешь, как обидно, когда не получилось? Переживаю, одним словом… И тут она мне: ну, иди! Передумала прошмандовка, цену, оказывается, набивала. Иди, говорит!.. А я уже – всё. Понял? Как дам ей по роже: вот тебе, говорю, лярва, чтобы знала, когда принимать, когда отказывать. Главное, я-то уже – всё, а она – иди! Такая злость меня взяла – чуть не плакал, честно!

Пенкин смеялся. Хохотали слушатели:

– Ну, дает!

– Понял?

– Звони дальше, Одесса!

Вася видел в окно, как старшина вывел из казармы первый взвод, и они принялись складывать палатки, сушившиеся в палисаднике.

У Васи ничего не было с женщинами, и он не жалел об этом. Всю свою сознательную жизнь он прожил, двигаясь от одной цели к другой и одну за другой их завоевывая. Он ставил перед собой цель, загадывая не слишком далеко, и дело было не в том, что кому-нибудь она могла бы показаться слишком близкой, прозаической, а в том, что он неизменно достигал ее. Женщины не интересовали его: на них просто не хватало времени. Больше всего ему хотелось учиться.

Вася поднялся, прошел к своей тумбочке и, приоткрыв дверцу, глянул на тонкую папку с ненужными уже бумагами, потом вернулся к окну.

– Через месяц случайно встретились на пляже в Аркадии, – продолжал рассказывать Пенкин. – Постояли, поговорили, то да се… О той ночи не вспомнили, хотя – по глазам вижу – помнит прошмандовка! Ну, слово за слово, пригласила к себе. Приходим… Дома никого нет, мать на работе, она меня угощает чаем. А глаза, смотрю, как будто виноватые. Понял? – Пенкин опять засмеялся, остальные с интересом ждали. – Вот. Она, значит, угощает меня чаем, – смаковал Пенкин. – Ну, я ждать не привык: время – золото. Чего, говорю, кашу размазывать, твои глаза как два таежных озера, люблю, мол, и так далее… Она туда, сюда – деваться некуда. На этот раз быстро договорились. Строила из себя целку, а как стянул с нее купальник, такая прыгучая оказалась… – Пенкин сделал паузу и веско закончил: – В жизни таких не встречал.

Все облегченно вздохнули.

– Ну вот, – Пенкин смеялся, – а некоторые считают, что без этого можно прожить. Это только наш сержант может, а нормального человека от этих слов смех берет. Товарищ старший сержант! Как думаете о бабах? Можно без них прожить или нет?

Мимо окна в это время прошли к штабу четверо ротных увольняемых – по одному человеку от взвода; Овечкин был среди них.

– Эй, Овечкин-Барашкин, – высунулся в окно Корнеев, – бутылку принесешь?

– А две не хочешь! – весело отозвался тот. И следа не осталось от его былого смирения.

– Ну дает! – Корнеев удовлетворенно опустился на место. – Эх, загудит теперь Колька! – И, прихлопывая ладонями по табуретке, стал напевать:

– А чего это их так мало? Вась?

Разговоры сразу прекратились, газеты были отложены, все взгляды обратились к Васе. Он продолжал смотреть вслед увольняемым, фигуры которых были похожи в парадной форме на восьмерки. Вася вздохнул и поднялся.

– Сколько надо, – сказал. – Айда работать.

Васина аппаратная считалась лучшей в батальоне. Заводской была только будка, остальное сделали сами. Всю зиму Вася вместе с Ломовым и Джемой возились над ней: сваривали железные полосы креплений, монтировали проводку, красили, сверлили, опять красили, мастерили откидной столик, мудрили с кабельными выходами, прилаживали печку в углу и ее тоже красили, – аппаратная получилась на славу. Это была своя аппаратная.

Сейчас Вася был здесь вдвоем с Шумариным, они ремонтировали плату. Уже давно они сидели, прижатые друг к другу возле откидного столика, но дело не двигалось. Наступила ночь, и полк спал в казармах, а они все сидели, пытаясь обнаружить причину неисправности. Столик механика был ярко освещен, тишина за их спинами звучала стрекотанием реле и пульсировала огоньками неоновых лампочек. Отказавшая плата лежала на Васиных коленях – металлический ящик с обнаженной конструкцией катушек, блестящих цилиндров, зеленых валиков и разноцветных хлорвиниловых проводков – сложное нутро, похожее на макет фантастического города.

– На-ка, послушай это сопротивление, – сказал Вася, передавая Шумарину наушники.

– Да уж проверяли! – отмахнулся тот. – Далось оно тебе… Метод надо искать, а не в мелочах копаться.

– А как же его искать? – Вася потянул к себе схему со столика. – Пробовать надо, вот тебе и метод. А ты хочешь – сразу.

Помолчали. Вася изучал схему, водя по ней пальцем. Схему токопрохождения платы он знал наизусть, мог бы даже вычертить ее по памяти, но все же внимательно всматривался в нее, опасаясь случайного подвоха от техники.

– Скоро Колька придет, – сказал Шумарин. – До скольких у него увольнение?

– До двенадцати.

– Смотри-ка, Жирехин не поскупился…

Вася снова вглядывался в плату. Его глаза легко распутывали клубок разноцветных проводков и проникали под блестящую оболочку цилиндров. Ток весело вбегал по медным жилкам, наталкивался на выпрямители, трудился в контурах, заставляя щелкать и стрекотать язычки реле, задыхался в золотистых витках катушек и накапливался, готовый прыгнуть, в конденсаторах. Ток боролся, как живое существо, подчиняясь умной организации техники, и Вася сочувствовал ему. Теперь все молчало. Что-то случилось, что мешало току на многие километры устремлять точно рассчитанные импульсы; Вася не мог понять – что.

– Все-таки это сопротивление мне подозрительно. – Он потрогал маленький валик в сплетении проводков. – Давай-ка мы его заменим.

– Какое? – сказал Шумарин, копаясь в ящике. – Два ома? На́.

И добавил, не смог удержаться:

– Да не в нем дело, Вася! Это не метод.

– Найдем и метод, не спеши.

Вася стал паять, и Шумарин замолчал, чтобы не мешать осторожному занятию. Глядя на жесткий Васин затылок, на его склонившуюся спину, он думал о том, как было бы хорошо, если бы каждому можно было приставить свою голову. И еще, глядя на Васину широкую спину, он думал о той ответственности, которая ложится на него, Шумарина, за эту силу, распирающую тонкий покров гимнастерки, за эту власть под сержантскими погонами, упорную и слепую…

– А ему, думаешь, не нужно было в город?

Шумарин вздрогнул и обернулся, Вася, продолжая паять, поднял и опустил глаза – в темноте у печки сидел Джема.

– Ты как сюда попал? – крикнул Шумарин.

– Чего – как? У меня свои дела, – отозвался тот.

Будка затряслась – по железной лесенке кто-то поднимался. Дверь дернули, вошел лейтенант Косулин. Он едва не споткнулся о Джему, выругался и стал топтаться по аппаратной, ненужно шаря вокруг себя руками, неловко взглядывая на Васю.

– Ну, как тут у вас дела? Двигаются? – спросил наконец.

– Двигаются, дальше некуда, – сказал Шумарин, с удивлением за ним наблюдавший. – А вы что же, ночевать здесь остались? Не хотите, значит, последнюю ночь с женушкой провести?

– Проведешь тут с вами! – голос лейтенанта зазвенел от неожиданной злости. – У вас круговая порука, черт бы вас взял, а я отвечай!

– А что случилось? – сипнул Вася, не отрываясь от дымившего паяльника.

– Овечкин не вернулся, что случилось!

Шумарин быстро взглянул на Васю и, увидев, как тот поднял голову и какое у него сделалось от этих слов лицо, вышел из аппаратной.

Он обогнул будку и стал у радиатора. Вот черт, это уже ни к чему, – подумал, вздрагивая от ночной сырости. – Зря это. Теперь начнется…

Что именно начнется, он не мог знать, но понимал, что для Васи теперь настанут черные дни.

Главной заботой Шумарина была общая польза. Свои отношения с Васей он расценивал как трудный, но необходимый долг перед коллективом. Своей обязанностью он считал быть рядом с тем, в чьих руках власть, а власть слепа и упряма, и надо разумно руководить ею, направлять в нужное русло, воспитывать ее, действовать тонко и расчетливо, даже хитрить иногда, как пришлось хитрить сегодня. В его планы не входило причинять Васе неприятности – надо было проверить только, доступен ли еще Вася голосу товарищества, способен ли поступаться ради него своими интересами. Это не хитрость была – это была политика.

Ну, ничего, – подумал Шумарин, – для Васьки это будет уроком. А то он зарвался, думает, что все может. Как-нибудь обойдется.

Он вынул сигарету и закурил. Он докурил ее до конца, глядя в темноту перед собой, потом вернулся к будке и неслышно поднялся по лесенке. И вдруг услышал из-за двери тихий Васин голос:

– Не знаю, товарищ лейтенант, не знаю. Что хотите со мной делайте, разжалуйте или еще что – я не могу больше.

И такая безнадежная усталость была в этом голосе, что Шумарину стало не по себе. Затаив дыхание, он спустился на землю и опять отошел к радиатору. Ну и дела! – подумал. – А что такого случилось-то?

Женя Модин, прозванный во взводе Джемой, был незаметен и незаменим. Он незаметно появлялся и исчезал, тихонько копошился в своем углу – в аппаратной или в классе, – потом оказывалось, что делал как раз то необходимое, что другие почему-то всегда упускали из вида, и был молчалив. За два года службы никто не слышал от него двух слов подряд, на все вопросы отвечал он кивком головы либо неразборчивым бормотанием. Вася уважал в нем труженика, чье присутствие не требовало внимания, и прощал ему почерневшую на лопатках гимнастерку, неумение ходить в строю и незнание техники.

Его необычайной молчаливости сначала удивлялись, потом привыкли и относились к нему с насмешливым пренебрежением, как относятся к дурачку в деревне, потом снова удивились, когда на третьем году Джема вдруг стал огрызаться на насмешки и произносить загадочные, невнятные суждения по поводу происходящих во взводе событий, потом и к этому привыкли. Только вздрагивали порой, когда среди общего разговора внезапно раздавался из угла странный скачущий смех и слышались бессмысленные фразы.

Но чаще Джема молчал и слушал; не участвуя в разговорах, он знал о товарищах больше, чем знали они друг о друге.

Он не смог бы объяснить, почему оказался в аппаратной в этот вечер и пропустил время отбоя. Безотчетно его влекло к Васе. Он сидел на излюбленном своем месте у железной печки, которую когда-то сам раскопал на свалке, помятую и проржавевшую, возился с нею целую неделю: выравнивал, чистил, гнул трубу с выводом на улицу, приколачивал железный лист к полу и асбест к стенкам – все приходилось отыскивать на свалках или клянчить в других аппаратных (старшина ни гвоздя не давал), – он сидел в тени, машинально распутывая клубок проволоки, попавшийся под руку, и прислушивался к разговору Шумарина с Васей, которые не замечали его. И вдруг, отвечая, скорее, тому, что не говорилось, но было, присутствовало между ними, сказал про Васю:

– А ему, думаешь, не нужно было в город?

Потом появился лейтенант и избавил Джему от шумаринских вопросов (Шумарина Джема терпеть не мог), Шумарин вышел, и между Косулиным и Васей произошел разговор, которого Джема не хотел слышать, но слушал, зная, что про него опять забыли, а потом лейтенант ушел.

В тот короткий промежуток времени, когда лейтенант уже вышел, а Шумарин еще не появился, Джема взглянул на поникшего Васю и сказал:

– Ты ведь в приемную комиссию собирался, да? Документы отдать?

– Откуда ты знаешь?

Этого Джема не мог объяснить.

– Да, – сказал Вася.

Джеме захотелось его утешить.

– Зато по ночам больше читать не будешь, – сказал он. – Теперь Жирехин все равно тебя не отпустит.

Он не любил, когда расстраивались понапрасну. Тем более от Васи он этого никак не ожидал.

А потом появился Боб и сказал, что, по сведениям, полученным им от местных жителей, в пяти километрах отсюда, в Быкове, сохранилась еще одна деревянная церковь. Мы развернули карту. Быково лежало в стороне от нашего маршрута, почти на границе района, и оставлять его на завтра не имело смысла. Завтра вечером, самое позднее, мы должны были встретиться с нашими в Усмыни, а до Усмыни было еще далеко. Мы прошли сегодня около 15 километров по бездорожью и обмерили два памятника: помещичий дом в Пухново (куда подбросила нас машина, выделенная нашей бригаде сельсоветом за помощь в скирдовании сена) и эту, белавинскую, церковь. День клонился к вечеру, и через час уже невозможно было бы снимать.

– Надо идти, – сказал Боб, испытующе глядя мне в лицо. – Ничего не поделаешь. Все равно ночевать здесь придется.

– Идти так идти, – вздохнул я.

И мы двинулись. Проходя по селу, увидели группу мальчишек, сидевших под забором. Они молча смотрели на нас. Вокруг них валялись на траве велосипеды.

– Ребята, – сказал Боб, – нам нужно по-быстрому смотаться в Быково. Если не успеем до темноты, Серега, – он кивнул в мою сторону, – не сможет фотографировать. Выручите нас, дайте два велосипеда.

Мальчишки, нахохлившись, молчали. Мы переминались в ожидании. Потом один из них, старший, сказал с досадой:

– Что же вы, жиды, молчите! Жалко вам, что ль?

– Тебе не жалко, ты и давай, – ответили ему.

– И дам!

Он вскочил и подкатил нам свой старый голенастый велосипед с шоферской баранкой вместо руля.

– Эх, и я дам! – воскликнул другой.

Его велосипед был дамский, приземистый. Я сел в седло. Цепь прокручивалась, и, изо всех сил работая педалями, я почти не двигался с места. Мальчишки хохотали.

– Ладно, – решил Боб, – бери этот и езжай вперед. Главное – сфотографировать, а обмерить можно и в темноте.

Мы поменялись велосипедами, и я помчался. Шел «пёр», как мы выражались, шла удача, ее не следовало упускать.

Меня трясло на корнях, колючие ветки хлестали по лицу; когда начинался песчаный подъем, я бежал, толкая тяжелый велосипед перед собой. Аппарат колотил меня по спине, а экспонометр раскачивался на груди из стороны в сторону. Промелькнула одна деревня, другая. Какая из них Быково, я не знал: пора сенокоса, и спросить не у кого, а соскакивать с седла, разыскивать «языка» времени не было. Я просто искал глазами силуэт церкви. Навстречу паренек вскачь на лошади. – Где Быково?

– Вы ее проехали, дяденька. Во-он она!

Вернулся. И сразу стало ясно, что делать нам здесь нечего. Я все же сфотографировал то, что осталось от церкви, – для отчетности. Подъехал Боб. Мы навели справки, перекурили и не спеша двинулись обратно. Когда въехали в Белавино, Боб сказал:

– Давай зайдем тут к одной… Познакомлю.

(Он уже всюду здесь побывал, пока я возился с кроками у церкви.)

Мы прислонили велосипеды к забору, прошли мимо пылившихся на штакетнике кувшинов и стеклянных банок и поднялись на крыльцо. Боб уверенно толкнул дверь, и мы вошли в темные сени.

– Держись за меня, – сказал Боб и постучал.

За столом у окна сидела старушка, не по-деревенски прямая, опрятная, в накинутом на плечи вязаном платке.

Это была учительница здешней школы. Шестьдесят лет назад юной выпускницей Бестужевских курсов приехала сюда из Петербурга «вместе с товарищами» (как она выразилась), сжигаемыми, как и она, святой любовью к народу. «Товарищи» устроились на работу по соседству, в барановской усадьбе Родзянко, которую, кстати, спасли в семнадцатом от мужицких поджогов и вырубок, а она с тех пор так и жила здесь, в Белавино, сначала стоически свыкаясь с деревенским бытом и одиночеством, а затем и не замечая всего этого: отсутствия электричества, элементарных удобств, мыла, сахара, интересных воспитанных людей, мужской ласки… Весь энтузиазм нескольких поколений русской интеллигенции ушел на вскапывание огорода, выращивание картошки, запасание дров и керосина, топку печи, таскание воды из колодца, полоскание белья в проруби, да еще на обучение грамоте белоголовых «скобарей», которые уходили потом на Гражданскую и на Отечественную, в город и в лагеря, и никто не возвращался обратно, а «товарищи» померли давно или были ликвидированы; от прошлого остались лишь пожелтевшие кружевные воротнички, прямая спина, лучистая доброта в выцветших глазах. Она одна теперь тихо наблюдала ход истории в его обыденном преломлении – седая мышка, бессребреница, мудрый тростник…

(А вот старик из Встеселова, рассказавший, как в двадцатом, когда он служил в Москве, к ним в Спасские казармы затесался однажды маленький лысый человечек и все приставал к солдатам: как да что? Солдаты отругивались от дурака и гнали его прочь, а потом появился громадный матрос и бухнул, что сейчас перед ними выступит Ленин…

А вот коренастый мужчина, который возле замечательной лукинской церкви XVIII века, спокойно глядя на нас светлыми глазами, рассказал о том, как просидел в этой церкви все лето сорок первого, дожидаясь своей очереди: немцы регулярно расстреливали военнопленных, когда их накапливалось слишком много и не хватало для них места… Рассказывая, он прикасался пальцами к кирпичной стене и словно поглаживал ее, как, наверное, поглаживал и тогда. И каждое утро он проходит мимо нее по дороге на ферму…)

– Где бы нам переночевать? – обратились мы к Ване, возвращая ему велосипед с шоферской баранкой вместо руля.

– Да хоть у меня.

Он так и сказал: «у меня». Это был угрюмый паренек лет четырнадцати. Введя нас в избу, он объявил:

– Мать, они у нас переночуют.

Она налила нам молока («Пейте пока это, а сейчас парное будет») и нарезала черный глинистый хлеб.

– Что бы вам еще-то дать, нет у нас ничего.

– Принеси им сала, – сурово проговорил Ваня из угла.

Мы пили молоко из белых эмалированных кружек и ели хлеб с салом, а она вышла к корове. За окном скользили последние лучи солнца, но в доме было уже сумрачно. На лавке, укрытый с головой грязной овчиной, похмельным сном спал мужчина: из-под тулупа виднелся протез вместо ноги. Стены были оклеены пожелтевшими газетами 48-го года. Ваня возился по хозяйству: выходил и возвращался, шаркая сапогами.

Вернулась мать и налила нам парного.

– Пейте, не стесняйтесь, ишь как исхудали!

Она присела за стол и стала смотреть, как мы едим. Нам с Бобом и впрямь досталось сегодня. Она вздохнула несколько раз, потом сказала:

– Пойти воды, что ли, принести…

– Сиди, я принесу, – сказал Ваня.

Когда мы допили молоко, она заговорила с нами. Она спросила, что нового в Москве. Мы ответили, что уже давно оторваны от цивилизации и не знаем, что делается в мире.

– А вот по радио передали: американцы на Луну высадились. Неужто правда?

– Все может быть, – сказал Боб, посмотрел в окно и прибавил задумчиво: – Глухомань у вас тут. Леса, озера… Ни дорог, ничего. Как же немец сюда добрался?

– Добрался, – ответила она. – Их здесь человек десять стояло, в Белавино. А нас – одни бабы (мужиков-то на войну позабирали). Когда враг близко подошел, нам из центра приказали коров на восток гнать. Мы и ушли с коровами. Но недалеко ушли: уж все вокруг занято было. Две недели, наверное, по лесу мыкались, потом голодать стали. Вернулись, а тут уж эти. Потом, когда наши пришли, разбираться стали: кто виноват, что коров немцам отдали? Виновных стали искать…

Ваня возвратился с водой и, взяв топор, опять вышел. Мы тоже вышли на крыльцо. Ваня в сумерках постукивал топором. Мать вынесла нам две телогрейки и овчину:

– Постелите себе на сеновале.

Сеновал оказался тут же, в доме, на чердаке; мы взобрались туда по приставной лестнице. В потемках, наугад, расстелили на сене телогрейки и мою штормовку, в головах бросили наш небольшой мешок с теплыми вещами, рулеткой и папкой, потом спустились и, присев на крыльце, закурили перед сном. Появился Ваня:

– Может, клуб наш хотите посмотреть?

Даже в густых уже сумерках я почувствовал, как ему хочется, чтобы мы с ним пошли.

– Пошли, Боб?

– Чего я там не видел?

– Пошли-пошли!

Клуб размещался в бывшем поповском доме – в избе, которая была чуть больше и лучше остальных. На крыльце сидели несколько девушек лет 15–16, и бегали, задирая их, мальчишки. Ваня широко повел рукой:

– Вот наша молодежь.

Нас разглядывали и пересмеивались. Ваня отомкнул замок на двери, и мы вместе с «молодежью» ввалились. Зажгли две керосиновые лампы. Вдоль бревенчатых стен стояли лавки. Одна стена была выпилена посередине, и комната за ней с поднятым полом служила сценой.

– Там и зарезался наш поп, когда церковь закрыли, – сообщили нам мальчишки. – Косой зарезался.

– Не косой, а ножом. Горло себе перерезал.

– А под церковью он, говорят, клад спрятал перед смертью. Только найти никто не может.

– Говорят, он сам иногда приходит и проверяет, цело ли. И плачет по ночам.

– А чего ж он плачет?

– Кто его знает… Жалко, наверное, что без дела лежит.

– У нас тут один хотел найти, да свихнулся. Федя-дурачок…

– А там, говорят, золото…

Мы расселись по лавкам вдоль стен, и началась игра в «ремешок». Посередине комнаты поставили табуретку, на нее положили чью-то подпояску. (Долго препирались, кто именно пожертвует свой ремешок, – это, видимо, входило в ритуал игры.) Наперебой объяснили нам правила. «Водящий» ударяет ремешком кого-нибудь из сидящих (парень ударяет девку, а девка – парня, при этом сил они, надо сказать, не жалеют), после чего, бросив ремешок на табуретку, должен успеть занять свое место на лавке до того, как вскочивший «осаленный» вернет ему удар, – тогда «водить» начинает «осаленный». Если брошенный ремешок падает на пол, остальные кидаются поднять его, и, если это им удается, «водящий» и «осаленный» (парень с девкой) должны выйти на крыльцо и поцеловаться.

Боб выходил один раз, но вернулся разочарованный: девушка сказала ему, что целоваться не обязательно. Я же, не поняв поначалу, что вся соль игры – в ее двусмысленности, играл слишком добросовестно, пока мальчишки шепотом не посоветовали мне бросить ремешок им, но было уже поздно: стали подходить старшие, и игра сама собою закончилась.

Прибывавшие парни были в черных костюмах и белых сорочках с расстегнутым воротом. Они входили по двое, по трое и, двигаясь вдоль лавок, за руку со всеми здоровались; дойдя до нас с Бобом, они вежливо представлялись, потом сами усаживались, сдвигая мелкоту в сторону. Многие были навеселе, но держались чинно. Девушки усаживались сразу, как входили. Хорошие платьица, белые туфельки на каблучках – должно быть, они шли сюда босиком и обувались только у клуба. Все они приходили из окрестных деревень за 10–15 километров. Было уже около полуночи, и Ваня сказал, что танцуют обычно часов до четырех. Он все время держался рядом с нами, молчал и ревниво прислушивался к нашим разговорам.

– Ваня, – сказал я, – мне очень нравится у вас. Кроме шуток, я первый раз такое вижу.

– Ха, горожанин! – сказал Боб, сам родом из весьегонской деревни, а ныне студент знаменитой Бауманки. – Пошли отсюда, спать охота!

– Погоди-погоди, – просил я, – еще немножко.

Они танцевали под баян: то двигались парами по кругу, притопывая и распевая частушки, то кружились в вальсе и покачивались в танго… Я смотрел, разинув рот.

– Ну, Серега, ты раскочегарился, – пробормотал Боб. – Ты прямо в разнос пошел.

– У нас не всегда так, – объяснил Ваня. – Бывают и драки. Только наши ребята – самые здоровые, всегда драчунов выставляют.

– Хорошо, Ваня, хорошо!

– Скоро твой разнос кончится? – ворчал Боб.

Потом мы возвращались из клуба в полной темноте, сопровождаемые толпой мальчишек. Пугая друг друга, они рассказывали нам о церкви, которая стояла неподалеку отсюда, на озере, на острове, и вдруг однажды на Пасху провалилась под землю с попом и прихожанами. И теперь, если приложить ухо к земле, во всякое время можно услышать пение и звон колокольный…

– Если хотите, мы свозим вас туда на лодке.

– Мы уходим завтра, ребята. Нам нельзя задерживаться.

Мы покурили еще перед тем, как лезть на сеновал, – молча, вздрагивая от ночной сырости, – и влезли, растянулись наконец на сене, укрывшись овчиной. Ваня забросал нас сеном для тепла и сам улегся рядом. Перед сном – так уж у нас повелось – я прочел «технарю» Бобу коротенькую лекцию об архитектурных стилях; на этот раз речь шла об ампире. Боб с жадностью и быстро схватывал новые знания и сразу же применял их на практике, а днем, в пути, нам некогда было разговаривать.

Чем же мы занимались? Тут был тройной интерес. Во-первых, благородная общественная польза. В том году в Институте истории искусств в Козицком переулке начал действовать возглавленный И.В. Маковецким сектор Свода памятников истории и культуры. И вот множество таких же экспедиций, как наша, разошлось по России, прочесывая район за районом и область за областью в поисках уцелевших церквей, бывших помещичьих усадеб, ценной исторической застройки, фотографируя, производя архитектурные обмеры, расспрашивая старожилов, делая записи. Предполагалось, что собранные материалы лягут в основу многотомного энциклопедического издания, которое отразит полный состав и состояние нашего исчезающего на глазах культурного наследия и, кроме того, будет способствовать его сохранению.

Во-вторых, деньги. Комплект материалов по одному объекту (паспорт, кроки, обмерные чертежи, негативы и фотоотпечатки) стоит около 30 рублей, так что за месяц полевых работ при известной сноровке можно свободно заработать по 1500 на человека – деньги немалые для студентов, из которых главным образом вербуются экспедиционные кадры. (Правда, следует учесть еще и камеральную обработку собранных материалов: заполнение паспортов, вычерчивание планов, комплектацию и т. д.) Вот почему, приехав вшестером в Псков по направлению министерства, отправленные областным управлением культуры в глухой Куньинский район, мы расходились в разные стороны звездными маршрутами – с тем, чтобы встретиться в намеченной точке и затем снова разойтись. Вот так мы с Бобом оказались напарниками.

И, наконец, отдых. Где еще, скажите, вы сможете так отдохнуть? Валяясь на пляже, вы консервируете накопившуюся за год усталость, а не избавляетесь от нее. И только в активном переключении нервной деятельности, в азартной погоне за сокровищами, резко сменив привычный образ жизни, отдыхаешь по-настоящему. Затерявшись среди лесов и полей, на дороге под открытым небом – и наплевать на погоду! – в движении, имея перед собой конкретную цель, физически выматываясь, питаясь чем бог послал и ночуя где придется, вступая в непринужденное общение с людьми, о существовании которых минуту назад не догадывался…

Разве сравнятся с этим какие-нибудь Гагры!

Мы поднялись рано, когда в селе стоял туман и все было черным на белом; мы поднялись рано, но все-таки позже, чем намеревались.

– Вот тут у меня твои разносы, – ворчал Боб, когда мы миновали клуб и пересекали небольшой луг за селом, приближаясь к темнеющей впереди опушке.

– Ходить надо побыстрей, – отозвался я, – тогда и успевать будем больше.

– Правильно. Мы же романтики, мы же деньгу зашибаем…

Сарай возник из тумана и остался позади; мы набирали скорость.

Утреннее солнце только еще начинало пробиваться сквозь туман, когда мы, быстро пройдя по лесу десяток километров, вышли к деревеньке Бараново. Усадьба Родзянко находилась несколько в стороне, на самом берегу озера.

– Вот он, ампир! – восхитился Боб, всмотревшись. – Всем ампирам ампир. Его ни с чем не спутаешь.

– Браво, Боб! Ты уже настоящий ампирметр.

Он ухмыльнулся:

– Давай, крокодел, покажи, на что ты способен.

Мы разделились: я направился к барскому дому – вычерчивать кроки для обмеров, а Боб – в деревню, отыскивать ключ от дома и собирать сведения. У Боба рука была легкая. Он умел найти и разговорить нужного человека, вежливо, но твердо направляя его воспоминания, отсекая лишние подробности.

На этот раз он отыскал старика, бывшего родзянкина кучера, и женщину, мать которой служила в усадьбе. Эта женщина повела нас к себе и накормила – после того как мы весь день промучились с обмерами (сложный план дома, да еще и парк пришлось мерить). Мы ели блины со сметаной, а ее муж, директор бездействующей летом школы-интерната, потчевал нас разговорами о деревенской жизни.

Уже вечерело, когда он перевез нас на своей лодке через озеро.

– Так вам короче будет, чем по берегу огибать.

Высадив нас на другом берегу, он еще раз вкратце перечислил ориентиры, которых нам надлежало придерживаться. Мы попрощались с ним, поднялись на круглый травянистый берег и зашагали по дороге на Дымово.

Дорога – поначалу различимая – быстро выродилась в едва заметную тропинку и вскоре совсем исчезла. Мы уже привыкли к таким эффектам и привычно заспорили, выбирая направление.

– Идем вот так, – решил Боб и показал рукой. – Не спорь, Серега, я же вырос в лесу.

Дороги не было. Мы шли глухим лесом, спешили, потому что солнце садилось, но все-таки замедлили шаг, когда почувствовали ритмично повторявшиеся кочки под ногами. Мы опустились на корточки и разгребли землю руками. Это были бревна, уложенные поперек пути вплотную друг к другу.

– Он же говорил, что здесь должна быть мостовая, – вспомнил Боб.

Электричества не было, дорог между деревнями не было в этом медвежьем краю, но была брошенная, почти забытая 15-километровая гать – мостовая, проложенная… бог знает когда!

Мы двинулись дальше. Теперь мы шли, ощущая под ногами древнюю «мостовую», по которой идти было неудобно, как по шпалам, но мы уже не покидали ее. Плечом к плечу мы ломились сквозь чащу и бурелом, с головой пропадали в зарослях щучки на полянах, спускались в овраги, переходили вброд ручьи, оставляя в стороне ядовитую болотную растительность, шли все дальше и дальше, и «мостовая» вела нас. И вывела наконец к дымовской усадьбе.

Солнце уже село. Кирпичный заброшенный дом, ничем не примечательный, стоял на высоком холме; в двух километрах дальше виднелась деревня на берегу широкого озера, а за озером, на том берегу, мерцали огонечки большого села Усмыни – конечный пункт нашего маршрута.

– Ну ее к черту, эту водокачку, – сказал я. – Время только потеряем.

– Ничего-ничего, – сказал Боб. – Не ампир, конечно… Ты давай тут, а я мигом…

И он исчез, сбросив мешок на землю. (Он был прав: материалы по этому дому у нас потом с руками оторвали в Козицком.)

Я сделал несколько снимков на предельной выдержке, затем вычерчивал кроки, а когда все было кончено, позвал: «Боб!» Никто не откликнулся. Я еще покричал, но было тихо. Лес вплотную подступал к мрачному пустому дому, и деревня была далеко, и уже почти ничего не было видно в темноте. «Может, он где-нибудь тут убился, отыскивая лаз в запертый дом?»

– Борька-а!

Я чувствовал, что он не мог уйти далеко. Становилось страшновато.

Около получаса я бродил в темноте вокруг дома, кричал, присаживался возле нашего мешка, закуривал, но тут же опять вскакивал и снова ходил, ожидая невесть чего. Потом раздался треск мотоцикла, стремительно взлетела на холм и надвинулась ослепившая меня фара, и Боб прошел мимо, бросив на ходу:

– Вот Петр Иванович, бригадир, отопрет нам и поможет обмерять. И подбросит до Усмыни.

Рослый паренек лет восемнадцати, в телогрейке и кепке, пожал мне руку и степенно представился:

– Петр Иванович.

Мы обмеряли дом, чиркая спичками, оступаясь и матерясь, – Петр Иванович «держал ноль» и послушно перемещался от одного угла к другому, я считывал показания мерной ленты, а Боб заносил их на кроки, – после чего Петр Иванович смущенно сказал:

– Двоих сразу не смогу: рессоры у машины слабоваты. Давайте по одному.

– Езжай, – сказал мне Боб, – ты тут натерпелся. Бери мешок, а я пешком пойду.

Я сел на заднее седло мотоцикла и взялся за бока Петра Ивановича; мотор взревел, мы помчались.

– Не бойся! – кричал сквозь ветер Петр Иванович. – Держись только крепче! А то ухабы, знаешь…

Мы пронеслись по деревенской улице, где уже ни одно окно не светилось, и полетели по берегу озера.

– Хорошая вещь – мотоцикл! – кричал мне через плечо Петр Иванович. – У вас на каких марках ездят? У нас тут нельзя без него: видишь, какие расстояния. Как праздник какой-нибудь – съезжаемся на кладбища, гуляем… Бабушки в церковь подаются, в Великие Луки, два дня добираются, а мы – на кладбища. Ближе-то нет ничего. Все церкви позакрывали да поломали. Вы церкви тоже обмеряете? Хорошее дело… Вот она, Усмынь! Тебе куда, к интернату? Приехали… Сейчас я за твоим дружком сгоняю.

И вот я вхожу в комнату с бревенчатыми стенами. За окнами глубокая ночь, а здесь горит свеча на столе в окружении пустых бутылок, раскрытых консервных банок, объедков; в углу свалены рюкзаки, а с коек приподнимаются, поворачиваются ко мне и радостно улыбаются знакомые рожи.

– Привет!

– Мы уж не ждали вас сегодня.

– А где Боб?

Я прохожу к столу.

– Всё выпили уже, подлецы?

– Конечно… нет, ну что ты, – говорит Мишка Андреев и лезет под койку.

За окнами треск мотоцикла, и входит Боб, улыбаясь от уха до уха:

– Мы с Серегой…

Они совершенно таковы, какими увидел и описал их Герберштейн в XVI веке и какими сами они предстают в своих летописях, – мягкие, терпимые, открытые всему, умеющие, в отличие от самолюбивых, взрывчатых новгородцев, подтрунивать над собой. Вот, хотя бы, пассаж о начале военных действий 1407 г.: «Князь Данила Александрович и посадник Юрьи Филипович, подъемше всю свою Псковскую область, поидоша в Немецкую землю… и поимаша на рубежи на Серици 7 немчинов». (Стоило ли поднимать всю Псковскую область, стягивая ополчение из Порхова, Гдова, Изборска, Опочки и других «пригородов», чтобы поймать в результате семерых «немчинов»…) Так и чудится простодушно-ироническая усмешка! Но за простоватой внешностью – живой, практичный ум, такт и врожденная культура, за уважительной уступчивостью – бесстрашие и стойкость. Чего стоит одна только история с несчастным Александром Михайловичем, тверским князем, искавшим в Пскове защиту от Калиты, который подступал к городу с войском, выполняя повеление хана Узбека – изловить и доставить беглого мятежника. Но псковичи сказали: «Не ходи, князь, в орду, и аще что будет на тебе, то изомрем с тобою во едином месте». И стояли бы до конца, если бы не встречное благородство князя Александра.

Местный тип… Это мое бескорыстное увлечение, «наука для себя».

Везде, где бы я ни оказывался, я стараюсь составить о нем представление – о его облике и характере, о его далеких предках, которые впервые пришли сюда, смешавшись с коренным финским племенем, позаимствовав у него названия рек, озер, оврагов, урочищ и дополнив их своими именами, протоптали дороги, наполнили окрестности своим говором и оставили в наследство потомкам отличительные родовые черты. Эти «типы» сохраняются еще в российской глубинке, не затронутой демографическими перемещениями последних столетий; но даже в райцентрах и более крупных городах среди попадающихся навстречу прохожих вдруг какое-то лицо привлекает внимание особой индивидуальностью, потом другое, третье, а через некоторое время замечаешь, что эти особенные лица чем-то сходны между собой… Это и есть местный «тип»: медлительный, надежный, положительный переславец с сильными надбровными дугами, коротким прямым носом и длинной подвижной верхней губой; или вздорный белоголовый ростовец с сужающимся книзу лицом, белесоватыми голубыми глазами и бестолковой речью; или бойкий, деловито-лукавый ярославец, явный пришелец с юга, сохранивший темные волосы, темные брови и темную опушку светлых глаз; или беспокойный, подозрительный, насмешливый курянин (потомок служилых москвичей) с крикливой матерной скороговоркой…

Но лучше всех – псковичи, простодушием, честностью, отсутствием всяческой фанаберии заслужившие свое пренебрежительное прозвище, приветливые, восприимчивые, отзывчивые, строители милостью божьей, умевшие так приспособить свои постройки к разнообразным потребностям жизни, что Ле Корбюзье с его «машиной для жилья» умолкнул бы от зависти, да еще несколькими штрихами, свободными и точными, придать им особенную изящную теплоту и так же легко, при случае, согласовать свой язык с чужим и на этом новом языке опять сказать нечто свое, неповторимое… И только многопролетные звонницы, похожие на отрезки неприступных крепостных стен, с живописной непринужденностью прикомпонованные к скромным псковским храмам, вдруг обнаруживают скрытую сущность псковичей, которые в одиночку в продолжение трех веков стойко сдерживали непрерывный, изо дня в день, натиск Литвы и Ливонского ордена, заслоняя западные рубежи нашей Родины.

Вдоль высокого правого берега «Ракета» ходко движется вверх по течению Волги. Казань, освещенная вечерним солнцем, все еще видна за кормой. Предчувствием абсурда возникает на берегу и проплывает мимо пустое, без крыши, кирпичное шестиэтажное здание в Набережных Морквашах – паровая мукомольная мельница купца Романова. Миновав пристань Дачную, «Ракета» начинает огибать лесистый склон Услона. Казань наконец скрывается из вида, берега водохранилища расступаются к горизонту, а впереди, прямо из коричневых пенистых волн, вырастает гора, покрытая белыми храмами. Это Свияжск – городок, примечательный в нашей истории.

25 февраля 1550 года внезапная оттепель, сопровождавшаяся «дождями великими и мокротой немерной», вынудила московские полки отступить от осажденной ими Казани. Это была уже вторая – после зимнего похода 1548 г. – неудача под стенами татарской столицы. Причины неудач были очевидны: войскам приходилось далеко продвигаться в глубину неприятельской территории; обремененные осадными орудиями и обозом, они теряли маневренность и приходили к цели уже измотанными; трудности усугублялись необходимостью наступать в зимних условиях, поскольку замерзшая Волга представляла единственный путь, по которому мог двигаться тяжелый «наряд», и позволяла избежать опасностей речной переправы. Войско нуждалось в стратегическом опорном пункте на подступах к Казани.

Замысел постройки города-крепости в самом сердце неприятельской территории, рядом с Казанью, на противоположном от нее, правом берегу Волги, – дерзкий замысел этот, родившийся во время февральского отступления 1550 г., принадлежал находившемуся при войске Ивану IV. «И мимо грядущу, – рассказывает автор Истории о Казанском царстве, очевидец описываемых событий, – путем по Волзе, ледом, за 15 верст от Казани, на реце, зовомеи Свияге, еи же устье в Волгу течет, узре ту между двема рекама, гору высоку и место стройно, и твердо велми, и красно, и подобно к поставлению града, и возлюби ево в сердцы своем».

Более точная Никоновская летопись сообщает, что в обсуждении вопроса о создании опорной базы русских войск приняли участие примкнувшие к Москве татарские князья во главе с московским ставленником на казанский престол – касимовским царем Шах-Али; они-то и указали молодому государю на одинокую гору неподалеку от устья Свияги. «…И взъехал на Круглую гору, – передает подробности Царственная книга, – и с ним мало от вой его, яко 30, и разсмотри величество горы тоя; и человеколюбец Бог… вложи в сердце его свет благоразумиа… на той бы ему горе поставити град Казанского для дела и тесноту бы учинити Казаньской земле и во граде церкви святыя воздвигнути, яко да просветится свет в темне месте».

Место было, действительно, на редкость удачное. Высокая Круглая гора с крутыми каменистыми склонами, господствующая над окрестными заливными лугами, представляла собой неприступную позицию («место твердо велми»). С восточной стороны подошва горы омывалась водами Свияги, с западной – Щучьим озером; вытекающая из озера в Свиягу болотистая речка Щука огибала гору с севера. Услонские горы, заслонявшие свияжскую пойму от Казани, давали возможность скрытно концентрировать силы, подвозить припасы и производить строительные работы; сама же Казань хорошо просматривалась от устья Свияги. Крепость на Круглой горе должна была стать форпостом наступления, смело, решительно выдвинутым к самым стенам татарской столицы: постоянно сковывая противника и обеспечивая оперативный простор русской армии, она позволила бы четко локализовать театр военных действий.

Но дело не ограничивалось решением чисто военной задачи – «тесноту учинити Казанской земле». Уже в первоначальном замысле выражена цель более обширная: «да просветится свет в темне месте». Это значило – в политическом аспекте – прочно утвердиться на волжском правобережье, сразу отторгнув от Казанского царства всю «горную» половину, независимо от того, как сложится судьба самой Казани. Московское правительство сумело разглядеть едва заметную трещину национальной и социальной розни между собственно Казанью и подвластными ей народами («горной черемисой»), населяющими правый берег Волги. «Свияжскому городу» предназначалась роль вбитого в эту трещину клина… Поэтому крепость на Круглой горе была задумана не просто как укрепленный военный лагерь и временная продовольственная база русских войск, но как перспективный военно-административный центр новой провинции; недаром место для нее было выбрано не только «твердое», но также «стройное» и «красное».

“Новый город Свияжский” строился вдали от Свияги, в глубоком тылу, в верховьях Волги. Там в течение зимы 15501551 гг. под руководством опытного строителя и военного инженера И.Г. Выродкова были возведены укрепления и постройки будущего города.

Караван тронулся в путь в конце апреля 1551 г., одновременно было предпринято наступление “полем” и обходное движение русских войск и казаков из Мещеры и Вятки с целью захвата переправ на реках и блокирования Казани.

Первым к устью Свияги пришел “изгоном” из Нижнего Новгорода отряд князя П.С. Серебряного. В воскресенье 17 мая, в Троицын день, он остановился лагерем на Круглой горе, превращенной весенним паводком в остров, “и вечерню Троицкую и с молитвами на той горе пели”. (Следует отметить стремительные темпы этого похода: за полторы суток, с “субботы перед Троицыным днем”, отряд на челнах прошел более 400 километров). На следующий день этот передовой полк произвел внезапное и успешное нападение на казанский посад, после чего “князь Петр с всеми людми отошел на Свияжское устье да стал на Круглой горе дожидатся царя (Шах-Али) и воевод”. Через несколько дней прибыли основные силы русской армии.

«И вылесчи воеводы великого князя из судов, – продолжает очевидец, – начаша лес сещи, где быти городу, и, очистя гору, пев молебнаа и воду освятя и с кресты по стенному месту обошли и обложили город и церковь в городе заложили в имя Рожества Перчистыя и чюдотворца Сергиа». Согласно Вологодско-пермской летописи, караван прибыл в день Константина и Елены, т. е. 21 мая; 23-го была “обложена” Рождественская церковь с приделом Сергия Радонежского, а 24-го началась постройка города. Та же летопись, кроме прибывшего с войском Выродкова, называет второго “хитреца и градоздавца и делателя” – Петра Федчищева. Под руководством этих двух “приказщыков”, а также назначенных царем “осадных” воевод, войско приступило к сборке демонтированных построек. Одновременно вся русская конница была отправлена в рейд “по улусом Казанским воевати и пленити горныя Черемисы”.

Стены крепости выполнялись из городней – высоких бревенчатых срубов, поставленных вплотную один к другому, с проложенным по верху «мостом» и нависающими боевыми «обламками»; часть городней заполнялась землей и камнями, остальные предназначались для пушек «подошвенного боя». Как видно, летопись преувеличивает потребовавшиеся доделки: в Писцовой книге Свияжска из 563 городней крепости лишь 29 названы «свияжскими» (в отличие от «верховских»), причем их расположение на диаметрально противоположных участках показывает, что сборка велась сразу с двух сторон – от Свияги и Щучьего озера; рубка же новых городней понадобилась, чтобы только сомкнуть два больших полукружия стен.

Общая протяженность оборонительной линии составила 2250 метров. Стены, воздвигнутые над самым краем крутых склонов, были укреплены пятнадцатью рублеными башнями и четырьмя стрельницами. По-видимому, в крепости сразу же были возведены необходимые гарнизонные постройки.

Это был первый – и сразу широкий – шаг Московского государства к востоку. Можно сказать, что с постройки Свияжска начинается создание Российской империи. Здесь все вызывает удивление: политический расчет, смелый и точный выбор места, новаторский организационный размах, согласованность всех действий, совершаемых множеством людей на огромном пространстве, сама идея использования водного пути – Волги – для доставки готовых строительных деталей крепости вместе с армией из глубокого тыла непосредственно к месту боевых операций, методы сборного строительства, впервые примененные в таких масштабах, и неслыханная быстрота постройки города, не уступавшего по своим размерам средним городам Европы. Велико было смятение казанцев, когда они узнали, что неожиданно появившееся русское войско «аки смеяся им, играя, не во многи дни поставиша град среди земля их, яко на плеща их»!

Политические последствия постройки города на Свияге, как говорится, не заставили себя ждать.

Это была немаловажная победа: на сторону Москвы перешли «40 000 луков гараздых стрельцов»; их тотчас двинули против Казани. Крепость, вклинившаяся между Казанью и ее владениями на правом берегу Волги, расколола Казанское царство пополам и сразу же превратилась в военно-административный центр отторгнутого края. Вторым ближайшим следствием постройки «Свияжского города» и всей летней кампании 1551 г. было падение правительства царицы Сююнбике в самой Казани. На казанский престол сел московский ставленник Шах-Али; вторая, еще не завоеванная половина царства признала свою вассальную зависимость от Москвы.

11 августа 1551 г. Петр Серебряный провез через новую крепость в Москву низложенную Сююнбике с сыном. 28 августа начался вывод захваченных казанцами русских пленников. Всего было освобождено 60 000 человек; в «Свияжском городе» их встречали, давали «корм государев» и отправляли на родину. Одновременно выступила в обратный поход собранная под Казанью русская армия.

Начинается обильный приток населения из центральных и северных московских областей в созданный на Свияге город. Форпост восточной экспансии Московского государства, укрепленный многочисленным гарнизоном и окруженный туземным населением присоединенного обширного края, представляет богатые возможности для развития ремесел и торговли. Город развивается как мощный противовес Казани, рассчитанный на длительное время.

Однако равновесие вскоре было нарушено. Шах-Али не смог удержаться на казанском престоле и в марте 1552 г. был вынужден бежать в Свияжск. К власти в Казани снова пришли сторонники воссоединения с Крымом и ногайцами против Москвы. Началось возмущение всего контролируемого Свияжском края: «все изменили горные люди, а сложилися с Казанью».

Теперь на первый план выступает военно-стратегическое значение Свияжска. Опорная база русских войск, придвинутая почти вплотную к татарской столице, максимально сокращала завершающую стадию наступательных операций и обеспечивала их успех. 13 августа 1552 г. в Свияжск вступает русское войско во главе с Иваном IV и соединяется с сосредоточенным здесь двадцатитысячным корпусом в составе трех полков (один из которых целиком набран из «черемисы и чюваши»); здесь также находятся «орудия великие стенобитные», заранее сплавленные по Волге. «И как к тому приехали есмы, – вспоминает о Свияжске участник этого похода князь А.М. Курбский, – воистину, яко в свой дом, от того долгого и зело нужного пути: понеже привезено нам множество… запасу, також и купцов безчисленное множество с различными живностьми и со многими товары, идеже беше всего достаток, чего бы душа восхотела (точию нечистоты тамо купить не обрящешь)».

18 августа царь отстоял молебен в Рождественской церкви. Переправившись под прикрытием крепости через Волгу, русская армия приступила к последней осаде Казани.

«Ракета» мягко толкнулась бортом о причал, и стало тихо, только вода всхлипывала под днищем. Вскинув рюкзаки на плечи, по прогибающимся мосткам с набитыми поперечинами мы спускаемся с дебаркадера на берег. Нас встречает покойная деревенская тишина, острый вечерний запах пыли, древесных опилок, куриного и козьего помета (крупной скотины на острове не держат). Солнце стоит низко, вокруг ни души. Мы идем по берегу, потом начинаем подниматься в гору, «к царю Константину».

…Гражданская война встряхнула сонный уездный городок. Неожиданно воскресло его давнее героическое прошлое: в самый критический момент борьбы, когда, по свидетельству Троцкого, Советская Республика «сузилась до размеров старого московского княжества» и сама Москва оказалась под угрозой, когда «все осыпалось, не за что было зацепиться, положение казалось непоправимым», Свияжск опять сделался стратегическим опорным пунктом на важнейшем, восточном направлении.

«Судьба революции решалась на этот раз под Свияжском», – вспоминал потом бывший председатель Реввоенсовета, который в августе 1918 г. прибыл сюда, в штаб выбитой из Казани 5-й армии, чтобы навести порядок на разваливающемся Восточном фронте. И судьба России, – хочется добавить.

Сюда стягивались остатки разбитых, деморализованных отрядов, приходили подкрепления. Здесь властвовала «отчаянная решимость защищаться до последнего» и стремительно складывались боевые, организационные, политические качества новой, победоносной армии. Отсюда корабли Волжской военной флотилии шли сбивать неприятельские батареи с Услона и высаживать десант на казанских пристанях, – разворачивалась, по словам восторженной Ларисы Рейснер, «сказочная эпопея Свияжска, из которого крестом пошла на четыре стороны волна революционных наступлений. На восток – к Уралу, на юг – к Каспию, Кавказу и персидским границам, на север – к Архангельску, на запад – к Польше».

Начавшееся штурмом Казани контрнаступление большевиков странно напоминает события середины XVI в.; только на этот раз русские гнали и били русских и сами ложились под их ударами, и неимоверно возросло взаимное ожесточение воюющих сторон.

В свияжском Успенском монастыре разместился один из первых «исправительно-трудовых» лагерей. В 1927 г. у Свияжска отнят статус районного центра, в 1932 г. он объявлен сельским населенным пунктом. «Воинствующие безбожники» разрушили городской собор XVI века и три приходские церкви. Наконец, заполнение Куйбышевского водохранилища в 1956 г. превратило Свияжск в остров, отрезанный от внешнего мира и лишенный главного источника своей хозяйственной жизни – окрестных заливных лугов. Обезлюдевший, законсервированный островок русской культуры мало интересовал руководство Татарской АССР. Сюда, с глаз подальше, убрали несколько сотен душевнобольных людей, беспомощных стариков, детей с «неправильным развитием». Свияжск стал в полном смысле островом скорби, изолированным, никому не нужным, мимо которого проходят, не останавливаясь, туристские волжские теплоходы.

Тропинка вьется в гору. Оставляя справа маленькую белую церковь Константина и Елены, мемориализовавшую прибытие русского войска с «готовым градом деревянным», мимо здания Общественного собрания (ныне сельской школы) мы выходим на площадь и, обогнув высокий травянистый курган – руины взорванного собора, – оказываемся на футбольном поле. В низких солнечных лучах сверкает посреди поля огромная бронзированная голова на постаменте, а дальше, за бюстом, видны еще два кургана, оставшиеся от Никольской и Софийской церквей.

В тишине слышен голос одинокой сгорбленной старушки. Она стоит под кирпичной стеной двухэтажного дома и, обращаясь к этой стене, негромко беседует с кем-то невидимым. Более того: слышно, как этот невидимый ей отвечает! И только тогда замечаешь в стене небольшое отверстие с приделанным к нему желобом, когда по этому желобу соскальзывает в старушкину сумку буханка хлеба. А мы уж и забыли, как «отпускают» хлеб в Свияжске…

У Троицкой деревянной церкви, выстроенной в честь высадки передового русского отряда и, возможно, на том самом месте, где 17 мая 1551 г. люди князя Серебряного «вечерню Троицкую пели», готовясь к завтрашнему подвигу, несколько парней в тренировочных костюмах, старательно вдыхая и выдыхая, с величайшей серьезностью поднимают тяжелые гантели, приседают, лежа жмут самодельную штангу. Отходят, потряхивая руками и ногами, и снова жмут и дышат. Мы расспрашиваем их, где найти Азбукина, прораба нашего реставрационного участка. Они дают пояснения, не отрываясь от своего занятия, в промежутках между вдохами. Вокруг уважительно вертятся пацаны помладше, они вразумительно дополняют скупые ответы атлетов. Оставив под их присмотром рюкзаки, мы отправляемся за Всеволодом Владимировичем к хозяину острова – главному врачу психбольницы, в Успенский монастырь.

В этот вечерний час – время полива огородов – все население острова с ведрами и коромыслами выстроилось в длинную очередь к едва цедящей воду поселковой колонке. Но настоящая жизнь – мы уже знаем – начнется ночью, когда в темноте вокруг острова застучат бесчисленные браконьерские моторки. Свияжские мужчины выйдут на промысел…

Миновав очередь, мы сворачиваем в бывшую Сергиевскую улицу, сохранившуюся от планировки XVI века. Вдоль изгородей, сплошь увешанных серым и голубым больничным бельем, идем прямо к монастырским воротам.

Да, это, действительно, редкостный город-музей на острове, сохранившийся в своих первоначальных компактных границах, с выдающимися памятниками русского зодчества и рядовой застройкой, не потревоженный вторжением промышленности и нового строительства. Заповедник, в котором сгустилась наша история – с победами, которые неизменно порабощают самих победителей, и незаметной созидательной работой, с короткими «звездными часами» и длинной скукой. Здесь все сошлось воедино: подвиг – и концлагерь, полет вдохновения – и сумасшедший дом.

…В психбольнице заканчивается банный день. Последние больные тянутся из монастырских ворот к бане, расположенной напротив, в комплексе бывшего конюшенного двора. Дюжая санитарка в воротах подхватывает вытолкнутого к ней человека и толкает его дальше, через дорогу. Тех, кто не может идти сам, она соединяет по двое, и они идут, поддерживая друг друга, мелкими неуверенными шажками. Кто-нибудь из них вдруг валится на землю и остается лежать, невнятно лепеча, а другой беспомощно стоит над ним, не зная, что делать дальше. Тогда к ним торопится другая санитарка, поджидающая у входа в баню, энергичными толчками и руганью приводит их в порядок. Человек пять мужиков покуривают на лавочке у ворот, с философским спокойствием наблюдая за этим шествием: с детства насмотрелись… Одна из стриженных наголо женщин быстро, деловито – санитарки не успели ее перехватить – сворачивает за угол и, задрав рубашку, присаживается под стеной. Голая старуха ползет на четвереньках, захватывая ладонью пыль и отправляя ее в рот…

А посмотришь вокруг – какой простор! И из этого простора идет ровный, непрерывный напор богатырского ветра: у-у-у…

Это был первый день, когда вслед за ударившим морозом повалил снег. Мелкая белая крупа то носилась, гонимая студеным ветром, перед лобовым стеклом «газика», то исчезала, уступая место унылому черно-белому пейзажу.

Прошел уже час, как мы поняли, что заблудились. Наш «газик» рыскал в нескончаемом лесу где-то на стыке трех районов. Ухабистый проселок бежал навстречу, виляя, время от времени раздваиваясь. Ни деревень, ни путника, у которого можно было бы спросить дорогу… Водитель Серега Зайцев уже не сыпал анекдотами; на заднем сиденьи, где Каменев балагурил с двумя девицами, тоже примолкли. «Газик» с трудом выбирался из каждой новой рытвины, Серега вел машину с подчеркнутым безразличием – после того как холодно объявил нам, что бензина осталось километров на пять, не больше. Я сидел рядом с ним, на месте Комеча, который на субботу-воскресенье укатил читать лекции в Новгород. Воспользовавшись его отсутствием, Коля с Серегой пригласили в эту поездку своих ярославских подружек.

Проселок опять раздвоился. Я только открыл было рот, чтобы сказать: «Давай налево», – как Коля сзади скомандовал:

– Вправо езжай!

Дорога пошла вниз, и там, на дне лощины, чернела в снегу большая лужа. Серега медленно подвел к ней машину, высматривая объезд, а потом дал газ.

Это была не лужа, а заболоченный ручей, слегка подмерзший и присыпанный снежком. Мы завязли в нем, погрузившись в жидкую грязь по самые дверцы. Черт меня дернул махнуть на все рукой и уступить Колиному легкомыслию! Пришлось вылезать прямо в воду и приниматься за извлечение «газика».

Первые усилия ничего не дали. Чем больше мы толкали и раскачивали буксующую машину, тем безнадежнее она увязала. Тогда мы послали Люду с Мариной вперед по дороге – искать помощь, а сами взялись за дело всерьез. Мы копали ил на дне ручья, таскали из леса охапки хвороста и подсовывали под колеса, Серега газовал вперед и назад, поднимая фонтаны грязи, – все было бесполезно. От ледяной воды сводило руки, вода захлестывала за голенища, и промокшие ноги стыли в сапогах… Так продолжалось часа два, и конца не предвиделось. Падал снег, начинало темнеть. Мы выбились из сил и не знали, что делать. Тут-то она и появилась – Тарова Анна Ивановна, тетя Нюша.

Это было как в сказке. Совсем павшие духом, но еще бьющиеся над намертво увязшим «газиком», мы не сразу заметили, что она давно стоит, наблюдая за нами, – неизвестно откуда взявшись в окружающей нас глухой чащобе, – высокая старуха с яркими голубыми глазами, в сапогах и телогрейке, опираясь на длинный посох. Потом я услышал, как она негромко проговорила про себя:

– Люди в беде – надо помочь.

И полезла в воду. Позже, познакомившись с нею поближе, мы поняли, что она вся была – в этой непреклонной фразе.

Вместе с нами она стояла в ледяной воде по колено, плечом стараясь вытолкнуть машину из густого ила, таскала охапки хвороста, материлась от бессильной ярости, даже колотила нас по спинам своей клюкой, чтобы мы работали дружнее и не опускали рук. Убедившись в тщетности всех усилий, она приказала мне:

– Пошли-ко со мной!

Неприметной тропинкой она вывела меня к брошенной деревушке километрах в двух от нашего бедствия и, пошарив в одном из сараев, сунула мне в руки ломик:

– На-ко фомич, лезь на крышу, доски отдирай.

Нагруженные досками, мы вернулись к машине.

Но и доски не помогли. Крутящиеся колеса «газика» мгновенно загоняли их в ил, и одна за другой они исчезали бесследно. Было уже совсем темно, и Серега включил фары. Со всех сторон из леса доносился треск: появились дикие кабаны. Чтобы отпугнуть их, а нам заодно хоть немного согреться, Анна Ивановна разложила на берегу большой костер. Ночь сгустилась.

Девчонки наши все-таки не зря ходили. Несмотря на воскресенье, они разыскали где-то шофера с ЗИЛом-цистерной, который согласился прийти нам на помощь, приехал, мотаясь фарами по лесу. Он остановил машину на противоположном берегу ручья, не выключая фар, светивших навстречу фарам нашего полуутонувшего «газика», и выпрыгнул из кабины. Это был совсем молодой детина, огромный, широкоплечий, сразу видно, привычный к передрягам вроде той, в которую мы попали (в отличие от нашего Сереги, лихого гонщика на шоссе, но неопытного в условиях российского бездорожья).

– Как же это вас угораздило в бочаг? Надо было левее брать, там и труба положена, а здесь у нас даже трактора не ходят…

По бокам цистерны были принайтовлены бревна. Отвязав их, мы под руководством детины занялись «вывешиванием мостов», причем основную работу выполнял он, так как мы к этому времени совсем выдохлись. Перед его силой, энергией, сноровкой как-то отступили холод, лес, темнота, кабаны, угрожающе трещавшие по кустам, и сама безнадежность нашего положения.

Мы складывали бревна перед радиатором «газика»: два коротких вдоль и одно длинное поперек; опираясь на эти козлы четвертым бревном, мы подсовывали его конец под бампер и, навалившись, как рычагом, приподнимали им передний мост машины. Оставшимися досками и хворостом гатили дно ручья под «вывешенными» колесами, потом разбирали козлы и повторяли всю операцию с задним мостом. После чего детина залезал в кабину ЗИЛа, задним ходом сдергивал «газик» тросом с гати на полметра вперед, и все начиналось сначала: передний мост, задний мост, доски, хворост, рывок и еще полметра.

Через несколько часов такой работы «газик» был дотянут до берега и уперся бампером в глинистый откос. Мы срыли откос лопатами, но дальше машина не шла. Помочь мог только сильный рывок тросом, но тонкий трос для этого не годился; приходилось тянуть мягко, с места, а на это мощности ЗИЛа не хватало. Обе машины рычали, впустую крутя колесами, тряслись от напряжения и не двигались, а мы, совсем обессиленные, просто висели на «газике», делая вид, что толкаем. Потом раздавался треск, летели искры, и ЗИЛ по инерции отлетал в кусты – трос не выдерживал. Так повторялось много раз. Я связывал оборванные, разлохмаченные, колющиеся концы и, зажав их в кулаках, ждал, когда ЗИЛ, отъехав, натянет трос. В перекрестном свете четырех фар я тупо смотрел, как мои посиневшие бесчувственные кулаки вместе с концами троса вползали в затягивающийся узел… Узлов появлялось все больше, и трос становился все короче; наконец он укоротился настолько, что ЗИЛ начал соскальзывать с глинистого откоса, рискуя тоже завязнуть в ручье.

Еще бродили, шлепая по воде, освещенные фарами фигуры, еще ездил я с детиной на его ЗИЛе к каким-то заброшенным сараям в поисках хорошего троса, но уже ясно было, что ничего больше сделать нельзя. Восемь часов прошло, как мы засели в этой трясине.

– Давай-ко, Федор, вези их ко мне, – решила Анна Ивановна. – Смотри, как продрогли… До утра «газон» никуда не денется. А утром трактор найдем.

Коля с Серегой и девчонки кое-как пристроились на цистерне, Анна Ивановна села в кабину, я встал на подножку, и мы помчались. Машину трясло и бросало, изо всех сил я цеплялся за дверцу кабины, обледеневшие подошвы соскальзывали на ухабах.

Была уже глубокая ночь. Анна Ивановна зажгла керосиновую лампу и приказала нам лезть на печь – греться, а сама занялась приготовлением ужина. Я помогал ей: чистил картошку, резал лук, – за это, должно быть, она меня и полюбила. А может, просто пожалела за одиночество. Не отрываясь от готовки, она доверительно рассказывала мне о себе.

Отец ее – знаменитый И.Е. Кузнецов, бывший фабрикант фарфора и фаянса, сама она работает парикмахером в Ярославле, а эта ее избушка, в которой она нас приютила, – что-то вроде дачи.

– Хорошо здесь летом. Многие у меня гостят. И Валентина с Андрианом не раз бывали…

– Что за Валентина? – насторожился я (это имя не в первый раз всплывало в ее рассказе).

– Терешкова, племянница моя. Простая, работящая была девка, да слава ее испортила…

Соседей своих деревенских она не любит.

– Вы пойдите-ко сейчас, постучите кому-нибудь в окно: мы, мол, голодны, замерзли, ночевать негде, – думаете, впустят вас? И не надейтесь. Они больными скажутся, несчастными: у самих, мол, ничего нет… Отговорятся. А по мне – помогать надо людям. Для того и живем. Что ж, что нет… А у того, кто в беду попал, еще больше нет. Поделись с ним хоть чем-нибудь – уже ему легче. А еще лучше – сними с себя последнюю рубашку. Вот как я думаю. Да вы знаете ли, – неожиданно закончила она, повышая голос, чтобы все слышали, – знаете ли, куда вас занесло? Ведь на том месте, где вы в трясине завязли, татары когда-то Василька Константиновича ослепили, князя нашего. Битву проиграл, но врагам не покорился. И веру чужую не принял. Вот так-то.

После ужина, устраивая нас на ночлег, Анна Ивановна спросила насмешливо:

– Да вы хоть женаты между собой?

Ей ответили что-то невнятное. Коля с Людой опять полезли на печь, а Серега с Мариной устроились на единственной кровати; мне пришлось лечь с краю. Для себя Анна Ивановна разложила раскладушку и погасила лампу. Послушав начавшуюся в темноте возню, она воззвала ко мне:

– Сережа, тебе же спать не дадут. Перебирайся, что ли, сюда, на раскладушку…

Я притворился спящим и тут же действительно заснул. Я заснул так крепко, что не почувствовал, как ранним утром, еще до света, Серега перелез через Марину, через меня, оделся и ушел за трактором.

Убедившись уже на своем опыте в действенной силе тети Нюшиной философии, мы продолжали убеждаться в ней и на следующий день. Когда Серега подогнал к дому оживший «газик», Анна Ивановна попросила подбросить ее до шоссе. В деревнях, через которые мы проезжали, она останавливала машину, и вокруг нас тотчас собиралась толпа. Люди выходили приветствовать Анну Ивановну, в этих местах все были ее знакомцами. Одна женщина говорила ей:

– Тетя Нюша, помоги, ради бога. Девчонка моя, Танька, – ты ведь знаешь ее – в Ярославле на завод устроилась. Жить-то надо, любую работу делать готова. А ее в вохру определили – на вышке ночью с ружьем стоять. Она же молоденькая совсем, ей восемнадцати нет… Приезжала – плачет: мама, не могу, мама, страшно!..

– Завод – какой? – перебивает Анна Ивановна. – А, знаю. Там Паша Савинов директором. Я скажу ему.

– Скажи, тетя Нюша, скажи, уж мы в долгу не останемся.

– О чем ты говоришь, Марья! – сурово произносит Анна Ивановна, и мы трогаемся дальше.

Но больше было облагодетельствованных: Анну Ивановну благодарили за помощь, за хлопоты и зазывали в гости.

Закусочная на окраине захолустного городка в одном из северных районов России. Стены бревенчатые, рублены «в обло с остатком», а столики пластмассовые, голубенькие, на тонких алюминиевых ножках, и такие же легкие, несерьезные стулья. Все аккуратно расставлено по местам и весело отражается в только что вымытых крашеных половицах. Раннее летнее утро. В закусочной пусто и тихо, только с кухни доносится погромыхивание переставляемых кастрюль. Немолодая буфетчица задумалась, выпрямившись над стойкой, отрешенно глядя перед собой; пухлая рука с карандашом застыла на ворохе накладных. За окнами сияет солнце, обещая безоблачный день.

Мы с Игорем сидели в углу, у печки, дожидаясь, когда приготовят нам завтрак, как вдруг на крыльце и в сенях послышался топот многих ног, громкий говор, и ватага леспромхозовских рабочих ввалилась в закусочную. Зычные голоса, привыкшие к открытому пространству, заполнили помещение.

– Жива, Михайловна?

– Принимай женихов!

– Ну-к, доставай сама знаешь чего!

Их было человек восемь. Широкие, неповоротливые в своих брезентовых балахонах, надетых поверх телогреек, они сгрудились у стойки.

Мы уже знали, что Ксения Михайловна не всякому нальет в такую рань. Одному нальет, а другому скажет: «Приходи в десять. До десяти ничего тебе не будет». И не помогут никакие просьбы, даже тихие и очень убедительные. А тут, смотрим, она всем налила без лишних слов. Были они так же немолоды, как она, и, сразу видно, мужики основательные, не какие-нибудь шаромыжники. Видно было, что люди отработали ночь и, перед тем как разойтись по домам, зашли пропустить по стакану. Все они тут хорошо знали друг друга.

Гремя сапогами, мужики перешли со стаканами к столику у окна и расселись, придвинув стулья от соседних столов, сплотились плечами над голубенькой столешницей. Кепки были сняты с голов, разговоры затихли, чинное молчание наступило. Нам с Игорем принесли горячие щи, и мы принялись за еду. Каждое утро мы уезжали на мотоцикле по району, возвращались лишь к вечеру, поэтому завтракали всегда плотно, впрок.

Вдруг за столиком, где сидели рабочие, загудели возмущенные голоса, кто-то крепко выругался, потом все разом вскочили, с грохотом роняя и отбрасывая стулья. Подняли мы головы от тарелок: что такое? Ссора? Мордобой?

– Ребята, чего там у вас? – без интереса спросила буфетчица из-за стойки, легко покрывая шум своим сильным контральто.

В ответ – новый взрыв возущения:

– Да столик у тебя, Ксюша, шатается!

– Вино, понимаешь, разлили!..

– Что за дела!

– В лоб твою мать, Михайловна!

– Ну-к тихо у меня! – рассеянно прикрикнула она. – Разгомонились!

Ватага торопливо перебирается за другой столик, но долго еще слышится оттуда обиженное ворчание.

– Ливны! Станция такая есть – Ливны… Под Орлом. В Орловской области, значит. Не приходилось бывать?

Он улыбнулся. Улыбка у него была странная: набегала и сразу соскальзывала, будто он, спохватившись, торопился убрать ее с лица. С этой своей чудно́й улыбочкой, со стаканом вина в руке он возник у нашего столика и попросил разрешения присесть с нами. Мы только что поужинали и, пережидая грозу, тоже потягивали винишко.

Все столики были заняты. Люди толпились у буфетной стойки, стояли у стен и в проходах между столами, перекликались, проталкивались друг к другу; некоторые пристроились на подоконниках. В свете свисающих с потолка лампочек плавал табачный дым, пол стал скользким от нанесенной сапогами мокрой глины. День, начавшийся так безмятежно, заканчивался хлещущим ливнем; за темными окнами временами грохотало, заглушая гул голосов в закусочной.

Мы кивнули ему, и он опустился на освободившийся стул. «Вот смотрю я на твою бороду, – начал он, обращаясь к Игорю, – очень она мне нравится. Люблю красивых мужиков! Выпьешь со мной? И ты тоже», – обернулся он ко мне. Улыбки у него как-то сами собой, невзначай, набегали. Впрочем, он был уже здорово хорош, но мы поначалу этого не заметили. Нам показалось, что он так, слегка только.

– Ливны? – переспросил Игорь. – Это вроде у Лескова где-то встречается…

– Да нет, говорю тебе: в Орловской области. Точно! Ну, где состав с горючим бросили. Бензин или что там было в этих… в цис-тер-нах. Когда он в гору пошел, это знаешь что было? Это не приведи господи что было. Нам уходить надо, а там горит все и рвется, дышать нечем. Ну невозможно дышать! И тут углядели нас. Увидели, значит, как мы бежим.

Он опять улыбнулся. Улыбка, пожалуй, была открытая, почти детская, а он как будто стеснялся ее.

– В Тамбове-то я почти год провалялся, а как стал он к Тамбову подходить, нас всех в Челябинск эвакуировали. Уй, плохо в Челябинске! Одна пуля мне в спину попала, другая – в ногу. Вот сюда и сюда. Кабы не Васька Терехов, так и остался бы там, под Ливнами этими проклятыми.

– Ты постой, – попросил я, – ты по порядку рассказывай.

– Ну вот, рассказываю. Было их штук, наверное, двадцать… цис-терн. А патроны – ленты пулеметные – мы у летчика взяли. У них, у летчиков, ленты ведь как заряжаются? У них один патрон идет бронебойный, так? С черной головкой. Потом – зажигательный, головка красная. И третий – трассирующий. Понял? Нет, не так. Сначала трассирующий, потом бронебойный… Ну, не важно! Калибр-то, главное, один – что у моего дегтяря, что у этих его шмарсов. Я и говорю Ваське… Это мой второй номер, Терехов его фамилия… Говорю ему: давай, говорю, бери. Он и выволок меня оттуда, когда углядели нас и садили по нам, как по уткам. Вот сюда и сюда пули попали. Только мы вдвоем и ушли, да еще парнишка один, остальные все там остались.

Тут он принялся рыться в карманах и выложил на стол несколько монет.

– Вот я кладу шестьдесят копеек…

Улыбка у него была просто чудесная! Но он, застеснявшись, опять поспешил восстановить на лице привычную хмурость. Мы с Игорем переглянулись: экспедиция подходила к концу, каждая копейка была на счету.

– Ладно, – сказал Игорь, вставая, – я угощаю.

Он собрал пустые стаканы и начал проталкиваться к стойке.

– Ну, а цистерны-то, – напомнил я.

– А они на станции стояли, на запасных путях. Забыли про них, когда драпали. Бросили, одним словом. А как хватились, что вся эта музыка ему досталась, сразу: кто пойдет? Идти-то надо. Ведь это штук, наверное, двадцать… цис-терн. И все – доверху. Вот и пошли мы с Васькой. Он у меня вторым номером был, Терехов его фамилия, Васька Терехов. И еще ребят десяток подобралось, для прикрытия. А патроны у меня в дисках – с «ястребка» снятые. Он упал на нашу территорию. Его сбили, и он упал. Понял? Был воздушный бой, и его сбили. Братцы, говорит… А мы подбежали, когда он упал. Мы подбежали, чтобы из кабины его вытащить: грудь ему раздавило… Братцы, говорит, ленты мои быстренько вынимайте, не успел я их в бою-то израсходовать.

Игорь выбрался из толпы, осторожно неся в поднятых руках два полных стакана, поставил их на столик, потом опять протиснулся к стойке и вернулся с третьим стаканом.

– Стали мы их вынимать, смотрим – а головки у патронов все разные: черные, белые, красные… Как раз то, что надо. Набили, значит, диски и пошли. А куда денешься? Должен же был кто-то добро это в гору пустить, нельзя было оставлять. Верно или нет?

– Ну, правильно, – поддакнул Игорь. – Добро-то дороже людей. Нет чтобы авиацию вызвать, и дело с концом. Или докладывать побоялись?

– Я же тебе толкую: сбили его. Он машину свою возле наших окопов посадил. Его сбили, а он посадил. Только сам был весь переломанный. Братцы, говорит… Нет, он и говорить не мог, он только знак нам подал: патроны, мол, возьмите! Вот и пошли мы с его патронами на эту самую станцию, на Ливны-то эти, состав наш брошенный кончать…

За окнами на этот раз грохнуло так, что, казалось, стекла посыпятся. Гул голосов в закусочной на секунду примолк, затем возобновился. Сидевший за нашим столиком невысокий худой человек улыбнулся своей смущенной, тут же исчезающей улыбкой и продолжал:

– Подбираемся с одной стороны, с другой… Нет, не видно ни черта! Одна, значит, нам дорога – напрямик, по чистому полю. Подползли метров на триста. Васька первый углядел: хвост из-за товарняка выглядывает. Ну, ждем. Ребята справа, слева от меня легли – прикрывать. Потом товарняк отогнали, смотрим – вот они стоят: штук, наверное, двадцать. А патроны-то у меня в диске – летчицкие, понял? Которые он расстрелять не успел. Черные, белые, красные… Я и говорю Ваське, Ваське Терехову, номеру моему второму: давай, мол, Вася, бери добро-то, оно нам во как придется… И пришлось! С третьей очереди кончилась вся эта музыка. Сперва только искорки… Потому что у меня и зажигательные были, и трассирующие… Сперва только искорки бегали, а как дал третью – кончилась. Все двадцать в гору, значит, пошли. Тогда мы побежали. И тут в спину мне одна, а другая – вот сюда, в это вот место. Я лежу, я не могу больше бежать. Васька подползает: давай, говорит, кореш, ко мне на спину. Нет, говорю, Васька, ты меня не трогай, ты дегтярь бери и уходи, пока цел. Скажешь там, что все чисто… Не звони, говорит, лярва, ну-к держись за меня! Выволок, значит, и пулемет, и меня, а после… Ты что-то не пьешь совсем, парень… А после сам от ран помер. В госпитале, в Тамбове. Ты пей, пей, ты до конца пей!..

Тут мы увидели, что он совсем плох. Он уже не сидел прямо, а навалился грудью на стол, плечи его перекосились, и он бормотал еле слышно:

– Главное, калибр нам подходящий. Они ведь как там идут? Сначала трассирующий, потом бронебойный, а там уже зажигательный и опять трассирующий… Смотрим – головки у патронов все разные: черные, белые, красные… Не нравится мне твоя борода, – неожиданно сказал он Игорю. – Совсем не нравится.

Он улыбнулся нам последний раз и мягко, боком свалился со стула.

– И вот каждый вечер так! – проворчала костлявая старуха, подручная буфетчицы, подошедшая вытереть столик и забрать опорожненные стаканы. – Каждый вечер он тут колобродит. Недотепа!

– Как его зовут, не знаете? – спросил я.

– Зовут, зовут, – передразнила она. – Он сам-то помнит, как его зовут? Шатаются всякие! – с сердцем прибавила она, непонятно кого имея в виду.

– На воздух его надо, – решил Игорь. – Давай, берись.

Бывший пулеметчик лежал, скорчившись, на затоптанном, в раздавленных окурках, полу. Мы поставили его на ноги – я мимолетно подивился невесомости щуплого тела – и, поддерживая с двух сторон, вместе с ним протолкались на крыльцо. Несколько человек стояли там в темноте под навесом и покуривали, дожидаясь окончания грозы. Гроза, собственно, уже прошла, но дождь продолжал барабанить по железному навесу. Они в молчании наблюдали за нашей возней. Мы прислонили нашего подопечного к крылечному столбику, и я тоже закурил. Он замер, свесившись на перила. Потом вдруг выпрямился рывком и что-то произнес неразборчиво. Я переспросил и опять не понял его слов.

– Он спрашивает, где его велосипед, – неохотно пояснил кто-то из темноты.

– А где его велосипед?

– Я почем знаю.

Наш подопечный оттолкнулся от столбика и, спустившись неверными ногами с крыльца, завернул за угол, потом появился оттуда, ведя велосипед за руль. Один за другим он пересек квадраты падавшего из окон света и, так и не оглянувшись на нас, двинулся по шоссе к выезду из городка. Он уходил с велосипедом в темноту, но был еще виден на более светлом фоне воды, покрывшей землю и кипевшей под дождем. Он уходил, не разбирая дороги, а мы с крыльца молча смотрели ему вслед. Видно было, как сильно его шатало из стороны в сторону. Один раз он упал посреди лужи вместе с велосипедом, но поднялся. Я не мог заставить себя выйти под дождь.

– …А звали его Миха́лков, нашего барина. Миха́лков Александр Рафаилович его имя. Хорошо помню его, не смотрите, что старая: как же! гордый такой… И дом как свой в Михееве строил, помню. А вам на что, милые? Памятник? Нет, памятников там не было никаких, а что старинный – правда: давно построен. Как это строил дом-то, тут мне в самый раз восемнадцать ровно годков тогда стукнуло, как сюда привезли. Сама-то ведь дальняя я, офёрковская, сюда замуж только взяли; в тот год и построил. А теперь мне уж восемьдесят четыре, вот и считайте… А памятников не было, нет. Это я все помню хорошо, потому сразу тут в прислуги к ним пошла, как за мужа, значит, своего вышла, – прямо в новый дом уж пошла. В один год построили.

Да, милые, восемьдесят четыре… Такая карга старая стала, что уж и ведьмы пугаются меня. А вы считайте, записывайте. Я вам все расскажу, вы только слушайте… Его тут, это, все знали. Он, полковник, очень был известен хорошо, со всей округи съезжалися, к Михалковым-то, из Макарьева самого; чай на веранде пили. Теперь-то уж нет веранды, конечно… И был у него конь. Такой тонконогой был да легкой!.. У англичан, говорили, купил, и за большие деньги, да уж, видно, было за что. И уж как любил! Отдельно его держал, не допускал никого: все – сам. И вот раз он у него заболел (случилося что-то, не досмотрели). И так это тяжело, что не ест и не пьет, совсем мослы обтянуло, ну что ты с ним делать будешь! Полковник весь черный стал, и подойти-то к нему боялися, а тут приятель это приехавший: давай, мол, я попробую, – вызвался.

– Нет, – отвечает, – когда уж если я не сумел, так ты и подавно, где тебе…

Гордый такой, представительный…

– Ну, продай, мол.

– Нет, – он ему обратно, – не могу продать. Детей своих, – говорит, – быстрее продам, а он непродажный.

Очень уж любил! Прямо черный весь сделался.

– Да ведь он и так все равно у тебя подохнет, – тот пристает.

Ну, пристал: давай да давай… Уломал все-таки, и он ему позволил. Набрал тогда пшеничных отрубей и велел огонь развести. Отруби уварил, процедил через тряпочку, меда две ложки добавил и дал выпить. Три дня поил тем отваром натощак – хлоп! – вылечил. Переспорил тут это, значит, нашего. Вот поди же… Тогда он выводит коня и к пруду ведет его. Это за парком был там раньше пруд (теперь уж закопали), и он поставил его на бережочке. А сам на балкон взошел. Вот взошел, это, на балкон с ружьем, да из ружья-то его и застрелил. Прямо с балкона! Обидно ему показалося…

Тот было в крик: уговор, мол, нарушил!.. А наш-то, полковник, деньги те, что за коня отданные, швырнул ему и ружье опять подымает:

– Уходи, – говорит, – с Богом совсем, не то и тебя теперь сей же час порешу!

Так тот и уехал ни с чем и зазря, выходит, старался: деньги-то ни к чему пришлися, а коня жалко. Ох, жалко коня! Ничего не жалел, такой вот был гордый. Как пришли из дома-то гнать, так даже и не спорился с ними (свои же все, наши, опалихинские), и не взял с собой ничего. А только как с крыльца спускаться, на последней на ступенечке:

– Эх, мол, мужики! Вы меня, – говорит, – сразу обрили, а из вас-то самих по волоску выдергивать будут. (Вот как!) Помяните, – говорит, – мое слово.

И тут повернулся и ушел. И все домашние его на телеге за ним поехали – на той, что сельсовет отрядил. Куда – Бог весть! С тех пор ни слуху, ни духу. Сгинул. А как сказал, так и вышло. По уму-то из теперешних кто против него станет?

А памятников не было, милые, не ищите. Уж я знаю. Это в Макарьеве поставили, в тридцать пятом: подстамент здоровый, а сам махонький, – не хватило, видно, железа-то… Ночью через площадь идти – обязательно в темноте расшибешься. Ох, темнота-то эта лукавая!.. Как забралися раз в лог с девчонками, и вдруг топот. Батюшки! будто стадо бежит. Что такое?

– Ой, девки, это никак наши сорвалися!

А мы сидим только, это, в логу, промежду себя тихонько шушукаемся, а тут замолчали. И слышим, будто зовет кто:

– Ксюшка-а!

– А-а! – отвечает.

Потом другая, слышим:

– Танька-а! – громко так.

– А-а!

– Пашка-а!..

А хорошо слыхать ночью. Я говорю: девки, не откликайтеся, они нас всех по именам знают! Вишь, говорю, голоса-то какие похожие… Креститесь все скорей! А они свое:

– Машка-а!

– Олька!..

Мать Пресвятая Богородица, говорю, спаси и помилуй нас, грешных, Царица Небесная!.. И не тронул. А уж как бежали бедные: нашло, видно…

А то теперь, это, в поле иду. И прямо вдруг под ноги покатилося с горки. Ш-ш-ш! – по снегу. В темноте не видать, а только шипит: ш-ш-ш! – и прямо под ноги. Будто ком какой, то ли сена клок, и так страшно стало! В темноте-то он и одолевает. Остановилася тогда и говорю себе: да воскреснет Господь! Только тем ведь и опередишь, что молитвой. Как станет он вас, милые, искушать, тут всегда тогда «да воскреснет Господь» скажите, оно и минует; лучше нет против него ничего. Сказала – и мимо прокатилось.

Ой, а вы, милые, не донесете на меня? Пойдете, расскажете про старуху… Никто его теперь не боится, лукавого-то. Вы вот сидите тут, слушаете меня, а сами помалкиваете… Во Львове-то что приключилось, слыхали ай нет? Как на Пасху вдруг будто ветер какой по церкви пролетел, свечи перед Владычицей сами собой возгорелися… Неужто в газетах не читали? Уж сам, говорят, из Москвы будто Косыгин тут приехал, все правительство советское, а они стояли, милые, и молилися, и день, и другой, и третий, да как это вот плотно стояли, что нипочем ни одного нельзя было выдернуть, потому, значит, вера настоящая явилася, кто в Бога верует. Да так все и молилися, покуда свечи тут это сами собой угасли. Видимо-невидимо людей! Может, писали в газетах-то, а вы пропустили? Вы уж не доносите, милые, на меня, что я вам рассказываю такое: они-то сумеют вину пригнать.

Вот послушайте-ка, я вам расскажу, что от мамы еще моей, маленькая, слышала. Что, говорит, случилося во моем во чистом поле: как однажды два зайчика подралися. Один серенький был зайчик, а другой беленький, и вот они тут, это, подралися. Дралися, дралися, и вот будто серый беленького приобидел же, и пошел тогда это беленький во чисто поле, а серенький пошел в темные леса. А были то в поле не зайчики, а сошлися, говорит, Правда с Кривдою; это они промежду себя подралися. И вот это Кривда Правду приобидела. Пошла тогда Правда она на вышние небеса, а Кривда-то осталась на сырой земле, с нами, и пала она нам, милые, всем на́ сердце. Оттого у нас в мире стало правды нет, вот какая сказка-то. Нравится ай нет? А больше и не помню ничего.

Ничего я не знаю и так обедняла! Одна ведь, милые, все одна… Спасибо Павлу Ивановичу, уж как я ему благодарная, что не оставляет: то воды, то дров принести, вот опять иной раз и в магазин, бывает, сходит… Помогает старухе старой. А сама как, это, выйду в огород – так домой потом едва дошатаюся. Вовсе сил никаких не стало. Сижу в избе холодная, голодная, стучат во мне мои косточки, будто в мешке каком. Ох, а изба-то вся покосилася, того гляди свалится, и крышу-то перебрать некому. Я бы наняла, да кто ж это так, задаром, пойдет? Не стало вот больше сил добывать себе, а двадцать-то рублей, куда они! Двадцать рублей, милые, пенсия, разве хватит? Не заслужила, выходит, больше… Да и не без добрых людей свет водится, не забывают они меня; живу пока. Вот хоть Павел Иванович, сосед, уж как я ему благодарная, да ведь сам инвалид, один он из всех наших мужиков с войны вернулся. А мой-то Егорыч так и пропал там.

Уж как просил напоследок: береги себя, береги Алешеньку (приймочек наш, своих-то деток не́ дал Бог). А как убережешь! Только бабы осталися да ребята малые… А план как был по лесозаготовкам, лес валить, так его все прибавляли да прибавляли. День и ночь колотилися… Тут и хлеб привозить перестали, грибами спасалися… Сколько народу к лету помирало! Сколько померзло в морозные зимы! покалечилось на работе пригонной… И всюю жизнь, всюю жизнь на работе маячились, а куда уходило – не спрашивали… Вот теперь, это, заболел наш Алешенька. Набрала сухих веток в лесу, избу протопить, да начальству попалася. Ведь ни поленушка, ни хворостинки взять было нельзя. Десятку присудили. А вернулася – Алешеньки след простыл. Как в воду смотрел Егорыч.

Что ж поделаешь, на все воля Божья… Придет смерть, и спросит Он у нас: уж как жили вы на вольноем свете? Ничего ведь, скажет, доброго вы не делывали, ни середы, ни пятницы не требовали, и воскресенья Моего не праздновали, пенья церковного не понимали. Вы свою волю творили… А бредите-ка, скажет, через огненну реку! Вот как! Ох, страшно-то как помирать будет! Молитесь, милые, чтоб помог вам совесть очистить делами вашими. Вот погодите, я вам сейчас такую молитву дам хорошую… Пойдемте-ка в избу, я поищу. Она у меня переписана, мне люди принесли. Сюда проходите.

Вот как живу: ни оладья в меду, ни медведь в бору. И посадить-то мне вас, милые, некуда. Да хоть сюда садитеся, на одеялко, оно у меня чистенькое. Куда же я ее запрятала-то? Очень хорошая молитва, как помогает… Сей год стала я помирать, а как помереть без соборования-то? Такой батюшка в Макарьеве никудышный, нипочем соборовать не приходит, – хочет, чтобы к нему теперь, это, ходили. А где мне, старой, дойти… Руки-ноги отнялися, в глазах темень. Легла тут, в уголку, да и лежу. Не знаю, сколько так пролежала. Никто ко мне не приходил, мыши – и те перевелися, а тараканов довольно, и сверчки кричат. Как умом подумаю: не от болезни, так от голода помру. Лежу себе, только молитву шепчу в потемках: услыши стенание мое и приклони ухо Твое к молению моему, Владычица, Мати Бога моего, и не презри требующих Твоея помощи… И тут он входит. Взошел это и встал передо мной – не то ангел, не то человек, до сих пор не знаю. И говорит: вставай, Фекла Даниловна! Бог с тобой, вставай! Да и не стало его. Дверь не отворялася, а его не стало! Что ж дивиться: нигде ему не загорожено. Поднялася, а у изголовья щи стоят в миске и хлеба немножко. Похлебала – такие вкусные, хорошие, – и отошло от меня. Вот какая молитва! Да уж не найду, видно…

И куда подевалася? Пусто ведь, господи, как пусто! Как это вернулася – все чисто подмели. Ночью приехала на попутной, с шофером простилася, дай Бог ему здоровья, и к дому иду. А окна-то заколочены… Ну, думаю себе, что там? Вхожу – пусто, нет ничего, ни крошечки, свет разжечь, и то стало нечем. Одни грамоты оставил на стенках, не нужны они ему… А какой мальчишечка был добрый! Все, бывало: «Мама, я сбегаю! Мама, я сделаю!» И не знал, что приемный, покуда добрые люди не сказали. А вырос – и чужее чужих. На целину, вишь, собрался, решил хозяйство распродать… Так и пропил все, такой дурливый. Матушка Казанская, она у Михалковых с каких пор от отца к сыну шла… Господа-то как просили: сохрани, Феклушка! может, вернемся еще… Не сохранила, все чисто подмел. Опустилася я вот тут, на порожке, и заплакала. Своего-то не жалко было – жалко, что чужого, доверенного не сберегла. И так мне обидно это! Сколько раз приходили и домогалися: отдай да отдай, дура старая… А пуще всего за Алешу обидно. Сердечко его коловое! Ничего не оставил старухе…

Простите, милые, что плачу перед вами. Да что ж поделаешь? Ведь вот и посадить-то вас мне некуда, и угостить нечем. Для чего жила? Молитву, и ту потеряла где-то… А ты терпи, говорят, горя не сказывай, платье носи, не складывай; износя платьице, сложить можно, а стерпя горе, сказать можно. Спаси вас Бог, ребята, что выслушали старуху. Прощайте, милые. Дайте хоть посмотрю на вас хорошенько. Ох, тёмно здесь, не вижу ничего…

Они вышли на деревенскую улицу. Солнце садилось. Ослепленные его лучами, они шли к своему мотоциклу, на котором приехали сюда после того, как обнаружили и обмерили усадебный господский дом в соседней деревне. Они приехали, чтобы разузнать о владельцах усадьбы и о времени постройки дома. Мотоцикл они оставили на другом конце улицы, потому что с ходу проскочили деревню, а потом уже, пешком, разыскивали кого-нибудь, кто мог дать нужные сведения.

Ярко-красный «Ковровец» стоял, привалившись к забору, с устало свернутым набок рулем. На седле лежали шлемы – белый и оранжевый. Невдалеке от мотоцикла играли в пыли дети: пятилетний мальчик и две девочки постарше. Они затихли и выпрямились, наблюдая за чужими людьми.

Мотоциклисты надели шлемы. Тот из них, кто надел белый шлем, взялся за рукояти руля и с усилием откатил мотоцикл от забора. Затем он несколько раз ударил ногой по педали, мотор взревел, тогда он перекинул ногу в седло. Другой, в оранжевом шлеме, сел сзади, мотоцикл сорвался с места, и они поехали с грохотом, быстро набирая скорость; теперь солнце было у них за спиной.

– А, черт! – сказал вдруг передний и сбросил газ. – Опять она.

Второй посмотрел через его плечо и увидел старуху. Она торопливо ковыляла от своей калитки, почти бежала наперерез мотоциклу, припадая на ноги, нелепо размахивая вытянутой рукой.

– Значит, нашла все-таки молитву, – отозвался второй.

Солнце било в ее испуганное лицо. Она остановилась посреди улицы, прямо перед мотоциклом, и только протянутой рукой с зажатым листком бумаги пыталась заслониться от надвигающегося на нее грохота, но одновременно, преодолевая испуг, вслепую протягивала свой листок (теперь было видно, что это сложенная вдвое страница из ученической тетради) навстречу этому грохоту.

Двое в шлемах, вильнув колесом, осторожно объехали ее, и второй, в оранжевом шлеме, наклонившись с седла, на ходу выхватил листок из протянутой дрожащей руки. Мотоцикл сразу же опять набрал скорость.

Он сунул листок в карман гимнастерки, потом, при выезде из деревни, обернулся: одинокая согнутая фигурка в сиянии заходящего солнца все так же стояла посреди улицы.

– Нет счастливых людей, – пробормотал он.

– Чего ты?.. – крикнул передний, не оборачиваясь.

– Я говорю: счастливы только дураки да звери.

– Да? А мы-то с тобой кто?

Но разговаривать на ходу было трудно из-за ветра и грохота, и они замолчали. Вскоре дорога, по которой они ехали, вышла на асфальтированное шоссе.

В своем знаменитом письме В.П. Боткину (от 1 марта 1841 г.) Белинский высказывается по поводу гегелевского прогресса: «Благодарю покорно, Егор Федорыч, кланяюсь вашему философскому колпаку; но со всем подобающим вашему философскому филистерству уважением честь имею донести вам, что если бы мне и удалось влезть на верхнюю ступень лестницы развития, – я и там попросил бы вас отдать мне отчет во всех жертвах условий жизни и истории… иначе я с верхней ступени бросаюсь вниз головой. Я не хочу счастия и даром, если не буду спокоен насчет каждого из моих братий по крови… Говорят, что дисгармония есть условие гармонии: может быть, это очень выгодно и усладительно для меломанов, но уж, конечно, не для тех, кому суждено выразить своею участью идею дисгармонии».

Через 40 лет Иван Карамазов подхватывает эту мысль: «Пока еще время, спешу оградить себя, а потому от высшей гармонии совершенно отказываюсь. Не стоит она слезинки хотя бы одного только того замученного ребенка, который бил себя кулаченком в грудь и молился в зловонной конуре своей неискупленными слезками своими к “боженьке”! Не стоит потому, что слезки его остались неискупленными. Они должны быть искуплены, иначе не может быть и гармонии. Но чем, чем ты искупишь их? Разве это возможно?.. Не хочу гармонии, из-за любви к человечеству не хочу. Я хочу оставаться лучше со страданиями неотомщенными. Лучше уж я останусь при неотомщенном страдании моем и неутоленном негодовании моем, хотя бы я был и неправ».

Кажется, тут сквозная идея русского экзистенциализма. И не важно, что в одном случае апеллируют к философскому умозрению, а в другом – к самому Создателю, – это дела не меняет (недаром Лысый Гангстер со свойственной ему пошлой проницательностью углядел тождество между гегелевским абсолютным духом и «боженькой»): в обоих случаях требуют справедливости у инстанций, заведомо справедливостью не озабоченных. И не получив, естественно, ответа на свой запрос, застывают в гордостном неприятии мира.

Тогда на сцену является булгаковский Воланд…

Тянули спички, идти выпало Длинному. Он надел шинель и отправился. По официальной версии – если бы кто хватился – его послали снег разгребать в автопарке. Но, кроме лейтенанта Минаева, никого из офицеров не было в казарме по случаю праздника.

Мы, весь взвод, мысленно следили за Ленькиным путем. Вот он пересекает плац, огибает здание нового клуба. Вот по заснеженной дороге приближается к автопарку. Проходит мимо распахнутых ворот и только за крайними боксами сворачивает… Мы видели, как он приставляет доску к стене, как пролезает, кряхтя, под колючей проволокой, а потом идет по глубокому снегу, вытаскивая ноги из следов и озираясь настороженно. Удвоенные патрули были выставлены в этот день в поселке и на дорогах.

Было утро Нового года, праздник. Мы без дела слонялись по казарме, с нетерпением ожидая Ленькиного возвращения.

А Длинный был уже в поселке. Продовольственный на площади оказался закрыт, и он двинулся дальше. Было еще два таких дома, где нам никогда не отказывали. Но на этот раз просто не везло. В одном доме Леньку пригласили к столу (все это мы потом узнали, из его рассказа) и налили полстакана, но с собой дать отказались:

– Что ты, милок, самим нужна.

Выпить он выпил, к столу, однако, не сел и закусывать не стал – добро всем улыбнулся и вышел. В другом доме хозяин, поколебавшись, выставил из холодильника бутылку.

– Вот последняя осталась, на опохмел. Да черт с тобой, бери. Сам служил, знаю…

Но цену заломил двойную. У Длинного в кармане было как раз на бутылку, копейка в копейку, – все, что удалось наскрести во взводе. И он сказал пренебрежительно:

– На что нам одна-то бутылка! В глаза, что ль, закапывать? Нас же – будь здоров, гавриков.

– Как знаешь, – ответил хозяин.

Больше в поселке делать было нечего. Длинный повернул обратно. С досады возвращался не старым путем – по пустырю и через стену, – а дорогой, напрямик – туда, где стена в одном месте обвалилась недавно и пролом не успели еще заделать. Здесь могли встретить патрули, но зато не надо было пыхтеть по снегу и проталкиваться под проволоку: все равно ведь сходил зря. «А в случае чего – подорву, – решил Ленька, – и хрен догонишь. Хоть стопарь опрокинул!» Это его утешало. «Да ведь не в том дело, где и сколько пить, важно – с кем». Он даже слегка застонал от огорчения: ребята ждут, а он идет к ним – пустой.

Хрустящие шаги догнали Леньку у самого пролома. Сжав кулаки, он обернулся – незнакомый солдат стоял перед ним. – Что, не достал? – спросил он.

– Не-ет, – протянул Ленька, безмерно удивленный. – Слушай, друг, откуда ты взялся?

– Да оттуда же, – мотнул тот головой в сторону поселка. – Ну, вместе пойдем?

Он внимательно оглядывал рослого Леньку; сам он был маленький и бесцветный. Он запыхался и пошмыгивал носом.

– На патрулей бы не нарваться, – озабоченно сказал он.

Они пошли вместе – долговязый Ленька и маленький солдат. Пробравшись через пролом, взяли вправо и задами благополучно вышли к клубу.

– Сам-то откуда? – спросил солдат на прощанье.

– Из шестой.

– Рота Жирехина, что ли?

– Ага.

– Как же, известно, – сказал солдат, и они разошлись в разные стороны.

Мы, конечно, расстроились, когда Длинный вернулся ни с чем. Но что было делать?

– Деньги нате, – сказал он виновато.

Неунывающий Славка Корнеев полез в тумбочку, достал специально запасенную буханку.

– Теперь это не закуска, а жратва. Налетай, ребятишки! Даром, что ли, хлебореза обходили…

Мы разодрали глинистую буханку на части, и Ленька принялся рассказывать о своих похождениях. Слушали, жевали. – А у Поповых был? – спросили придирчиво.

Все-таки обидно было: ждали, а оказалось – напрасно.

– Конечно, – ответил Ленька и блаженно улыбнулся при воспоминании. – А как же!

Он улыбался по любому поводу, добрые его губы сами собой расползались в улыбку.

– И, значит, угостили тебя?

– Ага, угостили…

Видно было, что безмятежная Ленькина душа страдает за нас. – А что за парень был? – поинтересовался Вася Зуйков, наш замкомвзвода.

– Не знаю, – ответил Ленька, – не встречал его никогда. Плюгавенький такой. Догнал меня – патрулей, говорит, опасайся.

В эту минуту дневальный в коридоре крикнул «смирно!» – похоже, зашел дежурный по части. Мы продолжали спокойно жевать – нас не видно было из коридора, – только насторожились слегка. Но обычной команды «вольно» не последовало, и мы стали медленно подниматься с табуреток, отряхивая на себе крошки.

Дежурный офицер шел между коек. И вместе с ним проник в помещение и, оглядываясь, шел за ним по казарме незаметный маленький солдат с повязкой патрульного на рукаве. – Это он! – ахнул Ленька. – Которого я встретил.

– Хана тебе, – шепотом отозвался Корнеев.

– Вот он, товарищ майор! – закричал солдат. – Вот этот, высокий!

– А, Ломов, – узнал майор; Ленькины рост и добродушие были известны всему полку. – Давненько не виделись.

Нелепо улыбаясь, Ленька торчал перед ним. Явился лейтенант Минаев.

– Ваш солдат обнаружен за пределами части, лейтенант. Патрульный, – майор оглянулся, но маленького солдата и след простыл. – Короче, наш патрульный заметил его в самоволке.

– Он что же, привел его? – осторожно спросил Минаев.

– Он опознал его, товарищ лейтенант.

– Выследил, – догадался Минаев. – А доказательства?

– Повторяю: он его опознал. Придется забрать. Оформим после, я думаю?

– Это можно, – согласился Минаев. – Хотя странно. Как же это ты, Ломов?

Ленька в недоумении пожал плечами:

– Повязки-то на нем не было.

Литер наш только рукой махнул:

– Ладно, топай.

– Идем, Ломов, – сказал дежурный по части.

– Куда, товарищ майор?

Никогда с Ленькиного лица не сходила простодушная улыбка, улыбался он и сейчас.

– Сам знаешь, куда. Или, может, караульных за тобой вызвать?

И Ленька пошел.

– В первый раз видел, – бормотал он сокрушенно. – Всех вроде знаю, а этого – в первый раз. И, главное, без повязки… Парни, дайте кто-нибудь закурить напоследок.

Они ушли – майор сам повел Леньку, – а мы продолжали стоять, растерянно глядя друг на друга, ничего не понимая. Такого еще не случалось. Ребята из других взводов сочувственно окружили нас.

– Да он же ее в кармане прятал! – догадался Славка Корнеев. – Повязку-то!

И словно разом все решилось этой догадкой: ребята опустились на свои места, облегченно завздыхали.

– Вот гад!

– Ну надо же!

– И смылся как ловко, никто и разглядеть его не успел.

– Да знаю я его, – сказал шофер Чернецкий. – Это Харламов из ПУСа.

– А ведь командир трое суток обещал, кто самовольщика поймает, – вспомнили.

– Да, поедет теперь Харламов в отпуск…

– Вот сука, – сказали почти с восхищением.

– Что же вы сидите? – крикнул Володька Жарков по прозвищу Мамоня, из второго взвода. – Его же убить мало!

– Брось, Мамоня, пошел он…

– Идите вы сами туда же! – негодовал Жарков. – Да за такую подлянку!..

– Длинный сам дурак, – объяснил Славка Корнеев. – Сказал бы, что не он, – и всё. А он: «повязки не было…» Вот и припухай теперь на губе, лопух!

– Пойдем, Вовка, – сказал я, поднимаясь.

– Пойдем!

– Кто его запомнил? – спросил Вася Зуйков.

Он был спокоен, как всегда, но глаза его за очками стали тяжелыми и подолгу останавливались на каждом, когда он обводил нас взглядом – всех, поочередно, никого не пропуская. Вася вообще любил точность во всем.

– Да найдем! – отмахнулся Мамоня. – Кто с нами? Саня, пойдешь?

– Чего я там не видел, – сказал Чернецкий и отвернулся.

Пошло нас все-таки много, почти половина взвода. Мы выскочили из казармы и бегом устремились по дорожке. С топотом промчались вдоль всей линии казарменных корпусов, ворвались в казарму пятого батальона – пусовцы размещались в первом этаже.

– Где Харламов? – крикнули дневальному.

– Тише орите. Куда разогнались?

– Где Харламов? – наступали на него. – Ты слыхал, что он с нашим парнем сделал?

– Не напирай, – топорщился дневальный, – знать ничего не хочу. Подумаешь, сделал! Драться в казарме все равно не дадим, так что отваливайте. А то шумну ребятам, мы вас в доску раскатаем.

– Ладно, – согласился Мамоня, – не уйдет. Покажи только, где он.

– Вон сидит. У прохода крайняя койка…

Вечером, когда после ужина началась обычная давка при выходе из столовой, мы замешались в толпу пусовцев. Теперь нас было только трое: Жарков, я и Ваня Дубинин, тоже из второго взвода, – а наши все остались сидеть за столами; об утренней истории как будто забыли. Втроем мы протиснулись к Харламову и окружили его. Толпа несла нас к выходу. В дверях Дубинин уперся ладонями в косяк и остановил движение; Мамоня прижал Харламова к створке, а я повернулся и изо всех сил ударил его головой. Он охнул и закрыл лицо, податься ему было некуда. Тогда сбоку ударил Мамоня.

– Чего стали, проходи, эй! – кричали сзади.

Я еще раз ударил. Харламов бросился вперед, но Ванька дал ему подножку и выскочил из дверей. Толпа с разгону навалилась на упавшего. Мы ушли, не оборачиваясь.

– Ну как? – спросил Вася Зуйков, когда мы вернулись в казарму.

– Все в порядке, – ответил я.

– Хватит с него? – Вася испытующе на меня посмотрел.

– Вполне, товарищ старший сержант.

И больше об этом не говорили.

После отбоя, когда казарма угомонилась, лежа в койке, в верхнем своем ярусе, я думал о справедливости. Все было правильно, – убеждал я себя. – Странно, что другие остались безразличны. Почему нас было только трое? Да, и Вася, но ему-то нельзя было ввязываться; ему и так нагорит завтра за Длинного. Ничего себе – начался год! Наши третьи, последние «зима-лето» в армии… Я вспомнил, как вскрикнул и сжался от удара Харламов, как истошно вопил он, задавленный в дверях… Нет, все было правильно. Просто ни разу еще не приходилось мне бить в лицо. Ни разу не приходилось бить первым… И все равно правильно! Но почему нас было только трое?

Я долго не мог заснуть в эту ночь. В нижнем ярусе подо мной ворочался Вася Зуйков. Соседняя, Ленькина, койка пустовала. Впрочем, совесть моя была чиста, эту историю можно было считать законченной, и хоть не сразу, но я заснул все-таки.

А история, оказывается, только начиналась.

Маленький незаметный солдатик всем стал известен. На него показывали пальцем, громко спрашивали: «Это тот самый?» Каждый норовил задеть или обругать его.

Через неделю, когда мы смотрели в клубе субботний фильм, в темном зале вдруг закричали:

– Бей Харламова!

Раздался свист, многие вскочили. По проходу катился топот сапог, неслась ругань. Он был настигнут у выхода, оттуда послышалась возня, удары и слабый крик: «За что?..»

– И правильно! – сказал мой сосед, переводя дух; ему, видно, тоже хотелось бежать туда.

– Зачем? – сказал я. – Он свое уже получил.

– Пусть знает зараза, как продавать.

Мы сели на места и досмотрели картину.

Потом узнали, что били Харламова наши шоферы: они где-то набрались в тот вечер; Чернецкий был среди них. Он и еще двое попали на гауптвахту.

А Харламова продолжали бить: теперь его били за шоферов. Слухи об этих расправах докатывались до нашей казармы.

– Как же так, ведь ты говорил – хватит? – спросил меня Вася Зуйков.

Мы курили после занятий. Он сказал это не мимолетно, на ходу, как часто разговаривал, а словно ожидая, что я объясню, почему так вышло.

– Это ему на будущее! – запальчиво сказал Мамоня.

Мне нечего было ответить Васе.

Прошло еще время. Давно вернулись с губы Ленька и Чернецкий. О том, что произошло на Новый год, никто не вспоминал. Почти каждый день мы узнавали что-нибудь новое о Харламове. Вася тяжело смотрел на нас с Мамоней. Как на виноватых, честное слово!

– Слушай, Дюка, – сказал мне Ленька, возвратившись после отбоя из уборной. – Ты знаешь, кого я сейчас встретил? Ты не поверишь. Послушай, как было.

Общая на всю часть уборная стояла в стороне от казарм. Длинный бегал туда в одном белье, несмотря на мороз, и теперь, залезая в койку, стучал зубами.

– Занял я место, газетку развернул. Нарочно под лампочкой сел, хотя воздух, сам знаешь, какой: не зачитаешься. И тут проходят мимо меня двое. Не наши. Я на них и внимания не обратил, заметил только, что пояса на ходу снимают. Потом слышу: шум в том углу, и заорал кто-то. Слышу: бьют! Я уж догадался – кого…

– Кончайте, – кричу, – вы! Совсем озверели?

– Помалкивай, – отвечают, – пока самому не отскочило.

Это – мне, понял? Ух, думаю, сейчас хорошо в лоб засвечу кому-то… Да и этому заодно разок навешу. А то что же получается: все рихтуют его, как хотят, один я в стороне… Вот кальсы подтянул, с очка спустился, а тех уж нету – в другую дверь выскочили. Остались мы с Харламовым один на один.

Знаешь, что они с ним сделали? Они его, встать не давая, пряжками сперва огуляли, а потом развернули – и рожей в очко. Так что, когда я подошел, он весь был в крови и в этом самом. Он даже не испугался, меня увидев, хотя и решил, небось, что ему крышка.

– Ну, – говорит, – чего тебе?

Тут бы и врезать ему! А у меня, ты не поверишь, Дюка, рука не поднимается. И понимаю, что надо бы врезать – ведь я же из-за него, собаки, на десять суток загремел, – а не могу. И уйти не могу. Стоим и смотрим друг на друга. Он трясется весь, но меня-то, вижу, как раз не боится. Просто ждет, когда ударю. Только и нашелся сказать ему:

– Пойди умойся, дурак.

– Куда, – говорит, – куда идти-то? Они же, – говорит, – там меня дожидаются.

Так я хлебало и разинул.

– Как! Тебя свои, значит, бьют? Пусовцы?

– А то кто же, – отвечает.

Вот, значит, почему он меня не боится. Я-то ударю и уйду, а от них никуда не денешься, ни днем, ни ночью. И как понял я, что некуда ему деваться, совсем некуда, что самое страшное место для него – его собственная койка в казарме, – как понял я это, нехорошо мне стало. Так что-то нехорошо…

– А ты, – говорю, – к дежурному по части сбегай. Может, опять в отпуск поедешь.

– Какой еще отпуск? – спрашивает.

Тут я все понял.

– Выходит, зря, – говорю, – я на губе отсидел?

Представляешь, Дюка? Самого его, дурака, купили. Пошел он к ротному – тот говорит: не знаю ничего. Пошел к комбату своему, Самарину, – то послал его по матушке. Ты, говорит, с командиром договаривался, вот и ступай к нему. Ну, куда ему к командиру…

– Повязку, – спрашиваю, – повязку-то зачем ты прятал? Уж ловил бы по-честному, если такой старательный, никто бы слова тебе не сказал.

Молчит. А с другой стороны, что ему еще оставалось? Не мог же он меня силком к дежурному тащить. Другие патрули по двое и по трое ходили, а его послали одного: лови давай! Отпуск обещали… Он и в отпуске-то ни разу не был. Как будто у нас одни отличники ездят!

– Дурак! – говорю. – Дурак ты проклятый!

Смотрю: плачет. И чувствую – совсем уж мне нехорошо, трясет меня. Холодно ведь… Стоим, под ногами хлюпает, вонища, а никак не разойдемся. Я свой чинарик ему отдал. А тут входит один, тоже в форме номер раз, сапогами волочит – заспанный. Увидел нас, сипит:

– Земеля, оставь бычка.

Харламов ему чинарик мой протягивает. Тот всмотрелся и узнал его.

– А, это ты, – говорит. – Ну погоди, падло.

Чинарик вырвал и смотрит на нас. Потом, когда уходил, отхаркался напоследок и негромко так:

– Ну погодите…

Зашаркал прочь по морозу, и тихо стало. Харламов, смотрю, уже не ревет, прислушивается к чему-то. Стоим, он прислушивается. Я тоже прислушиваться начал. Трясет меня все сильнее.

– Ладно, – говорю, – пошел я. Холодно тут.

До сих пор трясет. Вот черт, совсем продрог! А он, небось, так и стоит, боится из сортира выйти. Сколько я сволочей знал, никто еще до этого не додумывался – повязку снимать. И все-таки жалко дурака. Стоит там, прислушивается…

Ладно, давай спать, не расстраивайся. Наши храпят давно. Слышь, в первом взводе опять бухтит кто-то. Слышь? «Картошечки оставь…» Не втянулись еще салаги. Ох, ну и трясет меня, никак не согреюсь.

Прошла зима с ее февральскими учениями. Уже и весна приближалась к концу. Майским безоблачным утром наша рота в полном составе строем двигалась от учебного корпуса. Мы, «старики», пристроились в хвосте колонны. Срок нашей службы истекал, в это почти не верилось. Хруп, хруп, хруп! – бодро шла рота. Вася Зуйков весело подсчитывал ногу, в рядах переговаривались. Солнце стояло высоко, но было нежарко.

– Левое плечо вперед! – скомандовал Вася. – Прямо!

За поворотом показалась навстречу другая колонна.

– Привет, Зуй! – крикнул их сержант. Это были пусовцы.

Роты поравнялись.

– Давай Харламова! – озорно вдруг гаркнули наши.

В строю пусовцев произошло движение, Харламова вытолкнули. Знакомая сжавшаяся фигурка заметалась между идущими колоннами.

– Шмазь ему!

Ряды взорвались хохотом. Смеялись наши, смеялись и пусовцы.

– Кончайте, парни, – сказал Ленька, но никто не услышал.

Уже ничего нельзя было сделать.

Я и опомниться не успел, как оказался возле Харламова. Рядом встал побледневший Мамоня. Двумя спинами мы загородили его. Проходили смеющиеся ряды…

– Отставить! – запоздало крикнул Вася Зуйков. – Рота, смирно!

Вернулся из Ярославской области. Работали в северной, наиболее труднодоступной ее части – в Даниловском, Любимском, Первомайском районах. Жили, соответственно, в райцентрах. Вставали в шесть, умывались, пили чай и в семь выезжали. Возвращались в девять вечера.

С погодой не повезло: она переломилась после разразившегося накануне нашего отъезда небывалого урагана, завалившего Москву упавшими деревьями. Зарядили дожди и студеный северный ветер. Только один – предпоследний – день был без дождя. По утрам, усаживаясь в машину, мы подбадривали друг друга: «А никто и не обещал, что будет легко…» С жадностью отыскивали благоприятные приметы – в полете стрижей, в крике петухов, в подъеме дыма из печных труб, в закате солнца, – все напрасно. Вот-вот, казалось, низкие лохматые тучи разгонит ветром, вот они уже сменились плотными кучевыми облаками, между которыми просвечивает голубое небо, вот уже солнце вовсю сверкает, согревая нас и высушивая дорогу, – так нет! через какой-нибудь час все затягивается беспросветной хмарью. Опять моросящий дождик, опять мокрая крапива в человеческий рост, сквозь которую приходилось продираться возле заброшенных церквей, – одежда не успевала просохнуть ни днем, на теле, ни ночью. Миллиметровка, на которой я вычерчивал миниатюрные (в 200-м масштабе) планы, коробилась пузырями; от комаров, слепней, назойливо облеплявших лицо, шею и занятые руки, нечем было отбиваться.

И эти дороги российские! Передвигаться по ним можно только на тракторах; по ним и ездят на тракторах, раздалбывая до полного непотребства, превращая в вовсе непроезжие, даже для тракторов. По этим рассвиняченным (иначе не скажешь) дорогам мы ползли с черепашьей скоростью в ежеминутном страхе сесть на мост; то и дело Виктор с Виталиком вылезали из кабины, чтобы проверить глубину залитой колеи (и все-таки два раза нас выдергивали трактором); в конце концов приходилось преодолевать оставшиеся километры пешком, по колено в склизкой засасывающей грязи. (Войну выиграли русские шоферы – это теперь мое твердое убеждение.) Но – что самое удивительное – в конце этого длинного непролазного пути, ведущего в никуда, уже, казалось бы, по ту сторону ойкумены, тоже жили люди!

Опять свиделся я со скуластой, губастой, голубоглазой Русью, несуетной, великодушной, усмешливой. Не забыть бы того мужичка, который в качестве очередного «языка» сопровождал нас до деревни Хмелевицы: лицо его так и стоит перед глазами. Залезая в наш «уазик», он пробормотал смущенно:

– Полы я красил, краской от меня, наверное, пахнет…

Обут он был в валенки с галошами. Сначала я принял его за старика, но, присмотревшись, понял, что он вряд ли старше меня. Встречая мой взгляд, он улыбался и отводил глаза – голубые, удивительно яркие на задубелом морщинистом лице, – с тою же улыбкой смотрел в окошко, на дорогу, по которой мы ехали. А я, глядя на него, на эту странную, ускользающую улыбку, в которой смешивались забитость и достоинство, не мог решить, как поведет себя этот человек, если его сейчас внезапно, ни с того, ни с сего, оскорбить, жестоко унизить: будет продолжать улыбаться? Или убьет на месте?

На церковных кладбищах я присматривался к фотографиям усопших. Среди старушек, чинно повязанных платочками, довольно часто встречались и молодые, лет под 30, под 40, мужчины и женщины, – их судьба меня интриговала. Я старался угадать причины преждевременного ухода, но все упиралось в стереотипное «помним, любим, скорбим». Эх, русский народец! не любит умирать своею смертью… Встречались и совсем мальчишки – в беретах, тельняшках, – жертвы Афгана, Чечни, «неуставных отношений»…

– Бабушка, как называется ваша деревня?

– А ты что же, милый, забыл?

Для меня несомненна глубинная, духовная связь Куликовской битвы – центрального события нашей истории – с Сергием Радонежским – центральной ее фигурой. Подъем национального самосознания, небывалое воодушевление людей, впервые осознавших себя единым, великим и оскорбленным народом, общая готовность отдать жизнь «за други своя» – все это от Сергия. Это известно. Но я о деталях.

О впервые собранном Русью громадном войске, не виданном Европой со времен битвы при Каталаунских полях. О фланговом марше этого войска из Коломны навстречу Ягайле, заставившем того остановиться. О смелом броске за Оку, прямо в середину меж трех огней, вклиниваясь между Ягайлом, Мамаем и Олегом Рязанским, не давая им соединиться, и об исходившей от нашего войска грозной ауре, которая парализовала противника. (Ягайло так и застыл в Одоеве, а Олег с кривой усмешкой сказал приближенным: «Ныне я так думаю, кому из них господь поможет, к тому и присоединюсь».) О быстром, решительном движении к Дону, против главного врага, вдвое превосходившего нас численностью, о «пешцах», бегом догонявших ушедшую вперед конницу, о форсировании Дона и разрушении за собой переправ, означавшем решимость драться до последнего. О молчаливой десятиверстной стене русских людей – москвичей, ярославцев, владимирцев, брянцев, устюжан, смолян, костромичей, суздальцев, белозерцев, переславцев, дмитровцев, псковичей, – вставших спиной к реке и лицом к открытому полю, ясно показывая подступающим полчищам: все здесь ляжем, но не побежим; но если вы побежите, пощады не будет! (Так и случилось: тяжелая битва закончилась преследованием бегущих татар на протяжении 50 верст и почти полным их истреблением.) И совсем уже в духе Сергия: великий князь, простым ратником занявший место в рядах передового полка, который принял на себя основной удар и весь целиком был выкошен татарами. И эти слова, донесенные летописью: «Како аз възглаголю: братие моя, потягнем вкупе с единого, – а сам лице свое почну крыти или хоронитися назади; но яко же хощу словом, тако же и делом наперед всех и пред всеми главу свою положити за свою братью и за все християны; да и прочии, то видевше, приимут со усердием дерзновение». И сам Сергий, служивший в это время молебен в своем монастыре, за сотни километров от битвы, называя имена павших и закончив словами: мы победили…

(Может быть, прошедшие шестьсот с лишком лет изгладили неприглядные подробности этой победы? Нет: не изгладили же они подробностей предшествовавшего Пьянского позора.)

Когда еще в нашей истории повторялся такой взлет духовной энергии, такой порыв общего жертвенного героизма? Бородинское сражение? Но там был европейский, заведомо соизмеримый противник, оно камернее по относительному масштабу, по принесенным жертвам, ему не предшествовали полтораста лет национального унижения и въевшегося в кровь животного страха перед завоевателем… Бои Великой Отечественной? Пожалуй; если бы не бездарность и трусливая жестокость «верховного», не рабская угодливость его скороспелых генералов, без толку укладывавших в землю свои дивизии, корпуса и целые армии, не миллионы военнопленных, объявленных «изменниками», не расстрелы и заградотряды, не сталинские лагеря для победителей, не ложь и демагогия пропаганды… Недаром не наследовали этой войне такие имена, как Рублев или Пушкин.

И дело не в реальных последствиях. Какие там последствия, если с поля вернулась лишь десятая часть «принявших со усердием дерзновение», а впереди еще сто лет до стояния на реке Угре, набеги Тохтамыша, Эдигея, Улу-Махмета, казанских ханов и мурз, продолжение ордынского «выхода», голод, мор, затяжная феодальная война между наследниками Донского и, наконец, создание тяжелого, деспотичного Московского государства!.. Выходит, остальные девять десятых понапрасну головы сложили?

Нет, не понапрасну. На Куликовом поле мы впервые состоялись как нация, особая, неповторимая людская общность, во всем своеобразии нашего духа, способного все перенести и выпрямиться в немыслимых обстоятельствах. Впервые так мощно, беспримесно, на века, явили – себе и другим – все лучшее, что в нас есть. Пусть единожды оно просияло так ярко, но осталось немеркнущим образцом, который предстоит каждому из нас, внушая гордость, силы и уверенность в себе перед лицом самых страшных испытаний.

Хочешь своими глазами увидеть это лучшее – зайди во владимирский Успенский собор. Рублевские апостолы встретят тебя спокойными, мудрыми взорами, обращенными из глубины много пережившего и сострадательного сердца. Они сидят на своих трибунальских скамьях, как люди, связанные одной судьбой. Их движения свободны и исполнены сдержанного благородства. Струящиеся складки простых широких одежд скрадывают изящные, но крепкие тела, похожие на античные статуи. Это поколение победителей, на чьих лицах пережитые беды оставили легкий след грусти; это мыслители-воины, мыслители-труженики, озаренные бесстрашной верой в добро и чуждые мучительной рефлексии; это высоколобые заступники человеческого достоинства, рожденные в самой гуще народной жизни и сошедшиеся для справедливого суда «по написанному в книгах». За их спинами ангельское воинство вздымается тихим, мечтательным хоралом. Над ними Христос, явившийся во славе, торжественно открывает суд праведный и человечный.

Ангелы свертывают свиток небес, навсегда прекращая злое владычество четырех земных царств. Ангелы радостно трубят в свои тонкие трубы, созывая живых и мертвых для последнего ответа «сообразно с делами своими». Земля и море отдают мертвецов, и плотными рядами встают простые русские люди, слишком дорогой ценой заплатившие за право вечной жизни. Апостол Петр, идущий в толпе праведников, указывает им дорогу к райским вратам, к «свету невечернему», и на ходу оборачивается к Иоанну с тихим мужественным ободрением. И странный, в нарушение всех канонов, одинокий глаз третьего молчаливого собеседника, устремленный в упор на зрителя, – взгляд, воскресавший потом в творчестве Достоевского, Врубеля, Эйзенштейна, – вовлекает нас, как равных, в происходящее – в светлый мир ответственности и оправдания.

Лица, поднявшиеся над полосой лютых времен, серьезные, прекрасные, омытые неколебимой надеждой.

Глаза, широко и доверчиво открытые в будущее…

…А началось все с того, что неказистый, никому не ведомый человек удалился в лесную «пустынь», чтобы в одиночестве, вдали от мирской скверны, работать над своей душой, очищая ее постом и «умной молитвой». И именно к нему начали стягиваться люди, жаждавшие духовной опоры, а через них эта жажда распространялась все шире – в народ, смутно почуявший необходимость подвига. И именно к нему-то, уже знаменитому «старцу», приехал князь Дмитрий со своими военачальниками получить благословение на великое дело. И это его послание, догнав, трепетало над идущим в бой войском: «Без всякого сомнения… со дерзновением пойди противу свирепства их, никакоже ужасайтеся, всяко поможет ти Бог».