© Anne Griffin, 2019

© Школа перевода В. Баканова, 2020

© Издание на русском языке AST Publishers, 2021

Это со мной что-то не так, или барные стулья здесь уже не такие высокие? Пожалуй, все дело в возрасте. К восьмидесяти четырем годам человек усыхает, а еще в ушах начинают расти волосы.

Сколько же сейчас времени в Штатах, сынок? Час дня, два? Сидишь, наверное, под кондиционером в кабинете, печатая что-то на ноутбуке. Или устроился на веранде в том кресле с шатким подлокотником и читаешь свою новую статью в этой, как ее там… Господи, совсем забыл название газеты, где ты работаешь. В общем, сидишь ты, сосредоточенно сморщив лоб, а Катрина с Адамом носятся вокруг – хотят тебя отвлечь.

А здесь тихо. Ни души. Единственный грешник – я, бормочу себе под нос и постукиваю пальцем по барной стойке в предвкушении первого глотка. Если, конечно, дождусь, чтобы кто-нибудь мне налил. Кстати, Кевин, я рассказывал, что мой отец был мастером в этом деле? Стучал пальцем по столу, по моей спине, да по чему угодно, лишь бы втолковать мысль и обратить на себя внимание. Моему шишковатому пальцу далеко до талантливых рук отца, таким стуком никого не дозовешься. Правда, и звать-то особо некого. Стоит тут одна у конторки на входе, делает вид, будто меня здесь нет. Так и умрешь от жажды.

Понятно, что у всех дел по горло, готовятся к важному вечеру – сегодня будут вручать награды спортсменам. Городку вроде Рейнсфорда повезло отхватить эту церемонию у Данкашела, даром что там целых две гостиницы. И все благодаря Эмили, управляющей, или, если быть точнее, хозяйке отеля. Кого угодно в чем угодно убедит, особенно в прелестях нашего городка.

И хотя за многие годы ничего особо прелестного я тут не увидел, все равно я сижу здесь, и у меня есть на то свои причины, сынок.

Эх, какое передо мной зеркало! Эта громадина тянется вдоль всей стены над полкой с бутылками. Наверное, понадобилось человек десять, не меньше, чтобы его поднять. Не знаю, висело ли оно еще в старом доме. В зеркале отражаются диваны и кресла в ожидании пятых точек, которые прямо сейчас затягивают в модные наряды. А вот и моя дурацкая голова торчит в самом углу. В последнее время, знаешь ли, я не так уж часто смотрюсь в зеркало. Пока твоя мама была жива, я еще старался приводить себя в порядок, но теперь-то какая разница? Глядеть на себя больше не хочется, потому что в отражении я вижу надрыв. Ну, ты понимаешь, о чем я, на собственной шкуре почувствовал.

И все-таки сегодня на мне чистая белая рубашка с накрахмаленным воротничком, темно-синий галстук, зеленый джемпер – подарок от твоей мамы на последнее в ее жизни Рождество, – костюм и начищенные до блеска туфли. Люди еще чистят обувь, или я один до сих пор практикую это искусство? На одежде ни пятнышка. Сэди была бы довольна. Мне восемьдесят четыре, а я по-прежнему хорошо одет и могу похвастаться растительностью на голове и подбородке. Не знаю только, зачем я бреюсь каждое утро, если к обеду лицо опять превращается в проволочную щетку.

Я и в молодости не слыл красавчиком, а теперь уж вовсе растерял все, что в моей внешности было хорошего. Кожу точно магнитом тянет вниз, зато голос никуда не делся.

– Морис, от такого голоса и айсберг растает, – любила повторять твоя бабушка.

Низкий и ровный, он все еще звучит наподобие виолончели. И привлекает внимание людей. Стоит мне только окликнуть ту девушку из-за конторки с притворно занятым видом, и она тут же наполнит мне бокал. Однако лучше не буду никому досаждать. Впереди и так долгая ночь. Меня ждет дело.

Опять этот запах. Вот бы ты тоже его почувствовал. «Мистер Шин», помнишь? Каждую субботу, когда мама затевала уборку, в нашем доме пахло этим чистящим средством. Тошнотворный аромат бил мне в нос прямо с порога, и я потом чихал до самого утра. Зато по пятницам… по пятницам она натирала полы, и от аромата воска, домашних чипсов и копченой трески на душе разливалось тепло. Запах усердной работы и еды – беспроигрышное сочетание. В наше время никто уже не полирует полы. Интересно, почему?

Наконец из-за двери за баром, ведущей в подсобку, появляется человек, который избавит меня от мучительной жажды.

– А вот и ты, – говорю я Эмили. Она настоящая красавица и очень предприимчивая женщина. – Пришла спасти меня от унижения? Я уж не знал, что и делать: то ли налить себе самому, то ли обратиться к вон той Мисс Сама Любезность.

– Я как раз вовремя, мистер Хэнниган, – отвечает она с намеком на улыбку и, положив на стойку кипу бумаг, проверяет что-то в телефоне. – Так что не нужно беспокоить сотрудников и расточать на них ваше обаяние.

Эмили на мгновение отрывает взгляд от экрана, в ее глазах вспыхивает искорка.

– Вот, значит, как. Уже нельзя спокойно посидеть в баре и выпить?

– Светлана скоро подойдет. У нас было небольшое совещание насчет сегодняшнего вечера.

– Какая ты деловая.

– Смотрю, вы в хорошем настроении. Не знала, что придете. Чему обязаны?

– А что, надо звонить и предупреждать заранее?

– Неплохая идея. Я бы сразу объявила тревогу.

Вот оно: уголки рта ползут вверх, будто шарик мороженого по кусочку теплого яблочного пирога. Глаза блестят от любопытства.

– «Бушмиллс»?

– Давай-ка бутылочку стаута для начала. Только не из холодильника.

– Для начала?

В ее голосе слышится беспокойство, но я, как ни в чем не бывало, спрашиваю:

– Присоединишься ко мне попозже?

Эмили буравит меня взглядом.

– Вы в порядке?

– Просто немного выпьем вместе, вот и все.

– Вы в курсе, что у нас сегодня церемония вручения наград? – спрашивает она, уперев руку в бедро. – А еще в отеле забронирован номер для какой-то таинственной ВИП-персоны… Все должно пройти идеально. Я приложила столько усилий…

– Тише, Эмили, тише. Обещаю, никаких сюрпризов. Просто посидим с тобой и выпьем. И на этот раз обойдемся без откровений.

В подтверждение своих слов протягиваю руку. Ее недоверие вполне обоснованно, учитывая все, что было в прошлом. Улыбка исчезает. Кажется, я так до конца и не объяснил вам с матерью насчет Доллардов, да? Пожалуй, отчасти это связано с сегодняшним вечером.

– Вряд ли я успею, но постараюсь к вам подойти, – отвечает она, по-прежнему глядя на меня с подозрением.

Эмили наклоняется и уверенным движением руки достает с полностью забитой полки бутылочку хорошего пива. Как же красиво у нее все расставлено, этикетками вперед. Во всем любит порядок.

Из-за двери появляется худенькая девушка.

– Отлично, теперь бар в твоем распоряжении, – говорит ей Эмили. – Налей мистеру Хэннигану, пока он еще не отключился. А вы… – она указала на меня пальцем с красивым длинным ногтем, – ведите себя хорошо. Светлана у нас новенькая.

Раздав указания, Эмили забирает стопку бумаг и уходит.

С моей подсказкой Светлана находит открывалку, затем подает мне пиво и бокал, после чего быстрым шагом устремляется в дальний угол. Наклонив бокал, я заполняю его до краев и даю пене осесть. Осматриваюсь, думая о том, как провел этот день, этот год, точнее, уже два года без твоей матери. Я устал, и, честно говоря, мне страшно. Снова провожу рукой по щетине на подбородке, наблюдая, как всплывают пузырьки пены. Кашляю в надежде, что вся тревога выйдет из меня наружу. Назад дороги нет, сынок. Назад дороги нет.

Слева, через окна от пола до потолка, можно увидеть проезжающие мимо автомобили. Некоторые из них я узнаю: вот Бреннан из Данкашела, хозяин цементного завода, приехал на «ауди-А8», а вот Мик Моран на «шкоде-октавии» – с левой стороны нет одного колесного колпака. Драндулет Лэвина, допотопный «форд-фиеста» красного цвета, стоит у его газетной лавки. Обожаю парковаться на этом месте, когда оно пустует. Когда Лэвин возвращается, вечно кричит мне, высунувшись из окна «форда»:

– Не ставь здесь свою машину, Хэнниган! У меня куча заказов по всему городу, уже и отъехать нельзя!

Он бешено мотает головой, растрепанные волосы покачиваются в такт. Затем паркуется вторым рядом, задерживая движение.

– Ты что, знак не видишь? Стоянка запрещена в любое время.

А я читаю себе газету, прислонившись к стене его лавки.

– Угомонись, – отвечаю, хорошенько пошуршав бумагой. – У меня была крайняя необходимость.

– С каких пор покупка утренней газеты – это крайняя необходимость?

– Если что, могу найти и другую лавку.

– Ну конечно, Хэнниган.

– Говорят, владелец газетной лавки в Данкашеле установил кофейный автомат.

– Вот и езжай туда на своем чертовом джипе.

Открываю дверь, сажусь в машину и включаю заднюю передачу.

– Я не любитель кофе, – бросаю ему напоследок.

Важны детали, сынок.

Время покупок заканчивается. Люди машут и сигналят друг другу. Локти торчат из опущенных окон автомобилей. Еще немного поболтать со знакомыми – и домой, к телевизору. Впрочем, некоторые переоденутся и пойдут гулять, демонстрируя новые наряды и прически.

Выливаю из бутылки остаток пива и стучу потрескавшимся пальцем по бокалу, чтобы пена оседала быстрее. Последний раз смотрюсь в зеркало, поднимаю бокал, как бы чокаясь сам с собой, и делаю долгожданный первый глоток.

Насыщенный кремовый вкус стаута не сравнится ни с чем. Этот напиток укрепляет тело и массирует голосовые связки. Кстати, вот еще кое-что насчет моего голоса: он звучит очень молодо. Да-да, во время разговора по телефону никто и не заподозрит во мне морщинистого старика со вставными зубами. Наоборот, люди представляют меня красивым статным мужчиной. Человеком, с которым нужно считаться. Между прочим, так и есть. Не знаю, от кого мне достался этот голос, никто из родственников подобным даром не обладает. Он возымел свое действие даже на риелторов, хотя наша ферма, расположенная на границе между графством Мит и Дублином на зависть всей округе, в любом случае их заинтересовала бы.

Когда я рассказывал о нашей земле, эти парнишки в шикарных галстуках и сияющих туфлях не могли наслушаться, все кивали, как игрушечные собачки на приборных панелях. Уж я их прощупал, не сомневайся. Отработали свое сполна. Все как один исходили ферму вдоль и поперек, не боясь запачкать обувь, – так сильно хотели заполучить меня в клиенты. В общем, ребята не промах, как говаривал мой отец. В итоге я поручил продажу своей небольшой империи Энтони Фарреллу. Дело не в том, что он впечатлил меня болтовней (все они бросались умными словами) или проницательным выражением лица. Нет, просто парень оказался тезкой дяди Тони, которого я по-прежнему боготворю, хоть он уже семьдесят лет как умер. Юный Энтони оправдал мое доверие и наконец продал дом с фермой за кругленькую сумму. Вчера я там все закрыл и уехал.

Весь последний год я каждый день понемногу складывал вещи: сначала в одной комнате, потом в другой и так далее. Подписал коробки именами – Морис, Сэди, Кевин, Норин, Молли (у нее получилась самая маленькая), – чтобы ты понял, что где лежит. Короче, натягался так, что едва не испустил дух. Спасибо Энтони, прислал мне ребят, я один не справился бы. Как их там звали… Дерек? Или Дес? Да какая разница! Я делал вид, будто помогаю им, а сам лишь руководил процессом. Парни умелые, сейчас среди молодежи таких нечасто встретишь.

Последнюю коробку с самым необходимым Энтони увез сегодня утром. Знаешь, Кевин, странно было расставаться с прошлым. Поразительно, какой небольшой оказалась эта коробка, поместившаяся на пассажирском сиденье в машине. Чайник, радио, кое-какая одежда, принадлежности для бритья – ну ты понял, ничего особо ценного. Для остального хлама специально заказывал огромный мусорный контейнер. Под конец расстался и с кипой газет «Хроники графства Мит» – из них я всегда узнавал новости окрестных ярмарок и результаты игр Гэльской атлетической ассоциации, хотя все равно смотрел трансляции по воскресеньям. Больше всего меня интересовали местные матчи. За полгода рядом с диваном накапливалась целая гора газет (Сэди вечно пилила меня по этому поводу), которая при правильном расположении служила идеальной подставкой для кружки чая. Если, конечно, не делать резких движений, ну а я как раз в том возрасте, когда ловко встать с дивана уже и не получается.

Коробки будут храниться где-то рядом с офисом Энтони. Поверить не могу, что частички наших жизней сейчас в Дублине. Все важные мелочи у меня с собой: во внутреннем нагрудном кармане лежит бумажник, а еще ручка и пара листков из блокнота – в последнее время память подводит все чаще. В наружных карманах увесистый ключ от номера в отеле, черно-коричневая отцовская трубка, которую я никогда не курил, но загладил до блеска, потирая большим пальцем, пара фотографий, несколько чеков, очки, мешочек со шпильками твоей мамы, телефон. Еще есть резинки, скрепки и булавки – всегда могут пригодиться. У ног стоит пакет с твоей бутылкой виски.

Кстати, пса забрала Бесс – женщина, занимавшаяся уборкой. Адам с Катриной, наверное, расстроятся. Им нравилось играть с Рычагом, когда они приезжали в гости. Помню, гуляли с ним на поводке, и он держался очень благородно, хотя никогда в жизни не видел ни цепей, ни ошейников. Таких послушных псов больше не найдешь.

Помнишь, что сказала мама, когда я привез его домой? А, точно, ты к тому времени уехал. «Нельзя давать ему такую кличку – Рычаг», – твердила она, только как еще назвать пса, который всю дорогу жевал рычаг переключения передач? И я возразил: «Да ему-то какое до этого дело?»

Тогда он побывал в самом доме первый и последний раз. Пару месяцев назад я стал оставлять заднюю дверь открытой, пытаясь заманить его внутрь, однако пес лишь неохотно переступал порог и заглядывал на кухню, как бы давая знать, что он рядом. Громко дыша, ждал очередной прогулки, и сколько бы я ни размахивал перед ним кусочком ветчины или бекона, никак не хотел сидеть рядом со мной перед телевизором или под столом на кухне во время обеда. Относился ко мне с опаской, ведь все эти годы я не стеснялся поднимать на него руку. В итоге Рычаг устраивался на грязном коврике у двери и засыпал под приглушенные звуки моей жизни.

Бесс приехала за ним со всей семьей: с мужем и тремя детьми. Они улыбались друг другу, а я кивал, делая вид, будто понимаю, о чем идет разговор. Родом они вроде с Филиппин, в общем, не местные. Дети немного побегали по двору с Рычагом, а тот послушно прыгал и носился за ними.

– Что он кушать? – спросила Бесс.

– Да все, что у вас на столе.

– На столе?

– Остатки ужина.

– Вы готовить ему ужин?

– Я отдаю то, что остается после моего ужина. Например, хлеб, смоченный в молоке.

Бесс изогнула бровь и посмотрела на меня с таким видом, как будто я только что испортил воздух.

– Он ест все. Можете кормить его чем угодно.

Я решил, что с меня хватит. Напоследок почесал Рычага за ухом, а он склонил голову и прикрыл глаза.

– Хороший пес. Ну давай, иди.

Я подтолкнул его к Бесс, но он не сдвинулся с места. Я погладил шелковистую голову, провел рукой по шее, и Рычаг радостно свесил язык и посмотрел на меня. В тот момент перед глазами пронеслись все мгновения, которые ты, Адам, Катрина и Сэди провели с ним. Вспомнил, как мы с Рычагом гуляли по ферме, и едва не передумал его отдавать. Хотел уже было сказать Бесс, чтобы уезжала. Глядя на пса, я молчаливо умолял его не усложнять ситуацию. Стоило мне только отступить на шаг назад – и он тут же следовал за мной. А чего я ожидал? Что эта верная душа возьмет и бросит меня? Мысль о предательстве комом встала в горле – ни проглотить, ни откашляться. В конце концов я просто ушел в дом и закрыл за собой дверь. Прислонившись к ней спиной, думал лишь о том, что Рычаг остался снаружи, что он смотрит мне вслед и ждет моего возвращения. Поборов желание выглянуть в окно, я заставил себя пойти на кухню и уже оттуда услышал, что семья Бесс пытается посадить Рычага в машину. Направился вглубь дома, бормоча что-то себе под нос и стараясь сбросить с усталых плеч груз очередной потери.

Я так и не спросил, где они живут. Знаю только, что где-то в городе. Возможно, в доме с садом, обнесенным кирпичной стеной, или, еще хуже, в квартире. Вряд ли Бесс поняла, во что ввязывается, забирая рабочую собаку с фермы. Другим вариантом – может, более милосердным – было отдать его в приют. Конечно, Рычага с удовольствием взял бы кто-нибудь из соседей, однако я не хотел, чтобы раньше времени пошли всякие слухи. Когда Бесс наконец-то уехала, я сел на диван в гостиной с закрытыми глазами и, прислушиваясь к затихающему вдалеке звуку двигателя, представлял себе, в каком замешательстве оказался Рычаг. Я потер лицо рукой, чтобы унять жжение в глазах.

Понимаю, для тебя это неожиданность – узнать, что все продано: и дом, и земля. Понимаешь, сынок… я боялся, что ты меня отговоришь.

Светлана осваивается в баре: проверяет холодильники, рассматривает бутылки, водит пальцем по этикеткам, беззвучно читая и запоминая названия. Периодически она окидывает взглядом зал, и тогда наши глаза встречаются. Я приподнимаю бокал в ответ на ее едва заметную улыбку. Светлана выходит из-за стойки бара и начинает протирать столы. Неужели не чувствует запах «Мистера Шина»? В зеркало я вижу, как ее руки совершают круговые движения, натирая до блеска и так уже чистую поверхность. Отодвигает табуреты, затем возвращает их на место. Настоящая трудяга.

Сегодня утром после отъезда Энтони я направился к поверенному, Роберту Тимони. На этого человека можно положиться. Он не из тех, кто болтает про своих клиентов, сидя в баре. Весь в отца. Правда, никакими секретами я с ним и не делился: Энтони нашел поверенного в Дублине, чтобы на этот раз мне не пришлось обращаться к Роберту. Вдруг продажа дома вызвала бы у него подозрения и он решил бы позвонить тебе? Пока что я просил его лишь об одной услуге: забронировать для меня номер в отеле.

– Он у себя? – спросил я у секретарши, когда в прошлый раз заезжал к Тимони.

Секретарша его, кстати, из семьи Хини. Помнишь, ты дружил с ее братом Доналом?

– Скоро будет. Присядьте.

Она показала на сиденья черного цвета, встроенные прямо в нишу окна, выходящего на главную улицу.

– И пусть все видят, что я здесь? Нет уж, подожду лучше у него в кабинете.

Я начал подниматься по ступенькам.

– Вам туда нельзя, мистер Хэнниган! – Секретарша побежала за мной, но не сумела обогнать на узкой лестнице. Я продолжал неспешно и размеренно шагать вперед.

– Тут заперто, – самодовольно заявила она, когда мы оказались перед кабинетом.

– Ничего страшного. – Я достал запасной ключ, лежавший сверху на дверной раме, и показал ей. – Готово.

Я зашел внутрь и широко улыбнулся негодующей Хини перед тем, как захлопнуть дверь.

– Это взлом с проникновением! Я вызываю охрану! – крикнула она из коридора.

– Отлично, – отозвался я из кресла Роберта. – С Хиггинсом мне тоже надо поговорить, так что убьем двух зайцев сразу.

Секретарша промолчала и начала спускаться по лестнице, а я слегка задремал под звук ее шагов. Не прошло и пяти минут, как пришел Роберт.

– Смотрю, ты быстро здесь освоился, Морис, – с ухмылкой заявил он и протянул мне руку. – Правда, Линду теперь весь день придется успокаивать.

– Рад тебя видеть, Роберт.

Я встал с кресла, чтобы пересесть на куда менее удобный стул.

– Не надо, сиди. – Он сам устроился по другую сторону стола. – А ты умеешь держать слово, да? Ни днем раньше, ни днем позже. Сейчас достану ключ.

Роберт положил на стол свой портфель, открыл его и подал мне старомодный увесистый ключ, который перекочевал ко мне в карман.

– Они в курсе, что это я заказал комнату?

– Я просил номер для ВИП-персоны – и добавил, что этой персоне требуется как минимум люкс для молодоженов. – Роберт усмехнулся. – Эмили пыталась вытянуть из меня информацию всеми правдами и неправдами.

– Отлично. Послушай, Роберт… – Мой голос прозвучал не так уверенно, как обычно. – Я… э-э… я переезжаю в дом престарелых в районе Килбоя. Продал ферму, чтобы покрыть все расходы. Кевин мне помог, нашел покупателя из Штатов.

Прости, сынок, что вовлек тебя в обман.

– Серьезно? – переспросил Роберт таким высоким тоном, который обычно могут различить только собаки. – Когда ты успел все провернуть?

– Мы с Кевином обсуждали этот вариант в его прошлый приезд. Если честно, я думал, что все забудется, а потом, месяцев шесть назад, он ни с того ни с сего позвонил мне и сообщил, что нашел покупателя. Какой-то американец решил приобрести настоящий дом. И вот я здесь, чемоданы собраны, а на банковском счете огромная сумма. Странно, что Кевин ничего тебе не сказал. Хотя он так занят в этой своей газете, что-то там в связи с реформой здравоохранения… Он тебе еще позвонит.

– Что ж, ладно. – Роберт явно расстроился из-за того, что мы не прибегли к его услугам. – Раз уж все прошло законно и без афер, то мне и вмешиваться не надо.

– Да, бумаги подписаны, деньги получены.

– Никогда не думал, Морис, что человек вроде тебя согласится на дом престарелых.

– Я и сам не ожидал. Просто Кевин все твердил и твердил об этом… Мне ведь теперь хочется жить попроще. После ухода Сэди и так, знаешь ли, нелегко.

Надо уметь растрогать собеседника, сынок. Всегда работает.

– Конечно, Морис, я понимаю, как тебе тяжело. Сколько… сколько ее уже нет с нами?

– Сегодня ровно два года.

– Два года? – искренне удивился Роберт. – Кажется, это случилось совсем недавно.

– А для меня прошла целая вечность.

Он отвел взгляд и включил ноутбук.

– Я-то поддерживаю идею с домами престарелых. Так и сказал Ивонн – мол, забронируй мне местечко. Жду не дождусь, что меня там будут холить и лелеять.

Легко говорить, когда тебе сорок, а дома жена и двое детей.

– Значит, люкс для молодоженов – это своего рода прощание с Рейнсфордом?

– Можно и так сказать, – ответил я, рассматривая через окно залитую солнечным светом гостиницу.

Знаешь, когда в 1940 году я только устроился сюда на работу, никакого отеля и в помине не было. В то время там жила семья Доллард. Говорят, выглядело здание необычно. Дверь выходила прямо на главную улицу, будто дом стоял не в деревне, а на какой-нибудь площади в Дублине. Первоначальным хозяевам, видимо, нравилось, что вся деревушка буквально лежала у их ног. Большие ворота, длинная подъездная дорожка – все это было с тыльной стороны. Спереди же границы владений обозначались рядами деревьев, тянущихся, словно занавес, вдоль всего дома. Сейчас этих посадок уже не увидишь. Центральная улица обогнула отель с правой стороны, слева появились магазинчики. Если администрация и не выкупила какую-то часть земли для расширения города, то гостинице, как известно, она все равно уже не принадлежит.

Я начал трудиться на их ферме, когда мне было всего десять лет. Наша земля – точнее, земля моего отца (тогда еще совсем небольшой клочок) – граничила с территорией Доллардов. После шести лет тяжкой работы я поклялся, что никогда больше не переступлю порог этого дома, и сдержал бы клятву, не пожелай вы с Розалин устроить там свадьбу. Никогда не понимал, чем вам понравилось это место. Сэди, та вообще без умолку твердила: «Какая чудесная гостиница, какие роскошные номера!» Чуть с ума меня не свела с этим люксом для молодоженов. Я уж боялся, что в день свадьбы ее вообще удар хватит. Видать, Сэди проявляла энтузиазм за нас обоих. Я-то не умею притворяться.

«До перепланировки здесь находилась спальня хозяев, Амелии и Хью Доллард», – с сияющей улыбкой заявил организатор, будто сообщая нам какой-то изумительный факт.

Вы продолжили осматривать номер, а я пошел в бар. Выпил виски – за крах этого дома. Не помню, кто меня тогда обслуживал, но точно не новенькая. Вот она, осторожно несет целый поднос бокалов, которые некуда ставить: все полки уже заняты. Никогда я не был настолько увлечен алкоголем, как в тот день. Моей голове явно казалось, что шея сломана, и поэтому я не отрывал взгляда от стакана. Стены всех комнат и коридоров были увешаны фотографиями, мучительно напоминающими о прошлом.

Когда вы спустились в бар, я угостил всех выпивкой. Слушая ваше восторженное бормотание про люстру в банкетном зале и вид из люкса для молодоженов, я спросил:

– Вид на мою землю?

К тому времени почти все поля вокруг гостиницы принадлежали мне.

– Вот именно! Разве это не прекрасно, Морис? Окна выходят прямо на великолепные просторы нашей фермы. На гряду живописных зеленых холмов, – ответила Сэди, сжав мою руку. Она слегка опьянела.

Начался разговор о прелестях отеля. Все это время я потягивал виски, чтобы заглушить ваши голоса. Затем приехали родственники Розалин, и вы снова отправились на экскурсию по гостинице. Я не выдержал и ушел. Сел пьяным за руль и поехал домой, хотел побыть в темноте и тишине.

К моему величайшему удивлению, сама свадьба мне понравилась. Наверное, я просто был рад видеть и вас, и Сэди такими счастливыми. С гордостью я наблюдал за вашим с Розалин первым танцем в качестве мужа и жены. Потом мы все тоже вышли на танцплощадку – я с матерью Розалин, а Сэди с ее отцом. Твоя мама смеялась, с ее губ не сходила улыбка. Ближе к вечеру она даже уговорила меня еще раз взглянуть на люкс для молодоженов.

– Разве не прекрасно, Морис? Вот бы и мы с тобой женились в таком чудесном месте. Ты только представь, а? Прямо мистер и миссис Сноб.

Я покружил ее по комнате. Сэди чуть не врезалась в туалетный столик, и в итоге мы, захмелевшие, упали на кровать. Однако целовал я ее не под действием спиртного. Нет, этот поцелуй был полон любви, которую она пробуждала во мне все эти годы. Парой мы были не идеальной, но довольно крепкой и надежной. По крайней мере, мне так казалось. Что на этот счет думала Сэди, я не спрашивал.

– Обещаю, однажды этот люкс для молодоженов будет только нашим, – сказал я, лежа в постели и глядя на нее. Не знаю, поверила ли Сэди моим словам. И вот я здесь, только с опозданием на два, черт возьми, года.

Она умерла во сне. Не болела и ни на что не жаловалась, прямо как ее сестра. Сэди всегда говорила, что предпочла бы именно такую кончину. Перед тем как лечь спать, она поцеловала меня в щеку и перевернулась на другой бок. Вокруг головы у нее был нимб из бигуди, повязанных сверху моим старым платком. Сэди не ленилась каждый вечер завивать свои идеально прямые волосы. Наблюдая за ней, сидящей у туалетного столика, я поражался: зачем все это? Что не так с длинными шелковистыми прядями, которые можно было увидеть лишь в течение пары секунд? Все бы сейчас отдал, чтобы еще раз увидеть, как она сидит у зеркала и накручивает волосы на бигуди. Я бы замер и с восхищением следил за каждым движением ее рук.

Тем утром я уже успел побриться и слушал радио на кухне, когда вдруг осознал, что Сэди не шаркает тапочками и не напевает себе под нос. Чайник вскипел, а она все не спускалась, и тогда я понял: что-то не так. Пошел в спальню, следом все еще доносился голос диктора, какая-то болтовня про Мика Уоллеса и уклонение от налогов. Образ этого политика в розовой футболке и с шапкой тонких побелевших волос так и отпечатался у меня в мозгу. Потом я заглянул в нашу комнату и увидел, что Сэди по-прежнему лежит в постели.

Гребаный Мик Уоллес.

Я дотронулся до ее лица – холодное. Колени мгновенно подкосились, и я рухнул на пол у края кровати. Присмотрелся к Сэди. Она выглядела довольной, беззаботной. На щеках еще играл румянец… или мне почудилось? Я провел пальцами по мягкой коже вокруг ее глаз, затем нащупал под одеялом ее руку и сжал, пытаясь согреть. Поднес к щеке, начал растирать… Нет, я понимал, что не сумею оживить Сэди, просто… даже не знаю, зачем я это сделал. Наверное, не хотел, чтобы она замерзла. Она терпеть не могла холод. В принципе, я отчетливо помню как раз только тот момент наедине с ней. Даже не спрашивай, что было потом, кто пришел на похороны и какие произносили речи – все как в тумане. Я просто сидел в кресле в гостиной, все еще мысленно держа за руку мою Сэди.

Конечно, я тогда позвонил тебе. По крайней мере, ты сам мне об этом рассказал, ведь несколько месяцев спустя я признался, что ничего не помню. Когда вы с Розалин и детьми приехали попрощаться с Сэди, мне следовало вести себя по-другому. Сначала ты хотел обнять меня, но, заметив выражение моего лица, передумал и вместо этого протянул руку. Крепко сжал мою ладонь, похлопал по плечу и зашел в дом. Лишь долгое рукопожатие и помогло выделить тебя среди толпы знакомых, желавших выразить свои соболезнования. Вот позор-то. Надо было обнять тебя, выплакаться – и позволить тебе сделать то же самое. Но нет, в моей жизни не нашлось места ни для твоего, ни для моего горя.

В итоге ты уехал домой в Нью-Джерси весь в волнениях из-за меня. Зря я отпустил тебя в таком состоянии, однако в тот момент ничего не мог поделать – сил хватало только на то, чтобы вылезти из кровати и дойти до кресла в гостиной, да и то не всегда. Там я погружался в мысли о Сэди, пока внезапно появившаяся передо мной чашка чая не напоминала о нежеланном вдовстве. Если бы Роберт не пообещал присматривать за мной и звонить тебе в случае каких-либо проблем, ты не поспешил бы так скоро вернуться в Штаты.

Вы приехали ко мне всей семьей на следующее Рождество. Мы собирались поужинать с родителями Розалин. Они хорошие люди, хотя я никогда особо не пробовал наладить с ними отношения. Так вот, в самый последний момент я отказался идти. Мол, как же тут ферма без присмотра.

До них было всего полчаса езды, на самом деле я не хотел бросать Сэди в первое же Рождество после ее смерти. Ты отправил Розалин с детьми к ее родным, а сам остался со мной. Даже не помню, что мы тогда ели. Может, суп из скороварки. Через пару часов твои вернулись и привезли огромные пакеты с детскими подарками и два закрытых фольгой блюда с праздничными запеканками.

Не знаю, купил ли я вообще что-нибудь внукам на то Рождество. Этим ведь всегда занималась Сэди.

В тот вечер и начались разговоры про дом престарелых. Точнее, вы наверняка и раньше обсуждали данную тему, а тогда впервые затронули ее при мне. Как любой вдовец, живущий в одиночестве, я знал, что к этому все идет, и ответил прямо:

– Отстаньте от меня! Ты можешь хоть на мгновение представить, чтобы я бросил свой скот и целыми днями просиживал штаны у телевизора в окружении старушек?

Справедливости ради замечу, что ты рассмеялся – громким и уверенным смехом. Видимо, мой потрясающий голос все же отчасти тебе передался.

– Ладно, пап, – сказал ты, положив руку мне на колено. – Мы просто подумали, что там ты будешь в безопасности.

– В безопасности? Что ты имеешь в виду?

– Ну, знаешь, вдруг какой-нибудь чужак проникнет на твою территорию и…

– А для чего же мне эта красавица? – спросил я, взявшись за мою верную винтовку, чем привел тебя в растерянность. Отказаться от привычной мне жизни? Нет уж, только когда сам того захочу.

Прости, если тебе неприятно такое слышать, но я даже рад, что ты живешь очень далеко. Не хочу быть для вас вечной обузой. А так тебя больше всего волнует лишь одно – что я пристрелю какого-нибудь придурка, случайно пересекшего границу моих земель во время прогулки по окрестностям.

Надеюсь, приехав домой, ты увидишь, что я по крайней мере поддерживаю себя в чистоте. Так себе утешение, но все же. Хотя бы с этим я справляюсь на отлично. От меня не пахнет, как от некоторых стариков. Почтенный возраст – еще не оправдание для жуткой вони. Каждое утро я тщательно умываюсь и, естественно, раз в неделю принимаю ванну. Лет пять назад установил специальный поручень, и теперь опускаться в воду или вылезать из нее мне не труднее, чем поднять бокал пива. Душевые кабины мне никогда не нравились. От одного их вида я сразу замерзал, и сколько бы мама ни просила такую, я не соглашался.

Главное из моих недавних открытий – это прачечная «Чистюля Пит» в Данкашеле. Они сами забирают белье и привозят постиранное через три дня. С местным заведением и не сравнится. Не сочти за кощунство: даже Сэди не удавалось выстирать мои рубашки до такой белизны.

Ну и Бесс дважды в неделю приходит убирать дом, четко по расписанию. Оттирает все до блеска. Думаю, твоей маме она пришлась бы по нраву.

Обратившись в дублинское агентство, я сказал:

– Мне нужна лучшая из ваших уборщиц, которые не говорят по-английски. Чтоб была скромная, не из местных и не болтлива. Если понадобится, оплачу ей бензин.

Она еще и готовит. Пару раз в неделю оставляет мне кастрюльку с рагу. До кулинарного мастерства твоей матери ей, конечно, далеко. К стряпне Бесс я привык не сразу да и долго не мог понять, из чего она вообще все это готовит. Поначалу казалось, будто из одного чеснока, однако затем я, к собственному удивлению, обнаружил, что с нетерпением жду ее кастрюлек, особенно с тушеной курицей. Пока Бесс помогала мне, Роберт все твердил, что надо подать заявку в соцслужбу – они и уборщицу оплатят, и организуют доставку еды.

– Ты с ума сошел? Я ни разу в жизни не просил подачек и сейчас не намерен.

Светлана закончила протирать столы и расставлять бутылки. Последние несколько минут она неторопливо вышагивает вдоль барной стойки в ожидании толп посетителей.

– Вы оставаться на ужин, да?

Хорошее у нее имя – Светлана. Прямолинейное, резкое и по-своему красивое. Интересно, что она обо мне думает? Наверняка считает ненормальным. Еще бы, сижу здесь, погрузившись в свои мысли, и изредка что-то бормочу.

Заскучав, Светлана перегибается через стойку, готовая завести банальный разговор даже с престарелым посетителем.

– Нет, – отвечаю ей. В этот момент я обычно и уходил, однако сегодняшний вечер – особенный. – Ты тут первый день?

– Второй. Вчера я тоже работать.

Кивнув, допиваю остатки пива. Теперь я готов приступить к первому из пяти. Пять тостов, пять человек, пять воспоминаний. Отставляю в сторону пустую бутылку, и Светлана, радуясь, что появилось хоть какое-то дело, забирает ее и отворачивается. Пользуясь моментом, шепчу себе под нос:

– Я здесь, чтобы вспомнить все. Все, что у меня было, и все, чего больше не будет.

Из фойе доносится шум. Постепенно начинают прибывать разодетые в пух и прах спортсмены. Недолго мне осталось сидеть тут одному. Светлана вся на нервах.

Прошу у нее еще один стаут.

– И смотри, чтобы ребята не заняли мой стул. Это лучшее место во всем баре.

Пора сходить в комнату для мальчиков. Когда тебе восемьдесят четыре, постоянно хочется в туалет. Есть в этом и свой плюс – регулярно разминаешь ноги.

– В бутылке, да? – кричит Светлана мне вслед.

– Да в чем угодно, мне плевать, – отвечаю я, желая скрыть волнение в голосе – вдруг не успею дойти до уборной. – Лишь бы к моему возвращению оно было на стойке.

– Что-нибудь из этих? – снова спрашивает она, задерживая меня. Неужели не понимает, к чему это может привести?

– Ага, – говорю я и иду дальше.

– Бокал нужен?

Господь всемогущий!

– Нет, просто засунь туда трубочку.

– Это вы так шутить, да?

Я отмахиваюсь от ее вопроса и наконец захожу в туалет.

Я никогда не говорил об этом Эмили, но в баре отеля хорошо продумано освещение. Пожалуй, стоит все-таки сказать. Вечерний свет как-то по-особенному проникает внутрь через длинные узкие окна от пола до потолка. Раньше я видел такие только в современных церквях. Кстати, рамы не оригинальные, и они не открываются. Поначалу они мне не нравились, а теперь не могу насмотреться на солнечные лучи, струящиеся под косым углом, на кружащуюся пыль. Часами мог бы любоваться, такое завораживающее зрелище.

Народу в баре прибавилось. Мужчины подходят к стойке, упираются в нее локтями и, кивнув мне, делают заказ. На подмогу Светлане пришли Эмили и еще какой-то парень. Работают не покладая рук, быстро и слаженно. Не успеваешь достать бутылку, как уже надо подставить бокал под разливное пиво. За этим можно наблюдать бесконечно.

Многие посетители мне знакомы. Ты бы тоже их узнал, сынок. Подходит Кримменс, опирается на стойку, весь такой серьезный, словно чем-то взволнован. Я делаю глоток прекрасного виски и перевожу на него взгляд. А, все дело в костюме. Мне бы тоже было неудобно в таком наряде.

– Позвольте вас угостить, мистер Хэнниган.

– Не надо, мне пока и этого хватит.

– Виски, да?

– А сам-то что пьешь? Эмили, налей ему пива.

– Не слушай его. У меня уже есть.

Как же зовут этого парня? Не могу вспомнить, хоть убей. Ты бы наверняка подсказал. С именами у меня просто беда, зато с памятью на лица никаких проблем. Он из Лиссмана. Пару лет назад мы сотрудничали. Кримменс – парень продвинутый, занимается всякими органическими штуками, кукурузными кормами для скота и так далее. Покупал у него кое-что, но в последнее время как-то забросил. Тем не менее надо отдать должное этим молодым фермерам: сколько энергии, сколько преданности делу и земле! Отец бы порадовался.

– Слышали что-нибудь про солнечные панели, мистер Хэнниган? – спрашивает он после небольшой паузы. – Вот думаю попробовать. В Англии, говорят, целое состояние можно заработать, отдав под эти батареи свои поля. Что скажете? Безумная затея?

– Упустить шанс – вот это безумие. Будь я помоложе, давно бы установил такие панели, а овцы пусть бы паслись прямо под ними.

– Правда? Значит, надо узнать подробности, – говорит Кримменс, кивая в сторону барной стойки.

И мы оба опять впадаем в задумчивое молчание, размышляя о фермерской жизни, о том, как мы кормим других людей, отчего сердце наполняется радостью, а банковский счет – деньгами. Где-то раздается звук гонга, и от неожиданности я едва не проливаю виски. Понятия не имел, что тут есть гонг. И естественно, вся толпа, верная ирландским традициям, не обращает внимания на призыв. Работники гостиницы вынуждены подходить к каждому столику, так как народ не готов самостоятельно оторваться от напитков и бросить беседу на полуслове. Их уводят на ужин, как стадо овец, закрывая все пути к отступлению. Рычаг был бы в восторге. Он бы не угомонился, пока все задницы не расселись по своим местам.

– Мне пора, мистер Хэнниган. – Кримменс протягивает руку и жмет мою ладонь с силой, которой можно только позавидовать.

– Удачи, – говорю я, наблюдая за тем, как оставшиеся посетители выходят из бара.

– Не могу поверить, что начнем вовремя! – с гордостью восклицает Эмили, радуясь, что все идет по плану. Из ее тугого пучка выбился локон, ниспадающий на лицо. Сейчас она напоминает мне Сэди.

– Побоялись опоздать, – с улыбкой отвечаю я и слезаю со стула, чтобы спокойно отправиться в туалет. – Не вздумай отпить, пока я не вижу, – добавляю, глядя на «Бушмиллс».

Мне было не больше двадцати, когда я понял, что хочу попробовать виски. Отец и капли в рот не брал, а меня всегда манили дорогущие бутылки, выстроившиеся рядами в пабе «У Хартигана». И вот как-то раз я отважился и заказал себе стаканчик. Горло зажгло огнем, я закашлялся. Миссис Хартиган чуть со смеху не умерла. Я тотчас же поклялся никогда больше не пить эту гадость. Однако мерзкий вкус со временем забылся, так что я дал напитку еще один шанс. И, попробовав двадцатиоднолетнее односолодовое виски, снял перед ним шляпу в знак почтения. Теперь, сынок, я поднимаю тост за Молли – сестру, которую ты никогда не видел.

В кармане моего пиджака лежит фотография с твоего крещения: мать стоит перед домом и держит тебя, завернутого в белый кокон сорочки, на руках. Снимок сделан перед тем, как мы отправились в церковь. К тому времени я давно уже разобрал старое здание и выстроил новый большущий дом. Тогда я, кажется, ездил на красном «форде-кортина». На Сэди был розовый твидовый костюм и шляпка-таблетка в тон. Она обожала этот наряд, надевала его только по особым случаям. До недавних пор он так и висел в шкафу, а теперь сложен в коробки вместе со всеми остальными ее вещами. На фотографии мама смотрит на тебя так, словно ты центр вселенной, словно нет в жизни ничего важнее. Точно такой же взгляд я видел лишь однажды, тремя годами ранее, когда ты еще не появился на свет.

Я видел Молли всего один раз и провел с ней пятнадцать минут, не больше. С тех пор прошло сорок девять лет, но она по-прежнему живет в моем истерзанном сердце. Видимо, нам с мамой не суждено было иметь много детей. Тут уж нас жизнь обделила. Ты родился довольно поздно: мне было тридцать девять, а Сэди – около тридцати четырех. Она долго пыталась забеременеть. Все вокруг заводили малыша за малышом, а у нас никак не получалось. Я вымещал свою досаду на работе, уходил на поле, в хлев, лишь бы подальше от дома. Месяцами и годами мы молча несли это бремя, все глубже впадая в уныние. Сэди отказывалась говорить об этом, несмотря на все мои неуклюжие попытки завести беседу. По правде говоря, так было даже легче. Не представляю, что бы я сказал ей, если и свою боль не мог обратить в слова. И все же молчание тяготило. Мысль о собственной неудаче неотступно следовала за мной по пятам, настигая и в поле, и за рулем трактора, и на церковной службе.

Считается, что женщины те еще болтушки. Что ж, если так, значит, твоя мама – исключение из правила. Знакомых у нее хватало, а вот близких подруг не было. Когда мы только поженились, Сэди, возможно, обсуждала нашу проблему со своей матерью, но и в этом я не уверен. Отношения у них были не очень уж доверительные. Они любили друг друга, однако, как и все ирландцы, проявляли свои чувства довольно сдержанно. Сейчас люди только и делают, что разговаривают. Хотят снять груз с души. Ага, как будто это так легко. Особенно сильно за неразговорчивость ругают мужчин. А что до ирландцев, с возрастом все становится еще хуже. Мы словно погружаемся в свое одиночество, самостоятельно решаем все проблемы. Мужчины сидят в барах по одному и мысленно обдумывают волнующие их вопросы. Конечно, если бы ты сидел сейчас рядом, сынок, то ничего такого и не заметил бы. Я бы не знал, с чего начать. В голове у меня все вырисовывается довольно складно, но чтобы высказать это вслух, живому человеку? Нет, к подобному мы не привыкли. Нас не учили такому ни дома, ни в школе, ни в церкви. Вот и неудивительно, что в возрасте тридцати, сорока и уж тем более восьмидесяти лет нельзя просто взять и открыться кому-то. Инженеры ведь не умеют от рождения проектировать мосты – они учатся. Тем не менее, несмотря на всю боль и пустоту, что заполняли тогда нашу жизнь, я решил попробовать.

Однажды в ванной я увидел пропитанную кровью салфетку – свидетельство очередной неудачи – и с трудом выдавил из себя что-то вроде:

– Ну, ты как?

– Не надо, Морис.

– Сэди…

– Прошу, Морис, не надо. Я не могу сейчас об этом говорить.

Она выставила вперед руку, как бы пресекая мои дальнейшие попытки, и просто вышла из кухни. Я уселся на стул и начал водить пальцем вокруг узелка на поверхности деревянного стола. Бесконечное тиканье часов над плитой вдруг показалось настолько раздражающим, что я едва не швырнул в них газетой. Как же я мучился от собственной бесполезности! Для мужчины, привыкшего, что любую проблему можно решить большой суммой денег, это была настоящая пытка.

Заводить разговор с твоей мамой я больше не пытался. Мы стали обходить друг друга стороной и встречались только в постели, где, стараясь избавиться от нашего тяжкого бремени, предпринимали еще одну тщетную попытку. Как-то вечером Сэди отвернулась от меня, и наши попытки прервались на несколько недель. Измученная совместным несчастьем, она не хотела пробовать снова. Молчаливая пропасть между нами становилась все шире и глубже, и вот вскоре нам уже не о чем было поговорить за чаем.

А потом в Данкашеле появился доктор Артур Макрори. Не успел он открыть запись на прием, как мы уже стояли в очереди. Понятия не имею, с чего Сэди взяла, будто он лучше доктора Мэтьюса в Рейнсфорде. Вот как все было. Однажды вечером я вернулся домой, а она уже ждала меня у двери. Помогла снять пальто и ботинки, усадила за стол, сама села напротив.

– Морис, мы с тобой пойдем к врачу.

– Куда?

– В Данкашел, там теперь новый доктор.

– И зачем нам идти к нему? – спросил я, поглядывая на плиту – нет ли там ломтика ветчины к чаю.

– Ну, чтобы он посмотрел, – ответила Сэди, кивком показывая куда-то вниз.

– А, понял.

– Так ты пойдешь со мной?

– Допустим.

– Отлично. Тогда во вторник в четыре. Не забудь принять накануне ванну.

Нас встретил молодой и уверенный в себе врач, такой отзывчивый, что я даже насторожился. Сам-то я привык проявлять доброту только по отношению к близким людям, поэтому не ожидал подобного от незнакомца. Зато Сэди поверила каждому его слову и загорелась надеждой. Она отвечала на вопросы доктора, я же все время молчал. Макрори пытался вовлечь меня в беседу, но у меня в горле будто застрял огромный валун. В отличие от жены, я не мог вот так запросто делиться с врачом деталями нашей интимной жизни. Как только Макрори обращался ко мне с вопросом, Сэди клала руку на мое колено и отвечала вместо меня. Доктор дал нам несколько указаний и пообещал следить за развитием ситуации, если мы снова обратимся к нему за помощью.

– Прежде всего, анализы, – сказал он.

Перед уходом я все-таки сумел вымолвить одну фразу:

– И во сколько все это нам обойдется?

Сэди выставила меня за дверь.

На протяжении следующих месяцев наша жизнь превратилась в сплошные анализы, графики и приемы у врача. Я чуть с катушек не съехал из-за всех этих долбаных периодов и циклов. Вообще не понимал, о чем идет речь. Просто делал то, что от меня требовалось. Выполнял задачу по расписанию и не лез не в свое дело, когда в календаре стоял жирный крест.

– Что ж, Сэди, должен сказать, что результаты довольно обнадеживающие, – с улыбкой сообщил доктор Макрори в один из наших визитов весной. – Анализы не выявили никаких проблем. Если мы продолжим действовать по плану («Мы?» – изумленно подумал я), то вскоре нас будут ждать радостные вести. Да, все очень даже неплохо.

И он не соврал. Спустя три недели после его громкого заявления наши чаепития оживились. Сэди наконец-то забеременела и не могла сдержать радость. Как и я. Мир, казалось, стал прекраснее, люди – добрее ко мне, а я – к ним. Я начал подшучивать над Лэвином, улыбаться Нэнси Реган и даже приподнимать шляпу при встрече с управляющим банком.

Нашей малютке Молли предстояло родиться девятого января 1966 года. Правда, мы еще не знали, что это будет девочка. Точнее, я не знал, а вот Сэди была в этом твердо уверена. По дороге из Данкашела накупила розово-желтого постельного белья и пару крошечных платьиц. На каждом приеме доктор утверждал, что маленькое сердечко бьется громко и четко. Крошка резво дергала ручками и ножками, чем приводила свою маму в полный восторг. Не зря говорят, что женщины во время беременности как бы светятся. Помню, Сэди просто сияла. Все вокруг нее искрилось в радостном предвкушении.

И у меня с работой ладилось. И с коровами, и с покупкой земли дела шли успешнее, чем я ожидал. Я начал сдавать комбайны и тракторы в аренду, вкладывал в это много сил и времени, и результат не заставил себя ждать. Нанял пару надежных ребят, на чьи плечи переложил всякие повседневные заботы, пока сам занимался развитием бизнеса. Счастливая жена, новый дом, малыш – о чем еще можно мечтать? Я всем воздавал по справедливости, чтобы никому не пришлось беспокоиться или чего-то просить. По крайней мере, так мне казалось.

Как-то вечером я вернулся домой и обнаружил Сэди на кухне. Она внимательно смотрела на свой восьмимесячный живот.

– Я ее не чувствую, Морис, – сказала она, взглянув на меня.

– Значит, она спит. – Я сел рядом с ней на корточки, положил руки на ее ладони поверх живота, поверх Молли. – Решила немного вздремнуть.

– Не может такого быть, Морис. В это время она обычно вовсю кувыркается.

– Не волнуйся. Давай-ка я заварю нам чай, а ты пойди приляг.

Сам я думал совсем о другом – о встрече с Джимом Лоури, юристом из Навана, который продавал землю на севере Мита от лица недавно скончавшегося фермера. В той части графства тогда еще никто не сдавал оборудование в аренду, и я решил стать первопроходцем. Участок был не очень большой, но меня прежде всего интересовали ангары для сельскохозяйственной техники, просторные и современные. Как раз то, что надо. Ферма располагалась близ границы с графствами Каван, Монахан и Лаут, поэтому хороший доход был обеспечен. Такую возможность не упускают.

Сэди послушно пролежала в кровати весь вечер, глядя на живот с притихшей Молли.

В восемь я заглянул в спальню и сказал жене, что отлучусь всего на полчасика.

– Попробуй заснуть, я скоро приду.

Я не дождался ответа, не обратил внимания на взволнованное выражение ее лица. Без зазрения совести завел машину и уехал заключать очередную сделку.

Вернулся я около одиннадцати, довольный благоприятным исходом дела. На цыпочках пробрался в комнату, однако Сэди еще не спала.

– Где ты был? – дрожащим голосом спросила она. – Я обзвонила все ближайшие гостиницы. Ты же сказал, что скоро вернешься.

– Я и сам не думал, что так задержусь, – ответил я, снимая носки.

– Ее больше нет, Морис. – Теперь Сэди говорила более уверенным тоном, почти лишенным эмоций. Никаких слез, никакой истерики. Не помню, звучал ли в ее голосе упрек. «Ее больше нет» – и все. – Поехали в больницу.

Мы сели в машину и отправились в Дублин. За всю дорогу не сказали друг другу ни слова. На следующий день стимулировали искусственные роды. Пятнадцать минут… Всего пятнадцать минут мы подержали на руках нашу фарфоровую куколку с золотистыми волосами. Пухлые щечки, ямочка на подбородке, губа с красным родимым пятном, будто малышка беспрестанно сосала ее, пока находилась внутри. Девочка лежала тихо и неподвижно, но твоя мама все равно начала ее укачивать, напевая что-то себе под нос. На желтое одеяльце капали слезы.

– Молли, вот как тебя зовут. Наша прекрасная Молли.

Мне пришлось забрать ее у мамы. Надеюсь, сынок, ты никогда подобного не испытаешь. Из меня словно выдернули все внутренности, оставив лишь безжизненную оболочку. Я осторожно сдвинул в сторону мамину руку и забрал у нее сверток с младенцем, превозмогая реальную, физическую боль. Молли, наша прекрасная Молли. Я коснулся губами мягкой щеки, и все мое тело содрогнулось от горя при мысли о том, что мне не суждено было по-настоящему узнать ее.

– Прости меня, – шепнул я на ухо Молли, чувствуя запах чистого хлопкового одеяльца. Я просил прощения за то, что не помчался с ее матерью в больницу еще вчера вечером – может, тогда малышку успели бы спасти.

Хотя ее глаза были закрыты, а меня страшно мучили угрызения совести, я все равно улыбнулся перед тем, как отдать девочку акушерке. Этой улыбкой я хотел выразить Молли свою безграничную, безоговорочную любовь. Незнакомка унесла нашу дочь из палаты. Я взял маму за руку, встал рядом с ней на колени и склонил голову. Она провела ладонью по моим волосам и прижалась ко мне лбом.

Похороны были скромными. Молли лежала в крошечном белом гробу, и ближе всего к ней стояла твоя мама. Я поддерживал ее сзади на случай, если она упадет. Пришли моя мать и твоя тетя Мэй (Дженни не успела, через месяц приехала к нам в гости на несколько дней), бабушка Мэри и дедушка Майкл, а еще тетя Норин, доктор Макрори и Роберт Тимони-старший, тот самый юрист. Несмотря на цветы и ароматические свечи, в больничной часовне, расположенной на цокольном этаже, пахло лекарствами. Свет проникал внутрь лишь через три небольших окошка под потолком. Стоял ясный морозный день, по голубому небу наперегонки плыли белоснежные облака, будто стремясь в прекрасную невидимую даль. Помню, я наблюдал за ними под гул молитв и проезжающих мимо машин. Поминальную службу совместно провели капеллан при больнице и отец Форрестер, приходской священник из Рейнсфорда. Затем мы поехали на кладбище и похоронили Молли в той могиле, где сейчас покоится твоя мама, в пяти рядах от Тони и моего отца. За все время я не проронил и слова: ни в обращении к Господу, ни в ответ на соболезнования тех, кто пришел проститься с Молли. Со смертью дочери я лишился всех сил.

После этого я вновь стал проводить все больше и больше времени вдали от дома и Сэди. Вставал до рассвета, измученный чувством вины, и возвращался за полночь. Жена смотрела на меня осуждающе – и имела на это полное право, – но я старался избегать ее взгляда. Каким же я был идиотом! И все ради какой-то чертовой сделки, ради клочка земли! И днем, и даже ночью, во сне, меня душили бесконечные «если бы только…». Сэди на глазах старела: морщины все глубже прорезали лицо, в волосах засеребрились седые пряди, – а я ничего не мог с этим поделать. Я смотрел на происходящее сквозь пальцы и просто уходил прочь, бежал. То было время хлопающих дверей, которые закрывались у меня перед носом.

Интересно, наблюдала ли она за мной? И если да, то что заметила? Сам-то я боялся даже в зеркало посмотреть. Был уверен, что из каждой по́ры сочится жадность, превращаясь в темные круги под глазами рядом с моим шрамом. Я лишился своего волшебного голоса и стал хрипеть.

Через пару недель (или через месяц) после похорон к нам заявился доктор Макрори с чемоданчиком в руке.

– У нас все хорошо, – сказал я, даже не посмотрев на него. Постукивая палкой о ботинок, я ждал, когда до врача дойдет мой намек, что пора уходить.

– Я хотел бы повидать ее, Морис. Убедиться, что все в порядке. Вы же не будете против, если я зайду?

Палка отстукивала ритм громче и громче. Естественно, я был против. Зачем он вообще явился? Неужели нельзя оставить нас наедине с этим ужасом? В конце концов, я все же сдался и указал ему палкой на дом – пусть идет, – а сам молча отправился в поле.

Надо отдать должное этому Макрори: он действовал из благих намерений и даже не думал отступать. Иначе и не знаю, что бы с нами было. Когда, переделав все возможные дела, я наконец возвращался домой, то обнаруживал следы его посещений – брошюры у чайника или на столе рядом с креслом, в котором я любил пить чай с печеньем. Со временем листовки покрылись пятнами и крошками, но чем сильнее я их игнорировал, тем выше вырастала стопка. Одна из них каким-то образом попала в карман моей куртки. Я случайно достал ее, когда искал тряпку в тракторе. «Как справиться с горем». Лучше бы Сэди положила что-нибудь другое, например: «Как справиться с чувством вины». Я смял бумажку. И после этого сминал все остальные, которые появлялись в доме.

Несколько недель спустя, когда я уже привычным образом пробрался в постель в темноте, Сэди вдруг прошептала:

– Давай попробуем еще раз.

Было поздно, около двух часов ночи. Домой я вернулся в начале первого и уснул в гостиной перед телевизором, а потом программа кончилась (круглосуточного вещания еще не было), и меня разбудил жуткий шипящий шум.

– Ладно, – ответил я как ни в чем не бывало, хотя на самом деле, прости меня, Господи, я не желал проходить через это снова. Вглядываясь во мрак, я все думал: что же нашло на эту женщину? Неужели она не понимает, что вышла замуж за человека, для которого деньги важнее жизни ребенка? Такой ли отец нужен ее малышу, если этот малыш каким-то чудом вообще выживет?

Однако я был в долгу перед Сэди и не отказал ей.

Следующей ночью нервничал, будто перед первым разом. Нет, даже хуже. Меня прямо трясло от ужаса, пока Сэди была в ванной. Когда она наконец появилась, я заставил себя посмотреть ей в глаза. «Пожалуйста, не возлагай на меня снова этот груз», – молил я взглядом, но она коснулась моей щеки и поцеловала меня, и я понял, что прощен. Едва сдержал слезы облегчения. Ее спасительная доброта разливалась по моему телу.

Девять месяцев в ожидании тебя были самыми тяжелыми в жизни. По крайней мере, тогда мне так казалось. Я не соображал, куда иду или еду. Серьезно, я выходил из дома, делал несколько шагов и тут же возвращался – проверить, все ли в порядке с Сэди. А если уезжал куда-нибудь далеко, то без конца ей названивал. Как в тот вечер, когда я набрал домашний номер из отеля «Роял каунти», потому что перед отъездом она сообщила, что ее рвало.

– Ради всего святого, Морис, перестань уже. Просто бекон не переварился, вот и все. А оттого, что приходится постоянно вставать с дивана и идти к телефону, мне только хуже, – сказала Сэди после моего четвертого звонка.

Я вообще не хотел ехать на эту чертову встречу, но она настояла, чуть ли не вытолкнула меня за дверь. А еще однажды Сэди решила съездить к отцу и побыть с ним пару дней. Я отвез ее, выпил чаю и начал собираться домой, однако даже машину не смог завести и остался там с ней.

И, кстати, я не пропустил ни одного приема у врача.

– Морис! Снова вы? – приветствовал меня доктор Макрори на нашей очередной встрече. Я настоятельно желал посещать его как минимум раз в неделю.

Двадцатого февраля 1969 года ты появился на свет с громким криком, крепкий как бык. Ты кричал за двоих, и Сэди с улыбкой говорила, что это от старшей сестры тебе достался такой запас сил. Я наблюдал за тем, как она растет, представлял ее рядом с тобой в самые важные моменты жизни. Первые шаги, первое слово, первый день в школе, выпускной бал. Все это время наша дочь обитала у меня в голове, но Сэди ничего об этом не знала. Молли была вылитая мама, только волосы светлые и немного волнистые. Сэди обзавидовалась бы. Не слишком худая, стройная – в самый раз. Решительная, всегда добивается своего. Прекрасно понимает, что хорошо, а что плохо. Никаких компромиссов, никакой неопределенности. Мне это в ней нравится. Однако у Молли есть свои слабости, и мне хочется ее защитить.

Скажешь, это бред – гоняться за призраком, когда рядом растет настоящий сын? Пусть так, но я словно лишился части своего сердца. Теперь я понимал, что испытывала моя мать.

В смерти Молли, знаешь ли, я винил не только себя. Досталось и нашему Создателю. С уходом Тони моя вера и так подверглась испытанию, а когда Он забрал еще и Молли… В общем, я решил, что с меня хватит. Твоя мама при этом продолжала верить. По воскресеньям я отвозил ее на службу, а сам ждал у церкви либо сидел в машине. Внутрь я не заходил. Еще чего, доставить Ему такое удовольствие.

После твоего рождения мы с Ним примирились – в некотором смысле. Моего полного прощения Он все равно не заслужил, да и вера была уже не так крепка. Знаю, всеми этими бедами Он якобы нас испытывает… Бог дал, Бог взял, и все такое. Только никакими словами из Библии, никакими умиротворяющими речами отца Форрестера невозможно было унять боль от смерти Молли. За что такая несправедливость? Порог Его дома я переступал лишь на похоронах Норин и твоей матери, хотя в последнем случае к Нему это вообще никак не относилось, ведь я пошел туда ради Сэди. У нас с Ним теперь есть неписаное правило: Он лишний раз меня не трогает, а я время от времени мысленно произношу молитву. Своего рода джентльменское соглашение – и оно работает. Недавно мы заключили еще одно, хотя об этом пока помолчу. Потерпи еще чуть-чуть.

Эмили напоминает мне Молли. Миниатюрная, светловолосая, изысканная. Когда я впервые пришел сюда забронировать номер и увидел ее, у меня едва не подкосились колени. Передо мной стояла моя дочь, и я не мог вымолвить ни слова. Кстати, я еще не рассказывал о том, как познакомился с Эмили?

Видишь ли, Джейсон Брутон, муж Хилари Доллард и отец Эмили, действительно открыл здесь гостиницу. Парень слов на ветер не бросал. Случилось это в 1977 году, уже после твоего рождения. Приглашение на открытие я от твоей мамы спрятал. Она бы обязательно захотела пойти. За годы, прошедшие с момента нашего «столкновения», я периодически встречал Джейсона в деревне. Он вечно куда-то спешил: увидев меня, кивал или коротко здоровался. Я в ответ немного приподнимал руку. Сожаление – слишком громкое слово для этой ситуации, но все-таки зря я не узнал этого парня поближе. Ему можно было доверять. Он так отважно выпрашивал более высокую цену за землю Доллардов… Хотя сомневаюсь, что Джейсон уделил бы мне время, даже если бы я попытался сократить пропасть между нами и завести разговор. Лично я на его месте не стал бы. Думаю, это пошло ему на пользу. А шанс все исправить выпал нам девятнадцать лет спустя, на твоей свадьбе в девяносто шестом.

– Мистер Хэнниган, рад приветствовать вас в отеле «Рейнсфорд-хаус». – Джейсон протянул мне руку из-за стойки регистрации. В тот день мы пришли посмотреть номера. – Люди думали, что гостиница долго не протянет, но мы по-прежнему здесь – так что выкладывайте ваши денежки, – добавил он с широкой ухмылкой.

Словно только и ждал этого момента. Я не мог не улыбнуться. Однако именно ты пожал руку Джейсону и отвел его в сторону, а я смотрел на вас со стороны и заметил, что парень сильно осунулся, да и костюм на нем повис. Конечно, прошло больше двадцати лет с тех пор, как я видел его молодым и красивым, но Джейсон не просто постарел. Казалось, если положить руку ему на плечо, это исхудавшее тело тут же рассыплется. Тогда я еще не знал, что у Джейсона рак. Через три месяца он умер.

– Морис, что же теперь делать со свадьбой?! – завопила твоя мама, услышав о кончине Джейсона. – Надеюсь, отменять не придется. Хилари возьмет на себя управление отелем?

– Сэди, человек еще не упокоился, а ты уже собралась изводить его жену вопросами. Дай ей время прийти в себя.

– Спасибо, а то бы я без тебя не догадалась. Пошла бы спрашивать прямо сейчас. За кого ты меня принимаешь, Морис Хэнниган?

Когда Сэди обращалась ко мне по имени и фамилии, я понимал, что пора заткнуться.

– Позвоню Кевину. Сколько сейчас времени в Штатах? Вечно я путаюсь, Морис. Ну, сколько там сейчас?

Последовали бесконечные звонки. Вы с мамой обсудили все возможные варианты развития событий – вплоть до того, что гостиницу закроют и нам, упаси господи, придется ставить шатер в саду. Я аж в кресле заерзал, услышав об этом. Спустя три недели все беспокойства сошли на нет, потому что отель, к моему великому сожалению, продолжал нормально работать. А вот счет за телефон пришел просто огромный.

– Морис, тебя совсем не волнует, как пройдет свадьба твоего единственного сына? Ты, похоже, и бровью не повел бы, сгори эта гостиница дотла.

– Ох, Сэди, о таком я и мечтать не осмеливаюсь…

Разве так отвечают умные мужчины? Нет, будь я посообразительнее, то ответил бы, что возмущен происходящим и полностью поддерживаю желания сына.

– Надоела ваша дурацкая вражда! Какой же ты мелочный! Не видишь того, что у тебя под носом. Твой сын, наш чудесный мальчик, женится и хочет устроить свадьбу в этом отеле, а ты думаешь лишь о том, как плохо относились к тебе Долларды. Да забудь ты об этом! Знаешь, кто должен быть добрым и любящим? Отец. Только у тебя не очень хорошо получается.

Она встала с кресла, бросила свое вязанье на диван и вышла из гостиной, хлопнув дверью. После этого на долгих семь дней я остался без обеда и ужина. Никаких тебе рагу, никаких лепешек или свежеиспеченного хлеба. Правда, как-то вечером я почуял аромат выпечки, но на столе было пусто, и я решил, что от голода у меня разыгралось воображение. Нет, Сэди действительно испекла хлеб – и унесла его с собой в спальню, откуда в знак протеста не вылезала целую неделю. Я тем временем ел бутерброды с маслом из покупного хлеба, а она сидела наверху и слушала радио. Спать я уходил в твою комнату. Не представляю, как она продержалась без телевизора. Наверное, ставила вечерние передачи на запись, а днем, пока меня не было, смотрела с видеомагнитофона. Она была умная женщина, хорошо разбиралась в технике. И уверенно разыграла карты, добившись желаемого: на седьмой день я сдался.

Всю неделю я размышлял над тем, как мне окончить нашу войну. В подробностях обсуждал плюсы и минусы каждого варианта с Тони и Молли. Цветами и шоколадкой на этот раз не отделаться. После стаканчика виски в пабе «У Хартигана» мы пришли к решению. Под дверь спальни я сунул конверт, оставив кончик торчать со стороны коридора – когда он исчезнет, я пойму, что Сэди забрала письмо. Спустился в гостиную и сел на свой диван, а уже через минуту появилась Сэди. Села рядом, положила голову мне на плечо. Мы взялись за руки и молча разглядывали семейное фото на каминной полке. Уже скоро, как только Розалин скажет: «Согласна», вместо этого снимка из трех человек появится новый.

– Ты хороший отец.

– Есть к чему стремиться, – ответил я, радуясь перемирию.

– Уже сообщил им?

– Конечно, звонил в четверг. Все улажено и оплачено. Через три недели их ждут романтические выходные в гостинице.

– И ты сам все это устроил?

– Я же взрослый мужчина, Сэди.

– Наверное, тяжело было взять и пойти туда.

– Ничего страшного, я снял номера всего за пять минут.

– Номера? Морис, ты понимаешь, что в Америке они и так живут вместе?

– В Америке они могут делать что угодно, а здесь у них будет два номера на три ночи.

Разумеется, я приврал: добровольно переступить порог гостиницы и правда оказалось очень и очень трудной задачей. Однако я был доведен до такого отчаяния, что все-таки заставил себя подойти к стойке регистрации и забронировать для вас номера на выходные. Когда из служебного помещения вышла девушка, я потерял дар речи.

Передо мной стояла Молли. Именно такой я всегда ее представлял: уверенная в себе, улыбчивая и при этом немного скромная, что только придавало ей очарования. Я нервно сглотнул и схватился за стойку. Видишь ли, вопреки всему, в девушке проступали их черты.

– Ты, должно быть, из Доллардов, – наконец вымолвил я.

– Нет, я из Брутонов. Эмили Брутон. Фамилию Доллард носила моя бабушка Рейчел.

Тогда Эмили было всего лет двадцать. Ее мелодичный голос звучал очень нежно, а на губах играла улыбка, прекраснее которой я в жизни не видел.

– Так ты дочка Джейсона?

– Все верно, Джейсон и Хилари – мои родители.

– Твой отец мне нравился.

– Он был хорошим человеком… – Эмили кивнула и с улыбкой опустила глаза, возможно, вспоминая какой-то приятный момент, связанный с ним. – Простите, я не знаю, как вас зовут. Я долгое время училась в школе-интернате, а потом в университете… Вернулась совсем недавно, буду помогать, раз папы теперь нет.

Она посмотрела на меня своими добрыми карими глазами. Я улыбнулся в ответ, понимая, что все изменится, как только я представлюсь.

– Хэнниган. Ваш сосед.

– А, мистер Хэнниган, – отозвалась Эмили после паузы, переварив услышанное.

Ее ясный взгляд померк, и теперь я видел в нем недоверие и неприязнь к человеку, скупившему их земли.

– Что ж, ясно. – Она убрала волосы за ухо и кашлянула, чтобы потянуть время. – Чем могу помочь?

Поначалу мне казалось, что я немного схожу с ума, принимая ее за Молли. Однако за следующие несколько месяцев я узнал Эмили получше, и это ощущение не притупилось. Наоборот, стало только сильнее – и все из-за ее характера. Она шла по жизни с отвагой. Судьба уже в молодом возрасте лишила ее возможности самой выбирать свой путь и забросила сюда. После смерти отца юной девушке досталась гостиница и убитая горем мать. Как Эмили потом мне рассказывала, Хилари не проявляла ни капли интереса к бизнесу. Она вообще изначально была против затеи Джейсона. Они познакомились в Дублине, в гостинице его семьи, и тогда Хилари подумала, что наконец-то сможет вырваться из старого разваливающегося дома, который ее родители, Рейчел и Регги, тоже ненавидели всей душой.

– Пусть делает что хочет, – сказала Рейчел, когда Хилари сообщила ей о задумке Джейсона. – Лишь бы отопление провели, а то я всю жизнь мерзла в этом чертовом доме. Может построить хоть зоопарк – главное, чтобы тут было тепло.

И вот Эмили унаследовала отель «Рейнсфорд-хаус».

Если бы она выжила – это я про Молли, – то была бы в точности как Эмили. Улаживала бы дела с такой же самоотверженностью. И отца бы она обязательно приструнила. Я стал бы совершенно другим человеком.

– Знаешь, я не такой ужасный, каким меня считают, – сказал я Эмили в тот самый день, когда мы только познакомились. Она склонилась над компьютером, чтобы забронировать для вас номера.

– Я этого не говорила.

– Оно и так видно. – Я присмотрелся к ее лицу: сможем ли мы вообще наладить общение? Странное это было чувство, ведь я никогда раньше не волновался о том, что обо мне думают другие. – Покупка земли – это просто бизнес. Ничего личного. – Я кашлянул. Что же еще сказать? – Наверное, нелегко теперь без отца, – в итоге добавил я, собравшись с мыслями.

Эмили перестала печатать и подняла голову. Она разглядывала меня целую вечность, будто пытаясь раскусить какой-то мой хитрый план, но так ничего и не ответила. После этого я вообще не знал, что делать дальше, и тут вдруг заметил ее слезы. Эмили уперлась локтями в стол и всхлипнула. В момент паники запоминаются самые неожиданные детали. Мне вот запомнился звон монет. Я оцепенел и, как идиот, начал перебирать мелочь в кармане.

– Ну-ну, тише, – кажется, прошептал я. Или, может, протянул к ней руку, тщетно стараясь успокоить. Когда я понял, что лучше ей не становится, то сказал: – Подожди, я сейчас.

Сходил в бар, налил две порции «Бушмиллс» и вернулся, но Эмили исчезла. Самым наглым образом я обошел стойку и постучал в дверь кабинета. Не дожидаясь разрешения войти, открыл дверь – она сидела за столом, пряча лицо в ладонях.

– Выпей-ка. – Я протянул ей стакан. – Полегчает.

Эмили перевела взгляд на виски, потом на меня. Наконец взяла стакан, понюхав, отпила немного и сморщилась.

– Да, к этому еще надо привыкнуть.

Я тоже сделал глоток.

– Они вас ненавидят, мистер Хэнниган, – сказала Эмили, выпив еще чуть-чуть. – Вы дали им очень мало денег за очень большой кусок земли – так мне всегда говорили.

– Все верно. Я человек деловой.

К моему удивлению, на ее лице мелькнула едва заметная улыбка. Эмили пришла в себя, откинулась на спинку кресла и показала мне на стул с другой стороны стола. Я устроился напротив. Эмили постукивала ногтями по стеклу и наблюдала за тем, как вздрагивает жидкость в стакане.

– Он убил отца. Чертов отель, мечта всей его жизни… – заявила она, глядя на виски. Затем выпила все до дна и поежилась. – Мы по уши в долгах, – продолжила Эмили, обращаясь к пустому стакану. – А мама, она… она вообще не в себе. Убита горем. Тем временем мы теряем все деньги из-за отеля, который никто не захочет купить.

– Уже выставили на продажу?

– Пока нет. Я как раз затем и приехала, чтобы разгрести дела. Мама на успокоительных, толком не соображает. Так что все теперь на мне. Хорошее начало, ничего не скажешь, – с усмешкой продолжила Эмили, показывая в мою сторону. – Призналась во всех неудачах своему врагу. Ну что, вы рады, мистер Хэнниган? – Она перегнулась через стол и посмотрела на меня большими ясными глазами. – Рады узнать, что скоро мы окончательно разоримся?

А чего еще я ожидал – что она меня простит? Простит за все, что я с ними сделал? За то, с каким удовольствием я каждый год заглядывал в земельные книги, чтобы увидеть свою фамилию в той графе, где раньше стояла их? Неужто я думал, будто эта девчонка, которую я лишь десять минут назад представлял собственной дочерью, скажет, что все в прошлом, и не станет винить меня в смерти отца? В кабинете воцарилась тишина, только компьютер едва слышно гудел. Я поболтал остатками виски в стакане, зачарованно глядя на то, как жидкость касается стенок и снова опускается на дно. Наконец, пришло время сделать выбор: либо уйти, так и не забронировав для вас выходные в отеле, либо переступить через себя и ответить ей. Я допил виски и сказал:

– Знаешь, а я тут когда-то работал.

– Да, мама что-то такое упоминала.

– Местечко было не из лучших. Твой прадед Хью обладал трудным характером, а двоюродный дед Томас… В общем, драться они оба умели. Смотри, – показал я на свой шрам, – это у меня от Томаса.

– О боже. – Увидев шрам, Эмили вздрогнула, затем опустила голову и издала полный отчаяния вздох. Уперлась рукой в подбородок и отвела глаза, словно пытаясь заглянуть в будущее, которого она не просила. Снова заблестели слезы, и я пожалел, что втянул ее в чужие переживания, взвалив на ее плечи вину за предков.

– Сколько нужно? – вырвалось вдруг у меня, и я удивился своему вопросу не меньше Эмили.

– В смысле? – Она откинулась в кресле, вытирая слезы.

– Чтобы вылезти из долгов. Сколько нужно, чтобы не продавать отель?

Вот так я связался с гостиничным бизнесом, проще простого. Роберт, мой адвокат, до последнего меня отговаривал.

– Морис, ты в своем уме? Сейчас никто не вкладывается в эту сферу – по крайней мере, в наших краях. Занимайся своей сельхозтехникой. Дался тебе какой-то отель.

Однако ему не удалось меня переубедить.

– Делай как сказано! – Я стукнул кулаком по столу, чем напугал нас обоих до полусмерти. Больше он мне не перечил.

Мы держали все в тайне: я, Эмили и Роберт. Ни ты с мамой, ни Хилари ничего не знали. А вот Молли была в курсе. Я встретил ее вскоре после того, как подписал необходимые документы. Гулял по полям, и вдруг она пробежала мимо меня. На вид ей было лет двенадцать. Понимаешь, каждый раз Молли появляется в разном возрасте. Она прыгала вокруг меня, закрыв глаза, и смеялась – тогда я ей и сказал. Сначала подумал, что она не услышала, но перед тем, как снова исчезнуть, Молли улыбнулась мне и показала поднятый вверх большой палец. Этого было вполне достаточно.

Мне принадлежит сорок девять процентов гостиницы. Сорок девять процентов этого табурета, на котором устроились все сто процентов моей задницы. Сорок девять процентов за шрам на лице, за украденное детство и моего вечного врага Томаса Долларда. Интересно, как бы вы отреагировали, если бы во время свадебных танцев и фуршета узнали, что все это почти наполовину мое? Что счастливая пара спала в моей кровати? Однако хвастаться я не хотел, поэтому так долго хранил эту мрачную позорную тайну. Чем гордиться? Напротив, я желал как можно скорее обо всем позабыть. Мы с Эмили договорились, что я буду примерным теневым партнером и не стану лезть в ее дела.

Она сумела удержать отель на плаву и справилась даже с экономическим кризисом, что разразился шесть лет назад. И хотя принятое решение давило на меня тяжелым грузом, Эмили, я думаю, пришлось куда хуже. С моей-то стороны я был единственным, кого мог задеть этот поступок, и, кажется, я справлялся довольно неплохо. А вот для Эмили… Тут и сравнивать не стоит. Для нее это было своего рода предательство. Наверное, считала, что отец в могиле перевернулся в тот день, когда мы с ней заключили сделку. Кстати, мы никогда особо не обсуждали случившееся. Мы оба оказались в данной ситуации лишь из-за того, что в дело вмешалась человеческая слабость. В последующие годы я держался особняком, да и Эмили тоже. Объединял нас общий секрет, который мы не упоминали до тех пор, пока однажды ко мне не пришел Роберт.

Мы со Светланой вновь остались наедине. Она достает бокалы из посудомойки. Тишина нарушается только позвякиванием стекла. Эмили ушла проверить, как идет ужин. Я, кстати, и сам немного проголодался.

– Как насчет фирменного тоста, Светлана?

– Какого тоста?

– Фирменного.

Она смотрит на меня так, будто я вдруг заговорил по-ирландски.

– Просто спроси на кухне, они поймут.

– Я пойти узнать. – Светлана скрывается за дверью в подсобку, вид у нее слегка обеспокоенный.

Теперь здесь только я и мое отражение, хотя лучше бы его не было. Оно лишний раз напоминает о том, что вечер еще в самом разгаре. Смотрит на меня, как бы говоря: «Думаешь, ты правда на это способен, Здоровяк?»

– Сделать, но через двадцать минут. – Светлана вернулась и теперь упирается локтями в барную стойку прямо передо мной таким уверенным движением, словно проработала тут много лет. – Сейчас готовить ужин, очень заняты. Я заказывать? Вы подождать?

– Заказывай-заказывай. А я пока выпью еще одну бутылочку прекрасного стаута.

Стаут, конечно, напоминает мне о Тони, но изначально к этому напитку меня приучил отец. Не подумай, он не был пьяницей – приходил домой с бутылочкой пива лишь в те дни, когда чувствовал, что заслужил ее, а случалось это редко. Еще реже он выпивал в баре и уж точно никогда не бывал в этом заведении. Если бы оно тогда и работало, он бы никогда не переступил его порог. Паб «У Хартигана» – вот куда он ходил.

– Думаю, сегодня мы заслужили, сынок, – говорил он в дни удачной торговли и вел меня через мост. Я понимал все без лишних намеков и с улыбкой следовал за отцом, сглатывая слюнки.

– Не забывай, сын, что эта красавица – золото дураков.

Он с опаской смотрел на оседающую пену, как на брыкучую корову, и до последнего оттягивал первый глоток: сначала доставал из кармана трубку и хорошенько набивал ее табаком, сминая листья большим пальцем. А затем, наконец-то отпив стаута, громко выдыхал, словно человек, оказавшийся у жаркого огня после долгих часов на морозном ветру.

– Если ты однажды будешь при деньгах, сынок, – продолжал отец, – не потакай этой распутнице. Она опустошит твои карманы и превратит тебя в пьяного дурака.

После этого он разжигал трубку, затягивался и попыхивал. В глубине чаши мелькали оранжевые огоньки.

Выслушав его нравоучения, я мог спокойно выпить и на расстоянии полюбоваться миссис Хартиган или одной из ее дочерей, помогающих утолить жажду тех, кто в тот вечер пришел в паб отметить свой успех или залить горе. Ни с кем из них мы не разговаривали, однако я любил прислушиваться к беседам посетителей. Тем же самым занимался и отец – он ловил обрывки информации, которые могли бы нам пригодиться. Вот так несколько лет спустя мы и купили первый земельный участок. А когда в разговорах не было ничего интересного, я просто рассматривал помещение, и мой взгляд частенько останавливался на свисающей с потолка паутине, плотной, как веревка.

– Ну, ты все? – вскоре спрашивал отец. Мы прощались с хозяйкой паба и уходили.

Отец не доверял никому, кроме своих кровных родственников. (Как он вообще женился с таким подходом, трудно сказать.) Недоверие проявлялось и в рабочих делах: он торговался до тех пор, пока не получал наиболее выгодное предложение. Он вечно повторял всем: «Хочешь меня обдурить, да?», и я порой даже отводил взгляд от его собеседника – настолько мне было неловко. Однако потом я заметил, что отцовская бесцеремонность помогает увеличить наши доходы. Он был мастером манипуляций. Я следил за выражением его лица, прислушивался к намеренным паузам, считал секунды до следующей фразы. Запоминал слова, жесты, позы. Я всему научился и, когда настало время, с готовностью сменил папу. Многие меня ненавидели, однако в качестве моей продукции не сомневались. Коровы и овцы с заботой выращивались на лучших пастбищах и кормах. Любые их недуги мы пресекали на ранних стадиях. Я заглядывал в стойло и понимал, что ни у кого в округе нет такого хорошего скота, поэтому не стеснялся просить высокую цену. Конечно, бывали времена, когда и за продукт высокого качества давали мало денег. С экономическим спадом, как ни крути, ничего не поделаешь. Я был жертвой кризиса наряду со многими другими, только, в отличие от конкурентов, всегда раньше приходил в норму, внимательнее наблюдал за рынком и атаковал быстрее.

Вот дурак.

Этот тост, сынок, за твою тетю Норин. Если бы не она, твой дедушка Майкл вряд ли принял бы меня в семью. А еще именно Норин разгадала другую часть загадки с монетой. Однако самое главное – это то, как сильно твоя мама любила ее и мучилась с ней. Из-за Норин маму постоянно изводила совесть.

С Норин и остальными родственниками Сэди я познакомился всего через пару месяцев после того, как мы начали встречаться. Сели на автобус, идущий на северо-запад, и поехали в деревушку Аннамо, что в графстве Донегол. Нас встретил твой дедушка Майкл, который был выше де Валеры и толще Черчилля. Сэди обняла отца, как большого плюшевого медведя, и едва не исчезла в складках его пальто – одни только ноги торчали. Когда отец отпустил ее, Сэди, все еще прижимаясь к нему одним боком, взяла меня за руку и притянула к себе, чтобы представить нас друг другу. Я крепко пожал ему руку и поймал взгляд строгих глаз.

– Здравствуйте, мистер Макдона, – сказал я.

Меня не удостоили ответом. Отец Сэди просто кивнул и отпустил мою ладонь. Я решил, что все пропало. Как и любой отец, он прекрасно понимал, каковы мои намерения по поводу его дочери, поэтому я мысленно просил смилостивиться надо мной, обещая ни о чем таком больше не думать. Увлеченный своими размышлениями, я не заметил, как он потянулся к моему чемодану, который я от ужаса крепко зажал в руке. Майкл потянул его на себя, но я никак не отпускал. Представляю, как нелепо мы выглядели во время этого «перетягивания каната» – в особенности я.

– Морис, ну что ты вцепился в чемодан? Отдай его папе, – донеслись до моего встревоженного разума слова Сэди.

– Чемодан?.. Ах да. – Я опустил голову и увидел, что по-прежнему сжимаю ручку потной ладонью. – Отнесу его в повозку. – Я зашагал непонятно куда с достойной жалости решимостью. По шее стекала струйка пота, и до меня вдруг дошло, что я не представляю, куда идти.

– Морис!

Я остановился, закрыл глаза и пошел обратно. Сэди смотрела на меня с неменьшим замешательством и показывала куда-то вправо – на машину. На машину, ты только представь! Ни у кого в те дни не было собственного автомобиля. А вот отец Сэди стоял рядом с открытым багажником своего безупречно чистого авто (и не подумаешь, что он колесит по деревенским дорогам) с видом заскучавшего таксиста – мол, поскорей бы пассажиры уже распрощались с чертовой родней и залезли внутрь.

– Еще лучше, – одобрительно высказался я и положил чемодан в багажник, не смея даже взглянуть на Майкла.

– Сэди, давай вперед. Морис, сядешь сзади – надеюсь, ты любишь собак.

Дорогу до их дома я провел в компании пастушьего пса Динки, который обладал таким же добрым нравом, как и Рычаг. Ему было за меня откровенно неловко. Я посмотрел кобелю в глаза (один глаз был серебристый, другой – коричневый) в поисках поддержки, однако Динки ничем мне не помог. К счастью, в доме меня приняли совсем иначе. Твоя бабушка обняла меня, как настоящего героя, словно почувствовала напряжение особым ирландским шестым чувством, присущим всем матерям, и пыталась компенсировать холодное поведение мужа смехом и улыбками.

Мы расселись в гостиной, и Майкл, не обращая на меня никакого внимания, завел разговор с дочерью – как здоровье, как работа? Сэди с энтузиазмом отвечала, а отец восторженно слушал. В попытке наладить отношения между двумя важнейшими мужчинами в ее жизни Сэди заговорила о моих родных – с ними она, конечно, уже была знакома.

Честно говоря, мою мать не особо интересовало знакомство с Сэди. Отец же, напротив, загорелся этой идеей и даже предложил встретить нас на повозке. Сэди устроилась впереди рядом с ним и всю дорогу болтала. Сестры отдраили дом до блеска и напекли ароматного хлеба. Они порхали вокруг твоей матери, будто к ним в гости явилась какая-то кинозвезда, восхищались ее летним пальто – по-моему, голубым, – ее платьем и жемчугами.

– Ой, да ладно вам, это просто бижутерия. Тетя Мора подарила, когда я уехала из родительского дома. Она живет в достатке, но до настоящих бриллиантов ей все равно далеко. А ожерелье как настоящее, правда? Я ношу его только по особым случаям.

Дженни и Мэй радостно засмеялись. Какая честь! Мама нагнулась, чтобы подложить в печку дров, и тогда на ее губах мелькнула улыбка. Она мало говорила, но старалась поддерживать беседу с Сэди, то хмуря лоб, то улыбаясь в подходящие моменты. Стол застелили самой красивой скатертью, специально к нашему приезду достали фарфоровые тарелки и столовые приборы, подаренные родителям на свадьбу. В тот день хлеб и чай казались особенно вкусными. Мы со смехом и воодушевлением передавали друг другу тарелки с ветчиной и помидорами, вареными яйцами и зеленым луком, свеклой и сыром. На десерт было два блюда на выбор: яблочный пирог и лимонный кекс. Сэди попробовала оба. После ужина мы решили прогуляться. Сестры начали убирать со стола, и Сэди захотела им помочь, но они, смеясь, прогнали ее с кухни.

– Ну и парочка, – с улыбкой сказала она, взяв меня под руку. Мы пошли к главной дороге.

– Могло быть и хуже.

– Перестань! О таких сестрах любой парень мечтает.

– С удовольствием обменял бы свои кресла на их кровать.

– Тебе бы не помешала пристройка, чтобы разместить там маленькую спальню. Получилось бы замечательно.

– Вот как? Уже положила глаз?

– Если тебе повезет, то да.

– Девчонки все равно скоро уедут в Бристоль. У нас там кузен работает на фабрике «Кэдбери».

– Здорово.

– Мэй поедет первая, а Дженни следом за ней.

– Я никогда не была в Англии.

– За маму волнуюсь. Всех детей растеряла, один я с ней остался. Ну и отец еще.

После прогулки мы зашли обратно в дом и начали прощаться перед отъездом: искренне улыбались друг другу и крепко жали руки. Все, кроме мамы. Она ответила на рукопожатие Сэди и тут же откинулась на спинку кресла, ушла обратно в свой мир, перестав обращать на нее внимание. Дженни и Мэй отвлекли Сэди – решили завернуть ей с собой пару кусочков пирога и засуетились на кухне. Потом, когда в лучах вечернего солнца мы залезали обратно в повозку, сестры вместе с отцом стояли в дверях и махали нам.

Я проводил Сэди и вернулся к своим. Мама по-прежнему сидела в кресле. Я немного помедлил, затем все-таки набрался храбрости и спросил:

– Ну, мам, что скажешь?

– Тони бы она очень понравилась, сынок.

Я стоял рядом с ней спиной к плите, опершись на держатель для полотенец.

– Она бы ему понравилась, – повторила мама и вдруг погладила меня по руке. – Надеюсь.

Мы оба, несомненно, думали о нем.

– Не знаешь, Морис, он был в кого-нибудь влюблен? Была ли в его жизни особенная девушка? – спросила мама спустя некоторое время.

– Он ничего такого не говорил, – ответил я, – хотя я всегда думал, что из него с Китти Моран вышла бы отличная пара.

– Мораны – хорошая семья. Вот бы они поженились, нарожали светловолосых детишек… – Ее голос немного дрогнул.

– Мам, не надо, тебе станет только хуже.

– Знаю, сынок. Знаю, просто иногда… – Она замолчала, ее взгляд забегал по комнате. – Как считаешь, он хоть когда-нибудь целовался?

– Мам!

– Просто хочется думать, что он успел познать это волшебное ощущение.

Она робко улыбнулась мне, потом опустила глаза. Я понятия не имел, что сказать в ответ. Тони столько всего упустил в жизни, что я внезапно почувствовал себя виноватым за свою любовь к Сэди. Если бы я мог разделить с ним хоть частичку счастья… Я опустился на корточки и накрыл мамины руки своими. В углу тикали часы.

– Ничего-ничего, со мной все в порядке, – вскоре сказала она. – Пора ложиться.

Она убрала руки, на секунду еще раз коснулась моей ладони и встала с кресла.

Я сел на мамино место и, впитывая оставшееся тепло, смотрел ей вслед. В последние месяцы она заметно ссутулилась. Как же тяжело было видеть, что один сын уверенно шагает по жизни вперед, пока другой лежит в холодной земле. Если честно, в тот вечер меня немного расстроило ее поведение. Я, преданный и трудолюбивый парень, привез домой самую красивую девушку по эту сторону Ирландского моря, девушку умную и очаровательную, а у мамы все разговоры о Тони!.. Конечно, я сразу начал бранить себя за такие мысли и вскоре выкинул их из головы. Я был отвратителен сам себе и испытывал неприязнь к матери и ко всему миру.

Только после свадьбы, когда Сэди переехала к нам и мы с ней заняли спальню на первом этаже (сестры к тому времени уже были в Англии), она увидела, что в доме повсюду чувствуется Тони. Его имя витало в воздухе и вспоминалось при любом удобном случае, пока не умерла моя мать, и все это не исчезло вместе с ней. После ее ухода у нас осталась самая обычная скорбь – по ней, по отцу, по Тони. Обычная, ничем не осложненная скорбь.

В наш первый совместный приезд в Донегол мне было приятно слышать, что Сэди отзывается о моих родных как об особенных для нее людях. Однако ее попытки впечатлить отца рассказами о моей семье не возымели эффекта, да и я уже не мог больше терпеть все эти хвалебные слова. Желая сменить тему, я спросил Сэди про ее сестру:

– А Норин не дома? Уехала в город?

Вот тут-то и проявилась проблема. Видишь ли, будь моя сестра психически нездорова, я бы, пожалуй, предупредил твою маму об этом заранее, чтобы она не опростоволосилась перед моими родителями. Я все рассказал ей про Тони, и она понимала, что это болезненная тема, но сама почему-то не догадалась ничего сообщить мне о Норин. Мой невинно глупый вопрос повис в воздухе, как граната с выдернутой чекой. На лицах проступила тревога. Майкл посмотрел на меня с недоумением. «И откуда берутся такие идиоты?» – читалось в его глазах. Сэди крепко сжала в руках блюдце и уставилась на свою чашку с чаем. Мать тем временем не сводила с нее гневного взгляда, словно желая сказать: «И как ты только посмела привести этого мужчину в наш дом?»

– Морис, я же говорила, что Норин немного не в себе, – прошептала Сэди, когда ее родители, сконфузившись, вышли из гостиной и начали собираться – днем их ждала поездка в больницу Святой Катерины, где, как выяснилось, и жила твоя тетя Норин.

– Я думал, «немного не в себе» – это слишком раздражительная или вроде того, – в ярости ответил я. – И про то, что она находится в психиатрической лечебнице, ты мне точно не говорила! – Это предложение прозвучало громче, чем мне хотелось бы.

– Не кричи так! – Сэди обеспокоенно глянула на приоткрытую дверь. – Честное слово, мне казалось, что я упоминала об этом, – прошептала она. – Ее перевезли туда совсем недавно, прямо перед нашим знакомством. Я сама еще не до конца осознала. У родителей просто не было выбора: Норин кидалась в драку, маме одной с ней было не справиться. Папа все время на работе, меня тоже рядом нет.

– Что именно с ней не так? Что за болезнь? – Я успокоился и начал говорить тише, поняв, как нелегко пришлось ее семье.

– Меланхолия. Только не спрашивай, что это означает. Так врачи говорят. В общем, Норин может сорваться или даже наброситься, если ей что-то не по нраву. В детстве она была чудесным ребенком, такой милой младшей сестричкой. Жаль, нет фотографии, только вот эта, где мы все вместе. Здесь ей уже тринадцать. – Сэди принесла снимок с каминной полки, внимательно рассмотрела его, как будто давно не видела, и передала мне. – Заметно, правда? Она какая-то растерянная, словно мыслями где-то далеко.

– И когда это началось? Она вообще ходила в школу?

– Всего один год. Другие дети постоянно ее доводили. Если кто-то брал ее карандаш или ластик, Норин срывалась. Ну, одноклассники поняли, что она легкая жертва, и начали ее обижать. Бросались в нее всякими вещами на площадке или по дороге домой, просто чтобы разозлить. Норин выходила из себя, плакала, кричала. Если честно, мы обе с трудом все это выдерживали, и когда мама с папой сказали, что Норин больше не пойдет в школу, я подумала, что это самый счастливый день в моей жизни. Ужасно говорить такое про сестру, да? Но я почувствовала огромное облегчение. Мне больше не придется ее защищать. Я наконец-то буду… свободна.

Последние слова она произнесла так тихо, что я едва их расслышал. Они лишь стоном сорвались меж прижатых к губам пальцев. Я обнял ее, притянул к себе и поцеловал в затылок. Вдруг послышались шаги родителей. Сэди выбежала в кухню и затем наружу через заднюю дверь. Я хотел было последовать за ней, однако не успел.

– Что ж, нам пора, – сказала ее мать в дверях гостиной. Майкл стоял позади. – Норин ждет нас к трем и не любит, когда мы опаздываем. Где Сэди?

– Вышла во двор. Обещала скоро вернуться.

– Ну, пока ее нет… – Мать Сэди подошла ко мне. – Мы с Майклом поговорили и решили, что сегодня тебе лучше не знакомиться с Норин. Новые люди ее тревожат. Мы ей про тебя расскажем, а там посмотрим, как пойдет, хорошо? Подождешь в коридоре или во дворе, монахини не будут против. Там симпатичный парк, правда, Майкл?

– Да, очень симпатичный.

– Просто не хотела обсуждать это в присутствии Сэди. Она сильно переживает из-за Норин.

– Как скажете, миссис Макдона. Давайте не будем никого расстраивать.

– Зови меня Мэри. Не сходишь за ней, Морис? – Она кивнула в сторону задней двери. – И тогда поедем все вместе.

Я нашел Сэди за сараем.

– Они собираются выезжать. – Я протянул руку и наклонился, чтобы заглянуть ей в лицо. – Ты готова?

– Да, – решительно ответила она. Вытерла остатки слез, заодно желая и стереть все свое огорчение. Я обнял ее за талию и повел к машине.

Отец уже сидел за рулем, мать стояла рядом и держала пальто Сэди. Она ничего не сказала по поводу заплаканного лица дочери, просто подала ей вещи и предложила мне сесть вперед рядом с твоим дедушкой.

– Динки, вылезай! – крикнула она моему бывшему попутчику. Пес послушно выпрыгнул, поджав хвост и повесив голову, а мы все расселись и наконец закрыли мою переднюю дверцу. Мама Сэди болтала всю дорогу, ее голос звучал фоном, как радио, приятно и успокаивающе, хотя на суть сказанного мы почти не обращали внимания.

Когда мы приехали и оставили машину на парковке, я отдельно от остальных пошел по тропинке вокруг лужайки перед больницей. Затем обернулся посмотреть на само здание – оно было огромным, даже монструозным. Раз в десять крупнее дома Доллардов, вытянутое и широкое. Окон – штук семьдесят или восемьдесят, дымоходов и вовсе не пересчитать. А еще всякие башенки и шпили. Крыльцо вело к массивным двойным дверям из дерева. В другое время и с другими посетителями это место, пожалуй, можно было бы назвать красивым, но в тот момент оно показалось мне откровенно уродливым. Серое, мрачное… и из каждой трещины сочится чувство одиночества. Видимо, дела шли совсем плохо, раз родители Сэди обрекли свою вторую дочь на такое существование. Округлая лужайка с одиноким деревом посередине – вот вам и весь «симпатичный» парк. Правда, будь это моя дочь, я бы тоже, пожалуй, искал утешения в простых вещах.

Погруженный в раздумья, я не сразу понял, что меня зовут – думал, кричит кто-то из пациентов. На самом деле это Сэди шла по лужайке и пыталась привлечь мое внимание.

– Ты не поверишь, – с улыбкой сказала она, – Норин хочет тебя увидеть. Она видела, что ты приехал вместе с нами, и огорчилась, что ты не зашел. Все повторяла: «Приведите его, приведите» – и показывала на улицу. Смотри, вон там ее комната. Здорово, правда? Мама так рада. Ну как, ты готов?

– Конечно.

Мы пошли обратно ко входу в лечебницу. Признаюсь честно, я волновался. Внутри, как и следовало ожидать, атмосфера была мрачной и унылой. Длинные узкие коридоры с запертыми дверями, зловещий гул медицинских аппаратов и голосов, то и дело прерываемый громким криком или смехом. В конце каждого коридора располагалась комната отдыха, заставленная стульями – другой мебели почти и не было. Одни пациенты сидели, другие расхаживали вокруг. Одни покачивались из стороны в сторону, другие что-то бормотали. А некоторые просто неподвижно стояли. Куча людей в пижамах в одном помещении, и все держатся крайне обособленно. У одной палаты сидела женщина с чемоданом, одетая в красивое пальто.

Когда я прошел мимо, она протянула ко мне руку и спросила:

– Вы не видели Фрэнка? Это мой брат, он обещал прийти. Внизу его не было? Он говорил, что заберет меня домой. Вы его не видели?

Ее губы были неровно накрашены, на щеках пылали слишком яркие для тех времен румяна.

– Нет, боюсь, я не знаю никакого Фрэнка, – ответил я. – Наверное, скоро придет, раз обещал.

– Он сегодня заберет меня домой. Вы его видели?

– Нет, Тереза, мы его не видели, – вставила Сэди и, взяв меня под локоть, увела дальше по коридору. Я неуклюже обернулся, чтобы помахать Терезе на прощание, но она уже обращалась к кому-то другому и не заметила меня.

– Тереза пятнадцать лет ждет своего погибшего брата. Мама говорит, она каждый день задает людям одни и те же вопросы.

После этого у каждой палаты мне мерещилось ее ярко накрашенное лицо. Я бесцельно шел вслед за Сэди по облезлым желтым коридорам, а отчаяние Терезы спешило за мной по пятам. После нескольких поворотов Сэди остановилась и постучала к Норин, и я едва не врезался в нее сзади.

– Это мы, – сказала Сэди и открыла дверь.

Я ожидал увидеть более юную и печальную Сэди, однако девушка, сидевшая у окна, была совсем не похожа на твою маму. Она вообще с трудом вписывалась в их семью. Полноватое тело, широкая улыбка, прямые темные волосы до плеч, челка. С карими глазами и желтоватой кожей Норин немного смахивала на иностранку.

– Морис! – воскликнула она, вскочив со стула, и подбежала обнять меня, будто давнего друга. Я глянул на остальных – нормально ли это? – однако Сэди и ее родители смотрели на меня с недоумением. Я осторожно похлопал Норин по плечу.

– Рад с тобой познакомиться, Норин. Хорошо выглядишь.

Она ничего не ответила, просто прижималась головой к моей груди.

Через несколько минут всем стало неловко, и Сэди разомкнула наши объятия. Норин не возражала, хотя даже на расстоянии не сводила с меня глаз. Попросила сесть на кровати у окна рядом с ней. Говорила она мало, зато постоянно протягивала ко мне руку и клала ладонь на рукав моей рубашки, ощупывала ткань. Меня это не смутило, наоборот, так было даже спокойнее, и когда Сэди пыталась вмешаться, я жестом показывал ей, что все в порядке. Родителей и саму Сэди заметно беспокоило поведение Норин. Они сидели как на иголках, готовые действовать в любой момент.

Спустя некоторое время они все же расслабились, беседа пошла легче. Родители пересказывали дочери новости из деревни, я тоже с интересом слушал про Аннамо и местных жителей. То и дело я чувствовал какое-то движение на ноге, как будто меня кто-то щекотал. Сначала не обращал на это внимания, но потом ощущение стало раздражающим, и я опустил взгляд – думал, там муха.

– Норин, перестань! – с недовольством крикнула Сэди. – Убери руку! Мама, опять она за свое!

Я не сразу понял, что происходящее как-то связано со мной, но затем увидел: Норин вытащила что-то из кармана моего пиджака, который лежал у меня на коленях. Она поднесла руку к лицу, посмотрела на свою «добычу» и засмеялась. Конечно, ты без труда догадаешься, что именно она взяла – ты же хорошо знал ее повадки.

– Блестяшка, блестяшка, – прошептала Норин, будто маленькая девочка, решившая поделиться секретом с подругой.

– Норин! Извини, Майкл, она все время так делает. Дома вечно обшаривала все карманы. Обожает монеты, особенно серебряные. Норин, это не твое, отдай Морису, – сказала Сэди, стоя прямо перед сестрой и отчитывая ее.

– Блестяшка, блестяшка, – повторила Норин и с дерзким видом отвернулась к окну. Она стала с интересом вертеть в руках шиллинг, а медяки со звоном посыпались на пол.

Сэди с матерью начали подбирать мелкие монетки.

– Прости, Морис, мы никак ее не отучим, – сказала мама Сэди.

– Ничего страшного, миссис Макдона. Не переживайте, – ответил я и тоже подобрал несколько пенсов.

– Ну же, Норин, это не твои деньги. Верни их.

Она явно пропустила слова матери мимо ушей.

– Нравятся самые блестящие, да? – с улыбкой обратился я к этому темноволосому дьяволенку. – Вот и молодец, они и стоят больше. Ты сообразительная, это тебе надо работать в банке, а не твоей сестре, – пошутил я.

Норин разразилась смехом, таким громким, что меня едва не сбило с ног его мощной волной. Я подумал, что удачно пошутил, но на самом деле она ни слова не слышала. Этот радостный смех был вызван монеткой. Все расселись по местам, а Норин продолжала смеяться. Ее родные насторожились, словно бегуны, готовые к старту. Миссис Макдона глянула на мужа и кивком показала на дверь – не позвать ли врача? Мне казалось, что все эти беспокойства излишни; тогда я еще не знал, что вернуть свой шиллинг было бы очень и очень нелегко.

Смех Норин прервался так же внезапно, как и начался. Она снова протянула ко мне руку и пощупала рубашку. Несмотря на взволнованные взгляды окружающих, я накрыл ее руку своей ладонью.

– Оставь себе, Норин. Я не смогу каждый раз приносить тебе монетки, но эта пусть будет подарком. Блестяшка, да? – Я погладил ее по руке.

– Блестяшка, блестяшка, – отозвалась она и положила голову мне на плечо.

Сколько бы мы ни обсуждали эту тему, никто до сих пор не понял, почему Норин так ко мне привязалась. Ни одного незнакомца она больше не удостоила таким теплым приемом.

– Она просто не устояла перед моим очарованием. Как и ее старшая сестра, верно? – объяснял я случившееся на обратном пути в Аннамо, украдкой поглядывая на твоего дедушку. К моему великому облегчению, он улыбнулся.

Благодаря Норин в тот день произошло настоящее чудо: я вошел в больницу обреченным человеком, неспособным наладить отношения с отцом невесты, а вышел героем. Благодаря ей все изменилось, и Майкл перестал меня игнорировать. Более того, он слушал, что я говорю, и даже иногда со мной соглашался. В общем, в тот день я добился его уважения, поэтому, когда я попросил маминой руки, он сказал:

– Если я откажу тебе, Морис, мать Сэди меня убьет, не говоря уж о ее сестре. Я благословляю ваш брак.

Мы поженились третьего октября 1959 года. Норин назначили подружкой невесты, из-за чего все свадебные приготовления проходили в напряжении. Никого не волновали капризы погоды, все молились лишь об одном: чтобы Норин была в хорошем настроении. Сэди предложила мне утром перед свадьбой самому съездить за ее сестрой на машине, в семь утра. Она любила кататься. Церемонию назначили на восемь – да, в те времена их проводили очень рано.

Видимо, всеобщие молитвы были услышаны, потому что Норин вела себя великолепно. Всю дорогу до церкви она смеялась. Не знаю, над чем, но ее смешливый настрой оказался заразительным. Когда мы приехали, я, к радости всех членов семьи, с веселым видом выпрыгнул из машины. Наверное, весь этот час они переживали, доберемся ли мы до места целыми и невредимыми.

Вместо Тони моим шафером выбрали Диармейда Роу, соседа семьи Макдона. Я о нем почти ничего не знал кроме того, что он был на несколько лет старше меня и ездил на собственном авто. Даже не спрашивай, откуда в Аннамо столько богатеев, я понятия не имею, но почти в каждой семье была машина. Короче, Диармейд идеально нам подошел, так как он мог отвезти всех в церковь, пока меня отправили за Норин. Правда, в то утро мне почудилось, что этот парень как-то особенно посматривал на Сэди. Выглядела она потрясающе, поэтому я имел право на подозрения.

– Да что ты такое сочиняешь! Он помолвлен с Энни Маллиган, – сообщила мне Сэди, когда я об этом упомянул.

– Ну, а я что видел, то видел.

Все шло идеально, пока не настала пора отвозить Норин обратно в больницу. После церемонии мы поехали в Аннамо на торжественный завтрак, который плавно перетек в обед. Ближе к вечеру гости, в том числе и мои родители, стали расходиться. Отец специально для этого дня где-то взял напрокат автомобиль. Однако Норин не хотела никуда уезжать. Когда ее мама встала из-за стола, чтобы помочь дочери собраться, Норин вцепилась в меня, затем в дверную раму и наконец в кухонный стол. Отцу пришлось тянуть ее силой, и оба по инерции отлетели в стену. Мы бросились Майклу на помощь, но слишком поздно: Норин уже впилась ногтями ему в лицо. Только все вместе – ее мать, Сэди и я – мы сумели ухватить Норин и оттащить в сторону. По костюму Майкла, который всего несколько секунд назад выглядел идеально чистым и наглаженным, струилась кровь. Он достал из кармана носовой платок и прижал его к царапинам.

– Усадите ее на стул, – скомандовала Мэри.

Ничего не вышло – сестра Сэди была ужасно сильной.

– Нет! – кричала Норин, отбиваясь руками и ногами.

Отец в отчаянии склонил голову, прижимая платок к больному месту. Жена попыталась рассмотреть его раны и завопила, перекрикивая Норин:

– Майкл, немедленно отправляйся за доктором Кенни!

Он с изумлением посмотрел на нее, потом кивнул и встал.

– Может, мне поехать с ним? – предложил я, увидев, в каком состоянии Майкл вышел из кухни.

– Нет, лучше оставайся здесь, – тихонько ответила Мэри, глядя ему вслед. – Ему надо немного передохнуть после такого. В машине он успокоится.

А затем произошло чудо. Мэри наклонилась к Норин и что-то зашептала ей на ухо. Шептала так минут пять, пока крики ее дочери не затихли до негромкого хныканья.

– Все хорошо, моя маленькая, все хорошо.

Она повторяла это снова и снова, так долго, что даже я впал в легкий транс, не говоря уж о Норин. Я зачарованно наблюдал за тем, как Мэри гладит дочь по голове в такт своим словам. Норин откликалась на ее поглаживания точно кошка, подставляющая голову под руку человека. Мы все стояли рядом и ждали. Прошло, наверное, минут десять с тех пор, как уехал Майкл, хотя казалось, что звук машины и хлопанье дверцами раздались спустя целую вечность.

– Морис! – крикнула Сэди, заметив, что я ослабил хватку, и ее голос вернул меня к реальности. – Не отпускай ее!

Едва увидев доктора с чемоданчиком, Норин опять принялась бушевать, к тому же с удвоенной силой, словно и не было никакого затишья. Она выкрикивала всяческие ругательства, отбивалась всеми конечностями и злобно посматривала на врача со шприцем. Тот подошел ближе и сказал:

– Держите крепче.

Я изо всех сил прижал ее руку к подлокотнику кресла. Игла вошла в кожу. Норин буравила врача дьявольским взглядом, плевалась, обзывала его. Затем начала понемногу успокаиваться, но не так, как раньше. Теперь Норин выглядела испуганной. Ей было страшно проигрывать битву более сильному и опасному противнику. Я разжал хватку и погладил ее по руке, и в этот момент Норин посмотрела мне в глаза с мольбой. Плохо ощущать себя беспомощным в такой ситуации, а быть сообщником врага – еще хуже. Намного хуже, Кевин. Наконец ее крики утихли, глаза закрылись, и мы отпустили Норин, хотя легче от этого не стало. Всех нас переполняло чувство вины.

Ты регулярно присылаешь виски редких сортов. В день рождения на кухонном столе меня каждый раз ждала невероятной красоты бутылка, а Сэди, пока еще была жива, стояла рядом с таким гордым видом, будто сама везла этот подарок через всю Атлантику.

– Смотри, что пришло, – говорила она, и ее глаза светились от счастья, а на губах играла искренняя улыбка.

Сэди садилась за стол и смотрела, как я открываю деревянную коробку, потом ахала и охала, когда я доставал ее содержимое. Водила рукой по бутылке, этикетке и шелковистому материалу, которым футляр был отделан изнутри, касалась его подушечками пальцев. В том ящике материал оказался насыщенного оранжевого цвета, помнишь?

– Ну разве не прелесть, Морис? – сказала однажды Сэди. – Так и хочется впиться зубами и высосать из него всю роскошь.

Иногда я совсем не понимал, что творится в голове у моей жены. Уже не помню, какое именно виски вызывало у нее такой ураган чувств, но она сохранила их все, представляешь? И бутылки, и футляры. Я обнаружил эту коллекцию уже после ее смерти: пятнадцать бутылок в дальнем углу шкафа за верхней одеждой. Ее гордость. Долго пытался понять, что в них было такого ценного и куда теперь девать все это добро, и наконец придумал – из деревянных ящиков получится отличная лесенка для двухъярусной кровати Адама и Катрины. И вот я достал их и уселся на старенькую скамейку – помнишь, мама использовала ее как подставку для ног во время просмотра сериалов? Изначально это был упаковочный ящик из дерева, в котором прислали запасную деталь для трактора.

Однажды Сэди принесла мне в ангар письмо и спросила:

– Он тебе нужен?

– Ящик-то? Собирался разломать его и пустить на дрова.

– Не надо, я его заберу и украшу обрывками старого ковра.

– Зачем?

– Получится отличная скамейка для ног. Видел бы ты, сколько они стоят в Данкашеле.

С тех пор прошло сорок лет, а скамейка до сих пор цела. Обита остатками ковра из твоей комнаты, в синий цветочек. В общем, я поставил ее перед шкафом, сел и начал доставать по одному футляры, пытаясь вспомнить, когда именно ты присылал каждую из бутылок. В том самом ящичке, который так понравился Сэди, не оказалось оранжевой шелковой подкладки. Торчал один лишь голый пластик, напоминая своим видом ощипанную курицу. Куда же подевалась ткань? В поиске ответа на этот вопрос я стал вертеть ящик в руках и тут вдруг вспомнил, что где-то видел этот яркий оранжевый цвет… Где же? Стоило мне только протянуть руку к туалетному столику, как все прояснилось. Из яркой ткани Сэди сделала вполне практичную вещь – мешочек для шпилек, чтобы можно было касаться приятного материала каждый раз, когда она закалывала волосы. Этот мешочек сейчас со мной, лежит в кармане рядом с отцовской трубкой. Если кто-нибудь решил бы меня обыскать, реакция была бы однозначной: «Что за чертовщина?»

Пока я тут с тобой разговариваю, Фрэнки сооружает из ящиков лестницу для детей. К твоему приезду все будет готово, а приедешь ты уже скоро, всего-то через несколько дней.

Для меня, кстати, важнее всего были не сами напитки, а брошюры о создании разных сортов виски, которые к ним прилагались. Я внимательно читал их, не пропуская ни строчки, и пытался представить, каково это – быть мастером дистилляции, создающим совершенство в бутылке. Быть искусным умельцем, чьей работой все восхищаются. Я воображал, как их зовут – например: Дэн, Раст или Картер. Наверное, это спокойные, довольные простотой своей жизни люди, которые по вечерам сидят в креслах-качалках на крыльце и слушают радио на фоне стрекота сверчков. Ладони у них огромные, с лопату, но пальцы работают проворно, как у каменщика. Прежде чем сделать первый глоток, я всегда произносил тост за этих мужчин, в компании которых с удовольствием провел бы время.

– Благослови Господь их руки, – говорил я, поднимая наполненный творением мастеров стакан из резного хрусталя. Жидкость изящно плескалась внутри, а Сэди взволнованным голосом напоминала, что надо быть осторожнее, ведь хрустальный набор нам на свадьбу подарила ее тетя Мора.

Бурбон «Джефферсонс» восемнадцатилетней выдержки ты подарил мне на прошлое Рождество. Пакет с бутылкой весь вечер стоял у меня под ногами.

– Поставь-ка к себе под стойку, – говорю я Светлане, когда она забирает тарелку с едва надкушенным тостом.

Она смотрит на меня как на ненормального.

– Когда вернусь, нальешь мне этого бурбона.

Я пытаюсь спрыгнуть со стула, но получается что-то вроде замедленного падения. Все же не теряю равновесия и иду к выходу из бара, затем оборачиваюсь – Светлана по-прежнему с тревогой глядит на бутылку.

– Не волнуйся, я обо всем договорился с Эмили, она тебя не уволит.

Естественно, ничего такого я с Эмили не обсуждал, однако вряд ли она будет возражать. А даже если и будет… Мне все равно.

Судя по хитрой улыбке Светланы, она явно поняла, что я вру, но все равно послушно убирает бутылку под стойку.

– На награждении уже десерт, представляете? И как вы, ирландцы, только не лопнуть. Очень быстро едите.

Коридоры отеля вызывают у меня странное чувство. Со времен моего детства тут все сильно изменилось: здание отремонтировали и добавили к нему всяких пристроек. Однако некоторые места вполне знакомы. Например, вот этот угол с едва заметной вмятиной. Никто и внимания на нее не обратит, но я-то знаю, как она здесь появилась. Однажды в доме не хватало работников, и меня попросили отнести дрова в большую гостиную. Пришлось даже разуться – к счастью, мама как раз недавно заштопала мои носки, так что я не опозорил ее своим видом. Идя по коридорам, я начал рассматривать высоченную мебель и огромные картины, на которых были изображены всадники в красных мундирах. Эти полотна занимали целые стены. В главном коридоре стояли гигантские напольные часы. Я не мог отвести от них глаз, потому что мне не верилось, что часы бывают таких размеров! У нас дома они умещались над плитой и выглядели ничуть не примечательно, в отличие от часов в поместье Доллардов. Маятник тикал четко и громко, словно оповещая весь мир о собственной значимости. Я бы так и простоял там весь день, если бы корзина с дровами не оттягивала мне руки. Я перехватил ее поудобнее и пошел дальше, однако именно в этот момент Биг-Бен решил пробить ровный час. Естественно, я подпрыгнул от неожиданности и, чтобы дрова не попадали, с размаху уперся корзиной в стену. Так и появилась небольшая вмятинка. Помню, я пытался ее разгладить, но становилось только хуже, так что я решил поскорее убраться, пока меня не застукали. Еще повесят за такое, чего доброго. По-моему, именно в тот день я заблудился и по ошибке открыл дверь в библиотеку Долларда.

– Не сюда, следующая дверь слева, – сказал он, оторвавшись от каких-то бумаг на столе.

– Извините, сэр, – вымолвил я и попятился обратно в коридор. Наверное, это был единственный раз, когда он не перепугал меня до чертиков. В тот момент Доллард выглядел вполне адекватно, и, если память не изменяет, он даже встал, чтобы придержать мне дверь, хотя я смылся раньше, чем он до нее дошел. Вот так поворот, да? Никогда не знаешь, какие детали сохранятся в памяти, а какие будут стерты навеки.

– Ну что, Морис, все идет по плану? – Когда я возвращаюсь, Роберт сидит за барной стойкой и ждет меня. Я пытаюсь подозвать официантку, но он опускает мою руку. – Не надо, я ненадолго.

– Да что ж такое, никого сегодня нельзя угостить.

Я игнорирую его возражения и опять машу Светлане.

– Перестань, Морис, сказал же, не могу. Ивонн ждет меня дома, я заскочил всего на полчаса на церемонию награждения. Кое-что по работе, хотел застать этих ребят врасплох.

– Ты глянь, прямо идеальный мужчина. Вечер только начинается, а он уже спешит домой.

– Что тут скажешь, Морис? Кстати, к шампанскому еще не приступил?

– Еще нет. Ты же сам для нее заказывал.

– Все верно. Они пока не догадались, что это ты?

– В каком смысле?

– Народ уверен, что на церемонию приедет какая-то важная шишка. Вот бы увидеть их лица, когда все поймут, что ВИП-гость этого вечера не кто иной, как фермер Хэнниган со своими грязными сапогами.

– На что это ты намекаешь? Я сегодня в своем лучшем костюме.

– Да-да, конечно. И выглядишь отлично. Слушай, какой там адрес у твоего дома престарелых? Куда пересылать документы?

– А я разве не оставлял его тебе? Тогда завтра перед отъездом занесу.

– Вот и хорошо. Ну что, приятного вечера, – подмигнув, слезает со стула Роберт. – Еще поболтаем завтра, когда зайдешь. До встречи.

Он хлопает меня по спине и перед уходом окликает Светлану, чтобы помахать ей на прощание. Она отвлекается от экрана телефона и машет в ответ.

– Ты знаешь Роберта? – спрашиваю я, кивнув ему вслед.

– Роберт, да, знаю, – с энтузиазмом откликается девушка и подходит ближе, заставляя меня пожалеть о своем вопросе. – Он помог мне с одной проблема. Очень хороший, очень добрый.

– Он такой. Значит, ты не местная?

– Я? Нет! – восклицает она таким тоном, как будто ни один нормальный человек не мог родиться, вырасти и по-прежнему жить здесь. – Латвия, – с гордостью сообщает Светлана, и я улыбаюсь.

– Ну и как тебе, нравится тут работать? В этом отеле? – Я засыпаю ее вопросами, чтобы она не вытянула из меня ничего лишнего.

– Да, все хорошо. Много работы. Эмили очень милая.

– Ах да, Эмили… Настоящая леди.

– Конечно, Эмили – леди, – утверждает Светлана с растерянным видом, будто предполагая, что я мог перепутать Эмили с джентльменом.

Я улыбаюсь самому себе и представляю, что разбогател бы еще больше, если бы ее дерзость можно было закупоривать в бутылки и выставлять на продажу.

Лучшее я во всех смыслах оставил напоследок.

Светлана подает мне заключительный на сегодня напиток – стаканчик виски «Мидлтон». Великолепная штука. Смотрю на эту прелесть с таким радостным видом, будто Светлана вручила мне ключи от нового зерноуборочного комбайна. Больше всего меня поражают осенние тона виски. Цвет земли, деревьев, листьев, вечернего неба. А еще запах – он полон жизни, и от него мурашки начинают бежать по спине еще до того, как я попробую виски на вкус.

Странно, от «Мидлтона» у меня каждый раз немеет плечо. Как будто оно не стекает по горлу в желудок, а пробирается в мышцы шеи, затем в плечо – и на́ тебе, онемело. Никакой другой сорт не дает такого эффекта – только первоклассное виски. Я спросил об этом у нового доктора, его зовут Тейлор, а он ответил, что единственный способ лечения в данном случае – это воздерживаться от алкоголя.

– Я вроде не просил меня лечить.

– Есть и другие способы справиться с утратой, мистер Хэнниган, – заявил Тейлор.

Да что этот юнец может знать об утрате? Еще вчера пешком под стол ходил. Его ближайшей утратой будет потеря девственности, да и то не уверен, что он до такого дорос. Никто, поверь, никто и представить себе не может, что такое утрата, пока не полюбил. Пока не испытал всепоглощающего чувства, которое с годами все глубже въедается под кожу. А когда ты теряешь любимого человека… это въевшееся чувство просто берут и выдирают из тебя. Ты разорван на части, ты истекаешь кровью и одной ногой уже стоишь в могиле. Наполовину мертвый.

Черт, от такого сам Господь прослезился бы.

Сэди тоже любила хорошее виски. Пила редко, но без «Мидлтона» на Рождество дело не обходилось. Да и кто в своем уме от него откажется?

Спросишь, сынок, зачем все это? Зачем я сижу тут и разговариваю сам с собой? Все из-за нее. Из-за твоей матери. Я хочу снова быть рядом с ней. Один я больше не справлюсь. Мог ли я в день нашего знакомства с Сэди представить, что настанет момент, когда мне будет так тяжело без нее? Сердце разрывается оттого, что ее зубная щетка уже не стоит рядом с моей в зеленом стаканчике (точнее, цвета авокадо, вечно я все путаю) и что некому больше отругать меня за неправильно разожженный в камине огонь. Утром я протягиваю руку к ее половине кровати, а там пусто – ни вздоха, ни биения ее сердца. Я так больше не могу. Последние два года моей жизни были сплошным бардаком. Пора с ним разобраться и найти женщину, которая с первой же встречи забрала мою душу.

Одно только меня волнует, сынок. Боюсь, она не примет меня обратно.

Сегодня я умру. Ну вот, теперь ты знаешь, хотя мне даже не хочется об этом думать или произносить эти слова вслух. И дело не в том, что я не желаю умирать, просто… я чувствую себя виноватым перед людьми, которых бросаю. Перед тобой, Кевин. Ты не заслужил такого отношения.

Стою у входа в спальню, любуюсь прекрасной дверью. По-настоящему прекрасной, а не в том смысле, как мы, ирландцы, любим говорить, что «все прекрасно», даже если это не так. Дверь из красного дерева, широкая и крепкая. Вожу ладонью по гладкой лакированной поверхности, с уважением ее похлопываю. Ключ, лежавший весь вечер в одном кармане с отцовской трубкой, тоже массивный и важный, под стать двери. Такого красавца не потеряешь, как современные однотипные ключ-карты.

Поворачиваю его в замке и открываю дверь – пахнет свежим постельным бельем. Закрываю глаза и пытаюсь сосредоточиться на этом аромате, ведь через пару секунд он уже выветрится. Вскоре запах действительно исчезает, и я захожу в комнату. Наслаждаюсь ее безупречностью.

Кровать с четырьмя столбиками застелена белыми, идеально ровными простынями. Балдахин подобран под цвет штор и свисает плотными темно-фиолетовыми складками, которые так и тянутся к полу под грузом своей дороговизны. Тремя рядами выстроились кремовые подушки с сиреневыми цветочками. В изножье кровати стоит комод из красного дерева. Слева от него, у окна, письменный стол, на нем – бутылка воды и стакан. Включаю лампу: видно, что мебель старая, но ухоженная, натерта до блеска. Зеленая обивка кожаного стула закреплена латунными гвоздиками с широкими шляпками. Справа, в углу, пристроилось кресло с высокой спинкой и широкими подлокотниками. Кажется, все эти восемьдесят четыре года оно ждало меня.

Хочу поставить бутылку с виски на прикроватную тумбочку, но промахиваюсь – и стекло громко стукается о дерево. Подпрыгиваю от неожиданности.

– Тише! А то прибежит Роберт и отнимет тебя.

Снимаю промокший пиджак, бросаю на кровать. Осматриваюсь, чтобы оживить воспоминания о твоей свадьбе. Интересно, а у тебя все это до сих пор отчетливо хранится в памяти или уже немного забылось? Иду к окну, ноги проваливаются в мягкий ковер. Не самое подходящее место для вальса, но я все равно приглашаю ее на танец.

– Спокойной ночи, Сэди… Спокойной ночи, Сэди. Я увижу тебя во сне, – устало напеваю я.

«Айрин! В песне было про Айрин!» – возразила бы она.

Я снова пускаюсь в пляс, считая шаги – раз, два, три, – и мир вокруг словно исчезает. Вспоминаю наши взлеты и падения и все, что было в промежутках между ними. Радостно улыбаюсь, как дурак. Вращаюсь все быстрее и быстрее, задеваю шторы, стулья, а перед глазами мелькают моменты из прошлого. Затем, тяжело дыша, падаю на мягкое покрывало. Потолок кружится, и я закрываю глаза. Так и хочется уснуть, лежа на приятном шелковистом материале…

Но где-то в мозгу снова раздается настойчивый стук. Я отзываюсь недовольным стоном. Чувство вины заставляет подняться. Переворачиваюсь на живот – слюна стекает на белоснежное белье, – и, уперевшись руками в кровать, встаю.

Надо достать из карманов пиджака немногие оставшиеся вещи. Пара фотографий: на одной я с Тони, на другой ты и Сэди. Отцовская трубка – в последний раз провожу рукой по ее гладкой поверхности. Мешочек Сэди для шпилек. На мгновение подношу его к носу, а потом кладу рядом с очками и мобильным телефоном.

Ощупываю карман брюк. Черт, куда подевался платок? Неужели выронил? В баре или в туалете? Проверяю остальные карманы, вспоминаю, не перекладывал ли я его куда-то… Точно, я же отдал его Хилари. Пальцы наконец-то смыкаются вокруг пластикового пузырька. Внутри – тридцать крошечных таблеток. Достаю пузырек, снимаю колпачок и вытряхиваю содержимое на кровать: желтые, голубые и розовые кругляши. Пересчитываю их: ровно тридцать. Иду в ванную за полотенцем и, аккуратно сдвинув в сторону бутылку и стакан, расстилаю его на письменном столе. Собираю таблетки с кровати и кладу на полотенце. Заворачиваю их и разминаю сверху бутылкой воды. Давлю все сильнее, и из глаз вдруг брызгают слезы. Капли текут по лицу, по шее, по груди… Вытряхиваю раздавленные таблетки на стол и ссыпаю разноцветный порошок в стакан. Сверху капают слезы. Меня разрывает надвое: я хочу уйти в другой мир и одновременно сомневаюсь, стоит ли это делать.

Таблетки я купил в Дублине. Сначала пытался выманить у доктора; не вышло – он просто направил меня к психологу. К психологу, черт побери!

Разыскать Гиззо оказалось не так уж сложно. Мимо не пройдешь: он высокий как жираф, на левой руке татуировка с Джими Хендриксом. Дэвид, наверное, и не догадывался, к чему все эти дотошные расспросы о его непутевой юности. Так вот, я нашел Гиззо в баре «Гэлли», за столиком в углу. На мне было старое, изъеденное молью пальто – достаточно длинное, чтобы никто не увидел закрепленный на ремне дробовик. Не хватало только ковбойской шляпы и лошади.

– Говорят, у тебя можно достать всякие вещества, – сказал я.

Рядом с Гиззо сидел еще один парень – возможно, Деко или Эймо. Представиться друг другу мы не успели. Гиззо моментально схватил меня под мышку и вытащил на улицу.

– Мужик, какого хрена? Ты че творишь? Меня ж посадят.

Он повел меня в переулок за пабом. Кровь стучала в висках. Ну и что этот Гиззо мне сделает, пристрелит, что ли? Вот было бы здорово.

– Я от Дэвида Флинна, – пробормотал я. Надеюсь, паренек об этом не узнает.

– От Дэвида? Ну ни хрена себе. Сто лет не виделись. Слыхал, отец у него умер.

Надо же, какой учтивый молодой человек.

Я поведал ему о своем затруднительном положении, и он сказал:

– За большие бабки я тебе что угодно достану, старик.

Я не знал конкретных названий лекарств, просто объяснил, какой нужен результат. Подождал в переулке среди разбросанного мусора и использованных презервативов. Гиззо, как и обещал, вернулся через полчаса.

– Амиодарон, дигоксин и еще кое-что. Измельчить в порошок и перемешать. Запить бухлом – и готово. Адиос, амиго.

Я забрал у него маленький пакетик с таблетками и ушел. Отличный сервис. Пять звезд.

Трясу в руке стакан с порошком из таблеток, пораженный происходящим, пораженный собой.

Никакой записки не будет, Кевин. На писанину ушел бы весь вечер. Вместо этого ты услышишь мой голос и поймешь, что я настроен решительно. Кстати, ты знал, что мама влюбилась в меня как раз из-за голоса?

– Такой звучный и плавный, – сказала она вскоре после нашей свадьбы. – На первом свидании я была готова просто закрыть глаза и слушать твой голос.

Представляешь, а?

Беру с кровати твою фотографию, телефон и очки, перекладываю все это на стол. Свернутое полотенце сдвигаю на край. «Джефферсонс», таблетки, мобильник, фотография – теперь я готов. Надеваю очки. Жму на красную кнопку и говорю усталым, но ровным голосом:

– Сынок, когда ты услышишь запись, меня уже… не будет в живых. Письма я писать не люблю, сам знаешь. Много ли ты получил их от меня за эти годы? Вот именно, это мама с тобой активно переписывалась. Вы оба всегда умели подбирать слова. Тут уж ты весь в нее.

Я хочу извиниться перед тобой, сынок. Не за то, что решил умереть, хотя… представляю, как тебе будет тяжело. Нет, я хочу извиниться за то, что был для тебя не самым лучшим отцом. Следовало внимательнее слушать и уважительно относиться к тому пути, который ты для себя выбрал… Если честно, я перед тобой робею. Ты такой великодушный, такой умный и способный. Настоящий литератор и эрудит, рядом с которым я чувствую себя… мелким.

За последние два года я прочитал все твои статьи. Далось нелегко. Следуя примеру мамы, я искал дополнительную информацию по упомянутым событиям и даже, представь себе, гуглил твое имя. Сколько же всего про тебя в интернете написано! А вот про меня ничего нет, я специально проверил. Так что я тебя по-своему нашел. Познакомился с тобой ближе в газетах и на экране компьютера. Прости, что так долго с этим тянул. Теперь я понимаю, что ты невероятно умный и добрый человек. И я тебя за это люблю.

О многом я, конечно, жалею, Кевин… Зря не жал тебе руку, когда ты помогал мне на ферме по субботам, хотя терпеть не мог копаться в земле. Зря отдалился от тебя после смерти матери. Это… это было неправильно.

Господи, я надеялся, что обойдемся без слез, но что тут поделаешь… Кхм-кхм… Извини.

Сегодня пил тот самый бурбон «Джефферсонс», что ты мне прислал. Чудесная вещь. Поднимал тост за тебя, а еще за твою маму, за тетю Нет-Нет, за Молли и дядю Тони.

Не надо трагедий, Кевин. Я прожил хорошую жизнь и ухожу из нее по собственному желанию. Я не хотел бы умирать в больнице или в доме престарелых, куда вы собирались меня отправить. Так ведь будет лучше, правда?

Вот еще, насчет Розалин. Она чудесная женщина и заслуживала куда более внимательного отношения с моей стороны. Помню, как крепко она сжимала твою руку на маминых похоронах. Так вот, скажи, чтобы и теперь не выпускала твою ладонь.

Адаму и Катрине передай, что дедушка их очень сильно любит. Наверное, они запомнят меня брюзгливым старичком, но ты все равно поцелуй их за меня и скажи, что бабуля и дедуля будут за ними присматривать.

О завещании не волнуйся, Роберт все подготовил. Земля и дом проданы, остальные капиталовложения тоже учтены. Деньги переходят тебе, а для Катрины и Адама я открыл специальные счета, чтобы ты ни о чем не беспокоился.

Отель, в котором я сейчас нахожусь, наполовину принадлежит мне. Долгая история, Эмили введет тебя в курс дела. Ты наверняка виделся с ней на свадьбе. Так вот, Кевин, я хочу отдать Эмили свою долю, даже если у ее матери на этот счет другие соображения. Пусть делает с гостиницей, что вздумается. Так будет лучше. Не стану утруждать тебя деталями, она сама все объяснит. Кстати, помнишь брата Розалин, который был твоим шафером? Забыл, как его звали, ну да ладно. В общем, познакомь его с Эмили – по-моему, из них выйдет хорошая пара. Небольшую сумму я также оставляю парню по имени Дэвид. Роберт расскажет, кто это такой.

Что ж, я готов встретиться с твоей мамой. Готов снова оказаться рядом с ней. Да, я действую рискованно. Может, нет вовсе никакого рая, и она не ждет там меня с распростертыми объятиями. Не знаю, что будет после смерти, но это определенно лучше, чем жизнь без нее. Последние два года были ужасными. Боль от ее ухода пронзала все мое тело. Каждый день, каждый час я проживал в мыслях о своей утрате и больше всего боялся, что однажды проснусь и не вспомню о ней, а этого, сынок, я допустить не могу. Без нее я никто. Я хочу снова взять ее за руку – по-настоящему, а не только в воображении.

Вот так, мальчик мой. Теперь ты знаешь обо мне все: и хорошее, и плохое. Живи дальше, и все будет замечательно. Спасибо тебе, Кевин, за все те годы, что ты позволял мне оставаться самим собой.

И не забывай – ты всегда сможешь ко мне обратиться. Я буду рядом. Я люблю тебя, Кевин. Возьми ее за руку. Ну все, пока.

В комнате повисает тишина, и я нажимаю кнопку «Стоп». Сверху на телефон кладу твою фотографию. На ее обороте я написал: «Для Кевина. Нажми “Прослушать запись”». А теперь пора спать. Вместе с таблетками и бутылкой залезаю на чересчур роскошную кровать.

Сначала – виски.

Открываю бутылку. Стакан с порошком таблеток слегка накренился. Вот он, мой последний шанс броситься в ванную и смыть все это в унитаз.

Ну что? Нет?

Беру стакан, глотаю часть таблеток, запиваю виски. Глотаю-запиваю, глотаю-запиваю. Наливаю еще и пью.

Когда стакан опустел, ложусь на спину, в последний раз закрываю глаза и зову ее:

– Сэди, ты здесь? Ты готова? Это я, Морис. Ты пустишь меня домой?