Яркая и волнующая сага известного американского писателя Эрика Сигала о судьбе пятерых выпускников Гарварда 1958 года. Их история начинается в первый учебный день, когда герои молоды и полны надежд, и завершается через двадцать пять лет на традиционном сборе выпускников, где каждый подводит итоги своей насыщенной событиями жизни.
Им сопутствовал величайший успех, но они познали и горечь поражения. В их жизни были женщины, которых они любили и которые любили их. Одним семейная жизнь принесла лишь разочарования, другие познали подлинное семейное счастье. А Гарвард всегда оставался с ними…
Erich Segal
THE CLASS
Copyright © 1985 Ploys, Inc.
© Стрепетова М., перевод на русский язык, 2016
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016
Эта книга — моя история, моя жизнь с восемнадцати до сорока шести лет. В «Однокурсниках» рассказывается о поколении людей, которые поступили в университет, — и необязательно в Гарвард, где происходят события этой книги; рассказывается о тех, кому едва исполнилось восемнадцать в 1954 году и было уже за сорок в 1983-м, на встрече однокурсников в честь двадцатипятилетия выпуска. Мы все лишь со временем понимаем, что сделали со своей жизнью. Мне понадобилось двадцать пять лет, чтобы понять и осознать, что я сделал со своей собственной.
Это роман о жизни вымышленных героев, выпускников Гарварда 1958 года. В истории упоминаются настоящие члены выдающейся семьи Элиот, давно и прочно связанной с Гарвардским университетом. При этом вымышленный персонаж Эндрю Элиот не имеет никакого отношения к семье Элиот: автор не имел намерений изобразить героя как одного из членов этой семьи — ни из ныне живущих, ни из живших ранее. Все главные герои этого романа — плод воображения автора. С их помощью он показывает, каким незаурядным путем молодые люди этого поколения приходили в политику и искусство, попадали в круги интеллектуалов — и открывали самих себя. Прослеживая их жизнь в Гарварде и в последующие годы, вплоть до встречи через двадцать пять лет после выпуска, автор описывает некоторые события, в которых принимали участие известные политики и люди искусства, — как признак определенных общественных веяний за последнюю четверть века. Следует упомянуть, что диалоги и события романа, связанные с этими персонажами, являются вымышленными.
В следующем месяце состоится встреча выпускников в честь двадцатипятилетия окончания Гарварда, и мне ужасно страшно.
Мне страшно встречаться с моими однокурсниками, уверенно шагающими по пути славы, тогда как сам я могу похвастаться лишь сединой на висках.
Сегодня мне прислали увесистый альбом в бордовом переплете. В нем написано обо всех достижениях выпускников 1958 года, и я почувствовал себя жалким неудачником.
Полночи просто разглядывал лица ребят, когда-то учившихся вместе со мной, а теперь ставших сенаторами и губернаторами, всемирно известными учеными и светилами медицины. Как знать, вполне вероятно, кому-то из них суждено произнести речь в Стокгольме или на лужайке Белого дома.
И что еще удивительнее — некоторые из них до сих пор живут со своими первыми женами.
Среди наиболее выдающихся выпускников оказалось и несколько моих близких во времена учебы друзей. Соседу по комнате, показавшемуся мне сначала полным психом, прочат должность госсекретаря. Парень, который когда-то брал у меня поносить одежду, — будущий президент Гарварда. Еще один, тот, которого мы едва замечали, стал настоящей сенсацией в мире музыки. Самый смелый из всех отдал жизнь ради того, во что верил. По сравнению с его героизмом моя жизнь ничтожна.
И вот он я — во всем великолепии своих несбывшихся надежд.
Я — последний из знаменитого рода Элиотов, представители которого из поколения в поколение учились в Гарварде. Все мои предки были выдающимися людьми. В ратных подвигах и в мирных делах, в церкви, в науке и образовании. Не далее как в 1948 году мой двоюродный брат Том получил Нобелевскую премию по литературе.
Я же омрачил величие этой семейной традиции. В подметки не гожусь даже Джареду Элиоту (выпуск 1703 года), благодаря которому в Америке узнали про ревень.
Тем не менее одно незначительное сходство с моими славными предками у меня имеется: все они вели дневники. Преподобный Эндрю Элиот (выпуск 37-го), в честь которого меня и назвали, не только самоотверженно заботился о своих прихожанах, но и ежедневно записывал события, происходившие во время осады Бостона в ходе Войны за независимость. Эти заметки, кстати, сохранились до сих пор.
Когда город освободили, он поспешил на встречу Гарвардского совета наблюдателей[1] и предложил наградить генерала Джорджа Вашингтона почетной докторской степенью.
Его сын унаследовал духовный сан отца и его писательский дар, оставив нам живое свидетельство о первых днях существования республиканской Америки.
Конечно, мой дневник не идет с ними ни в какое сравнение, но я тоже веду его всю жизнь. Наверное, это единственная поддерживаемая мною традиция. Пусть сам я и не творил историю, зато внимательно наблюдал за ней.
И кстати, мне по-прежнему чертовски страшно.
Они смотрели друг на друга, как тигры, оценивающие силу грозного соперника. Но в этих джунглях никогда не знаешь, откуда ждать настоящей опасности.
Был понедельник, 20 сентября 1954 года. Тысяча сто шестьдесят два умнейших молодых человека выстроились в ряд перед чудовищным сооружением. Перед нелепо громадным строением в стиле викторианской готики, так называемым Мемориальным залом, выстроились тысяча сто шестьдесят два молодых человека — лучшие, талантливейшие молодые люди во всем мире, которым предстояло стать выпускниками 1958 года.
Демонстрируя весь спектр портновского мастерства, от дешевого готового платья до костюмов «Брукс Бразерс», они также отличались и по настроению: нетерпеливые, испуганные, уставшие или пребывающие в ступоре.
Некоторые проделали путь в тысячи километров, а кто-то — всего в пару кварталов. Тем не менее каждый из них знал, что находится в самом начале самого главного путешествия своей жизни.
Шадрак Табмен, сын президента Либерии, прилетел из Монровии с пересадкой в Париже. Из нью-йоркского аэропорта Айдлуайлд его привезли в Бостон на посольском лимузине.
Джон Д. Рокфеллер (Рокфеллер-четвертый) скромно приехал из Манхэттена на поезде, а уже в Бостоне раскошелился на такси от Южного вокзала до Гарвард-ярда[2].
Ага-хан[3], судя по всему, просто появился из ниоткуда. (По другим слухам, он прилетел то ли на ковре-самолете, то ли на личном реактивном самолете.) Впрочем, теперь он тоже стоял в очереди, как простой смертный.
Все эти первокурсники прибыли сюда уже знаменитыми. С самого своего рождения они находились в лучах славы.
Но в тот последний день лета 1954 года более тысячи других потенциальных комет готовы были вырваться из безликой темноты и озарить собой небо.
Среди них были Даниэль Росси, Джейсон Гилберт, Теодор Ламброс и Эндрю Элиот. Все они — и еще пятый, по-прежнему находившийся на другом конце света, — являются героями этой истории.
С раннего детства Дэниелем Росси владело одно-единственное отчаянное желание — угодить своему отцу.
И его постоянно мучил один и тот же кошмар — что ему это никогда не удастся.
Сначала он думал, что равнодушию отца есть какое-то разумное объяснение. Ведь Дэнни был тощим заморышем, тогда как его брат играл за футбольную команду округа Ориндж в Калифорнии и считался там самым крепким защитником. И пока Фрэнк Росси зарабатывал тачдауны, а на его игру приезжали посмотреть тренеры из университетов, отец был слишком им увлечен, чтобы обращать внимание еще и на своего младшего сына.
То, что Дэнни, в отличие от Фрэнка, хорошо учился — отца ни капли не впечатляло. Конечно, ведь Фрэнк был ростом сто восемьдесят пять сантиметров (на целую голову выше младшего брата), и уже одно его появление на стадионе сопровождалось ликующими воплями вскочивших на ноги зрителей.
А что мог сделать рыжий очкарик Дэнни, чтобы заслужить аплодисменты? Ну, он был — по крайней мере по уверениям своей матери — одаренным пианистом. Чуть ли не вундеркиндом. Многие родители гордились бы таким сыном. Но доктор Росси ни разу не пришел на выступление мальчика.
Естественно, Дэнни снедала зависть, а обида медленно, но верно перерастала в ненависть. «Ты боготворишь Фрэнка, папа. Однако я — такой же человек, как и он. Рано или поздно ты все равно меня заметишь».
Но вышло так, что в 1950 году Фрэнка, ставшего летчиком-истребителем, сбили в небе над Кореей. Едва сдерживаемая ревность Дэнни сначала превратилась в скорбь, а затем — в болезненное чувство вины. Он вообразил, что ответственность лежит на нем. Словно это он сам накликал смерть своему брату.
На церемонии прощания школьное футбольное поле назвали в честь Фрэнка. Его отец все это время плакал не переставая. Дэнни с тоской смотрел на человека, которым так восхищался. Тогда он поклялся, что поможет отцу обрести покой. Вот только чем он мог его порадовать?
Артура Росси раздражали даже звуки фортепиано. В конце концов, долгий рабочий день стоматолога проходил под нескончаемый аккомпанемент скрежещущей бормашины. Поэтому в подвале дома он устроил звуконепроницаемую студию для своего сына, теперь — единственного.
Дэнни понимал, что дело тут не в щедрости: просто отец не желал ни видеть его самого, ни слышать его музыку.
И все же он был намерен и дальше бороться за любовь своего отца. Он понимал, что из темного подвала родительского безразличия ему поможет выбраться только спорт.
Для мальчишки его роста выбор был небольшой — заняться бегом. Он встретился с тренером по легкой атлетике и робко попросил посоветовать ему что-нибудь.
Теперь каждый день он вставал в шесть утра, натягивал кроссовки и отправлялся на пробежку. В первые несколько недель от чрезмерных нагрузок постоянно болели ноги, но он не сдавался. И решил держать все в тайне, пока не сможет показать отцу что-то стоящее.
В первый день весны, чтобы оценить физическую подготовку ребят, тренер заставил всю команду пробежать полтора километра. Три четверти дистанции Дэнни удавалось держаться наравне с настоящими бегунами, чему он сам безмерно удивился.
Однако потом внезапно во рту пересохло, в груди словно вспыхнул огонь, и мальчик начал сбавлять темп. Тренер, стоявший в центре стадиона, крикнул:
— Держись, Росси! Не сдавайся!
Опасаясь разочаровать того, кто стал ему «приемным» отцом, Дэнни заставил себя пробежать последний круг и, обессиленный, повалился на траву. Пока он пытался перевести дыхание, тренер подошел к нему с секундомером.
— Неплохо, Дэнни. Ты действительно поразил меня — пять минут сорок восемь секунд. Продолжишь заниматься — сможешь бегать чертовски быстро. А с пятью минутами на соревнованиях вполне можно потягаться за третье место. Сходи на склад, возьми форму и шиповки.
Предвкушая близость цели, Дэнни временно забросил игру на фортепиано и днями напролет тренировался с командой. А тренировки обычно состояли из изнурительных забегов по пятьсот метров — и так десять или двенадцать раз. Почти после каждого занятия его тошнило.
Несколько недель спустя тренер объявил, что в награду за упорство Дэнни будет участвовать в соревнованиях со школой Вэлли Хай — надо будет одолеть дистанцию в пять километров.
Тем же вечером он рассказал обо всем отцу. Несмотря на предупреждения сына о том, что он наверняка серьезно отстанет от остальных, доктор Росси пожелал прийти на соревнования.
В ту субботу Дэнни пережил три самые счастливые минуты своего детства.
С нетерпением ожидая старта в центре беговой дорожки в компании остальных бегунов, он заметил родителей, сидевших в первом ряду.
— Вперед, сынок! — подбодрил его отец. — Покажи им, на что способны Росси!
Эти слова подстегнули Дэнни так, что он забыл о наставлениях тренера — успокоиться и задать ровный темп. Стартовал пулей, выбился вперед и уже на первом круге обогнал остальных.
«Боже, — подумал доктор Росси, — мальчишка настоящий чемпион».
«Черт, — подумал тренер, — пацан настоящий псих. Он же выдохнется».
Пробежали первый круг. Дэнни взглянул на отца и увидел то, чего никогда не надеялся увидеть: полную гордости улыбку.
— Семьдесят одна секунда! — крикнул тренер. — Слишком быстро, Росси! Слишком быстро!
— Отлично идешь, сынок! — крикнул доктор Росси.
Следующие четыреста метров Дэнни пролетел на крыльях отцовской похвалы.
Отметку в половину пути он прошел все еще первым, но легкие уже начинали гореть. К следующему повороту он уже задыхался и почувствовал то, что бегуны не совсем точно называют мышечным окоченением. Он умирал.
Соперники быстро обогнали его, уйдя далеко вперед, и он услышал, как отец кричит ему через весь стадион:
— Давай, Дэнни! Прояви
Когда он наконец финишировал, зрители захлопали. Они встречали сочувственными аплодисментами безнадежно отставшего спортсмена.
С кружащейся от изнурения головой он посмотрел на трибуны. Мама ободряюще улыбалась. Отец ушел. Все было словно в кошмарном сне.
Тренер же выглядел до странности довольным.
— Росси, я никогда не встречал такого волевого парня. Ты пробежал за пять минут пятнадцать секунд. У тебя огромный потенциал.
— Только не на беговой дорожке. Я — пас, — ответил Дэнни. С трудом передвигая ноги, он пошел прочь. Он с огорчением осознал, что от всех его стараний стало лишь хуже. Ведь позорный забег состоялся как раз на стадионе имени Фрэнка Росси.
Униженный Дэнни вернулся к прежней жизни. Найти выход его расстроенным чувствам помогали клавиши фортепиано. Он упражнялся сутками напролет, не отвлекаясь ни на что другое.
С шести лет мальчик занимался с местной преподавательницей, но теперь эта почтенная седовласая матрона честно призналась его матери: она научила Дэнни всему, что знала, и посоветовала Гизеле Росси отправить мальчика на прослушивание к Густаву Ландау, бывшему солисту-пианисту из Вены, который на склоне лет служил дирижером в профессиональном колледже неподалеку, в Сан-Анджело.
Старика впечатлила игра Дэнни, и он взял его себе в ученики.
— Господин Ландау говорит, что Дэнни чрезвычайно способный для своего возраста, — сказала Гизела за обедом мужу. — По его мнению, Дэнни может сделать карьеру в музыке.
— Ну-ну, — буркнул доктор Росси. Это означало, что свое мнение он предпочтет оставить при себе.
Доктор Ландау был хотя и требовательным, но добрым наставником, а Дэнни — идеальным учеником: не просто талантливым, но стремящимся к совершенству. Если Ландау задавал играть этюды Черни по часу каждый день, Дэнни занимался по три, если не по четыре.
— Не слишком ли медленно я учусь? — взволнованно спрашивал он.
— Ах, Дэниел, не стоит тебе так усердствовать. Ты еще очень юн. Почему бы тебе не сходить куда-нибудь вечером и не развлечься?
Но на это у Дэнни не было времени, к тому же он не знал, что именно может его «развлечь». Ему хотелось поскорее чего-то добиться, поэтому каждую минуту, свободную от занятий в школе, он проводил за фортепиано.
От доктора Росси не ускользнула замкнутость Дэнни. Подобное поведение сына его расстраивало.
— Говорю тебе, Гизела, это — ненормально. Он просто помешался. Может, так он пытается компенсировать свой маленький рост или что-то в этом духе? В его возрасте ребята уже вовсю за девчонками ухлестывают. Боже, да Фрэнк в свое время был завзятым Казановой!
Арта Росси пугала перспектива того, что его сын может оказаться таким… Ну, непохожим на настоящего мужчину. Миссис же Росси полагала, что если бы он больше общался с сыном, то все его тревоги как рукой сняло бы.
К явной досаде супруга, она на следующий день после ужина оставила их наедине, чтобы они смогли поболтать по-свойски. Разговаривая с Дэнни, Артур всегда ощущал некое смутное беспокойство.
— В школе все хорошо? — поинтересовался он.
— Ну, и да, и нет, — произнес Дэнни так же скованно, как и его отец.
Доктор Росси чувствовал себя пехотинцем, с ужасом ступающим на минное поле.
— А в чем дело?
— Пап, в школе все считают меня немного странным. Но многие музыканты такие.
Доктора Росси прошиб пот.
— В каком смысле, сынок?
— Ну, они очень увлечены своим делом. Как и я. Мне хочется посвятить всю свою жизнь музыке.
В течение нескольких секунд Арт Росси судорожно пытался подыскать подходящий ответ.
— Что ж, ты — мой сын, — наконец сказал он, так и не подобрав слов, выражающих искреннюю любовь к сыну.
— Спасибо, пап. Я наверное, пойду вниз и позанимаюсь.
Дэнни ушел, а доктор Росси налил себе выпить и подумал: «Видимо, я должен быть доволен».
Страсть к музыке была лучше всех тех увлечений, что он себе воображал.
Едва ему исполнилось шестнадцать, Дэнни дебютировал в качестве солиста симфонического оркестра колледжа. Ведомый дирижерской палочкой своего наставника, он сыграл перед полным залом Концерт для фортепиано № 2 Брамса — довольно трудное произведение. Его родители тоже были среди зрителей.
Когда бледный от страха Дэнни ступил на сцену, свет старомодного прожектора, отразившись в его очках, едва не ослепил юношу. Наконец он приблизился к фортепиано, чувствуя себя парализованным от ужаса. Доктор Ландау подошел к нему и шепнул:
— Не волнуйся, Дэнни, ты хорошо подготовлен.
И боязнь Дэнни вдруг рассеялась.
Потом ему казалось, аплодисменты никогда не утихнут.
Откланявшись, он повернулся к своему учителю, чтобы пожать ему руку, и, к своему удивлению, увидел в глазах старика слезы.
Ландау обнял своего протеже.
— Знаешь, Дэн, я очень тобой горжусь.
Обделенный по большей части родительским вниманием, сын должен был бы прийти в восторг от такой похвалы. Но в тот вечер Дэниела Росси опьянило новое ощущение: обожание толпы.
С университетом Дэнни определился уже в старших классах: он поступит в Гарвард, где будет изучать композицию у Рандалла Томпсона, прославившегося своими хоралами, и у виртуозного симфониста Уолтера Пистона. Это воодушевляло его настолько, что он был готов целыми днями корпеть над учебниками по естествознанию, математике и праву.
Из сентиментальных чувств доктору Росси хотелось бы, чтобы его сын оказался в Принстоне, воспетом когда-то Ф. Скоттом Фицджеральдом. В Принстоне, который должен был бы стать альма-матер Фрэнка.
Но Дэнни был непоколебим в своем выборе, и Арт Росси в итоге перестал его уговаривать.
— Я ничего этим не добьюсь. Пусть парень учится, где хочет.
Однако затем случилось нечто, из-за чего он перестал так спокойно к этому относиться. В 1954 году сенатор Маккарти рьяно взялся за Гарвард — это «прибежище коммунистов». Некоторые из местных преподавателей ни за что не желали сотрудничать с его комитетом и отвечать на вопросы о политических взглядах своих коллег.
Что еще хуже, Маккарти потребовал их уволить, но ректор Гарварда, упрямый доктор Пьюзи[5], отказался.
— Сынок, как ты можешь мечтать поступить в подобный университет? Ведь твой брат погиб, защищая нас от коммунистической заразы, — все чаще и чаще повторял доктор Росси.
В ответ Дэнни хранил молчание. Какой был смысл объяснять отцу, что музыка не связана с политикой?
Доктор Росси все настойчивее выражал свое неодобрение, мать Дэнни, как могла, поддерживала нейтралитет. Поэтому Ландау был единственным, с кем Дэнни мог обсудить свое затруднительное положение.
С осторожностью подбирая слова, старик признался Дэнни:
— Этот Маккарти пугает меня. В Германии все тоже так начиналось.
Растревоженный нахлынувшими тягостными воспоминания, он помолчал, а затем тихо продолжил:
— Дэниел, страх охватил страну. Сенатор Маккарти считает, что может диктовать Гарварду свои условия, указывая, кого им выгнать, и все такое прочее. Думаю, их ректор проявил невероятную храбрость. Мне хочется выразить ему свое восхищение.
— Но как вы собираетесь это сделать, господин Ландау?
Старик наклонился к своему гениальному ученику и произнес:
— Я отправлю туда тебя.
Пришли майские иды 6, а с ними — и уведомления о зачислении. Принстон, Гарвард, Йель, Стэнфорд — везде были готовы принять Дэнни. Даже доктор Росси был впечатлен — хотя он и опасался, что выбор сына окажется губительным для него самого.
Катастрофа случилась в те выходные, когда он позвал Дэнни в свой кабинет, сплошь уставленный обитой кожей мебелью. Там-то отец и задал ему главный вопрос.
— Да, папа, — робко ответил юноша, — я еду в Гарвард.
Воцарилась мертвая тишина.
До этого момента Дэнни подспудно лелеял надежду, что, почувствовав твердость его решения, отец наконец смягчится. Но Артур Росси был непреклонен.
— Дэн, мы живем в свободной стране. Ты имеешь право выбирать, в каком университете тебе учиться. Однако и я свободен выразить свое несогласие. Я не заплачу ни цента за твое обучение. Добро пожаловать в самостоятельную жизнь, сын. Ты только что заявил о своей независимости.
На мгновение Дэнни растерялся. Затем, внимательно посмотрев на отца, осознал, что Маккарти — всего лишь предлог: Арту Росси просто не было никакого дела до своего сына. Он понял, что должен преодолеть свою детскую потребность в одобрении этого человека.
Теперь он знал, что никогда его не добьется. Никогда.
— Хорошо, папа, — хрипло прошептал Дэнни. — Как пожелаешь…
Потом развернулся и молча вышел из комнаты. Сквозь массивную дверь он услышал, как отец в ярости стукнул кулаком по столу.
Странно, но он почувствовал себя свободным.
Он был Золотым мальчиком. Высоким светловолосым Аполлоном, своим магнетизмом притягивавшим любовь женщин и вызывавшим восхищение мужчин. Каким бы спортом он ни занимался, у него все получалось. Учителя его обожали, ведь несмотря на всю свою славу, он оставался любезным и почтительным.
Короче, уникальный молодой человек — родители мечтают о таком сыне, а женщины — спят и видят подобного возлюбленного.
Можно было бы даже сказать, что Джейсон Гилберт-младший — воплощение американской мечты. Собственно, многие так и полагали, но под блестящей оберткой скрывался один-единственный недостаток, прискорбный изъян, передаваемый из поколения в поколение.
Джейсон Гилберт родился евреем.
Его отец изо всех сил старался скрыть этот факт. Ведь Джейсон Гилберт-старший помнил по синякам из своего детства в Бруклине[7], что быть евреем — тяжкая ноша, камнем висящая на шее. Жизнь стала бы куда лучше, если бы каждый был просто
Он уже давно хотел сменить фамилию, доставившую ему столько неприятностей. Наконец, одним осенним днем 1933 года, постановлением окружного суда Яков Грюнвальд начал новую жизнь с новым именем: Джейсон Гилберт.
Два года спустя, на весеннем балу в загородном клубе, он познакомился с Бетси Ньюман, тоненькой светловолосой девушкой с усыпанным веснушками личиком. У них оказалось много общего: оба увлекались театром, танцами, спортом. И что не менее важно, они оба были абсолютно безразличны к религиозным традициям своих предков.
Дабы избежать давления со стороны более консервативных родственников, требовавших провести «надлежащую» церемонию, они решили сбежать.
Их брак был счастливым, и еще большую радость им принес 1937 год, когда у Бетси родился мальчик, названный Джейсоном-младшим.
Когда, сидя в прокуренной приемной, старший Гилберт услышал эту великолепную новость, он принес молчаливую клятву: оберегать своего новорожденного сына от всех трудностей, которые ждут его из-за того, что формально родился в еврейской семье. Нет, когда этот мальчик вырастет, он станет членом высшего американского общества.
К тому моменту Гилберт-старший уже был вице-президентом быстро развивающейся Национальной корпорации связи. Они с Бетси жили в роскошной усадьбе, занимавшей целый гектар в растущем районе Сайоссет на Лонг-Айленде. И чтобы никаких еврейских кварталов!
Через три года у них появилась малышка Джулия. Как и ее брату, от матери ей достались голубые глаза и светлые волосы, а еще веснушки — которых у Джейсона не было.
Детство у брата и сестры было счастливым. Им пошел только на пользу подразумевающий постоянное самосовершенствование образ жизни, за которым усердно следил их отец. Они начали с плавания, затем учились верховой езде и игре в теннис. Да, и конечно катались на лыжах во время зимних каникул.
Под любящим, но строгим взором родителей юный Джейсон готовился стать королем корта.
Сначала он тренировался в теннисном клубе неподалеку. Но когда он начал подавать надежды — в чем его отец ни разу даже не усомнился, — старший Гилберт стал сам каждую субботу возить своего многообещающего отпрыска в Форест-Хиллз, где с ним занимался Рикардо Лопес, бывший чемпион Уимблдона и победитель множества американских турниров. Отец внимательно наблюдал за всеми тренировками, подбадривая Джейсона и радуясь его успехам.
Гилберты не собирались прививать детям какую-либо веру. Но вскоре поняли, что даже в таком спокойном местечке, как Сайоссет, нельзя существовать отдельно от общества. Это даже хуже, чем быть… посредственностью.
Судьба подкинула им еще один козырь — неподалеку построили новую унитарную церковь. Там их приняли с радушием, хотя Гилберты, мягко говоря, нечасто посещали службу, даже по воскресеньям. Рождество они проводили на лыжном курорте, а на Пасху ездили на море. Что ж, по крайней мере, они примкнули к сообществу.
Оба родителя были достаточно умны, чтобы не пытаться воспитывать детей как «белых англо-саксонских протестантов» — в будущем это привело бы лишь к психологическим проблемам. Они говорили сыну и дочери, что их еврейское происхождение — тоненький ручеек, слившийся с могучим потоком американского общества.
Джули отправили в школу-пансион, Джейсон же решил остаться дома и учиться в школе Хокинса-Этвелла. Ему нравилось в Сайоссете, а самое главное — он не хотел упускать возможность знакомиться с девушками[8]. Наряду с теннисом, это был его любимый вид спорта, в котором, кстати, он преуспел не меньше.
Правда, учеба не слишком его увлекала. Впрочем, оценки были достаточно высокими, чтобы практически гарантировать поступление в университет, о котором мечтал и он сам, и его отец. Йель.
Причины на то были как чисто практические, так и романтические. Выпускник Йеля считался аристократом в трех ипостасях сразу: джентльмен, эрудит и вдобавок спортсмен. Одна
Однако конверт, который он получил утром двенадцатого мая, оказался подозрительно легким — судя по всему, письмо было коротким. И неприятным.
В Йель его не приняли.
Оцепенение Гилбертов переросло в ярость, когда они узнали, что Тони Росон, чьи оценки были такими же, как у Джейсона, а удар слева — намного хуже, отправился в Нью-Хейвен[9].
Отец Джейсона настоял на немедленной встрече с директором школы, который и сам был выпускником Йеля.
— Мистер Трамбалл, — обратился к нему Гилберт, — как можно объяснить то, что они взяли юного Росона, но отказали моему сыну?
Седеющий педагог, попыхивая трубкой, ответил:
— Вы должны понять, мистер Гилберт, Росон — «наследник» Йеля, там учились и его дед, и его отец. А для университета это многое значит. Традиция уже глубоко укоренилась.
— Пусть так, — сказал Гилберт-старший, — но есть ли более правдоподобное объяснение тому, что такой юноша, как Джейсон — настоящий джентльмен, выдающийся спортсмен…
— Пап, ну не надо, — перебил его Джейсон, все больше смущаясь.
Но его отец продолжал упорствовать.
— Вы можете сказать, почему в вашей альма-матер не хотят принять такого студента?
Трамбалл отклонился назад и ответил:
— Что ж, мистер Гилберт, я не слишком осведомлен о том, как именно принимает решения приемная комиссия Йеля, но, насколько мне известно, в Нью-Хейвене стараются поддерживать в классах «пропорциональный баланс».
— «Пропорциональный»?
— Ну, понимаете, определенное количество мест для студентов из различных штатов, для детей бывших выпускников, таких как Тони, — как ни в чем не бывало объяснял директор. — Поровну учеников из простых общеобразовательных и из частных престижных школ, а также из музыкальных училищ, спортивных школ…
Отец Джейсона наконец догадался, на что намекал директор.
— Мистер Трамбалл, — проговорил он, стараясь изо всех сил сохранять спокойствие, — эти ваши «пропорции», они включают в себя и религиозную принадлежность?
— В общем-то, да, — дружелюбно отозвался директор. — Не могу сказать, что в Йеле существует некая «квота», но в какой-то мере они действительно ограничивают число студентов-евреев.
— Но это же противозаконно!
— Вряд ли, — ответил Трамбалл. — Какую часть от населения Земли составляют евреи? Примерно два с половиной процента, так? Спорим, в Йеле эта цифра как минимум в четыре раза больше?
Но Гилберту-старшему было не до споров. Он чувствовал, что старику точно известно, сколько именно евреев ежегодно поступает в его альма-матер.
Джейсон боялся нарастающего гнева отца и всеми способами старался его предотвратить.
— Слушай, пап, я не хочу учиться там, где мне отказывают. Этот Йель может катиться ко всем чертям. — Он повернулся к директору и извиняющимся тоном добавил: — Прошу прощения, сэр.
— Ничего-ничего, — ответил Трамбалл. — Вполне объяснимая реакция. Но давайте подумаем о хорошем. Второй выбранный вами университет — очень достойный. Некоторые считают, что именно Гарвард — лучший в стране.
Ездить ему приходилось из пригорода. Он относился к маленькой и почти незаметной группке людей, которые не могли позволить себе роскошь жить в кампусе вместе со своими однокурсниками. Так что ребята из пригорода были гарвардцами только в дневное время — вроде студенты, а вроде и нет, — ведь вечером им нужно было садиться на автобус или метро и возвращаться в большой мир.
По иронии судьбы, Тед Ламброс родился почти рядом с Гарвард-ярдом. Сократ, его отец, приехавший в Америку в начале тридцатых, был владельцем знаменитого ресторана «Марафон» на Массачусетс-авеню, всего в паре шагов от библиотеки Уайденер[10].
В его заведении, как он часто хвалился своим работникам (то есть членам своей семьи), каждый вечер собиралось больше великих умов, чем в платоновской Академии. Не только философы, но и обладатели Нобелевских премий по физике, химии, медицине и экономике. И даже сама Джулия Чайлд[11], назвавшая приготовленного женой Сократа ягненка с лимоном «просто изумительным».
Более того, его сын Теодор учился в Латинской средней школе Кембриджа, которая находилась так близко к заветному кампусу, что практически была частью университета.
Учитывая, что старший Ламброс относился к преподавателям Гарварда с почтением, граничащим с идолопоклонством, страстное желание сына поступить туда казалось вполне естественным.
В шестнадцать лет высокий и темноволосый красавец Теодор стал работать официантом на полную ставку, а значит, постоянно видеться с этими светилами науки. Стоило им просто поздороваться с Тедом, как его пробирала дрожь.
Он и сам не понимал почему. Что представляет собой эта гарвардская харизма, которая проявляется даже в том, как они придвигают к себе тарелку с клефтико?[12]
Одним вечером все наконец стало ясно. Они обладали некой необъяснимой уверенностью. Уверенностью в себе, которая словно нимб светилась над их горделиво вскинутыми головами, и неважно, обсуждали ли они метафизику или прелести жены нового преподавателя.
Теда, сына боязливого иммигранта, особенно восхищала их способность любить самих себя и ценить свой интеллект.
Так у него появилась цель в жизни: он пожелал стать одним из них. Не просто каким-нибудь выпускником, но настоящим профессором. И отец разделял его мечту.
Правда, это вовсе не радовало Дафну и Александра, других двоих детей Ламбросов, — за обедом папа частенько пел дифирамбы Теду и его лучезарному будущему.
— Не понимаю, почему все считают Теда таким умником, — недовольно бурчал Алекс, его младший брат.
— Потому что он действительно умный! — пылко восклицал Сократ. — В этой семье Тео — настоящий
И улыбался игре слов — с греческого их фамилия переводилась как «блеск» или «великолепие».
Из комнатушки Теда на Прескотт-стрит, где он до ночи просиживал над учебниками, виднелись огни Гарвард-ярда, — всего в каких-то двухстах метрах от. Так близко, так безумно близко! И если его внимание хоть ненадолго рассеивалось, он подбадривал себя, думая: «Держись, Ламброс, ты уже почти добрался». Словно Одиссей в бушующем море совсем рядом с Феакией, он ясно видел цель своих титанических усилий.
В пылких фантазиях Теда, на волшебном острове его ждала прекрасная незнакомка. Златовласая юная принцесса, подобная Навсикае. В общем, в гарвардских мечтах юного грека помимо всего прочего присутствовали и девушки из Рэдклиффа[13].
Он до того увлекся, что, читая «Одиссею» для спецкурса по английскому в последний год школы и добравшись до песни шестой, где Навсикая страстно влюбляется в греческого красавца, вынесенного волнами на берег ее острова, счел это предсказанием безумной встречи, которая будет ждать его, когда он наконец окажется в университете.
Впрочем, отличная оценка по английскому была лишь одной из немногих, которые он получил за год. По остальным предметам он заработал, пусть и не столь выдающиеся, зато твердые четверки с плюсом. В общем, он больше корпел, чем преуспел. Да как он вообще смеет надеяться, что его возьмут в «Прекрасный Гарвард»?[14]
По успеваемости в своем классе он оказался только седьмым, а на вступительных экзаменах его балл был всего чуть выше среднего. И это не говоря уже о том, что Гарвард распахивал двери лишь перед всесторонне развитыми личностями. Тед заключил, что на таковую явно не тянет. Да и когда ему было заниматься музыкой или играть в школьной спортивной команде, если сутками напролет он либо учился, либо работал в ресторане? С мрачной беспристрастностью оценив свои перспективы, он то и дело принимался убеждать отца, что не стоит надеяться на невозможное.
Но оптимизм папаши Ламброса так просто было не поколебать. Как и его уверенность, что рекомендательные письма от «великих людей», столовавшихся в «Марафоне», сотворят чудо.
В каком-то смысле так оно и вышло. Теда Ламброса приняли, хотя и без стипендии. А это означало, что ему придется ютиться в своей каморке на Прескотт-стрит и что он не сможет вкусить радостей гарвардской жизни. Ну, кроме как на занятиях. Ведь вечерами он должен будет вкалывать в «Марафоне», чтобы заработать шестьсот долларов на обучение.
Тем не менее Теда это не пугало: пусть он стоял лишь у подножия Олимпа, он все же добрался туда и был готов штурмовать вершину.
Потому что Тед верил в американскую мечту: если ты чего-то очень хочешь и посвящаешь всего себя достижению цели, успех тебе обеспечен. А он стремился учиться в Гарварде с той же «неугасимой страстью», которая двигала Ахиллесом в его желании завоевать Трою.
Вот только Ахиллесу не приходилось каждый вечер обслуживать столики.
Последний из поступивших в Гарвард Элиотов продолжил традицию, начатую в 1649 году.
В детстве Эндрю был обеспечен абсолютно всем.
Даже после мирного развода родители щедро предоставляли ему все, о чем мог мечтать любой мальчишка его возраста. У него была няня-англичанка и целое полчище плюшевых медведей. Сколько он себя помнил, его всегда отправляли в самые дорогие школы-пансионы и летние лагеря. Родители открыли трастовый фонд, обеспечив его будущее.
Короче, они дали ему все, кроме своего внимания и участия.
Разумеется, родители его любили, тут и говорить не о чем. Может быть, именно поэтому никогда и не говорили ему о любви. Они просто полагали, что Эндрю и сам понимает, насколько они ценят такого замечательного и независимого сына.
И все же Эндрю был первым в своей семье, кто считал себя недостойным учиться в Гарварде. Как он зачастую самокритично шутил, «Меня взяли потому, что моя фамилия — Элиот и я могу написать ее без ошибок».
Происхождение явно повредило его уверенности в себе. А недостаток творческих способностей, без всякого сомнения, лишь обострял его застарелый комплекс неполноценности.
Вообще-то Эндрю вырос весьма умным юношей и неплохо выражал свои мысли — доказательством тому был дневник, который он вел с начальной школы. Еще мальчик хорошо играл в футбол — был крайним нападающим, — и его угловой удар не раз помогал форварду забивать голы. Таким уж Эндрю был человеком — всегда готов помочь другу.
Вне поля также оставался добрым, внимательным и тактичным юношей. Чаще всего, хотя сам он никогда не стал бы столь самонадеянно о себе отзываться, друзья называли Эндрю «славным малым».
В университет его приняли с гордостью. Однако у Эндрю Элиота, будущего выпускника 58-го года, было одно качество, отличавшее его от всех остальных студентов курса.
Он не был амбициозен.
Двадцатого сентября, в шестом часу утра, к обшарпанному вокзалу в центре Бостона прибыл автобус «Грейхаунд» и выпустил из своих дверей, среди прочих пассажиров, уставшего Дэниела Росси. Его одежда совершенно измялась, а рыжеватые волосы растрепались. Очки и те оказались залапаны после путешествия через всю страну.
Он покинул Западное побережье три дня назад с шестьюдесятью долларами в кармане, из которых потратил всего восемь. Он едва не умер с голоду в этой долгой поездке.
Из последних сил дотащил свой единственный чемодан (с парой рубашек и партитурами, которые изучал по дороге) до метро и доехал до станции «Гарвардская площадь». Сначала он поплелся на Холуорти, дом 6, в общежитие для первокурсников, расположенное в Гарвард-ярде, потом постарался как можно быстрее зарегистрироваться, чтобы вернуться в Бостон и перевестись из калифорнийского филиала Союза музыкантов в местное отделение.
— Особо не надейся, парень, — предупредила его секретарь. — У нас миллион безработных пианистов. Если честно, сейчас работа есть только для «священных» клавиш. Господь, видишь ли, хотя бы выплачивает профсоюзный минимум. — Ткнув пальцем с кроваво-красным маникюром в доски объявлений, она с кривой улыбкой добавила: — В общем, выбирай себе религию, малыш.
Внимательно изучив все листочки с предложениями работы, Дэнни вернулся к секретарше с двумя из них.
— Вот эти мне бы отлично подошли, — сказал он. — Органист в церкви Малдена, вечером в пятницу и утром в субботу, и еще с утра по воскресеньям в Куинси[16]. Туда еще никого не взяли?
— Иначе бы их не было на доске, парень. Но думаю, тебе ясно, что так ты заработаешь себе не на хлеб, а скорее на пачку крекеров.
— Ага, — ответил Дэнни, — но мне пригодится каждый цент. А танцы по субботам тут часто устраивают?
— Ну надо же! Да ты, похоже, на все готов ради денег. Содержишь большую семью или вроде того?
— Нет. Я поступил в Гарвард, и мне надо как-то платить за учебу.
— И почему же эти кембриджские богатеи не дали тебе стипендию?
— Долгая история, — пробормотал Дэнни. — Но я был бы рад, если вы будете иметь меня в виду. В любом случае, я еще зайду.
— Не сомневаюсь, малыш.
Предыдущим днем, около восьми, Джейсон Гилберт-младший проснулся в Сайоссет на Лонг-Айленде.
Казалось, что в окна его комнаты солнце всегда светит ярче. Может, оно просто отражалось от бесчисленных сверкающих наград?
Он побрился, надел сорочку от «Лакост», а потом отволок чемоданы и многочисленные футляры с ракетками для сквоша и тенниса к своему автомобилю «Меркури» 1950 года выпуска с откидным верхом. Джейсон дождаться не мог, когда наконец взревет мотор его спортивного купе и он помчит по Пост-роуд — он собственными руками переделал любимую машину, увеличив ее мощность, и даже добавил выхлопную трубу из двойного фибергласа.
Вся семья Гилбертов в полном составе, — мама, папа и Джули, а также экономка Дженни и ее муж садовник Максвелл, — вышли его проводить.
Джейсона целовали, обнимали, а отец не преминул выступить с кратким напутствием.
— Сын, я не стану желать тебе удачи, ты в ней не нуждаешься. Твоя судьба — всегда быть первым, и не только на теннисном корте.
Слова отца произвели противоположный желаемому эффект, хотя Джейсон этого не показал. Ему уже было не по себе из-за отъезда и перспективы проверки характера в среде настоящей элиты своего поколения. И теперь, когда отец напоследок напомнил о возлагаемых надеждах, нервы у Джейсона вконец сдали.
Впрочем, его мог бы утешить факт, что в тот день восторженная речь его отца сотни раз эхом повторялась сотнями других родителей, отправляющих своих уникально одаренных отпрысков в город Кембридж, штат Массачусетс.
Пять часов спустя Джейсон стоял у своей комнаты в общежитии для первокурсников — в здании Штраус А‑32 17. К двери был приклеен обрывок желтой оберточной бумаги с надписью:
«Моему соседу по комнате: днем я всегда ложусь подремать, так что, пожалуйста, не шуми. Спасибо».
И инициалы — «Д. Д.».
Джейсон потихоньку открыл дверь и на цыпочках пробрался внутрь. Отнес свои чемоданы в свободную спальню, положил их на металлическую кровать (она слегка скрипнула) и выглянул из окна.
Ему достался вид на лихорадочно шумную Гарвардскую площадь. Впрочем, Джейсона это не смутило. Он пребывал в приподнятом настроении, к тому же у него было полно времени, чтобы дойти до Солджер-филд[17] и сыграть с кем-нибудь в теннис. В белый спортивный костюм он уже был одет, так что оставалось лишь взять ракетку «Уилсон» и набор мячей «Сполдинг».
На свою удачу, он узнал парня из университетской команды, который пару лет назад обыграл его в летнем турнире. Тот обрадовался, снова встретившись с Джейсоном, и согласился помахать ракеткой. Впрочем, он быстро понял, что его противник, теперь уже студент, многому успел научиться.
Вернувшись в Штраус-холл, Джейсон обнаружил на двери еще одну записку на той же желтой бумаге: таинственный Д. Д. сообщал, что вернется к десяти вечера, поскольку идет ужинать, а затем — в библиотеку заниматься. Подумать только, в
Джейсон принял душ, надел чистую вельветовую куртку фирмы «Хаспел», перекусил в кафетерии на Гарвардской площади, а потом направился к Рэдклиффу, чтобы посмотреть на первокурсниц.
На следующее утро его поджидала очередная записка:
«Пошел регистрироваться. Если позвонит моя мама, скажи, что я вчера хорошо поужинал. Спасибо».
Джейсон скомкал бумажку с «уведомлением» и тоже отправился на регистрацию — очередь у Мемориального зала уже терялась где-то за углом здания.
Несмотря на похвальное намерение неуловимого Д. Д. занять очередь на регистрацию первокурсников пораньше, первым он точно не стал. Потому что, как только часы пробили девять и распахнулись массивные двери Мемориального зала, внутрь вошел Теодор Ламброс.
Тремя минутами ранее Тед покинул свой дом на Прескотт-стрит и прибыл сюда с целью оставить небольшой, но глубокий след в истории старейшего университета Америки.
Он был уверен, что перед ним — врата рая.
Отец Эндрю Элиота вез его из Мэна на старомодном семейном «универсале», багажник которого был забит чемоданами с твидовыми и шерстяными пиджаками, белыми туфлями-дерби, мокасинами, шелковыми галстуками в полоску и запасом классических сорочек на весь семестр. В общем, со всей школьной одеждой Эндрю.
По обыкновению, отец с сыном почти не разговаривали. Уже несколько столетий Элиоты проходили через этот обряд, так что беседы тут были ни к чему.
Они припарковались у ближайших к Массачусетс-холлу ворот (это общежитие когда-то предоставляли солдатам армии Джорджа Вашингтона). Эндрю побежал через Гарвард-ярд к Уиг G‑21, в надежде завербовать кого-нибудь из своих бывших однокашников на переноску своих шмоток. Затем, когда они потащили его тяжеленный багаж, он неожиданно остался наедине с отцом. Мистер Элиот воспользовался случаем, чтобы дать ему житейский совет.
— Сынок, — начал он, — я был бы тебе весьма благодарен, если ты сделаешь все, чтобы не вылететь отсюда. И хотя в нашей великой стране есть немало хороших университетов, Гарвард у нас только один.
Эндрю с благодарностью принял родительское напутствие, пожал отцу руку и побежал к общежитию. Двое парней, его соседи по комнате, уже решили помочь ему распаковывать вещи. Точнее — привезенную им выпивку, чтобы отметить встречу после целого лета кутежа в Европе, — ну, по крайней мере, так оно было по их рассказам.
— Эй, ребята! — запротестовал он. — Могли хотя бы спросить. И нам, кстати, надо зарегистрироваться.
— Да ладно тебе, Элиот, — сказал Дики Ньюэлл, делая еще один большой глоток. — Мы только что проходили мимо — там очередь на всю улицу.
— Точняк, — подтвердил Майкл Уигглсворт, — новички жаждут побыстрее отметиться. А как нам всем прекрасно известно,
— Думаю, в Гарварде как раз наоборот, — тактично заметил Эндрю. — Впрочем, напившихся вдрабадан это не касается. Как хотите, а я пошел регистрироваться.
— Так и знал, — осклабился Ньюэлл. — Старина Элиот, дружище, у тебя все задатки первоклассного зануды.
Шуточки этих зазнаек никак не подействовали на Эндрю — он был тверд в своем решении.
— Все, я пошел, ребята.
— Иди-иди, — вальяжно помахал ему на прощание Ньюэлл. — Если поспешишь, мы оставим тебе немного Хейга[19]. Кстати, а остальные бутылки где?
Вот как Эндрю Элиот, пройдя через Гарвард-ярд, чтобы присоединиться к длинной змейке людей в очереди, связал свою жизнь с разношерстной публикой будущего выпуска 1958 года.
Теперь в Кембридже собрался весь первый курс, хотя последние из студентов сумели официально зарегистрироваться лишь через несколько часов.
Внутри похожего на пещеру здания у огромного витражного окна стояли будущие профессионалы своего дела: обладатели Нобелевской премии, промышленные магнаты, нейрохирурги и десятки страховых агентов.
Сначала им раздали большие светло-желтые конверты с бланками (четыре экземпляра для финансовой инспекции, четыре экземпляра для бюро регистрации и еще зачем-то шесть экземпляров для отдела здравоохранения). Они расселись бок о бок за узкими столами, уходящими, похоже, в бесконечности, и принялись заполнять бумаги.
В конверте обнаружилась анкета для Ассоциации Филипса Брука[20], в которой среди прочих имелся вопрос о религиозной принадлежности (ответ по желанию).
Хотя никто из них не был особо религиозен, Эндрю Элиот, Дэнни Росси и Тед Ламброс поставили галочки рядом с вариантами «англиканская церковь», «католичество» и «греческое православие» соответственно. Джейсон Гилберт отметил, что не придерживается никакого религиозного течения.
После официальной регистрации им пришлось прорываться сквозь строй оголтелых агитаторов, размахивающих листовками, — все они громогласно призывали первокурсников вступать в общества юных демократов, республиканцев, либералов, консерваторов, альпинистов, любителей подводного плавания и так далее.
Неугомонные и шумные разносчики газет уговаривали их подписаться на «Кримсон»[21] («Единственная утренняя газета Кембриджа, выходящая ежедневно!»), «Эдвекэт»[22] («Сможете сказать, что читали этих авторов до того, как они получили Пулитцеровку!») и «Лэмпун»[23] («Если посчитать, то выйдет примерно по центу за шутку!»). В общем, только самые законченные скряги или совершенные бедняки не потянулись за своими кошельками.
Тед Ламброс никуда записаться не мог. Его время и так уже было расписано по минутам: учеба — днем, работа — вечером.
Дэнни Росси заинтересовался Католическим клубом, решив, что со скромными набожными девушками будет проще познакомиться. Вдруг они окажутся такими же неопытными, как и сам Дэнни?
Эндрю Элиот выбрался из всей этой суматохи, как бывалый турист, привычно раздвигающий густые заросли. Клубы, в которые собирался вступать он, набирали студентов в куда более спокойной обстановке и вдалеке от широкой общественности.
Джейсон Гилберт лишь по-быстрому приобрел подписку на «Кримсон» (чтобы посылать газету маме и папе — уж там наверняка напишут о его успехах), спокойно прошел через толпу зазывал, — так когда-то его предки пересекли Красное море, — а затем вернулся в Штраус-холл.
И — о, чудо из чудес! — загадочный Д. Д. даже не спал. По крайней мере, дверь в его комнату была открыта и на кровати лежал кто-то, с головой ушедший в учебник физики.
Джейсон рискнул заговорить первым.
— Привет, ты — Д. Д.?
Из-за книги на него бросили настороженный взгляд — Д. Д. носил очки в роговой оправе с толстыми стеклами.
— Ты мой сосед? — несколько нервозно спросил парень.
— Ну, меня заселили в Штраус А‑32, — кивнул Джейсон.
— Значит, мой сосед, — логично рассудил юноша. Аккуратно зажав скрепкой страницу, он отложил книгу, встал и протянул Джейсону руку. Ладонь была чуть холодной и влажной.
— Я Дэвид Дэвидсон, — представился он.
— Джейсон Гилберт.
Д. Д. снова подозрительно посмотрел на своего соседа и спросил:
— Ты, случайно, не куришь?
— Нет, терпеть не могу запах дыма. А почему ты спрашиваешь, Дейв?
— Предпочитаю, чтобы меня называли Дэвидом, — отрезал тот. — А спрашиваю я потому, что нарочно попросил себе некурящего соседа. Вообще-то мне хотелось комнату на одного, но первокурсникам таких не дают.
— Ты сам откуда? — спросил Джейсон.
— Из Нью-Йорка. Научная школа Бронкс-Сайенс[24]. Я занял первое место в конкурсе «Вестингхауз»[25]. А ты?
— Из Сайоссет на Лонг-Айленде. И я занял первое место всего в нескольких теннисных турнирах. Дэвид, ты спортом каким-нибудь занимаешься?
— Нет, — ответил юный всезнайка. — Пустая трата времени. Кроме того, я буду учиться на медика. Так что мне должно относиться к учебе с полной серьезностью — как к биохимическому анализу крови. А кем собираешься стать ты, Джейсон?
«Боже, — подумал Джейсон, — мне что, нужно пройти собеседование, чтобы стать сокамерником этого зануды?»
— Честно говоря, я еще не решил. Ну, а пока я весь в раздумьях, может, сходим и купим какую-нибудь незамысловатую мебель для гостиной?
— Зачем это? — с опаской спросил Д. Д. — У нас обоих есть кровати, столы и стулья. Чего еще надо?
— Ну, не помешал бы диван, — пояснил Джейсон. — Отдохнуть там, то-се. Позаниматься. Еще пригодился бы холодильник — хранить всякое для гостей на выходных.
— Гостей?! — воскликнул Д. Д. — Ты что, собираешься устраивать здесь вечеринки?
Терпение Джейсона начало иссякать.
— Скажи-ка, Дэвид, а ты, случайно, не указывал в анкете, что твой сосед должен быть замкнутым и нелюдимым отшельником?
— Нет.
— Вот монаха тут-то и не оказалось. Ну, так как насчет покупки подержанного диванчика? Ты в доле?
— Лично мне никакой диван не требуется, — напыщенно заявил Дэвид.
— Отлично, — сказал Джейсон, — тогда куплю сам. Но учти, если хоть раз увижу, что ты на нем сидишь, буду брать с тебя арендную плату.
Весь вечер Эндрю Элиот, Майк Уигглсворт и Дики Ньюэлл рыскали по мебельным магазинчикам в окрестностях Гарвардской площади. В итоге удалось раздобыть недурственную мебелишку, изысканно обитую дерматином, потратив на все про все три часа и 195 долларов. Теперь ребята стояли со своим скарбом на первом этаже общежития со стороны входа G.
— Боже! — воскликнул Ньюэлл. — Меня прямо в дрожь бросает при мысли о том, скольких цыпочек можно будет уложить на эту роскошную кушетку. Серьезно, стоит им только взглянуть на нее — сами разденутся и запрыгнут.
— В таком случае, Дики, — прервал Эндрю мечтательную речь своего друга, — нам лучше поскорее поднять это барахло в комнату. Если Клиффи увидит нас здесь с твоей кушеткой, тебе придется демонстрировать ее прелести всему курсу.
— Как будто я откажусь, — с напускной бравадой ответил Ньюэлл, быстро добавив: — Ладно, потащили наверх. Мы с Энди понесем диван. Справишься с креслом в одиночку, Уигглсворт? — обратился он к самому крупному парню из их троицы.
— Одной левой, — коротко отозвался высокий спортивный Майк, тут же вскинул огромное кресло над головой, словно гигантский шлем для регби, и потопал вверх по лестнице.
— Вот идет наш могучий Майк, — съязвил Нью-элл, — будущий великий игрок университетской команды и первый выпускник Прекрасного Гарварда, которого пригласят в кино на роль Тарзана.
— Тут всего три лестничных пролета, ну пожалуйста, ребята, — умолял Дэнни Росси.
— Слушай, приятель, в нашу задачу входила простая
— Да ладно вам, — продолжал взывать Дэнни, — вы же сами знаете, что в гарвардских общежитиях таких нет. Ну что вам стоит поднять его всего на три лестничных пролетика в мою комнату?
— Двадцать баксов, — ответил один из амбалов.
— Да вы что?! Я за чертово фортепиано отдал всего тридцать пять!
— Выбирай, дружище, — либо платишь, либо будешь распевать под дождем[26].
— Но я не могу потратить на это двадцать баксов, — заныл Дэнни.
— Что ж, значит, плохи твои дела, гарвардский мальчик, — пророкотал в ответ самый разговорчивый из двоих, и грузчики ушли.
Сидя на ступеньках у входа в Холуорти, Дэнни несколько минут раздумывал над своей проблемой. А затем у него родилась идея.
Он поставил перед фортепиано колченогий стул, поднял крышку своего древнего инструмента и начал осторожно, а потом все более уверенно возвращать пожелтевшие клавиши к жизни, наигрывая мелодию «The Varsity Drag» 27.
Погода стояла замечательная, все окна, выходящие в Гарвард-ярд, были распахнуты настежь, так что скоро вокруг Дэнни собралась толпа. Некоторые первокурсники даже бросились танцевать, готовясь к покорению Рэдклиффа и сражениям на других важных в этом обществе полях боя.
Играл он бесподобно, а его сокурсники искренне радовались тому, что среди них обнаружился такой талант. «Этот парень — настоящий Питер Неро[27]», — заметил кто-то. Наконец Дэнни закончил. Точнее, думал, что закончил. Все зааплодировали и начали просить его сыграть еще. Тогда он стал играть по запросам своих зрителей самые разные мелодии, вроде «Танца с саблями» и «Трех монет в фонтане».
Однако вскоре в толпе появился университетский полицейский. Именно на это Дэнни и рассчитывал.
— Эй, ты! — заорал ему полицейский. — Не положено посреди Гарвард-ярда играть на фортепьяне. Этот вот инструмент должен стоять в общежитии.
Первокурсники неодобрительно загудели.
— Ребята, — обратился Дэнни к своей восторженной аудитории, — почему бы нам не занести фортепиано ко мне в комнату? Тогда я смогу играть для вас весь вечер.
Раздались радостные крики, и шестеро крепких парней с готовностью подхватили инструмент и потащили его к лестнице.
— Да, и еще! Чтоб никакой музыки после десяти, не забывайте, — предупредил страж порядка. — Таковы уж здешние правила.
Снова раздался свист и недовольное ворчание. Дэнни Росси вежливо ответил:
— Разумеется, сэр. Обещаю, что буду играть только до ужина.
Несмотря на то, что у него не было возможности переехать куда-то из каморки, в которой он жил, пока учился в школе, тем не менее Тед Ламброс провел большую часть дня, покупая все необходимое в магазине «The Coop» 28.
Прежде всего — обязательный для каждого серьезного студента Гарварда практичный зеленый портфель, эдакий отличительный знак истинно стремящегося к знаниям человека. Потом приобрел большой темно-красный флажок прямоугольной формы, на котором красовалась напыщенная белая надпись: «Гарвард — выпуск 1958». И пока остальные первокурсники гордо завешивали флажками стены комнат в общежитии, Тед прикреплял свой в крохотной спаленке над письменным столом.
Кроме того, в «Левитт энд Пирс» он купил впечатляющую своим видом трубку, которую когда-нибудь обязательно научится курить.
К концу дня он еще несколько раз внимательно осмотрел приобретенную в секонд-хенде одежду для университета и мысленно счел себя готовым к превратностям гарвардской жизни, ожидавшей его с завтрашнего дня.
Потом все волшебство рассеялось: он направился в «Марафон» на Массачусетс-авеню, где ему пришлось напялить свой старый фартук и подавать ягнятину кембриджским светским львам.
Это был день стояния в очередях. Сначала утром, у Мемориального зала. Потом после шести вечера — перед входом в Фрешмэн-юнион в ожидании ужина. Последняя очередь тянулась вниз по гранитным ступенькам, едва не доходя до Куинси-стрит. Естественно, все новички были в пиджаках с галстуками. Одежда, правда, сильно разнилась и по цвету, и качеству, в зависимости от благосостояния и происхождения того, кто ее надел. Однако в правилах университета четко оговаривалось, что студент Гарварда может явиться в столовую только в подобающем приличному человеку виде.
Но наших строго одетых джентльменов ждал неприятный сюрприз: тарелок в столовой не обнаружилось.
Еду плюхали в коричневые пластиковые миски, навроде собачьих, разделенных на несколько секций — непонятно для чего. Единственное, что было разумного в этой штуковине, — углубление для стакана.
Однако как бы своеобразна ни была миска, ей не удалось скрыть тот факт, что еда в столовой для первокурсников оказалась просто отвратительной. Что это за серые ломтики, которые бросали им в миски в самом начале очереди? Их заверяли, что это — мясо. На вид оно больше смахивало на подметку. Оказалось, что и на вкус — тоже. И хотя порции были неограниченными, это никого не утешило. Да и кто бы захотел добавки этой массы, которую невозможно прожевать?
Единственным спасением стало вкуснейшее мороженое. А для восемнадцатилетнего мальчишки этого лакомства вполне хватило, чтобы компенсировать любые кулинарные огрехи. Тем более что мороженого было невероятно много.
Впрочем, всерьез никто не жаловался, потому что всех радовала сама возможность
Каким-то необъяснимым образом «физкультурники» быстренько обнаруживали друг друга в толпе. За одним из круглых столов, ближе к стене, Клэнси Робертс уже начал дипломатическую кампанию по продвижению своей кандидатуры на место капитана хоккейной команды. За другим сидели ребята, занимающиеся американским футболом. Они радовались тому, что скоро будут обедать отдельно от остального плебса. Ведь как только им выдадут форму, еда будет ждать их уже за тренерским столом в здании спортивного клуба. Может, мясо там и будет таким же серым, зато куски — в два раза толще.
От обитых деревом стен огромного зала эхом отражался гул голосов взволнованных первокурсников. Кто из них учился в обычной школе, а кто — в частной, мгновенно бросалось в глаза. Выпускники престижных учебных заведений, узнавая друг друга по одинаковому «оперению» (пиджаки из шотландской шерсти и шелковые галстуки), расселись тесными группками; даже их смех и разговоры звучали на один манер. Будущий физик из Омахи, поэт из Миссури, а также потенциальный политик и юрист из Атланты ели отдельно. Или же со своими соседями по комнате — если после целых суток, проведенных вместе, они им еще окончательно не надоели.
Нельзя сказать, что в Гарварде подбор соседей для студентов осуществлялся бездумно и на скорую руку. Напротив, некий увлеченный своим делом гений с садистскими наклонностями часами обдумывал, как расселить новичков. А это была та еще задача — прямо шведский стол из тысячи с лишним различных блюд. Что с чем сочетается? Что хорошо усвоится, а что вызовет взаимное «несварение»? И кто-то в управлении университета знал ответы на эти вопросы. Или думал, что знает.
Естественно, студентов спрашивали о предпочтениях. Некурящий, занимающийся спортом, интересующийся искусством и так далее. Разумеется, выпускники частных школ просили поселить их со школьными товарищами, и их просьбы выполняли. Но опять же, они были одними из немногих приверженцев традиционных взглядов в этом гигантском сообществе, полном чудаков, где исключения были нормой.
Что им было, например, делать с Дэнни Росси, если единственной его просьбой было жить как можно ближе к Пэйн-холлу, музыкальному корпусу? Поселить его с другим музыкантом? Нет, нельзя сталкивать лбами две яркие личности. Гарвард хотел обеспечить спокойную и мирную жизнь своим первокурсникам, получившим в ту первую неделю один из самых суровых уроков. Каждому из них предстояло узнать, что мир не вращается вокруг него одного.
По причинам, которые не мог понять никто, кроме администрации университета, Дэнни Росси поселили в Холуорти с китайцем Кингмэном Ву, будущим архитектором из Сан-Диего (может, из-за того, что они оба были калифорнийцами?), и Берни Акерманом, математическим гением и первоклассным фехтовальщиком из школы Нью-Триер в пригороде Чикаго.
За ужином именно Берни пытался разгадать загадку, почему гарвардские гуру расселения студентов надумали поселить их троих вместе.
— Палка, — предположил. — Единственный связывающий нас символ.
— Это результат твоих долгих размышлений или просто непристойная шутка? — поинтересовался Кингмэн Ву.
— Черт, вы что, не понимаете? — горячился Акерман. — Дэнни у нас собирается стать знаменитым дирижером. А чем они размахивают перед оркестром? Правильно, дирижерскими палочками. У меня вообще самая большая палка, поскольку я занимаюсь фехтованием. Теперь понятнее?
— А что насчет меня? — поинтересовался Ву.
— Чем обычно чертят архитекторы? Карандашами там, ручками. Вот эти-то три палки и есть разгадка нашего соседства.
Китайца это не убедило.
— У меня, значит, по-твоему, самая маленькая, — нахмурился он.
— Ну, зато ты знаешь, куда ее засунуть, — с самодовольным смешком отозвался Акерман.
Это положило начало вечной неприязни между будущими выпускниками 58-го года.
Несмотря на показную браваду, Джейсон Гилберт ужасно волновался перед первым самостоятельным походом на совместную трапезу первокурсников. С горя он даже отыскал Д. Д. и предложил ему пойти вместе. Увы, его сосед вернулся с ужина еще до того, как Джейсон успел одеться.
— Я был третьим в очереди, — похвастался он. — И съел целых одиннадцать порций мороженого. Моя мамочка будет довольна.
Делать нечего, Джейсон отправился в столовую один. К счастью, рядом с библиотекой Уайденера он встретил парня, с которым играл (и, кстати, победил) в четвертьфинале Большого городского турнира среди частных школ. Тот с гордостью представил соседям своего бывшего соперника как «сукиного сына, который прикончит меня ради победы. Если, конечно, тот чертов калифорниец не уложит на лопатки нас обоих».
Джейсон был рад присоединиться к их компании и разговору, в основном — о теннисе. И отвратной еде. И разумеется, о собачьих мисках.
Первый вечер в Гарварде мы с моими соседями по комнате отметили тем, что не стали ужинать в университетской столовой. Вместо этого поехали в Бостон, быстро поели в «Устричном доме» на Юнион-стрит и двинули на площадь Сколлэй, этот оазис аморальности в городской пустыне пуританства.
Там посетили весьма поучительное представление, которое давали в старом добром «Говарде»[28]. В этом многоуважаемом бурлеск-театре выступали лучшие стриптизерши всех времен и народов, среди которых тем вечером особенно блистала Ирма Тело.
После спектакля (если можно его так назвать) мы все подначивали друг друга пробраться за кулисы и пригласить примадонну присоединиться к нашей изысканной компании за бокалом шампанского. Сначала мы думали сочинить изящную записочку в духе: «Дорогая мисс Тело…», но затем решили, что лучше отправить эмиссара и побеседовать с глазу на глаз.
Каждый из нас, естественно, делал вид, что ему это — раз плюнуть и он хоть сейчас готов отправиться на разведку. При этом подойти к служебному входу никто так и не решался. Тогда я предложил гениальное, на мой взгляд, решение:
— Слушайте, а почему бы нам не пойти туда всем
Мы смотрели друг на друга, ожидая, решится ли кто-нибудь выразить согласие, но все молчали.
Внезапно нами овладел необъяснимый приступ добросовестности, и мы единогласно постановили, что разумнее будет выспаться перед суровыми буднями гарвардской учебной жизни. Дух, рассудили мы, должен восторжествовать над зовом плоти.
Увы тебе, бедняжка Ирма! Ты так и не узнаешь, чего лишилась!
Двенадцать дрожащих, раздетых догола первокурсников стояли, выстроившись в линию. Телосложения они были самого разного, от толстяков до худышек (среди последних был Дэнни Росси). Внешность их тоже отличалась: кто-то смахивал на Микки Мауса, а кто-то — на Адониса (Джейсон Гилберт, например). В спортзале перед ними стояла деревянная скамья со ступеньками, почти в метр высотой, а за ней — властного вида человек, зловеще представившийся как «Полковник Джексон».
— Значит, так! — рявкнул он. — Вам, первокурсникам, предстоит пройти известный тест «Гарвардская лестница». Суть его можно понять и не обучаясь в университетах — надо подняться на скамью и спуститься с нее. Пока все понятно? Тест этот был разработан в годы войны для проверки готовности наших солдат. И видимо, он сработал — ведь Гитлера-то мы одолели, правильно?
И замолчал в надежде, что его подопечные заполнят паузу бурным выражением патриотизма. Так ничего и не дождавшись, он начал рассказывать о правилах тестирования.
— Ладно, когда я дам свисток, вы начинаете подниматься и спускаться со скамьи. Я поставлю пластинку и еще буду отстукивать ритм вот этой палкой. Испытание продлится ровно пять минут. Учтите, я буду следить за каждым, так что не сачкуйте и не пропускайте ступеньки, иначе будете заниматься физподготовкой весь этот чертов год.
От назойливого бубнежа этого амбала Дэнни уже всего трясло. «Вот дерьмо, — подумал он, — я тут самый мелкий. Для всех подобное будет все равно что подняться на бордюр. Для меня же эта мерзкая скамья — настоящий Эверест. Так нечестно!»
— Приготовились! — резко сказал Полковник Джексон. — Когда я скажу «вперед!», вы начинаете взбираться наверх. И чтоб быстро! Вперед!
И они начали взбираться.
Загремела пронзительная музыка, и монструозный Полковник начал отстукивать безжалостный, одуряющий ритм своей палкой. «
Пробежав туда-сюда несколько раз, Дэниэл начал уставать. Если бы Полковник хоть немного замедлил свой стук! Но тот продолжал мерно колотить палкой с упорством адского метронома. «Ничего, скоро все закончится», — успокаивал себя Дэнни.
— Полминуты! — выкрикнул Джексон.
«Слава богу, — подумал Дэнни, — еще чуть-чуть, и я смогу остановиться».
Но спустя мучительные тридцать секунд полковник прогрохотал:
— Минута! Осталось еще четыре!
«Еще четыре? — ужаснулся Дэнни, — Нет, не может быть. Я же сейчас задохнусь». Затем он напомнил себе, что если сдастся, то помимо других предметов ему придется ходить к этому садисту на занятия по физкультуре. Собравшись с духом и призвав на помощь всю свою храбрость, которая когда-то подстегнула его на беговой дорожке, он решил держаться дальше, превозмогая боль.
— Эй, ты! Ледащая морковка! — рявкнул пыточных дел мастер. — Вижу, ты пропускаешь ступеньки. Не тормози, иначе будешь бегать на минуту дольше остальных.
Пот лился ручьем со всех двенадцати первокурсников. Его капли попадали даже на тех, кто бежал рядом.
— Две минуты! Осталось три!
Дэнни охватило отчаяние. Он чувствовал, что изнемогает. Он уже едва передвигал ноги и был уверен, что вот-вот упадет, сломает руку, а тогда — конец его выступлениям. И все из-за этого дурацкого, бесполезного зверства.
— Держись, парень, — негромко произнес кто-то рядом. — Постарайся выровнять дыхание. Если пропустишь ступеньку, я тебя прикрою.
Дэнни устало поднял глаза. Оказывается, его подбадривал тот самый светловолосый здоровяк, настоящий спортсмен, находящийся, видимо, в прекрасной форме, раз ему хватало дыхания раздавать советы, не прекращая взбираться по ступенькам. Дэнни же сумел лишь кивнуть в знак благодарности. Собравшись с силами, он продолжил бег.
— Четыре минуты! — крикнул этот Торквемада в тренировочных штанах. — Осталась всего одна. Для гарвардцев, ребята, вы неплохо справляетесь.
Ноги Дэнни Росси вдруг окаменели. Он не мог больше сделать ни шагу.
— Не сдавайся, — шептал тот же самый парень. — Вперед, приятель, всего-то шестьдесят секунд.
Дэнни почувствовал, как чья-то рука подхватывает его под локоть и тянет вверх. Его ноги сдвинулись с места, и он неуклюже продолжил изнурительное восхождение в никуда.
И наконец-то свобода. Весь этот кошмар закончился.
— А-а-тлично! Все, садимся на скамью, кладем руку на шею соседа справа и меряем пульс.
Довольные первокурсники, прошедшие потогонный обряд посвящения, сели, пытаясь перевести дыхание.
Полковник Джексон, записав все данные о физической форме студентов, отпустил двенадцать мучеников в душ, после чего они должны были, по-прежнему в костюмах Адама, спуститься вниз, в бассейн. Потому что, как отметил этот деспот: «Кто не в силах проплыть пятьдесят метров, тот и университет окончить не сумеет».
Когда они стояли бок о бок под струями воды, смывая пот после безжалостной проверки, Дэнни обратился к своему великодушному однокурснику, благодаря которому у него останется бесценное время для занятий музыкой.
— Слушай, даже не знаю, как тебя отблагодарить. Ты меня просто спас.
— Да ладно. Глупо начинать год такой проверкой. Сочувствую тем, кому придется выслушивать приказы этой гориллы весь семестр. Как тебя, кстати, зовут?
— Дэнни Росси, — представился невысокий парень, протягивая намыленную руку.
— Джейсон Гилберт, — ответил ему второй, спортивного телосложения, с ухмылкой добавив: — Плавать-то ты умеешь, Дэн?
— Ну, спасибо на добром слове, — улыбнулся Дэн. — Я же из Калифорнии.
— Родом из Калифорнии и не занимаешься спортом?
— Мой спорт — фортепиано. Классику слушаешь?
— Ничего серьезнее Джонни Мэтиса[29]. Но с удовольствием послушаю, как играешь ты. Может, как-нибудь после ужина во Фрешмен-юнионе?
— Конечно, — кивнул Дэнни. — А если не получится, то обещаю тебе два билета на мой первый настоящий концерт.
— Подумать только! Ты что, взаправду настолько хорош?
— Да, — уверенно ответил Дэнни Росси.
Потом они оба спустились к бассейну и проплыли обязательные пятьдесят метров по соседниим дорожкам: Джейсон — с поразительной скоростью, Дэнни — с расчетливой осторожностью. Это было последнее связанное с физической формой условие для будущих выпускников Гарварда.
Вчера мы проходили идиотскую «Гарвардскую лестницу». Спасибо футболу, я поддерживаю неплохую физическую форму, так что даже и не вспотел. (Ну, вспотеть-то вспотел, но справился одной левой.) Единственная проблема была в том, что Полковник Джексон заставил нас нащупать сонную артерию соседа, а у сидящего рядом со мной парня кожа была настолько липкая, что я не сумел даже нащупать у него пульс. Поэтому когда этот фашист подошел ко мне, чтобы записать данные, пришлось брякнуть какое-то число наобум.
Вернувшись в общежитие, мы втроем обсудили это унизительное событие. В итоге сошлись на том, что самым оскорбительным и необязательным в этом деле было сделать чертово фото во весь рост прямо перед ступенями Гарварда. Только представьте, теперь в Гарварде на каждого студента имеется личное дело — или, точнее, на каждого первокурсника, стоявшего перед камерой голышом. Все это проходило под предлогом проверки нашей осанки. Но в действительности, наверное, для того, чтобы, когда кто-нибудь из нас станет-таки президентом Соединенных Штатов, на кафедре физкультуры могли бы достать фотографию и полюбоваться на главу великой нации без прикрас.
Уигглсворт всерьез обеспокоился, что какой-нибудь вор может проникнуть в архив спортивного корпуса, стащить наши фотографии и выручить за них целое состояние.
— Кому? — спросил я. — Кто станет платить за фото тысячи голых первокурсников Гарварда?
Он задумался. Действительно, кому может понадобиться сия портретная галерея? Разве что каким-нибудь горячим студенткам из Уэллсли[30]. Интересно, а рэдклиффских девчонок тоже заставили сделать такие фото?
Ньюэлл думал, что да. Тогда я предложил пробраться в спортзал Рэдклиффа и спереть
Сначала моя затея была принята на ура, но потом их энтузиазм куда-то испарился, а Ньюэлл заявил, что «настоящий мужчина» должен выяснить это опытным путем.
Тоже мне храбрецы. Было бы здорово совершить полуночный налет.
Наверное.
Учетные карты надо было сдать в пять вечера в четверг. Это давало будущим выпускникам 58-го года возможность немного поразмыслить и подобрать подходящую программу: предметы по специализации, углубленные курсы и что-то культурно-образовательное. И что-нибудь необременительное, хотя бы один по-настоящему простой предмет, без которого не обойтись ни выпускникам частных школ, ни студентам медицинской школы.
Для Теда Ламброса, давно определившегося в своей специализации — классических языках, — выбрать предметы было проще простого: латынь, курс по Горацию и Катуллу, и естествознание с Л. К. Нэшем, пиротехником, который подрывался с регулярностью несколько раз в год.
В качестве легкого и при этом обязательного предмета он выбрал вводный курс в классический греческий — языка, на котором он говорил с самого детства. Через два семестра он сможет читать Гомера в оригинале, а на четвертом — изучать знаменитые поэмы в переводе. Курс греческой литературы вел легендарный профессор Джон Финли. «Гум‑2[31]», как ласково именовали этот курс студенты, предоставлял тебе стимулы, знания и, по мнению гарвардцев, был весьма несложен.
Дэнни Росси определился с предметами еще во время своего путешествия через всю страну. Анализ музыкальной формы — обязательный курс для любого студента факультета музыки. Зато все остальные будут сплошным удовольствием. История оркестровой музыки от Гайдна до Хиндемита. Затем — начальный курс немецкого, чтобы научиться дирижировать оперы Вагнера. (Попозже надо будет записаться еще на итальянский и французский.) И конечно же, всеми любимый, вдохновляющий и, главное, халявный «Гум‑2».
Он хотел записаться на курс Уолтера Пистона по композиции и предполагал, что знаменитый Уолтер примет его несмотря на то, что Дэнни был первокурсником, а в группе в основном занимались старшекурсники. Но Пистон отказал ему — «ради его же блага».
— Послушай, — объяснял ему композитор, — твое произведение просто прелестно. Мне даже необязательно было его слушать, — достаточно было почитать письма Густава Ландау. Но если я возьму тебя сейчас, ты окажешься в парадоксальной ситуации. Как бы это сказать… ты будешь бежать галопом, а не идти ровным шагом. Если тебя это успокоит, то мы даже Леонарда Бернстайна заставили начинать с самых основ.
— Хорошо, — покорно согласился Дэнни и ушел, а про себя подумал: «Наверное, он намекал, что мой отрывок звучит еще не вполне зрело».
У тех, кто заканчивает престижные частные школы, есть одно громадное преимущество: куча знакомых среди бывших выпускников. Они в курсе того, что происходит в Кембридже, и с их помощью новички узнают, на какие предметы стоит записаться, а каких лучше избегать.
Именно подобные поклонники харисского твида и сообщили ребятам пароль, являющийся ключом к успеху в Гарварде: «чушь собачья». Чем легче на занятии устроить пустопорожний спор (не прибегая к помощи таких банальностей, как факты), тем больше вероятность того, что курс окажется проще простого.
Прибыв в университет, они уже были подкованы в вопросах написания эссе и могли расцвечивать свои сочинения такими полезными фразами, как «с теоретической точки зрения» и «в результате первоначального исследования мы смогли выявить особые тенденции, которые требуют еще более внимательного рассмотрения» и так далее. Вот этот-то попутный ветер поможет преодолеть волны проверочных работ без необходимости прибегать к каким-либо фактам.
С математикой подобные фокусы не пройдут, так что ради всего святого, дружище, держись подальше от точных наук. И хотя естествознание — обязательный среди углубленных предметов, записывайся на него только на втором курсе. К тому времени твое умение болтать ни о чем будет настолько отточено, что ты, возможно, даже сумеешь подтвердить: с определенной точки зрения два плюс два в некоторых случаях действительно равняется пяти.
Программа, выбранная Эндрю Элиотом, была просто мечтой выпускника частной школы. Для начала — курс общественных отношений, само название которого уже вызывает желание молоть какую-нибудь чепуху. Затем английская литература периода Чосера и его кузена Тома. Курс был достаточно сложным, но он читал большую часть изучаемых произведений (по крайней мере, в кратком содержании) еще в выпускном классе в школе.
Курс изящных искусств тоже был выбран не с бухты-барахты. Не очень длинный список литературы, почти никаких лекций под запись. То есть в основном — просмотр слайдов. Более того, занятие поставили на полдень, и проходило оно в полумраке, что давало приятную возможность вздремнуть перед обедом. А еще, как заметил Ньюэлл, «как только мы найдем себе подружек в Клиффе, эта аудитория идеально подойдет, чтобы их клеить».
С выбором четвертого предмета тоже особых проблем не было. Естественно, «Гум‑2». Вдобавок ко всем остальным прелестям курса, предки Эндрю обеспечили место преподавателя профессору Финли, поэтому он считался в каком-то смысле должником семьи.
Сдав вечером свои учетные карточки, Эндрю, Уиг и Ньюэлл отметили джин-тоником начало своего пути к самосовершенствованию.
— Ну так как, Энди, — спросил Дики после четвертого бокала, — кем ты хочешь стать, когда повзрослеешь?
Эндрю, лишь с долей шутки, ответил:
— Если честно, я вообще не уверен, что хочу взрослеть.
Вероятность встретиться всем курсом, на котором числится больше тысячи человек, крайне мала.
В течение учебы мы соберемся вместе всего три раза. Сначала — на встрече первокурсников: серьезном, нравоучительном и скучном мероприятии. Затем — на общеизвестном мальчишнике для новичков: полной противоположности занудного первого сборища. И наконец, преодолев все необходимые препятствия, четыре года спустя, одним июньским утром, мы снова встретимся на вручении дипломов.
Все остальное время в Гарварде мы будем сами по себе. Говорят, что самая важная встреча состоится через четверть века после выпуска. Это будет в 1983 году — я вряд ли решусь заглядывать так далеко в будущее.
Еще я слышал, что, собравшись на двадцатипятилетие выпуска, мы будем отчасти ощущать принадлежность к тесно сплоченной группе людей. На данный же момент мы подобны животным, угодившим на Ноев ковчег. В смысле, львам вряд ли было о чем побеседовать с ягнятами. Или с мышами. Именно так мы с моими соседями по комнате относимся к некоторым существам, которые попали вместе с нами на борт, чтобы отправиться в это четырехлетнее путешествие. Мы живем в разных каютах и ходим по разным палубам.
В общем, сегодня мы встречались всем курсом в театре Сандерс. И все прошло очень торжественно.
Я в курсе, что в данный момент доктор Пьюзи — не самая почитаемая персона, но когда сегодня он произносил речь о традиции университета защищать свободу преподавания, меня это даже тронуло.
В качестве примера он привел Э. Лоуренса Лоуэлла[32], сменившего в начале века моего прадедушку на посту президента Гарварда. Судя по всему, после Первой мировой войны многие в Кембридже увлеклись социализмом и коммунизмом — тогда это была модная новинка. На Лоуэлла оказывали сильное давление, заставляя очистить факультет от леваков.
Даже такой недалекий тип, как я, понял, что, цитируя слова Лоуэлла, который яростно защищал право педагога преподавать «истину как она есть», Пьюзи подразумевал свою безжалостную войну с сенатором Маккарти.
Надо отдать ему должное. Он показал свое мужество, так называемое «достоинство под давлением», как его охарактеризовал Хемингуэй. Впрочем, будущий выпуск 58-го не устроил ему бурных оваций.
Хотя что-то мне подсказывает, когда мы станем старше и наберемся опыта, мы устыдимся того, что сегодня не признали аплодисментами мужество Пьюзи.
— Куда это ты направился, Гилберт?
— А сам как думаешь, Д. Д.? На завтрак, куда ж еще.
— Сегодня?
— А что такого?
— Да ладно, Гилберт, тебе ли не знать. Сегодня ведь Йом-Кипур.
— И что?
— Ты разве не знаешь, что это?
— Естественно, знаю — День искупления у евреев.
— Гилберт, сегодня тебе нужно соблюдать пост, — упрекнул его сосед. — Говоришь так, как будто ты не еврей.
— Ну, Д. Д., вообще-то, я и вправду не еврей.
— Не вешай мне лапшу на уши. Ты — еврей, как и я.
— И какие же основания позволяют тебе сделать столь категоричное заявление? — весело спросил Джейсон.
— Ну, для начала, если ты не заметил, в Гарварде евреев всегда заселяют вместе. Думаешь, почему я стал твоим соседом?
— Хотелось бы мне это знать, — пошутил Джейсон.
— Нет, ты что? Действительно отрицаешь свою принадлежность к еврейской вере? — продолжал стоять на своем Д. Д.
— Слушай, я знаю, что мой дед был евреем. Но что касается веры, мы являемся приверженцами унитарной церкви.
— Это ничего не значит, — отмахнулся Д. Д. — Будь Гитлер жив, он все равно счел бы тебя евреем.
— Знаешь, Дэвид, — невозмутимо ответил Джейсон, — если ты не в курсе, то этот ублюдок уже несколько лет как умер. Кроме того, мы в Америке. Ты ведь помнишь тот отрывок из Билля о правах про свободу вероисповедания? Так вот, внук еврея может в том числе и завтракать на Йом-Кипуре.
Но так просто сдаваться Д. Д. не собирался.
— Гилберт, тебе стоит почитать работу Жан-Поля Сартра о еврейской идентификации. Это поможет решить твою проблему.
— Честно говоря, я и не знал, что у меня есть какая-то проблема.
— Сартр пишет, что ты еврей, если тебя считают таковым. А это значит, Гилберт, что ты можешь быть светловолосым, есть бекон на Йом-Кипуре, одеваться как выпускник престижной школы или играть в сквош — ничего это не меняет. Тебя все равно будут считать евреем.
— Пока что единственный, кто достает меня разговорами на данную тему, — это ты, друг мой.
И все же в душе Джейсон знал, что это не совсем правда. Как насчет проблем с приемом в Йель, а?
— Ладно, — подвел итог Д. Д., застегивая пальто, — если хочешь и дальше обманывать самого себя — твое право. Но рано или поздно ты все поймешь. — И на прощание с сарказмом добавил: — Приятного аппетита.
— Спасибо-спасибо, — весело поблагодарил Джейсон, — и не забудь там помолиться за меня.
Старик с удовольствием оглядел «винноцветное море» студентов в бордовой форме, благоговейно ожидающих его комментариев по поводу решения Одиссея отправиться домой после десяти напряженных лет столкновений с женщинами, чудовищами и чудовищными женщинами.
Он стоял на сцене театра Сандерс, единственного здания на кампусе Гарварда, которое было достаточно большим — и вообще подходящим — для лекций профессора Джона Х. Финли-младшего, избранного самим Олимпом, чтобы нести слово о великолепной Греции массам
Таким образом, в десять утра по вторникам и четвергам почти четверть всех студентов Гарвардского университета собиралась, чтобы послушать лекции выдающегося преподавателя по эпосу от Гомера до Мильтона. Похоже, на занятиях Финли у каждого имелось свое любимое местечко в зале. Эндрю Элиот и Джейсон Гилберт предпочитали слушать с балкона. Дэнни Росси, убивая разом двух зайцев, постоянно пересаживался, чтобы оценить акустику театра, в котором проводятся самые важные концерты Гарварда, — иногда здесь выступает даже Бостонский симфонический оркестр.
Тед Ламброс всегда выбирал первый ряд, дабы не упустить ни единого окрыляющего его слова. Он поступил в Гарвард с желанием углубленно изучать латынь и греческий, а теперь благодаря профессору эта область знаний приобрела для него некую мистическую величественность, еще больше пробуждавшую интерес и гордость за свое происхождение.
Сегодня Финли комментировал эпизод, в котором Одиссей покидает зачарованный остров нимфы Калипсо, несмотря на все ее отчаянные мольбы и обещания вечной жизни.
— Вы только представьте! — воскликнул Финли, обращаясь к своим восторженным слушателям. И вдруг замолчал, заставив всех гадать, к какому же образу он взывает.
— Представьте, как нашему герою предлагают бесконечную идиллию с вечно молодой нимфой. Однако он отказывается от всего, желая вернуться на свой жалкий остров, вернуться к женщине, которая, как не устает напоминать ему Калипсо, с каждым днем становится все старше, и ничто не поможет ей это скрыть. Исключительное, заманчивое предложение, от которого невозможно отказаться. Но какова же реакция Одиссея?
Прохаживаясь взад-вперед, он начал цитировать отрывок — явно на ходу переводя с греческого:
— «Богиня, я знаю, правдивы твои слова и ум Пенелопы не сравнится с красотою лица твоего и тела. Но ведь она всего лишь смертная, а ты — неподвластное времени божество. И все же,
Он остановился, а затем медленно и осторожно подошел к краю сцены.
— И вот в чем, как мне видится, основная мысль «Одиссеи»… — произнес профессор совсем тихо, но его услышали даже на последних рядах.
Тысяча карандашей были взяты на изготовку, чтобы записать ключевые слова.
— Эта мысль, скажем так, заключается в том, что, покидая зачарованный — и наверняка манящий своей экзотикой остров, дабы вернуться в холодные зимние ветра, допустим, Бруклина или Массачусетса, Одиссей отказывается от бессмертия ради самоопределения. Другими словами, сила человеческой любви перевешивает недостатки человеческой натуры.
Наступила небольшая пауза; аудитория ждала, пока Финли переведет дыхание, и никто не осмеливался сделать вдох раньше него.
А затем раздались аплодисменты. Мало-помалу, когда студенты покидали театр Сандерс, волшебство рассеивалось. Тед Ламброс едва сдерживал слезы. Он чувствовал, что должен что-то сказать преподавателю, но пока он пытался набраться храбрости, педагог проворно накинул песочного цвета плащ, надел шляпу и направился к высокому арочному выходу.
Тед робко приблизился к нему. Он был удивлен, что такой великий человек оказался невысок.
— Сэр, если позволите, — начал он. — Более вдохновляющей лекции я не слышал никогда в жизни. И пусть я всего лишь первокурсник, но собираюсь специализироваться на классических языках и уверен, вы не у одной тысячи студентов вызвали интерес к этому профилю… Вот, сэр.
Тед знал, что несет какую-то нескладную чушь, но Финли привык к неловкости восхищенных им студентов. В любом случае, ему это нравилось.
— Только поступили и уже решили в пользу классической филологии? — поинтересовался он.
— Да, сэр.
— Как вас зовут?
— Ламброс, сэр. Теодор Ламброс, выпуск тысяча девятьсот пятьдесят восьмого.
— Вот как, — сказал Финли, — «Тео-дорос», дар Бога, и «лампрос», имя в духе Пиндара. Сразу приходят на ум известные строки из 8-й Пифийской песни:
Тед даже не успел поблагодарить его, а Финли уже развернулся и, нараспев декламируя Пиндара, вышел навстречу октябрьскому ветру.
Ночью Джейсон проснулся от жалобного вопля.
Бросил взгляд на прикроватный столик. Часы показывали несколько минут третьего. Из соседней комнаты вместе со сдавленными всхлипами раздавались испуганные крики: «Нет! Нет!»
Джейсон вскочил с кровати и бросился к спальне Д. Д. — все эти звуки страданий раздавались из-за его двери. Осторожно постучав, Джейсон спросил:
— Дэвид, у тебя все хорошо?
Всхлипы вдруг прекратились, стало совсем тихо. Джейсон снова постучал и повторил:
— Ты там как?
Из-за закрытой двери донесся резкий ответ:
— Уходи, Гилберт. Оставь меня в покое.
Но голос звучал до странности тоскливо.
— Послушай, Д. Д, если ты тотчас же не откроешь, я вышибу дверь.
Через мгновение он услышал, как скрипнул стул. Минутой спустя дверь слегка приоткрылась. Из-за нее выглянул встревоженный сосед. Судя по всему, он сидел за учебниками.
— Чего тебе? — рявкнул Д. Д.
— Ну, я услышал шум, — ответил Джейсон. — Подумал, ты заболел.
— Просто задремал, и мне приснился какой-то кошмар. Ерунда. И я буду признателен, если ты дашь мне позаниматься. — И он захлопнул дверь.
Джейсон не уходил.
— Эй, Д. Д., послушай! Я конечно, не врач, но мне и без этого ясно, что от недосыпа у человека крыша съезжает. Может, тебе уже хватит на сегодня?
Дверь снова приоткрылась.
— Гилберт, я не могу спать, зная, что мои соперники все еще корпят над учебниками. Это химия, понимаешь? Естественный отбор, в котором выживут лишь двадцать сильнейших.
— И все же, я уверен, небольшой отдых пойдет тебе только на пользу, — спокойно сказал Джейсон. — Кстати, что за кошмар тебе приснился?
— Если я расскажу, ты мне не поверишь.
— А ты попробуй.
— Да ерунда какая-то, — нервно засмеялся Д. Д. — В общем, мне приснилось, будто нам раздали билеты, а я не могу понять ни одного вопроса. Глупость, правда? Ладно, теперь идти спать, Джейсон. Со мной все в порядке.
На следующее утро Д. Д. ни словом не обмолвился о ночном происшествии. Напротив, он вел себя нарочито нахально, словно исподволь стараясь убедить Джейсона, что случившееся несколько часов назад было лишь минутной слабостью.
Тем не менее Джейсон полагал, что обязан сообщить об этом проктору[34] общежития, который формально отвечал за благополучие студентов. Кроме того, Деннис Линден учился на медицинском, и Джейсон надеялся, что тот поможет ему разобраться со случившимся.
— Деннис, только дай слово, что все останется между нами, — в конце разговора попросил Джейсон.
— Естественно, — ответил без пяти минут врач. — Спасибо, что ты рассказал.
— Я серьезно. Похоже, Д. Д. просто спятит, если не получит отличных оценок. Он одержим тем, чтобы быть первым по успеваемости на всем курсе.
Линден затянулся «Честерфилдом», выпустил колечки дыма и небрежно ответил:
— Но Гилберт, мы ведь оба понимаем, что это невозможно.
— Почему ты так уверен? — озадаченно спросил Джейсон.
— Слушай, я скажу тебе кое-что по секрету. Твой сосед даже в выпускном классе не был лучшим из лучших. Из его школы к нам поступило человек шесть, и у всех и средний балл, и проходной были намного выше. В приемной комиссии ему поставили чуть выше 10 с половиной[35].
— Что? — изумился Джейсон.
— Не забывай, все это не подлежит разглашению. Но в Гарварде приблизительно оценивают, как каждый поступивший проявит себя в будущем…
— Заранее? — перебил Джейсон.
Проктор кивнул и продолжил:
— Более того, они почти никогда не ошибаются.
— Хочешь сказать, тебе известно, какие оценки я получу в январскую сессию? — удивленно спросил Джейсон.
— И не только. Мы более или менее представляем даже то, с какими результатами ты выпустишься.
— Мог бы тогда сказать мне прямо сейчас, чтобы я не упирался напрасно, — несколько натянуто пошутил Джейсон.
— Все, Гилберт, шутки в сторону. Никому ни слова о том, что я тебе тут сказал. А сказал я это только затем, чтобы ты был готов поддержать своего соседа, когда тот опомнится и сообразит, что до Эйнштейна ему далеко.
Неожиданно Джейсона охватил приступ гнева:
— Знаешь, Деннис, психиатр из меня тот еще. Мы разве не можем помочь парню прямо сейчас?
Проктор сделал еще одну затяжку и ответил:
— Джейсон, наш юный Дэвидсон — который, между нами, кажется мне слегка занудным — в Гарварде именно затем, чтобы узнать пределы своих возможностей. Скажем так: этому здесь как раз учат лучше всего. Пусть все идет как идет до экзаменов в середине семестра. Если парень не сумеет справиться с тем, что он вовсе не царь горы, мы направим к нему кого-нибудь из отдела здравоохранения. В любом случае это хорошо, что ты ко мне обратился. Начнет опять себя странно вести, сразу найди меня.
— Да он все время странно себя ведет, — слегка улыбнулся Джейсон.
— Гилберт, — сказал ему проктор, — ты даже не представляешь, каких психов принимают в Гарвард. По сравнению с некоторыми ненормальными, которых я здесь встречал, твой Д. Д. — просто паинька, черт возьми.
Я никогда не считал себя отличником и знал, что наверняка получу трояки за все промежуточные экзамены. Но полагал, что в футбол-то уж играю неплохо. Что ж, еще одним заблуждением меньше.
В нашу чертову команду первокурсников набилось столько чемпионов со всех концов света, что я едва сумел туда попасть.
И все же в этом истинно гарвардском уроке унижения есть кое-что утешающее. Сидя на скамейке запасных в ожидании, когда меня выпустят на поле в последние три-четыре минуты матча (если в счете будет достаточный отрыв, само собой разумеется), я успокаиваю себя мыслью о том, что парень, на замену которого меня взяли, не какой-нибудь там средненький футболист.
Может, он бьет такие мощные угловые, потому что является отпрыском самого Всевышнего?
Что ж, если мне суждено быть запасным, то кто сказал, что подобное не коснется такого игрока, как Карим Ага-хан, «пра-пра-пра-пра… ну и так далее, внука господа нашего», по словам профессора Финли?
Он не единственный небожитель, благодаря которому я превратился в созерцателя. В нашем пантеоне имеется самый настоящий персидский принц, играющий центральным нападающим. Еще у нас есть заезжие из других экзотических мест, вроде Южной Америки, Филиппин и государственных общеобразовательных школ. И все они по мере сил поспособствовали моему нынешнему сидячему положению.
Зато мы — непобедимы. Как ни крути, а есть в этом что-то утешаюшее. И если меня выпустят еще минут на семь, будем считать, я не зря числюсь в команде.
И словно пыла этих талантов было недостаточно, чтобы нежный росток моей веры в себя окончательно увял, тогда, стиснув зубы, я вам представляю Брюса Макдональда: лучшего игрока в команде и, вероятно, величайшего гения на всем нашем клятом курсе.
Лучший по успеваемости выпускник Экзетера[36]; капитан школьной футбольной команды, забивший больше всех голов; то же самое касается и лакросса (только в него он играл по весне). А вечерами музицировал на скрипке и так преуспел, что его, первокурсника, приняли первой скрипкой в оркестр Гарварда-Рэдклиффа!
Слава богу, мое чувство собственного достоинства оставляло желать лучшего и до приезда сюда. А вот приди я в первый день на поле таким же самонадеянным, как и большинство других, мне оставалось бы только броситься в реку Чарльз[37].
Стоящий за кафедрой раввин объявил:
— После заключительного гимна мы будем рады пригласить нашу паству в ризницу, где можно угоститься вином, фруктами и медовым пирогом. А теперь обратимся к сто второй странице и споем вместе молитву
После этих слов Дэнни Росси, сидевший за органом на хорах, сыграл вступительные аккорды столь отменно, что привел в восторг всех присутствующих.
Получив благословение раввина, все начали выходить из зала под мелодию последнего песнопения, которую играл Дэнни. Закончив, он тут же схватил куртку и помчался вниз.
Он скромно вошел в ризницу и направился к ломившимся от еды столам. Когда Дэнни накладывал на пластиковую тарелку несколько кусочков медового пирога, то услышал голос раввина:
— Спасибо, что остался, Дэнни. Это ведь не входит в твои обязанности. Я знаю, как сильно ты занят.
— Ну, мне нравится принимать во всем участие, — ответил он. — В смысле, тут очень интересно.
Дэнни говорил вполне искренне, хотя и не упоминал, что больше всего в еврейских празднествах ему нравилось обилие еды — ради этого он обычно даже пропускал обед в университете.
Эта суббота будет у него особенно жаркой, ведь молодежная группа конгрегационалистской церкви Куинси, в которой он тоже играл, проводит у себя Осенний бал. Дэнни убедил священника нанять «его трио» (быстро позвонив в Союз музыкантов, он попросил найти молодого барабанщика и басиста). День обещает быть утомительным, но пятьдесят баксов станут неплохой наградой за труды.
Ехать обратно в Кембридж, чтобы скоротать время между священным и мирским выступлениями, он посчитал бессмысленным, особенно учитывая, что Гарвард захватит субботняя футбольная лихорадка, а в таком шуме заниматься все равно невозможно. Поэтому Дэнни доехал на метро до Копли-скуэр и большую часть дня провел за книгами в Бостонской библиотеке.
В дальнем конце стола, обложившись тетрадями с эмблемой Университета Бостона, сидела пухленькая брюнеточка. Робкий казанова воспользовался поводом начать разговор.
— Учишься в Бостонском?
— Ага.
— А я — в Гарварде.
— По тебе и видно, — презрительно бросила девица.
Потерпев свое вполне ожидаемое поражение, Дэнни вздохнул и вернулся к чтению «Искусства музыкальной композиции» Хиндемита.
Когда он вышел на улицу, город уже накрыла прохладная тьма. Пересекая бостонскую версию площади Сан-Марко в Венеции, он размышлял о жизненно важной теологической закавыке, а именно: накроют ли конгрегационалисты стол?
Впрочем, рассудил Дэнни, не стоит слишком сильно на это надеяться, лучше подстраховаться. Поэтому, прежде чем поехать назад в Куинси, он перекусил сэндвичем из ржаного хлеба с тунцом.
Самым приятным в танцевальном вечере было то, что и барабанщик, и басист оказались такими же мальчишками-студентами, как он сам. А самым же неприятным было то, что, сидя весь вечер за фортепиано, он едва сдерживался, чтобы не пялиться на пышногрудых старшеклассниц в обтягивающих свитерках, кружащихся в ритме музыки, созданной его жаждущими пальцами.
Когда танцплощадку покинули последние пары, измученный Дэнни взглянул на часы. «Боже, — подумал он, — уже полдвенадцатого, и до Гарварда добираться как минимум час. А завтра в девять утра мне опять играть здесь». На мгновение он едва не поддался соблазну заночевать наверху, на отдельной скамье. «Нет, не стоит рисковать работой. Собирайся лучше домой».
Когда он наконец добрался до Гарвард-ярда, в окнах уже почти нигде не горел свет. Но затем он с изумлением обнаружил, что на каменных ступенях у входа в Холуорти сидит его сосед, Кингмен Ву.
— Привет, Дэнни.
— Кинг, какого черта ты тут делаешь? Холодно же.
— Берни выгнал меня, — печально ответил тот. — Он тренируется — заявил, что для фехтования ему нужно сосредоточиться, а значит, побыть одному.
— В такой поздний час? Да он просто чокнутый!
— Ага, — согласился несчастный Кингмен. — Но у него рапира, так что я ни черта не мог поделать.
Вероятно, дикая усталость не оставляет места страху, потому что Дэнни вдруг почувствовал себя достаточно смелым, чтобы разобраться с этой ситуацией.
— Идем, Кинг. Может, вдвоем мы сумеем вставить ему мозги.
Они зашли внутрь, и Ву пробормотал:
— Ты настоящий друг, Дэнни. Жаль, что ростом не вышел.
— А уж мне-то как жаль, — тоскливо ответил тот.
К счастью, безумный мушкетер уже улегся спать. И уставший Дэнни Росси почти сразу же последовал его примеру.
— Черт, этот еврейский парнишка на отборе был фантастически хорош.
Дики Ньюэлл подробно рассказывал своим соседям по комнате об отборочных играх в сквош — в этом виде спорта он совершенствовался с самого детства, как только смог удержать ракетку.
— Думаешь, ему удастся тебя потеснить? — поинтересовался Уиг.
— Шутишь? — вздохнул Ньюэлл. — Да он полкоманды обыграет! Его укороченные удары вообще не берутся. И что еще хуже — парень он просто отличный. Не в смысле отличный для еврея, а вообще, как человек.
Услышав это, Эндрю спросил:
— А что, евреи, по-твоему, не люди?
— Ой, да ладно тебе, Элиот, ты же понял, что я имею в виду. Они обычно занозистые ботаники и смотрят на тебя сычом. А этот даже очков не носит.
— Знаешь, — ответил Эндрю, — мой отец всегда с особым восхищением относился к евреям. Он даже говорит, что пойдет лечиться к врачу, только если тот — еврей.
— Но со многими ли из них он общается в
— Это другое. Но вряд ли он нарочно их избегает. Просто у нас другой круг общения.
— Хочешь сказать, это всего лишь совпадение, что эти знаменитые доктора не состоят в тех же клубах?
— Ладно, — сдался Эндрю. — Но он никогда не позволяет себе каких-либо расистских выпадов. Даже насчет католиков.
— Но он и не пересекается с ними в повседневной жизни, ведь так? Даже нашего нового сенатора-католика из Массачусетса избегает.
— Ну, он вел кое-какие дела с Джо Кеннеди-старшим.
— Вряд ли за ужином в гольф-клубе «Фаундерс», — вставил Уиг.
— Хорошо-хорошо, — сказал Эндрю, — я же не утверждал, что мой отец — святой. Но он хотя бы научил меня не употреблять выражения, которые так нравятся Ньюэллу.
— Энди, ты же годами терпел мою цветистую речь.
— Точно, — подхватил Уиг. — С каких это пор ты стал у нас таким паинькой?
— Послушайте, ребята, — ответил Эндрю. — В школе у нас не было ни евреев, ни негров — совсем. Так что никому не было дела до твоей болтовни о «низших сословиях». Но в Гарварде полно разных людей, вот и я считаю, что нам надо научиться жить рядом с ними.
Его друзья удивленно переглянулись. А затем Ньюэлл недовольно сказал:
— Кончай уже свою проповедь, а? Серьезно, назови я этого парня толстяком или коротышкой, ты бы никак не отреагировал. Когда я говорю «жид» или «черномазый», это просто такой способ отнести их к определенной группе людей, вроде условного обозначения. И чтоб ты знал, я пригласил этого Джейсона Гилберта к нам на пирушку после матча в субботу.
Ехидно взглянув на Эндрю, он добавил:
— Если ты, конечно, ничего не имеешь против общения с евреями в повседневной жизни.
Ноябрь только начался, но уже в шесть вечера на улице становилось темно и холодно, как зимой. Переодеваясь после сквоша, Джейсон с досадой обнаружил, что забыл галстук. Теперь ему придется возвращаться за ним в Штраус, иначе ирландский цербер, проверяющий внешний вид студентов на входе во Фрешмен-юнион, с радостью выкинет его за порог. Вот пакость.
Он потащился назад через стылый Гарвард-ярд с облетевшими деревьями, поднялся к своей комнате А‑32, достал ключ и открыл дверь.
Что-то явно было не так. Свет не горел. Он взглянул на дверь в спальню Д. Д.: там тоже было темно. Может, сосед заболел? Джейсон осторожно постучал и спросил:
— Дэвидсон, ты в порядке?
Никто не ответил.
Вопреки сложившимся правилам, Джейсон вошел в его комнату. Сначала ему бросились в глаза свисающие с потолка оборванные провода. Он опустил глаза: на полу, с затянутым вокруг шеи ремнем, неподвижно лежал его сосед.
От ужаса у Джейсона закружилась голова.
«Боже, — подумал он, — этот ублюдок таки покончил с собой». Он опустился на колени и перевернул Д. Д. В ответ послышалось нечто, отдаленно напоминающее слабый стон. «Быстрее, Джейсон, — подгонял он самого себя, стараясь сохранять хладнокровие. — Звони в полицию. Нет, они могут и не успеть».
Поспешно сняв кожаный ремень, перетягивающий шею соседа, взвалил Д. Д. на плечо и со всех ног, словно пожарный, бросился к Гарвардской площади. Там он поймал такси и приказал водителю гнать в больницу.
— С ним все будет хорошо, — заверил Джейсона дежурный врач. — Сомневаюсь, что электрические провода в Гарварде настолько прочны, чтобы на них можно было повеситься. Хотя, видит бог, некоторым особо находчивым это удавалось. Как думаешь, почему он это сделал?
— Не знаю, — ответил Джейсон, все еще в шоке от увиденного.
— Паренек переволновался, — заявил Деннис Линден. Он прибыл как раз вовремя, чтобы дать профессиональную оценку безрассудному поступку первокурсника.
— И ничто в его поведении не навело на мысль о подобном исходе? — поинтересовался доктор.
Джейсон взглянул на Линдена. Тот с важным видом изрек:
— Увы, ничего. Знал бы, где упасть… Знаете, первый год учебы — это такой стресс для первокурсника…
Пока врачи беседовали, Джейсон смотрел в пол.
Десять минут спустя он вместе с проктором вышел из больницы. Только тогда Джейсон понял, что не надел пальто. И перчатки. Никакой верхней одежды. Тогда, в панике, он не почувствовал холода, теперь же весь дрожал.
— Тебя подвезти, Джейсон? — предложил Линден.
— Нет, спасибо, — глухо ответил он.
— Брось, Гилберт, ты замерзнешь до смерти, пока пешком доберешься назад.
— Хорошо, — уступил он.
Во время их короткой поездки до улицы Маунт-Оберн проктор пытался оправдаться.
— Послушай, — объяснял он, — это и есть Гарвард: либо пан, либо пропал…
— Да-да, — едва слышно пробормотал Джейсон, — но вообще-то предполагается, что ты должен за нами присматривать.
На следующем светофоре он вышел из машины Линдена, хлопнув дверцей.
Он был настолько зол, что не обращал внимания на собачий холод. Побрел в сторону площади. Зашел в «Элсис», съел две порции ростбифа в качестве компенсации за пропущенный обед, а затем заглянул в «Кронинс»[38], надеясь найти за одним из деревянных столиков подходящего собеседника, с которым можно напиться.
На следующее утро Джейсона разбудил негромкий стук в дверь, от которого у него еще сильнее разболелась голова. Пошатываясь, он побрел открывать и тут только обнаружил, что со вчерашнего вечера так и не переоделся. На душе у него тоже было скомкано — под стать одежде.
Открыл дверь. За ней с решительным видом стояла низенькая женщина средних лет в широкополой зеленой шляпке.
— Что ты с ним сделал? — требовательным тоном спросила она.
— А, видимо, вы — мама Дэвида, — пробормотал Джейсон.
— Да ты просто гений, — пробормотала она. — Я приехала забрать его вещи.
— Прошу, — Джейсон пропустил ее внутрь.
— На лестнице, между прочим, ужасно холодно, — высказалась она. Оказавшись в их гостиной, она орлиным взором осмотрела комнату.
— Кошмар, настоящий свинарник! Здесь вообще кто-нибудь убирается?
— Ну, раз в неделю у нас пылесосят и моют сортир, — ответил Джейсон.
— Тогда неудивительно, что мой несчастный ребенок заболел. Чьи это грязные вещи тут раскиданы? На них же полно микробов!
— Это Дэвида, — спокойно сказал он.
— И зачем же ты повсюду их разбросал? Так вы, богатенькие мальчики, привыкли развлекаться?
— Миссис Дэвидсон, он сам их здесь бросил, — терпеливо возразил Джейсон. А потом быстро добавил: — Может, присядете? Вы, должно быть, очень устали.
— Устала? Да я просто вымотана! Знаешь, каково это, ехать ночным поездом, особенно в моем возрасте? Впрочем, я лучше постою, а ты пока попытайся доказать мне, что все это не твоя вина.
Джейсон вздохнул.
— Послушайте, миссис Дэвидсон, я не знаю, что именно вам сказали в больнице…
— Что он очень болен и что его надо перевести в какую-то чертову… клинику. — Она замолчала, а потом тяжело вздохнула. — В психиатрическую клинику.
— Мне очень жаль, — искренне отозвался Джейсон, — но на студентов здесь иногда беспощадно давят. В плане успеваемости.
— У моего Дэвида всегда были хорошие оценки. Он круглыми сутками сидел за учебниками. А теперь он, уехав из дома и поселившись с тобой, вдруг падает духом, словно в нем не осталось пороху. Зачем ты мешал ему?
— Поверьте мне, миссис Дэвидсон, — настаивал Джейсон, — я его никогда не беспокоил. Он… — Джейсон набрался храбрости, чтобы закончить фразу: — Отчасти он сам во всем виноват.
Миссис Дэвидсон помолчала, обдумывая его заявление.
— Каким же образом? — наконец спросила она.
— Не знаю почему, но он считал, что просто обязан быть лучшим. Лучше всех остальных.
— И что в этом плохого? Именно так я его и воспитывала.
Джейсон почувствовал запоздалую жалость к своему соседу. Судя по всему, мать гнала его, словно скаковую лошадь по бесконечному кругу. Чтобы свалиться под таким давлением, вовсе не нужно быть Шалтаем-Болтаем.
Внезапно она тяжело опустилась на диван и разрыдалась.
— Что, что я делала не так? Разве я не посвятила ему всю свою жизнь? Это просто несправедливо.
Джейсон осторожно коснулся ее плеча.
— Миссис Дэвидсон, если Дэвида отправят в лечебницу, ему понадобятся его вещи. Помочь вам их собрать?
Женщина подняла на него беспомощный взгляд.
— Спасибо тебе, дорогой. Прости, что накричала, просто я расстроилась и к тому же всю ночь провела в поезде.
Она открыла сумочку, вытащила платок, уже совершенно мокрый, и протерла глаза.
— Знаете, — спокойным голосом обратился к ней Джейсон, — почему бы вам немного не отдохнуть? А я пока сделаю кофе, сложу его вещи, потом подгоню машину и отвезу вас… Куда перевели Дэвида?
— В психиатрическую клинику Массачусетса, в Уолтеме, — ответила она, с трудом выговаривая каждое слово.
Джейсон зашел в спальню Дэвида, достал чемодан и сложил в него вещи, которые посчитал необходимыми. Интуиция подсказывала ему, что галстуки и пиджаки в клинике не пригодятся.
— А книги? — напомнила его мать.
— Думаю, прямо сейчас учебники Дэвиду ни к чему. Однако я в любой момент смогу привезти все, что он попросит.
— Ты очень добр, — сказала она и высморкалась.
Упаковав один чемодан, Джейсон быстро осмотрел комнату, чтобы понять, не забыл ли он что-нибудь важное, и тут заметил на письменном столе листок бумаги. С нехорошим предчувствием он протянул руку, хотя уже знал, что это такое.
Да, он оказался прав. Результаты промежуточного экзамена Д. Д. по биохимии. Кошмарный сон соседа оказался пророческим: ему поставили лишь четыре с минусом. Стараясь вести себя как можно непринужденнее, Джейсон свернул экзаменационный лист и засунул его в задний карман.
— Подождите меня здесь, миссис Дэвидсон. Моя машина в паре кварталов отсюда. Я скоро.
— Но ты же пропустишь из-за меня занятия, — робко сказала она.
— Ничего страшного, — ответил Джейсон. — Я рад, что могу чем-то помочь Дэвиду. Он ведь действительно хороший парень.
Глядя Джейсону Гилберту в глаза, миссис Дэвидсон прошептала:
— Знаешь, родители должны очень тобой гордиться.
— Спасибо, — тоже шепотом ответил Джейсон Гилберт и выбежал из комнаты. Сердце его сжималось от тупой боли.
Что меня особенно радует в жизни вдали от дома (если речь не идет о частной школе, конечно) — так это возможность не спать всю ночь напролет. Правда, зачастую такое случается по причине написания важной работы, которую нужно кровь из носу сдать на следующий день.
Майк Уигглсворт — мастер подобной методики. Около семи вечера он садится за печатную машинку, приготовив кое-какие записи и бутылок пять «Будвайзера». До полуночи набрасывает черновой вариант, а потом за несколько предрассветных часов разбавляет свои рассуждения соответствующим количеством «воды». Для этого он под завязку накачивается кофе. Затем завтракает, съедая с десяток яиц с беконом (он у нас звезда команды по гребле, как-никак), сдает работу и заваливается спать. После обеда встает и отправляется к Лодочному домику[39].
Но прошлым вечером никто из нас троих не ложился по весьма уважительной причине — хотелось узнать результаты всеобщих выборов. Не то чтобы нам было дело до всей этой дурацкой политики, просто удобный повод немного выпить.
В типичной для этой провинциальной газетенки манере утренняя «Кримсон» написала о том, сколько выпускников Гарварда оказалось среди избранных лиц. Как минимум тридцать пять свежеиспеченных конгрессменов оказались выпускниками нашего скромного университета, не говоря уже о четырех новых сенаторах. Что ж, если общенациональные проблемы покажутся им неразрешимыми, они всегда смогут вместе с Джеком Кеннеди пойти в мужскую уборную Сената и спеть там хором гарвардские футбольные гимны.
Читая за завтраком колонку криминальных новостей, я вдруг кое о чем задумался. Вдруг тот зачуханный парень, жующий хлопья за соседним столом, однажды станет сенатором? Или даже президентом? Ведь никогда не узнаешь, кому удастся пробиться. Отец как-то сказал мне, что в студенческие годы Франклин Делано Рузвельт был явно с придурью. Его даже не взяли в Клуб старшекурсников, куда при этом в свое время попал его дальний родственник Тедди[40].
Сейчас все первокурсники Гарварда напоминают бесформенных гусениц. Понадобится время, чтобы узнать, кто из них превратится в прекрасную бабочку.
Уверен в одном — сам я останусь гусеницей на всю свою жизнь.
«ГИЛБЕРТ ВОЗГЛАВИТ КОМАНДУ ПО СКВОШУ «ЯРДЛИНГ».
Джейсон Гилберт из Штраус-холла, выпускник 58-го года, приехавший в Гарвард из Сайоссета, Лонг-Айленд, был выбран капитаном команды первокурсников по сквошу. Гилберт, окончивший школу Хокинса-Этвелла, где возглавлял команды по сквошу и по теннису, весь сезон занимает первое место в турнирной таблице. Он также был посеян под седьмым номером в рейтинге юниоров Восточного побережья».
— Гилберт, тебе надо медаль дать, — сказал Деннис Линден. — Промедли ты хоть немного, и этот зануда Д. Д. действительно бы помер.
Впрочем, проктор вызвал его не только чтобы похвалить за оказание первой помощи, но и чтобы поделиться с ним новой проблемой. Другими словами, чтобы сообщить ему не самую приятную новость.
— Мы нашли для тебя другого соседа, — объявил Деннис. — Я сам выбрал его на собрании прокторов, потому что уверен, ты сумеешь положительно на него повлиять.
— Эй, так нечестно! — запротестовал Джейсон. — Мне что, опять придется быть нянькой? Нельзя найти кого-нибудь нормального?
— А нормальных в Гарварде не держат, — философски заметил Линден.
— Ладно, Деннис, — со вздохом сдался Джейсон. — И что же не так с
— Да как бы тебе сказать, — беззаботным тоном начал проктор, — он чуточку… драчлив.
— Ничего страшного. Я занимался боксом.
Линден кашлянул.
— Понимаешь, этот дерется на шпагах.
— Он что, забрел к нам из Средневековья?
— Очень остроумно, — хохотнул Линден. — Нет, на самом деле он искусный фехтовальщик. Про него то и дело пишут в «Кримсоне». Берни Акерман, слышал? Он отменный саблист.
— Потрясающе. И кого же он пытался убить?
— Ну, не совсем убить. Его сосед в Холуорти — чрезмерно впечатлительный парнишка из Китая. Стоит им поцапаться — и Акерман хватает свою саблю, размахивая ею направо и налево. Он так запугал пацана, что университетским врачам пришлось выписать тому снотворное. Вот и приходится их расселять.
— А почему, черт подери, нельзя подселить ко мне этого китайца? — воскликнул Джейсон. — Судя по всему, он хороший парень.
— Нельзя. Он неплохо ладит с их третьим соседом, музыкантом, так что прокторы решили, что лучше оставить все как есть. Кроме того, я подумал, что такой парень, как ты, сможет преподать урок этому типу.
— Деннис, я приехал сюда получать образование, а не обучать приличным манерам хулиганов из Лиги плюща.
— Брось, Джейсон, — продолжал умасливать его проктор, — с тобой он станет настоящим душкой. А в обмен можешь рассчитывать на приятный бонус к твоей характеристике.
— Деннис, ты просто сама щедрость, — сказал Джейсон на прощание.
Вчера на вечеринке в честь окончания зимнего семестра Джейсон Гилберт заставил нас валяться по полу от смеха. Мы пригласили несколько тщательно отобранных красоток из местных колледжей, которые особенно славятся распутностью своих учениц. (Если верить Ньюэллу, он переспал с той, которую отвозил назад в Пайн-Мэйнор[41]. Будь он поумнее, то добыл бы какие-нибудь доказательства.)
Старина Гилберт становится центром внимания на любой вечеринке, тут у него просто талант. Прежде всего, он чертовски симпатичный парень, настолько симпатичный, что нам приходится оттаскивать от него наших собственных подружек. А уж когда он начинает травить байки, все так и покатываются со смеху. Вроде бы у него теперь новый сосед (он не говорит, куда делся прежний) — какой-то бесноватый парень.
Как только Джейсон собирается ложиться спать, этот тип достает свою саблю и начинает скакать по всей гостиной, очевидно, воображая себя Эрролом Флинном[42].
В общем, к концу первой недели парень искромсал их диван практически в лоскуты. Но хуже всего были его вопли. Судя по всему, с каждым успешным выпадом — а успешными они оказывались все до единого, ведь сопротивляться бедный диванчик не мог — фехтовальщик вопил: «Умри!», что и доводило Джейсона до белого каления.
Вчера вечером у соседей состоялась решающая битва. Гилберт пошел на него с одной только теннисной ракеткой в руке и, стараясь говорить как можно спокойнее, поинтересовался, какого черта тот творит. Парень ответил, что ему нужно дополнительно тренироваться перед соревнованиями против Йеля.
Джейсон сказал, что если ему и правда нужна практика, он будет рад помочь ему — только тогда в битве выживет всего один. Понятное дело, сначала этот тип решил, что Гилберт просто блефует. Но чтобы придать своему вызову убедительности, Джейсон разодрал в щепки то, что еще оставалось от дивана, после чего повернулся к своему противнику и объяснил, что если тот проиграет схватку, он сделает то же самое с
Невероятно, но фехтовальщик опустил свою саблю и ретировался в свою спальню.
Таким образом Джейсон и положил конец бедламу. Более того, на следующий день его хулиганистый сосед купил новый диван.
После того случая в комнате Гилберта стало спокойнее. То есть совсем спокойно. Судя по всему, теперь парень боится даже заговаривать с Джейсоном.
Как и у его знаменитого античного тезки, жизненные принципы Сократа Ламброса были непоколебимы. Это означало, что его сын Тед ни под каким предлогом не мог пропустить свою вечернюю смену в «Марафоне». То есть тем сентябрьским вечером, когда президент Пьюзи красноречиво защищал свободу преподавания, Теду не было дозволено пойти послушать его вместе со всем курсом.
Попадая в неволю сразу после окончания занятий, Тед не ходил на футбольные матчи, он не сидел на Солджер-филде среди остальных первокурсников, которые кричали до хрипоты и напивались до беспамятства.
Это была одна из причин, почему он не ощущал себя полноценным членом сообщества первокурсников. Меж тем он жаждал присоединиться к своим собратьям. И когда объявили о предстоящем мальчишнике для новичков, он стал умолять своего отца отпустить его ради такого события — единственного поистине фривольного мероприятия в жизни гарвардца.
Сократ было запротестовал, но Таласса встала на сторону сына.
— Мальчик трудится как проклятый. Отпусти ты его хоть на один вечер.
— Ладно уж, так и быть, — смилостивился глава семьи.
Сам Демосфен не смог бы произнести столь изящную хвалебную речь, которой юный Тед Ламброс удостоил своего великодушного отца.
Вечером 17 февраля Тед побрился, надел новую рубашку, купленную в магазине «Джей Огэст», и свой лучший твидовый пиджак (ношеный, но почти как новый) и пошел к театру Сандерс. Оплатил вход. За эти деньги тебе полагался не только билет и море пива, но и участие в лотерее, в которой можно было выиграть как трубку из сухого кукурузного початка, так и рекламные пачки «Пэлл-Мэлл».
В половине девятого на сцену дерганой походкой выскочил чересчур загримированный конферансье, готовый объявить начало вечера. Его встретили гулом недовольства и невообразимыми непристойностями: вот такие они, утонченные гарвардцы.
Первыми выступили «Вдовы Уэллсли», группа из двенадцати юных и строгих на вид певиц из местного колледжа для девушек. Не успели они взять хотя бы ноту, как со всех сторон театрального зала посыпался град монеток, подкрепленный криками: «Раздевайтесь!»
Ведущий посоветовал девушкам поскорее покинуть сцену. Остальных исполнителей постигла та же судьба.
Этот концерт можно было считать молитвой перед ужином. Настоящий мальчишник начинался в Мемориальном зале, где томимых жаждой первокурсников ожидали триста кегов[45] пива.
Конечно, за ребятами присматривали: на мероприятии присутствовали четверо деканов, а также все прокторы и десять представителей полиции кампуса. Копы были достаточно сообразительными и надели дождевики, впоследствии сильно им пригодившиеся.
Вскоре весь пол Мемориального зала, в котором прошло столько торжественных университетских мероприятий, был залит пивом. То и дело затевались драки. Прокторов, пытавшихся помирить хулиганов, грубо отталкивали и швыряли на липкий пол.
Наблюдая за безумствующей толпой, Тед Ламброс отказывался верить своим глазам. И это будущие сильные мира сего?
В этот момент его позвали.
— Эй, Ламброс! — заорал кто-то. — Да ты трезв как стеклышко!
Это был Кен О’Брайен, учившийся вместе с ним в Латинской школе Кембриджа — мокрый и пьяный в дымину.
Не успел Тед ответить, как ему на голову что-то вылили. Крещение пивом. Жидкость медленно стекала по его лучшему пиджаку из твида. Разозлившись, Тед бросился на Кена и двинул ему прямо в челюсть, но при этом сам поскользнулся, грохнувшись на пол. Точнее, в лужу пива, в которую теперь превратился пол.
Он больше не мог это терпеть. Хотя О’Брайен, повалившийся на колени от удара, вполне по-дружески предлагал продолжить потасовку, Тед с тяжелым сердцем выбежал вон из Мемориального зала. И ни разу не обернулся.
Ежегодный конкурсный концерт оркестра Гарварда-Рэдклиффа проводится для того, чтобы определить самого талантливого солиста университета. Состязание проходит зимой, дабы лауреат, обычно старшекурсник или студент последнего курса, смог принять участие в весеннем выступлении оркестра.
Но всегда находятся торопыги, желающие попасть в конкурс уже на первом году обучения. И Дону Левенштейну, директору оркестра, с тактичностью истинного дипломата приходилось отговаривать их от публичного позора.
Однако первокурсника, который пришел к нему сегодня, тощего рыжего очкарика, разубедить оказалось не так-то просто.
— Послушайте, — слегка снисходительно обратился к нему Левенштейн, — большинство наших солистов в дальнейшем продолжают профессиональную карьеру. Уверен, что в школьном оркестре вас считали звездой…
— Я уже профессионал, — перебил его Дэнни Росси, выпускник 1958 года.
— Ладно, ладно, не волнуйтесь так сильно. Просто в нашем конкурсе невероятно жесткий отбор.
— Знаю, — ответил Дэнни. — Если я окажусь не на уровне, это будет моя проблема.
— Что ж, давайте разберемся прямо сейчас. Пойдемте вниз, я вас прослушаю.
Вернувшись назад примерно через час, Дональд Левенштейн пребывал в состоянии легкого шока. Сюзан Водсворт, его заместитель, уже была на месте. Когда Дон зашел в кабинет и плюхнулся за свой стол, она подняла взгляд.
— Сюзи, я только что слушал будущего победителя этого года. Говорю тебе, этот первокурсник Росси просто гений.
В этот момент вошел восхваляемый им студент.
— Спасибо, что уделили мне время, — поблагодарил Дэнни. — Надеюсь, вы сочтете меня достойным участия в конкурсе.
— Здравствуй, — откликнулась вместо Левенштейна студентка Рэкдлиффа. — Я Сюзи Водсворт, замдиректора оркестра.
— Э-э, рад познакомиться. — Он надеялся, что она не заметила, как он таращился на нее из-за очков.
— Думаю, это здорово, что в нынешнем году у нас на конкурсе будет первокурсник, — радостно сказала она.
— Ну, может, в итоге я просто выставлю себя на посмешище, — скромно ответил он.
— Сомневаюсь. — Сюзи одарила его улыбкой. — Дон говорит, что вы очень талантливы.
— Правда? Ну… Я… Надеюсь, он сказал это не просто из вежливости.
Вдруг между ними повисла неловкая пауза. И в этот краткий момент Дэнни решился на геройскую попытку — решился попробовать впечатлить это прекрасное создание.
Конечно, ничего у него не получится — как обычно, но он попытался убедить себя, что теория вероятности в этот раз окажется на его стороне.
— Э-э, Сюзи, а ты не хотела бы послушать, как я играю?
— С удовольствием, — с энтузиазмом ответила она и, взяв Дэнни за руку, повела его в комнату для репетиций.
Он сыграл партитуру Баха и кое-что экспрессивное из Рахманинова. Присутствие девушки воодушевило Дэнни, и его игра стала еще более впечатляющей. Однако боясь отвлечься, он даже не смотрел в ее сторону, хотя все равно ощущал присутствие Сюзи. Боже, как же сильно он его ощущал!
Наконец он поднял взгляд. Она склонилась над фортепиано, и в низком вырезе блузки открывался вид, представляющий огромный интерес с эстетической точки зрения.
— Ну как? Сойдет? — слегка запыхавшись, спросил он.
Ее лицо озарила широкая улыбка.
— Позволь кое-что сказать тебе, Росси, — начала она, наклоняясь еще ближе и кладя руки ему на плечи. — Уверяю, я никогда не находилась в одной комнате с таким потрясающим парнем.
— О. — Дэнни смотрел на Сюзи, чувствуя, как по лбу у него стекает пот. — Слушай… А может, как-нибудь кофе попьем?
Она засмеялась.
— Дэнни, хочешь заняться любовью прямо сейчас?
— Что, прямо здесь?
Она начала расстегивать его рубашку.
Дэнни уже давно лелеял надежду, как в один прекрасный день женщины поймут, что его великолепная игра может быть не менее возбуждающей, чем удачный пас футболиста. И вот это случилось.
А футболистов, кстати, на бис никогда не зовут.
Что отличает Гарвард и, признаем это, Йель от других высших учебных заведений в Америке, это так называемое устройство университета.
Примерно в 1909 году Кембридж начал разрастаться из поселения в настоящий город, и, хотя некоторые студенты жили в общежитиях, дома большинства гарвардцев были раскиданы по всему городу. Ребята победнее снимали дешевые лачуги на Массачусетс-авеню, а студенты из привилегированных семей (вроде моего отца) жили в по-настоящему роскошных квартирах в районе, который тогда назывался Золотым Берегом (рядом с улицей Маунт-Оберн). Подобный разброс был показателем сильнейшего социального расслоения общества, в котором господствовали различные предубеждения.
Президент Лоуэлл считал, что студенты не должны жить такими обособленными группами. И выступил с предложением взять за образец опыт Оксфорда, разделив университет на несколько менее крупных колледжей, в которых будут учиться ребята из разных слоев населения.
Вот что представляет собой этот процесс. Сначала они расселяют всех первокурсников по общежитиям в Гарвард-ярде, чтобы, по идее, мы общались с разными людьми нашего курса. Считается, что за год столь поучительного опыта мы найдем себе друзей среди этой замечательно разношерстной компании. После чего будем готовы провести следующие три года в прекрасных небольших колледжах у реки, которые в Гарварде с надменной невзыскательностью именуют просто «домами».
Вообще-то на некоторых это действительно оказывает кое-какое воспитательное воздействие. Спортсмены из Алабамы заселяются в дом вместе с будущими медиками, философами и писателями. Если задумка срабатывает, жизнь студента обогащается не меньше, чем от прослушивания любого учебного курса.
Но только когда дело не касается выпускников частных школ. Разнообразие — это, знаете ли, не для нас. Мы, словно бактерии (только капельку поумнее), существуем в своей собственной питательной среде. Поэтому я уверен, что когда мы с Ньюэллом и Уигглсвортом решили продолжать жить вместе, в университете никто особо не удивился.
Сначала мы хотели, чтобы нашим четвертым соседом стал Джейсон Гилберт. Он отличный парень, и с ним было бы весело. Кроме того, Ньюэлл полагал, что нам может перепасть толика внимания со стороны его поклонниц, но это уже частности.
Когда мы возвращались в автобусе после матча по сквошу с командой Йеля (в котором победили), Дик спросил Джейсона, что он об этом думает. Тот отказался. Ему так ужасно не везло с соседями, что на следующий год он хотел подать запрос на отдельную комнату. Хотя второкурсникам редко предоставляли подобные привилегии, проктор Гилберта обещал походатайствовать за него. В общем, Джейсон предложил нам подать заявки в один и тот же дом, чтобы мы могли вместе обедать и устраивать спонтанные вечеринки.
Оставалось лишь выбрать общежитие.
Из семи домов нормально жить можно только в трех. Несмотря на всю эту трепотню насчет демократии, главы домов стремятся придать им самобытность, подбирая определенный тип людей, которые и сами не прочь попасть в подобное сообщество.
Многие ребята выбрали Адамс-хаус (названный в честь старого доброго Джонни, выпускника 1755 года, второго президента США), возможно, потому, что когда-то это был престижный многоквартирный дом Золотого Берега.
Кроме того, весьма немаловажно, что здесь служил повар, работавший раньше в модном ресторане Нью-Йорка, а подобный факт не стоит игнорировать, ведь следующие три года нам придется питаться именно тут.
Потом есть еще Лоуэл-хаус, настоящий шедевр архитектуры в георгианском стиле, как раз приличествующий Клубу старшекурсников. Глава этого дома кажется более истинным англичанином, нежели сама королева. Вдобавок сам дом очень уютный.
Но настоящим раем в Гарварде для выпускника частной школы бесспорно является… Элиот-хаус. Не стоит и говорить, что Уиг и Ньюэлл хотят попасть именно туда. Однако меня немного смущает перспектива жить в архитектурном памятнике из красного кирпича, носящем имя моего собственного прадедушки, да еще с его статуей во дворе.
Но Уиг и Ньюэлл горели желанием поселиться там, куда попадут все наши друзья. Это едва не переросло в настоящую проблему, но тут однажды поздно вечером нас посетил удивительный гость.
К счастью, мы не упились еще настолько, чтобы не услышать стук в дверь.
Пошатывающийся Ньюэлл пошел открывать дверь ночному посетителю. Внезапно я услышал, как он воскликнул: «Господи Исусе!» Я поспешил к двери, а наш гость ответил: «Не совсем так, юноша. Всего лишь скромный Его слуга».
Это был не кто иной, как профессор Финли. Не шучу, профессор Финли собственной персоной — в нашем общежитии!
Оказалось, он совершал свой вечерний променад и, проходя мимо, решил заглянуть и спросить, где мы собираемся поселиться на следующий год. Точнее, узнать, будет ли наш выбор сделан в пользу Элиот-хаус.
Мы поспешили уверить его, что все так и есть, хотя он почувствовал, что лично мне, Эндрю Элиоту, кажется сомнительной идея проживания в Элиот-хаус, главой которого был профессор Элиот, преподаватель греческого.
Вообще-то он пришел, чтобы поддержать меня.
Он вовсе не ждал, что я однажды переведу Библию на индейский диалект или стану президентом Гарварда, но все же был уверен, что из меня выйдет толк.
Не знаю, был ли я изумлен или просто тронут. Представьте, великий профессор считает, что я действительно могу достичь… Ну, не знаю, чего именно. Достичь чего-то.
На следующее утро все еще не верилось, что Джон Х. Финли на самом деле заходил к нам в комнату.
Впрочем, даже если это был сон, мы втроем теперь собираемся поселиться в Элиоте, потому что даже в виде призрака (на случай, если это было всего лишь видение) Финли способен околдовать кого угодно.
Каждое утро, забирая номер «Кримсона», лежащий у его порога, Джейсон Гилберт сразу же открывал спортивный раздел и смотрел, не написали ли в газете о его успехах. После этого прочитывал первую полосу, дабы узнать, что вообще происходит в университете. Наконец, если у него хватало времени, просматривал зарубежные новости — эта небольшая колонка располагалась в самом углу страницы.
Поэтому он и не заметил короткой заметки о том, что впервые в истории университета в концертном конкурсе оркестра Гарварда-Рэдклиффа победил первокурсник.
Вечером 12 апреля 1955 года Дэниел Росси, будущий выпуск 58-го, играл Концерт ми-бемоль Листа.
Джейсон узнал об этом только три дня спустя, когда под его дверь подсунули конверт.
«Дорогой Гилберт, если бы ты тогда не помог мне с «Лестницей Гарварда», вероятно, у меня не нашлось бы времени на репетиции, а следовательно, я бы не победил.
Как и обещал, вот два билета. Возьми с собой кого хочешь.
С уважением, Дэнни».
Джейсон улыбнулся. Казалось, что та первая неделя учебы была так давно. Он уже и думать забыл про обещание Дэнни. Зато теперь можно было пригласить Энни Расселл, первую красавицу Рэдклиффа. Джейсон давно подыскивал подходящий повод к ней подкатить, и вот наконец ему улыбнулась удача.
Вечером 12 апреля все почитатели истинного таланта набились в театре Сандерс, чтобы оценить новую звезду, якобы вспыхнувшую в их галактике.
Сам солист лучше всех осознавал, под каким пристальным вниманием он находится. Дэнни стоял за кулисами и с нарастающим беспокойством следил за залом, наполняющимся личностями, наводившими на него страх и трепет. Присутствовали не только его преподаватели из Гарварда. Он узнал несколько уважаемых господ из самых знаменитых консерваторий города. Боже, пришел даже сам Джон Финли!
В течение нескольких недель репетиций Дэнни чувствовал постоянный душевный подъем и ждал этого великого события с маниакальным восторгом. Еще бы, ведь он сможет показать свой музыкальный талант тысячам важных «тузов». Он вдруг стал ощущать невероятную силу.
Правда, лишь до сегодняшнего вечера. В ночь перед своей гарвардской коронацией — так он называл это событие — уснуть Дэнни не смог. Он ворочался. Метался по кровати. Представлял свой катастрофический провал. И стонал так, будто это было неизбежно.
«Я стану посмешищем, — думал он. — Выйду на сцену и грохнусь в обморок. Или поскользнусь. Или слишком рано сыграю вступление. Или слишком поздно. Или же вообще забуду все ноты. Они будут кататься по полу от смеха. Не только дамочки из округа Ориндж, а вся эта тысяча самых известных людей мира музыки. Ужас какой! И зачем я вообще решил участвовать в этом дурацком конкурсе?»
Он приложил руку ко лбу. Тот был горячий и влажный. «А вдруг я заболел? — подумал Дэнни с надеждой. — Может, тогда они отменят мое выступление? Господи, пожалуйста, пошли мне грипп! Или даже что-нибудь посерьезнее…»
Однако, к его огромному разочарованию, на следующее утро он чувствовал себя вполне здоровым. Делать нечего, решил Дэнни, придется ему отправляться на казнь в театр Сандерс.
Он стоял за кулисами совсем один, мечтая оказаться как можно дальше отсюда.
Дирижировавший тем вечером Дон Ловенштейн подошел к нему и спросил, готов ли он. Дэнни хотелось сказать «нет!», но почему-то кивнул.
Сделал вдох, мысленно произнес: «Вот дерьмо!» — и, не отрывая взгляд от пола, вышел на сцену. Прежде чем сесть за рояль, слегка поклонился публике в ответ на их любезные аплодисменты. К счастью, прожекторы так слепили его, что разглядеть чьи-либо лица ему не удавалось.
А затем произошло нечто необъяснимое.
Стоило Дэнни оказаться перед инструментом, как страх исчез, превратившись во что-то иное. В приятное волнение. Дэнни горел желанием творить музыку.
Он кивнул Дону в знак готовности.
Со вступительным движением палочки Дэнни погрузился в странный, гипнотический транс. Ему грезилось, что играет он безупречно, намного лучше, чем когда-либо в своей жизни.
Крики «браво!» неслись отовсюду, а аплодисментам, казалось, не грозит никакое diminuendo.
Атмосфера, окружавшая Дэнни после выступления, напомнила Джейсону финал теннисного турнира. Все то же самое, только пианиста не таскали по всему театру на руках. Хотя седовласые властители музыкального мира, словно поклонники звезды спорта, выстроились в очередь, чтобы пожать ему руку.
Однако, едва заприметив Джейсона, Дэнни вырвался из толпы и поспешил к краю сцены, чтобы поздороваться с ним.
— Потрясающее выступление, — искренне сказал Джейсон. — Мы были очень рады, что ты прислал нам билеты. Кстати, позволь представить тебе мою спутницу: мисс Энни Расселл, выпускница 57-го года.
— Привет, — улыбнулся ей Дэнни. — Ты из Клиффа?
— Да, — с сияющей улыбкой ответила она. — И разреши в миллионный раз за этот вечер сказать, что ты был просто великолепен.
— Спасибо, — поблагодарил Дэнни и быстро добавил извиняющимся тоном: — Послушайте, мне жаль покидать вас, но я должен пожать руку еще нескольким профессорам. Давай как-нибудь встретимся за обедом, Джейсон? Было приятно познакомиться, Энни.
Он помахал на прощание и убежал.
На следующий день, воодушевленный благосклонным поведением Энни прошлым вечером, Джейсон позвонил ей и пригласил на субботний футбольный матч.
— Извини, — ответила она, — я еду в Коннектикут.
— На свидание в Йеле?
— Нет-нет. Дэнни будет играть с Хартфордским симфоническим оркестром.
«Вот дерьмо, — подумал Джейсон, вешая трубку и едва не лопаясь от досады. — Что ж, пусть это послужит тебе уроком: никогда не помогай однокурснику в Гарварде. Пусть даже подняться всего на одну ступеньку».
Во вторник, 24 апреля 1955 года, в Кембридже было все еще по-зимнему холодно. Однако согласно официальной университетской статистике метафорические солнечные лучи уже озарили жизни 71,6 процента из 322 студентов первого курса Гарварда. Ведь это ликующее большинство было принято выбранными ими домами.
Троицу из общежития Уиг G‑21 эта новость не удивила, ведь они узнали благую весть еще месяц назад благодаря визиту необычного архангела, но все равно были рады тому, что их поселили в комнаты с видом на реку: редким второкурсникам выпадала такая удача.
Как и немногие второкурсники имели возможность жить в отдельной комнате. Но Джейсону Гилберту-младшему оказали подобную честь (за оказанные им услуги). Уединенное жилище располагалось как раз напротив Элиот-хаус, где жили трое его аристократичных друзей.
Позвонив домой — как делал всегда раз в неделю, — он сообщил хорошую новость своему отцу.
— Просто замечательно, сынок. Ведь даже далекие от Гарварда люди знают, что Элиот-хаус — это самые сливки студенческого общества.
— Но разве все мы уже здесь не являемся сливками, папа? — смеясь ответил ему Джейсон.
— Да-да, конечно. Но обитатели дома Элиот — это
— Ага.
— Слушай, я прочитал в «Теннис Уорлд», что сейчас вся «тяжелая артиллерия» занимается бегом, прямо как боксеры по утрам.
— Знаю, но у меня совсем нет времени. Нам очень много всего задают.
— Понимаю, сынок. Ни в коем случае не ставь под удар свое образование. Поговорим на следующей неделе.
— До скорого, пап. Передавай привет маме.
Дэнни Росси, в свою очередь, пребывал в ярости. В списке желательных для себя домов на первое место он поставил Адамс-хаус, потому что в нем жили многие музыканты и писатели. Шагу не успеешь ступить — и уже готов оркестр.
Он был настолько уверен, что его примут в Адамс-хаус, что второй и третий варианты отметил почти наобум: просто написал названия двух домов, стоявших следующими в алфавитном списке — Данстер и Элиот.
Именно Элиот стал его новым жилищем.
Да как они могли с ним так поступить? С тем, кто уже проявил себя в студенческом обществе? Разве однажды для Адамс-хаус не стало бы поводом для гордости то, что в нем когда-то проживал Дэнни Росси?
Кроме того, его не радовала возможность три года торчать в Элиоте, полном надутых индюков из частных школ.
Человеком, которому он решил пожаловаться, стал Финли. Дэнни так зауважал этого великого человека после курса «Гум‑2», что чувствовал — он может честно выказать свое недовольство главе дома, в котором он не хотел жить.
Но еще более поразительной оказалась его реакция, когда Финли откровенно признался:
— Видишь ли, я очень хотел заполучить тебя, Дэниел. Мне пришлось пообещать главе Адамс-хауса двух здоровяков футболистов и поэта, который уже публикуется, лишь бы он отпустил тебя.
— Наверное, я должен быть польщен, сэр, — ска-з-ал Дэнни, слегка сбитый с толку этой новостью. — Только…
— Понимаю, — ответил глава, догадываясь об опасениях Дэнни. — Просто несмотря на нашу репутацию, я хочу, чтобы в Элиоте жили выдающиеся студенты самых разных направлений. Ты раньше бывал в нашем доме?
— Нет, сэр, — признался Дэнни.
Спустя мгновение Финли уже вел Дэнни вверх по извилистой лестнице башенки внутреннего двора. Юноша запыхался, а энергичный Финли буквально взлетел по ступеням и открыл дверь.
Первое, что заметил Дэнни — это потрясающий вид из широкого круглого окна на реку Чарльз. Только через пару секунд он заметил рояль.
— Ну, что вы теперь скажете? — спросил Финли. — Все великие умы прошлого находили вдохновение где-то в горней вышине. Вспомните о вашем итальянском гении Петрарке, восходящем на гору Ванту. По-моему, очень патетично.
— Глазам своим не верю, — прошептал Дэнни.
— Здесь и симфонию можно написать, не правда ли, Дэниел?
— Еще бы!
— Именно поэтому мы хотели, чтобы вы поселились в Элиот-хаусе. Не забывайте, Гарвард принимает гениев, но помогаем им развиваться мы.
Финли, живая легенда, протянул руку юному музыканту и добавил:
— С нетерпением буду ждать вас следующей осенью.
— Спасибо, — ответил Дэнни, все еще ошеломленный. — Спасибо, что привели меня в Элиот.
Впрочем, для некоторых 24 апреля оказалось самым обычным днем.
Одним из этих несчастных был Тед Ламброс. Жил он в пригороде и никаких заявок ни в один из домов не подавал, а значит, и новости, облетевшие весь Гарвард-ярд, его не касались.
Как обычно, он сходил на занятия, всю вторую половину дня провел за зубрежкой в библиотеке Ламонт, а в пять отправился в «Марафон».
Но он не мог не думать о том, что его более привилегированные однокурсники сейчас радуются возможности провести следующие три года в замечательных домах на берегу реки и стать членами уникального сообщества.
Получив на промежуточных экзаменах «отлично с минусом» и три «хорошо», он вполне естественно рассчитывал на стипендию, причем такую, которая позволила бы поселиться в кампусе. Однако, к огорчению Теда, в письме от Отдела финансовой помощи студентам ему «были рады сообщить, что на следующий год назначена стипендия в восемьсот долларов».
В обычной ситуации это стало бы достаточным поводом для восторга, но в Гарварде только что объявили, что стоимость года учебы повысилась и теперь составляет именно эту сумму.
Тед был чертовски удручен. Словно спортсмен, загоняющий себя на беговой дорожке.
Он все еще не был одним из них. Пока что.
На концерте Дэнни Росси в театре Сандерс присутствовали не только члены университетского сообщества, которых Дэнни не знал. Профессор Пистон пригласил Шарля Мюнша, знаменитого дирижера Бостонского симфонического оркестра. Маэстро, отмечая выступление Дэнни, собственноручно написал хвалебное письмо, пригласив его поработать летом на известном Тэнглвудском музыкальном фестивале 46.
«Работа не слишком возвышенна, но, полагаю, вам пойдет на пользу возможность увидеться со всеми знаменитыми музыкантами, которые сюда приедут. А я буду особенно рад пригласить вас на репетиции нашего оркестра, поскольку знаю, как вы стремитесь построить профессиональную карьеру. С уважением, Шарль Мюнш».
Это приглашение также разрешило щекотливую семейную проблему. В письмах, которые Гизела присылала каждую неделю сыну, мать заверяла, что если он приедет домой на лето, отец наверняка перестанет его третировать и они смогут заново построить свои отношения.
И хотя ему очень хотелось увидеться с матерью, а заодно рассказать о своих выдающихся успехах с доктором Ландау, Дэнни просто не мог отважиться на очередное столкновение с Артуром Росси, дипломированным хирургом-стоматологом.
Как-то совершенно неожиданно первый курс подошел к концу.
С начала мая студентам начали выделять время для подготовки к экзаменам. По идее, эти свободные дни предназначались для самостоятельной дополнительной работы. Но для большинства гарвардцев (к которым относились и Эндрю Элиот сотоварищи) это был период, в который они отдувались за весь семестр, выполняя то, что задавали еще в самом начале года.
В конце спортивного сезона прошло немало встреч с Йелем, и далеко не все из них завершились в пользу Гарварда. Впрочем, Джейсону Гилберту удалось привести теннисную команду к победе. Особенное удовольствие ему доставила физиономия тренера йельской сборной, когда в матче против их лучшего игрока Джейсон беспощадно разгромил последнего. Вторым раундом сладкой мести стала их с Дики Ньюэллом победа в парном турнире.
Однако теперь даже Джейсону пришлось угомониться и засесть за учебу. Он решительно отказался от большинства развлечений, откладывая их на выходные.
На Гарвардской площади катастрофически выросли продажи сигарет и кофеиновых пилюль. В библиотеке Ламонт круглые сутки толпился народ. Современная система вентиляции изрыгала назад в зал все запахи несвежих рубашек, холодного пота и неприкрытого ужаса. Однако никто этого не замечал.
В действительности экзамены оказались не такими уж сложными. К своей огромной радости, выпускники 58-го года узнали, что старая гарвардская поговорка оказалась правдивой: самым сложным оказалось сюда попасть, а вот вылететь из университета — это надо было еще постараться.
Мало-помалу общежития первокурсников пустели, освобождая место для выпускников двадцатипятилетней давности, вновь приехавших пожить в этих комнатах в течение недели вручения дипломов. Однако некоторые студенты курса уезжали осюда навсегда.
Несколько человек сумели-таки добиться невозможного, и их исключили. Другие честно признали, что не готовы пока ко всевозрастающему давлению со стороны своих более амбициозных однокурсников и, дабы сохранить рассудок, капитулировали, оформив перевод в университеты поближе к дому.
Другие уходили с боем и заодно слетали с катушек. Дэвид Дэвидсон (все еще лежавший в больнице) был одним из них. А на Пасху, между прочим, произошло еще одно самоубийство, которое в «Кримсоне» из жалости выдали за автокатастрофу (хотя в момент смерти Боба Рузерфорда из Сан-Антонио его машина спокойно стояла в гараже).
Тем не менее разве в итоге не получили урок как жертвы, так и выжившие, прямолинейно утверждали некоторые из студентов. Разве жизнь на самом верху будет легче добровольного заключения в пыточной под названием «Гарвард»?
Впрочем, более разумные из них сознавали, что именно здесь им и предстоит выживать в течение еще трех лет.
В августе прошлого года мы все отправились в нашу усадьбу в Мэне. Большую часть времени я потратил на знакомство с мачехой и ее детьми, а с отцом мы, как всегда, беседовали, сидя у озера. Сначала он поздравил меня с тем, что я хоть и со скрипом, но «вытянул» экзамены. Теперь перспектива моего дальнейшего пребывания в университете представлялась фактически решенной.
Продолжая разговор об образовании, он заявил, что я не должен иметь форы в виде происхождения из богатой семьи и поэтому, хотя он будет с удовольствием оплачивать мою учебу и проживание, но ради моего же блага, перестанет давать мне деньги на карманные расходы.
Таким образом, если у меня есть желание, а он надеялся, что есть, вступить в Клуб старшекурсников, болеть за футбольную команду Гарварда, водить приличных юных леди в «Локе-обер»[46] и так далее, мне придется найти другой источник доходов. Все это, разумеется, лишь затем, чтобы научить меня эмерсоновскому доверию[47] к себе, за что я его вежливо поблагодарил.
Вернувшись в Кембридж к началу второго курса, я сразу отправился в университетский центр занятости и обнаружил, что все хорошо оплачиваемые занятия оказались заняты студентами на стипендии, которым деньги нужны были куда больше, чем мне. А значит, поучительный опыт мытья тарелок или раскладывания картофельного пюре по порциям мне не светил.
И вот, когда я, погруженный в уныние, бродил по внутреннему дворику, то случайно встретил профессора Финли. Я рассказал ему, почему так рано вернулся, и он одобрил желание моего отца привить мне истинные ценности американской жизни. К моему удивлению, он тут же повел меня в библиотеку Элиот-хаус — как будто у него не было дел поважнее — и убедил заведующего, Неда Девлина, взять меня к себе в помощники.
В общем, устроился я весьма и весьма неплохо: три вечера в неделю буду сидеть за столом с семи до полуночи, присматривать за читателями и получать за это семьдесят пять центов в час.
Похоже, глава Финли знал, что делает: работа не требовала от меня больших затрат сил, так что от нечего делать я сидел за учебниками.
Лишь изредка кто-нибудь отрывает меня от учения, чтобы взять ту или иную книгу, поэтому я почти не поднимаю взгляд от страницы. Разве что кто-то слишком уж разболтается, тогда мне приходится попросить его заткнуться.
Однако прошлым вечером все было по-другому. В библиотеке Элиот-хаус действительно кое-что
Около девяти часов я оторвался от книжки, чтобы осмотреть свое «королевство». Зал был битком забит парнями из частных школ, обряженных в свою «униформу»: рубашечки с пуговицами на воротниках и широких брюках.
И тут за столом в дальнем углу я заметил что-то странное на спине одного крепкого парня. Это же мой пиджак, подумал я. Или, точнее, мой прежний пиджак. Обычно я не отличал бы один свой пиджак от другого, но этот был из твида, с кожаными пуговицами — родители купили его в «Харродзе» в Лондоне. Такие на каждом углу не встречаются.
Не то чтобы это так меня поразило: прошлой весной я продал пиджак одному типу, широко известному в узких кругах перекупщику подержанной одежды Джо Кизеру. Он — неотъемлемая часть Гарварда, и многие из моих друзей загоняли свои модные шмотки старине Джо, когда им срочно нужны были деньги на такие жизненно важные вещи, как машины, алкоголь и клубные взносы.
Но я не был знаком ни с кем, кто
Парень выглядел хорошо — темноволосый, красивый, но он слегка
Ладно-ладно, все это не противозаконно, согласен. Но и
В одиннадцать сорок пять я обычно начинаю гасить свет, намекая, что лавочка закрывается. По чистой случайности вчера вечером к этому времени в библиотеке уже было пусто, если не считать незнакомца в моем старом пиджаке. У меня появилась возможность разгадать эту тайну.
Как ни в чем не бывало я подошел к его столу и, показав на большую лампу в центре зала, спросил, могу ли ее выключить. Он испуганно посмотрел на меня и смущенно ответил, что даже не заметил, как подошло время закрытия.
Я сказал, что по официальным правилам Дома у него есть еще четырнадцать минут. Он все понял, встал и поинтересовался, как я угадал, что он не из Элиота. Неужели дело в его внешности?
Я откровенно ответил, что дело лишь в его пиджаке.
Это его смутило еще больше. Он начал разглядывать пиджак, а я объяснил, что раньше эта вещь принадлежала мне. Упомянув об этом, я почувствовал себя дерьмово и тут же добавил, что в мое присутствие он может появляться в библиотеке когда угодно.
В смысле, он же из Гарварда, верно?
Ага. Второкурсник, живет в пригороде. Зовут Тед Ламброс.
17 октября в Элиот-хаус случился небольшой мятеж. Или, если быть точнее, — демонстрация против классической музыки. Если еще точнее, демонстрация против Дэнни Росси. Если уж совсем-совсем точно, людская агрессия была направлена не на него самого, а на его фортепиано.
Все началось с пары тусовщиков, устроивших коктейльную вечеринку во второй половине дня. Если у Дэнни не было экзаменов или срочной сдачи работы, он обычно репетировал в Пэйн-холле, играя у себя в комнате на своем подержанном рояле.
Репетиция была в самом разгаре, когда кто-то из развеселившихся гостей решил, что Шопен — не самое подходящее музыкальное сопровождение для того, кто хочет напиться в хлам. Это все дело вкуса. А в Элиот-хаусе, конечно же, вкус — это высшая инстанция, поэтому было решено, что Росси должен заткнуться.
Сначала они попробовали решить проблему дипломатическими методами. Дики Ньюэлла отправили деликатно постучаться к Росси и вежливо попросить Дэнни, чтобы он «перестал бренчать это дерьмо».
Пианист ответил, что согласно правилам Дома он имеет право играть на музыкальном инструменте в дневные часы и что он намерен продолжать пользоваться своим правом. На это Ньюэлл сказал, что ему нет никакого дела до правил и что Росси мешает проведению важной беседы. А Дэнни попросил его отвалить. Тот и ушел.
Когда Ньюэлл вернулся и доложил о провале своей миссии, собутыльники поняли, что настало время применить физическую силу.
Четверо самых крепких и самых пьяных рыцарей дома Элиота с воинственным видом пересекли внутренний дворик и поднялись к Росси. Они вежливо постучали в дверь. Дэнни слегка приоткрыл ее. Не говоря ни слова, коммандос вошли в команту, окружили мерзкий инструмент, подтащили к открытому окну — и выкинули наружу.
Рояль пролетел три этажа, упал на тротуар и разлетелся на щепки. К счастью, в тот момент под окном никто не проходил.
Росси боялся, что он будет следующим в очереди на выброс из окна. Но Дики Ньюэлл лишь сказал: «Спасибо за сотрудничество, Дэн», и ликующий отряд ретировался.
Спустя несколько секунд вокруг искалеченного инструмента собралась толпа. Дэнни появился первым, и его реакция была такой, словно умер кто-то из его родных.
(«Боже, — рассказывал потом Ньюэлл, — в жизни не видел, чтобы парень так убивался из-за куска деревяшки!»)
Злоумышленников немедленно вызвали в кабинет старшего преподавателя, где доктор Портер пригрозил им исключением и приказал оплатить покупку нового инструмента, а также замену разбитого окна. Кроме того, им было сказано пойти и извиниться.
Но Росси все еще был в ярости. Он назвал их стадом диких животных, которые не заслуживают находиться в Гарварде. Поскольку там присутствовал доктор Портер, дебоширам волей-неволей пришлось согласиться. Уходя, весельчаки поклялись отомстить этому «мелкому итальянскому сопляку», из-за которого их так унизили.
Тем вечером за ужином Эндрю Элиот (который во время дневного столкновения грел скамейку на университетском футбольном матче) увидел, что Дэнни сидит один за столом в самом углу, печально ковыряя еду вилкой. Он подошел и сел напротив.
— Привет, Росси, слышал про твой рояль. Сочувствую.
Дэнни поднял голову.
— Кем они, черт возьми, себя возомнили? — вдруг взорвался он.
— Хочешь знать правду? — спросил Эндрю. — Они возомнили себя гениями софистики. Но в действительности они лишь шайка пустоголовых богачей, которые даже не попали бы сюда, не отправь их родители в дорогую частную школу. Рядом с такими, как ты, они чувствуют себя неуверенно.
— Такими, как я?
— Да, Росси. Это место как раз для таких, как
Дэнни молчал. Потом он взглянул на Эндрю и тихо ответил:
— Знаешь, Элиот, ты и правда отличный парень.
Тед никак не мог сосредоточиться на Елене Троянской. И дело не в том, что комментарии профессора Уитмана по поводу описания ее внешности в Песни третьей не были интересными. Нет, были, но Теда отвлекало нечто более великолепное, чем лицо женщины, отправившей в путь тысячи кораблей.
Уже больше года он смотрел на эту девушку. Прошлой осенью они оба начали ходить на занятия по древнегреческому, и Тед все еще помнил, как первый раз увидел ее: лучи утреннего солнца проникали внутрь Сэвер-холла, мягко освещая ее янтарного цвета волосы и изящные черты лица. Будто образ, вырезанный на камее из слоновой кости. Ее платье, скромное и со вкусом подобранное, напомнило ему описание нимфы в оде Гомера
Он ясно помнил тот день, когда он впервые заметил Сару Харрисон. Это случилось тринадцать месяцев назад. Профессор Стюарт попросил кого-нибудь проспрягать глагол
После того занятия он пересел на крайнее правое место в первом ряду, чтобы можно было одновременно смотреть на Сару и оставаться в центре внимания преподавателя, зарабатывая дополнительные баллы. Дома у него был экземпляр «Списка студентов Рэдклиффа», и периодически он позволял себе доставать его и украдкой смотреть на ее фото — словно пьяница, тайком присасывающийся к бутылке. Тед выучил наизусть ту скудную информацию, которая сопровождала фотографию. Сара была из Гринвича, штат Коннектикут. Окончила школу мисс Портер[49]. Жила в Кэбот-холле. Он запомнил это на тот маловероятный случай, что когда-нибудь отважится позвонить ей.
Однако ему не хватало смелости даже заговорить с ней после занятия. Так продолжалось в течение двух семестров — он поровну делил свое время между сложными греческими глаголами и утонченным лицом Сары. И хотя Тед был невероятно напорист, разбираясь с грамматикой, когда дело касалось разговора с ангелом по имени Сара Харрисон, он становился катастрофически скромным.
Но затем случилось нечто невероятное. Сара не сумела ответить на вопрос преподавателя.
— Извините, мистер Уитман, я никак не разберусь в гекзаметре Гомера.
— Еще немного практики, и все поймете, — доброжелательно ответил ей профессор. — Мистер Ламброс, поможете нам распределить строку на метры?
Вот так все и началось: после занятия Сара сама подошла к Теду.
— Господи, у тебя так легко получается. В чем твой секрет?
Он едва набрался смелости, чтобы ответить.
— Я с радостью помогу тебе, если хочешь.
— О спасибо! Я буду очень рада.
— Как насчет выпить кофе в «Бике»?
— Отлично, — сказала Сара.
Тед сразу же понял, в чем была ее трудность: она не обратила внимания на дигамму, греческую букву, которая была в алфавите во времена Гомера, но которая была пропущена и не напечатана в этом тексте.
— Тебе просто надо представить, где перед словом может оказаться невидимая
— Знаешь, Тед, ты замечательный учитель.
— Мое греческое происхождение этому способствует, — с нетипичной для него скромностью сказал он.
Через два дня профессор Уитман снова дал Саре Хариссон задание разбить на метры гекзаметр Гомера. Она прекрасно справилась и после своего ответа с благодарностью улыбнулась своему гордому наставнику, сидящему в другом конце зала.
— Огромное спасибо, Тед, — прошептала она, когда они выходили из аудитории. — Как я могу отблагодарить тебя?
— Ну, можешь снова составить мне компанию за чашкой кофе.
— С удовольствием, — согласилась она. И от ее улыбки у него едва не подкосились колени.
С того момента их встречи после занятия превратились в традицию, и Тед с нетерпением ждал их, будто благочестивый монах в предвкушении утренней молитвы. Конечно, болтали они на самые общие темы — обсуждали учебу и в особенности курс греческого. Тед был слишком скромен, чтобы попытаться хоть немного изменить их отношения в сторону чего-то большего, чем простое платоническое восхищение.
Тем не менее они помогали друг другу с подготовкой к занятиям Уитмана. Тед, вполне ожидаемо, лучше разбирался в грамматике, а Сара изучала дополнительную литературу. Она прочитала работу Милмэна Пэрри «Традиционные эпитеты у Гомера» на французском (на английском ее не публиковали) и помогла Теду разобраться в устоявшихся стилевых приемах Гомера.
Они оба получили пятерки и успешно взялись за курс греческой лирической поэзии профессора Хэвлока, и изучаемый предмет лишь распалил чувства Теда.
Все началось с полных страсти стихов Сапфо, которые они по очереди читали и переводили, сидя напротив друг друга за обшарпанным столом.
И так далее по тексту «Фрагмента 16» древнегреческой поэтессы.
— Потрясающе! Правда, Тед? — воскликнула Сара. — Я имею в виду, как женщина выражает свои чувства, говоря, что они превосходят все, существующее в мире мужчин. В те времена это, наверное, было принципиально новым подходом.
— А меня восхищает то, что она говорит о своих эмоциях без какого-либо смущения. Это трудно для всех — и для мужчин, и для женщин.
Интересно, подумал Тед, поняла ли Сара, что он имел в виду и себя тоже?
— Еще кофе? — спросил он.
Она кивнула и поднялась.
— Моя очередь угощать.
И она пошла к стойке. У Теда мелкнула было мысль пригласить ее поужинать вместе, но он тут же пал духом. Кроме того, каждый вечер с пяти до половины одиннадцатого он был обязан отработать смену в «Марафоне». И еще он был уверен, что у нее есть парень. Такая девушка может заполучить кого угодно.
В честь прихода весны профессор Левин, преподающий латынь, устроил группе Теда внеплановое чтение великолепного произведения «Ночное празднество Венеры» 50. И хотя в нем прославляется начало новой жизни, заканчивается оно на грустной, трогательной ноте. Поэт сокрушается:
Задолго до поступления в Гарвард я мечтал петь в девчачьем хоре.
Это не только море веселья, но и отличный способ познакомиться с девушками.
Уже более века театральный клуб «Заварной пудинг» каждый год ставит мюзикл, в котором все роли играют мужчины. Сценарий пишут самые великие студенческие умы (именно так Алан Дж. Лернер, выпускник 40-го года, практиковался перед работой над «Моей прекрасной леди»[51]).
Но своим легендарным статусом это представление обязано не сценарию, а скорее участникам кордебалета: этот оригинальный танцевальный ансамбль состоит из крепких студентов-спортсменов, высоко задирающих свои волосатые мускулистые ноги.
После кембриджского забега эта бессмысленная и довольно вульгарная буффонада кратко повествует о городах, выбранных в честь гостеприимства приехавших оттуда выпускников, и, самое главное, о зрелости их дочерей.
Я помню, как много лет назад отец впервые взял меня на одно из подобных представлений, думая, что оглушающий топот отплясывающих канкан парней покорит зал. Деревянное здание на Холиок-стрите ходило тогда ходуном.
В этом году постановка (сто восьмая по счету) называется «Бал для леди Годивы». Сразу понятно, насколько утонченным чувством юмора обладают ее авторы, не так ли?
В общем, первый день репетиций напоминал съезд слонов. Только представьте, что по сравнению с некоторыми футболистами даже наш атлет Уигглсворт казался хрупким небесным созданием. Нет никаких сомнений в том, что все эти мастодонты страшно хотели сыграть одну из горничных леди Годивы — именно такие наряды будут в этот раз у кордебалета «Рокеттс».
Я знал, что отбор будет жестким, поэтому немного потренировался (подъем пальцев ног и приседания), чтобы подкачать ноги, и надеялся, что они будут выглядеть достаточно нелепо для роли — тогда я пройду.
Каждому из нас предоставили по минуте, чтобы спеть что-нибудь, но я думаю, все было решено в ту секунду, когда нас попросили задрать брюки.
Нас вызывали по алфавиту. На подкашивающихся ногах я вышел на сцену, чтобы низким баритоном спеть отрывок из песни
Два дня я с тревогой ждал, когда вывесят список распределенных ролей.
В нем оказалось два сюрприза.
Ни Уигу, ни мне не достались роли горничных. Майку, к его бесконечному удовольствию, досталась Фифи, впервые выезжающая в свет дочь леди Годивы — он жаждал получить эту роль.
А мне — какой позор! — поручили играть принца-итальяшку, одного из претендентов на его руку.
— Отлично, — радостно сказал Майк. — Мой сосед будет в одной из главных ролей.
Меня же это отнюдь не обрадовало. Я думал, что снова все провалил.
Я был недостаточно мужественным даже для того, чтобы сыграть девчонку.
В «Марафоне» был обычный вечер пятницы: все столики заняли гарвардцы и их спутницы, увлеченные своей болтовней. Сократ подгонял всех работников, потому что снаружи выстроилась огромная очередь. У кассы, похоже, завязался какой-то спор. Сократ по-гречески обратился к своему старшему сыну:
— Тео, ступай, помоги своей сестре.
Тед поспешил на помощь. Подойдя ближе, он услышал, как Дафна возмущается:
— Послушайте, мне ужасно жаль, но это
Но высокий надменный богатей в длинном пальто категорично утверждал, что заказал столик на восемь вечера и что он не собирается стоять в очереди на Массачусетс-авеню вместе с простолюдинами (он их назвал и другими разными словами). Увидев брата, Дафна немного успокоилась.
— В чем дело, сестренка? — спросил Тед.
— Этот джентльмен утверждает, что заказал столик, Тедди. А тебе известно наше правило по поводу выходных.
— Да, — ответил Тед и сразу же повернулся к возмущающемуся клиенту, объясняя: — Мы никогда…
И, не договорив, замолк. Рядом с безукоризненно выглядящим и взбешенным молодым человеком стояла Сара.
— Привет, Тед, — поздоровалась она с ним, явно смущенная грубостью своего спутника. — Похоже, Алан что-то напутал. Мне ужасно жаль.
Парень бросил на нее яростный взгляд.
— Я никогда ничего не путаю, — отрезал он и повернулся к Теду. — Я звонил вчера вечером, и мне ответила какая-то женщина. Она не очень хорошо говорила по-английски, так что я подробно все ей объяснил.
— Видимо, это была мама, — предположила Дафна.
— Что ж, вашей
— Она так и сделала, — сказал Тед, заглядывая в специальную тетрадь. — Вы — мистер Дэйвенпорт?
— Именно, — ответил Алан. — Мой заказ на восемь вечера, не так ли?
— Да. Записано на вчерашний вечер, на четверг — по четвергам мы
— И как же я это прочитаю, парень? Тут же на греческом! — возмутился он.
— Тогда попросите мисс Харрисон, она вам переведет.
— Не втягивайте мою спутницу в эту неразбериху, официант.
— Хватит, Алан, он мой друг. Мы оба посещаем лекции по классической филологии. И он прав. — Она показала строку, где миссис Ламброс по-гречески записала его фамилию, Дэйвенпорт, на восемь часов вчерашнего вечера. — Наверное, ты забыл сказать ей, что это на следующий день.
— Сара, да что с тобой такое? — рявкнул Алан. — Ты что, веришь безграмотной женщине больше, чем мне?
— Простите, сэр, — обратился к нему Тед, стараясь сдержать свой гнев. — Я уверен, что моя мать не менее образованна, чем вы. Просто так получилось, что она предпочитает писать на своем родном языке.
Сара попыталась прекратить этот все нарастающий спор.
— Хватит, Алан, — мягко сказала она, — давай пойдем в пиццерию. Как я с самого начала и предлагала.
— Нет, Сара, это дело принципа.
— Мистер Дэйвенпорт, — сдержанно сказал Тед, — если вы перестанете бушевать, я посажу вас, как только освободится следующий столик. Но если вы будете и дальше грубить, я выкину вас отсюда ко всем чертям.
— Ах, простите меня великодушно,
— Это
К этому моменту Алан осознал, что ссора превращается в жестокую дуэль, победителю которой достанется Сара.
— Ну, давайте, попробуйте меня выгнать, — отрывисто сказал он.
На мгновение все замерли. Двое соперников явно были готовы затеять драку.
Дафна сообразила, что брат подвергает риску их семейное дело — их единственный источник существования, и прошептала:
— Пожалуйста, Тедди, не надо.
— Ты не хочешь уйти, Алан? — неожиданно раздался чей-то голос, и Алан вздрогнул. Потому что эти слова произнесла Сара. Он сердито посмотрел на нее.
— Нет, — резко ответил он. — Я останусь и закажу ужин.
— Тогда есть его тебе придется в одиночестве, — бросила она и вышла.
Дафна Ламброс шепотом вознесла благодарственную молитву, а Тед кинулся на кухню и принялся стучать кулаками в стену. Спустя мгновение появился его отец.
—
— Я хочу сдохнуть! — заорал Тед, продолжая атаковать стену.
— Тео, сынок, мой первенец, нам надо зарабатывать на жизнь. Умоляю тебя, вернись в зал и займись столиками с двенадцатого по двадцатый.
В этот момент из-за кухонной двери показалась Дафна.
— Народ нервничает, — сказала она. — Что такое с Тедди?
— Ничего! — закричал Сократ. — Быстро назад к кассе, Дафна!
— Но папа, — робко возразила она, — там с Тео хочет поговорить девушка. Та, которая помогла разрешить ситуацию.
— Охтыбожежтымой! — изумленно выпалил Тед и метнулся к мужской уборной.
— Куда ты, черт тебя подери? — рявкнул Сократ.
— Мне надо причесаться, — сказал Тед и исчез за дверью.
Сара Харрисон скромно стояла в углу. На ней было пальто, но девушка слегка дрожала, хотя в кафе было очень душно. Тед подошел к ней.
— Привет, — сказал он будничным тоном, который минуту назад до одури репетировал перед зеркалом.
— Ты даже не представляешь, как мне стыдно, — начала она.
— Да все нормально…
— Нет, дай мне объяснить, — настаивала она. — Он оказался невыносимым занудой. Вел себя так с самой первой минуты нашей встречи.
— Тогда зачем с таким встречаться?
— Встречаться?! Да мне просто устроили свидание с этим животным! Из серии «его мама знает мою маму» и все такое прочее.
— Вот как, — сказал Тед.
— Я хочу сказать, что дочерний долг имеет свои пределы. Если мама снова попробует такое устроить, я пригрожу обетом безбрачия. Ужасный тип, правда?
— Точно, — улыбнулся Тед Ламброс.
Повисла неловкая пауза.
— Ну, в общем… мне жаль, — повторила Сара. — Наверное, я отвлекаю тебя от работы.
— По мне, так пусть они все помрут от голода. Я лучше с тобой побеседую.
«Ну надо же, — удивился про себя Тед. — И как это у меня вырвались такие слова?»
— Я тоже, — робко ответила она.
Из суеты набитого до отказа зала его отец закричал на греческом:
— Тео, бегом сюда, или я тебя прокляну!
— Думаю, тебе лучше вернуться, Тед, — пробормотала Сара.
— Можно задать тебе всего один вопрос?
— Конечно.
— Где сейчас Алан?
— Надеюсь, что в аду, — ответила Сара. — По крайней мере, я послала его именно туда.
— Значит, спутника у тебя сегодня вечером нет, — разулыбался Тед.
— Тео! — заревел его отец. — Я прокляну тебя и детей твоих детей!
Не обращая внимания на отцовские угрозы, Тед продолжил:
— Сара, я хотел бы пригласить тебя на ужин — если ты подождешь меня еще час.
Она ответила всего одним словом:
— Хорошо.
По мнению знатоков, самую вкусную пиццу в Кембридже делают в «Ньютаун Гриль», неподалеку от площади Портер. Именно туда в одиннадцать вечера Тед повез Сару (взяв родительский рыдван «Шеви Бискейн») на их первое свидание. Он справился с работой в «Марафоне» невероятно быстро, ведь за спиной у него будто выросли крылья.
Они сели за столик у окна. На их лица время от времени падал свет от красной неоновой вывески, отчего происходящее напоминало ему сон — Тед еще не мог до конца поверить, что это наяву. Пока пицца готовилась, они заказали пиво.
— Не понимаю, почему такая девушка, как ты, вообще согласилась на свидание вслепую, — сказал Тед.
— Ну, это ведь лучше, чем сидеть весь субботний вечер за книжками, правда?
— Да за тобой, наверное, толпы поклонников ходят. Я-то думал, у тебя все вечера расписаны вплоть до 58-го.
— Это один из главных мифов Гарварда, Тед. Половина девчонок Рэдклиффа сидит в гордом одиночестве каждую субботу. Просто потому, что все гарвардские мальчики
— Черт, знать бы мне раньше! — воскликнул Тед. — А ты никогда ничего такого не говорила…
— Ну, это не та тема, которую обсуждают за греческими глаголами и английскими булочками с маслом, — ответила она, — хотя иногда я думаю, что было бы неплохо.
Теда это просто сразило.
— Знаешь, Сара, — решил признаться он, — я хотел пригласить тебя на свидание с того самого дня, как впервые тебя увидел.
Она озорно взглянула на него.
— Тогда какого черта ты столько тянул? Неужели ко мне так страшно подойти?
— Уже нет.
Он остановил «шеви» у Кэбот-холла и проводил ее до двери. Затем обнял ее за плечи и посмотрел в глаза.
— Сара, — твердо произнес он, — ради этого я и ел целый год дурацкие булки.
И поцеловал ее так жарко, как представлял миллион раз в своих фантазиях.
Она ответила ему той же пылкостью.
Возвращаясь домой, Тед был так одурманен, что едва не парил над землей, но вдруг остановился. «Вот черт, — подумал он, — я же оставил машину у Кэбот-холла!» Он побежал назад, чтобы забрать ее, надеясь, что Сара не выглянет в окно и не заметит его идиотскую промашку.
Но в тот момент Сара Харрисон ни на что не обращала внимания. Она неподвижно сидела на кровати и смотрела в никуда.
Последним на курсе греческого изучали стихотворение автора, с которым обычно не связывают любовную поэзию — Платона.
— Парадоксально, — заметил профессор Хэвлок, — но философ, который отказался от лирики в своем «Идеальном государстве», на самом деле написал, пожалуй, одно из лучших стихотворений всех времен. — И прочел на греческом одну из знаменитых эпиграмм «Астеру».
Как нельзя кстати в этот момент пробили часы на Мемориал-холле, оповещая о конце занятия. Тед с Сарой вместе пошли к выходу, и он прошептал:
— Вот бы мне быть небом…
— Ни в коем случае! — ответила она. — Хочу, чтобы ты был рядом.
И, держась за руки, они направились в «Бик».
Ноябрь — самый напряженный месяц. По крайней мере для десяти процентов второкурсников. Именно в ноябре в Клубах старшекурсников (а называются они так, потому что состоять можно лишь в одном) проводили заключительный отбор. Эти одиннадцать сообществ — не центр гарвардской жизни, конечно, но, по крайней мере, его золотая каемка.
Клуб старшекурсников — это элитное, пусть и не разнообразное, сообщество, в которое богатеи вступают для встреч за бокалом с другими богатеями. Это джентльменское братство никак не связано с учением. Кстати, большинство студентов даже не в курсе, что это братство вообще существует.
Однако господа Элиот, Ньюэлл и Уигглсворт, естественно, в ноябре были очень заняты. Их комната стала настоящей меккой для паломников в твидовых одеждах, умоляющих присоединиться именно к
Словно современные мушкетеры, эти трое решили держаться вместе. Хотя их пригласили на пунш почти все клубы, они были вполне уверены, что пойдут в «Порцелин», «Эй Ди» или «Флай».
Сами они, безусловно, выбрали бы «Порц», но только в том случае, если туда позовут всех троих. Раз уже эта тягомотина так необходима, то стоит остановить выбор на лучшем, а именно на «старейшем мужском клубе Америки».
И когда их пригласили на заключительный ужин, троица посчитала, что дело в шляпе.
Не успели они вернуться в Элиот, снять смокинги и выпить
Ньюэлл со смешком предположил, что это, должно быть, какой-нибудь отчаявшийся вербовщик из другого клуба — может, из «Эй Ди», в который взяли Франклина Д. Рузвельта после того, как его отверг «Порцелин».
Оказалось, это был Джейсон Гилберт.
— Не помешал? — мрачно спросил он.
— Нет, ничуть, — ответил Эндрю. — Заходи. Выпьешь с нами бренди?
— Спасибо, но я к такому не притрагиваюсь, — сказал он.
Его взгляд заставил их вспомнить о том, в каком они сейчас одеянии.
— Заключительный ужин, да? — поинтересоваля он.
— Ага, — обыденным тоном ответил Уиг.
— «Порц»?
— Угадал, — выкрикнул Ньюэлл.
— Трудно было выбрать? — спросил он.
— Не особо, — сказал Уиг. — У нас была парочка других вариантов, но «Порц» показался наболее заманчивым.
— Понятно. Наверное, здорово чувствовать себя востребованным.
— Тебе ли не знать, — ухмыльнулся Ньюэлл. — В Клиффе каждая красотка молится на твою фотографию.
Джейсон даже не улыбнулся.
— Видимо, они и не представляют, что я изгой.
— О чем ты, черт возьми, говоришь, Гилберт? — спросил Эндрю.
— Я о том, что почти все получили приглашение на приветственный пунш как минимум от одного клуба, а меня не позвали даже в затрапезный «БЭТ». Вот уж не думал, что я такой неудачник.
— Плюнь, Джейсон, — подбодрил его Ньюэлл. — Клубы старшекурсников — это чушь собачья.
— Ну, конечно, — ответил он. — Именно поэтому вы все так радуетесь, что вступаете в один из них. Я просто подумал, что, узнав о клубе изнутри, вы, может, сумеете понять и сказать мне, чем именно я им не приглянулся.
Ньюэлл, Уиг и Эндрю неловко переглянулись, думая, кому именно придется объяснить Джейсону то, что им казалось совершенно очевидным. Эндрю понял, что его соседи по комнате не горят желанием взять слово, поэтому он решился просветить товарища о не самых приятных фактах из жизни Гарварда.
— Послушай, Джейсон, — начал он. — Кого обычно приглашают в клубы? Богачей из частных школ вроде Сент-Полз, Маркс, Гротон. Они все как бы связаны. Знаешь, как говорят, птицы одного полета и так далее. Понимаешь, о чем я?
— Еще бы, — насмешливо ответил Гилберт. — Я просто учился не в той школе, да?
— Ага, — быстро согласился Уиг. — В точку.
На что Джейсон ответил:
— Брехня.
В комнате повисло гробовое молчание. Ньюэлл наконец раздраженно заявил, что Джейсон испортил им все веселье.
— Черт возьми, Гилберт, с какого хрена Клубу старшекурсников принимать еврея? Думаешь, в Гилель[54] взяли бы
— Это религиозное сообщество, черт побери! Туда и меня бы не взяли. В смысле, я же не…
Он замолчал, не договорив. На мгновение Эндрю подумал, что Джейсон собирается сказать, будто он вовсе не еврей. Но это же абсурд. Не может ведь негр взять и сказать, что он не черный?
— Эй, Ньюэлл, — заговорил Уигглсворт, — он наш друг. Не беси его, он и так зол.
— Я не зол, — тихим, но гневным голосом сказал Джейсон. — Скажем так, я узнал не самую приятную истину. Спокойной ночи, птички, простите, что помешал вашему полету.
Он развернулся и вышел из комнаты.
Это стало поводом выпить еще бренди и послушать о философских наблюдениях Майкла Уигглсворта.
— Почему такой приятный парень, как Джейсон, стесняется своего происхождения? В смысле, что тут плохого, чтобы быть евреем? Главное, не переживать из-за таких глупостей, как Клубы старшекурсников.
— И не надеяться стать президентом Соединенных Штатов, — добавил Эндрю Элиот.
Отец не стал отвечать на тревожное письмо сына. Вместо этого он отменил все деловые встречи и сел на поезд до Бостона.
Когда Джейсон вышел после тренировки по сквошу, он не поверил своим глазам.
— Папа, что ты здесь делаешь?
— Идем-ка, сынок, в «Дерджин-парк» и съедим там по большому стейку.
В каком-то смысле выбор места все объяснял, потому что во всемирно знаменитом мясном ресторане, расположенном недалеко от бостонской скотобойни, не было ни отдельных кабинок, ни укромных уголков. Вывернув идею снобизма наизнанку, ресторан ставил банкиров и водителей автобусов в равное положение: все сидели за одинаковыми вытянутыми столами, накрытыми скатертью в красную клетку. Что-то вроде принудительной демократии для плотоядных.
Возможно, Гилберт-старший и правда не понимал, что такая обстановка совсем не подходит для сугубо личной беседы. Возможно, он выбрал этот ресторан из-за атавистического желания защитить сына. Он накормит своего мальчика, чтобы хоть как-то компенсировать его обиду.
В общем, среди грохота огромных фарфоровых тарелок и криков с кухни Джейсон понял лишь то, что отец был готов поддержать его. И всегда будет. Жизнь полна разочарований, и единственный способ справиться с мелкими неудачами — собраться с силами продолжать борьбу.
— Когда-нибудь, Джейсон, — говорил он, — ты станешь сенатором, тогда те, кто сегодня отвернулся от тебя, пожалеют об этом. И поверь мне, сынок, это неприятное событие, причиняющее боль и мне самому, тогда уже не будет ничего для тебя значить.
Джейсон проводил отца до Южного вокзала — его поезд уходил в полночь. Прежде чем зайти в вагон, старший Гилберт похлопал Джейсона по плечу и сказал:
— Сынок, я любил тебя больше всех на свете. Никогда об этом не забывай.
Джейсон пошел назад к станции метро, ощущая внутри странную пустоту.
— Нет.
— Да.
— Нет!
Сара Харрисон резко поднялась, ее лицо покраснело.
— Хватит, Тед. Сколько раз за свою жизнь ты отказывался заняться любовью с девушкой?
— Я воспользуюсь Пятой поправкой[55], — возмутился он.
— Тед, я даже в темноте вижу, что ты чертовски стесняешься. Мне все равно, сколько у тебя было девушек до меня. Я просто хочу стать следующей.
— Нет, Сара. На заднем сиденье «Шевроле» — это все как-то неправильно.
— А я не против.
— Зато я против, черт возьми! В смысле, я хочу, чтобы наш первый раз случился в немного более романтичном месте. Например, на берегу реки Чарльз.
— Ты с ума сошел, Тед? Там жутко холодно! Как насчет мотеля «Киркленд»? Я слышала, они почти не обращают внимания на заселяющихся.
Тед сел прямо и покачал головой.
— Не выйдет, — печально вздохнул он. — Хозяин мотеля — друг нашей семьи.
— Значит, остается только этот прелестный «Шевроле».
— Прошу тебя, Сара, я хочу, чтобы все было по-другому. Слушай, в следующую субботу мы можем поехать в Нью-Хэмпшир.
— Нью-Хэмпшир? Ты в своем уме? Хочешь сказать, теперь нам придется каждый раз уезжать за сотню километров от дома, чтобы заняться любовью?
— Нет-нет-нет! — запротестовал он. — Только пока я не найду подходящее место. Боже, никогда так не желал жить в одном из Домов, как сейчас. По крайней мере, эти ребята могут приглашать к себе девушек на весь день.
— Ну, а ты не можешь. Я же застряла в Рэдклиффе, куда парней пускают раз в год по обещанию…
— И когда следующий запуск?
— Не раньше последнего воскресенья следующего месяца.
— Ладно. Можем подождать до этого дня.
— И что нам делать все это время, принимать холодный душ?
— Не понимаю, куда ты так торопишься, Сара?
— А я не понимаю, почему не торопишься ты.
На самом деле Тед не мог объяснить, чем его так беспокоила возможность «дойти до самого конца». Он рос с мыслью о том, что любви и сексу соответствуют совершенно различные типы женщин. Пусть они с дружками, раздуваясь от гордости, рассказывали о своих подвигах с «доступными» девицами, никто из них и помыслить не мог о том, чтобы взять в жены не девственницу.
Пусть он не смел признаться в этом даже самому себе, подсознательно Тед не понимал, почему такая «хорошая» девушка, как Сара Харрисон, спешила заняться любовью. Поэтому он и хотел отложить все до дня посещений в ее общежитии: ему нужно было время подумать о том, как чувственность и любовь могут быть частями единого целого.
Однако где-то в глубине души его мучил один вопрос, и Тед все пытался сообразить, как бы поделикатнее об этом заговорить.
— Эй, что тебя так беспокоит?
— Не знаю. Просто… жаль, что я не первый.
— Но это не так, Тед. Ты первый мужчина, которого я полюбила.
— Эндрю, ты сегодня занят? — нервничая, спросил Тед. — Можешь уделить мне пять минут после того, как закроешь библиотеку?
— Конечно, Ламброс. Сходим в «Гриль» и съедим по чизбургеру?
— Думаешь? Ну, вообще-то я хотел бы поговорить в более приватной обстановке.
— Тогда можем взять еду с собой и пойти ко мне.
— Было бы здорово. Я принесу кое-что особенное, чтобы запить чизбургеры.
— Ух ты! Звучит весьма интригующе, Ламброс.
В четверть первого ночи Эндрю Элиот выложил на столик в своей комнате два чизбургера, а Тед достал из своего портфеля бутылку.
— Ты когда-нибудь пробовал рецину? — спросил он. — Это традиционный греческий напиток. Вот, решил тебя угостить.
— В честь чего?
Тед опустил голову и сконфуженно произнес:
— Если честно, это что-то вроде взятки. Хочу попросить тебя об одной услуге, Энди. Об очень серьезной услуге.
По смущенному виду друга Эндрю решил, что тот сейчас будет просить у него денег.
— Даже не знаю, как тебе сказать, — начал Тед, пока Эндрю наливал рецину. — Но независимо от твоего ответа пообещай, что не расскажешь об этом ни единой душе.
— Конечно, обещаю. А теперь выкладывай — я уже с ума схожу от напряжения.
— Энди, — робко начал Тед, — я влюбился…
И вновь замолчал.
— Правда? Мои поздравления, — ответил Эндрю, не зная, чего от него ждут.
— Спасибо, но, видишь ли, в этом-то вся и проблема.
— Не понимаю, Ламброс. Какая еще проблема?
— Обещаешь, что не станешь читать мне мораль?
— Честно говоря, не думаю, что у меня самого она есть.
Тед с облегчением взглянул на Эндрю и вдруг выпалил:
— Слушай, можно бывать у тебя в комнате пару раз в неделю днем, когда тебя нет?
— И это все? Из-за этого у тебя голова идет кругом? На какое время тебе нужно?
— Ну, — ответил он, — согласно внутриуниверситетским правилам Домов, девушки могут находиться в общежитиях с четырех до семи. Вы с соседями бываете в комнате во второй половине дня?
— У Уигглсворта — футбол, потом — ужин в спортивном клубе. У Ньюэлла то же самое, только с теннисом. У меня тренировка. Так что без проблем. Полная свобода действий — что бы ты там ни надумал.
Тед весь просиял.
— Господи, Элиот, как мне тебя отблагодарить?
— Заноси время от времени бутылочку рецины — не откажусь. Только вот что, мне надо знать имя этой девушки и внести ее в список моих гостей. Сначала может оказаться непросто, но наш комендант — классный парень.
Они придумали план, который поможет Теду и его возлюбленной («сошедшей с небес богине» по имени Сара Харрисон) наслаждаться гостеприимством Элиот-хауса. Все, что ему надо было сделать, — это предупредить Эндрю за несколько часов.
Бурно выразив свою благодарность, Тед вылетел из комнаты, словно паря на облачке.
Эндрю оставалось только размышлять о том, «Что это за штука такая — любовь?» — если выражаться словами выпускника Йеля Коула Портера[56].
И он совершенно не знал ответа на этот вопрос.
Весна для Джейсона Гилберта оказалась довольно удачной.
За весь первый сезон игр в университетской команде по сквошу его так никто и не сумел одолеть. Он стал капитаном теннисной сборной по одиночным состязаниям и тоже ни разу не проиграл. А венцом его достижений за второй курс стало присуждение ему звания чемпиона Всеамериканской студенческой ассоциации спортсменов-любителей и Восточного колледжа.
Благодаря этим успехам он оказался первым на своем курсе, чью фотографию напечатали в спортивном разделе несколько более многотиражной версии «Кримсона», то есть — в «Нью-Йорк таймс».
Если неприятный опыт с Клубами старшекурсников и подорвал поначалу его дух, это было совсем не заметно — по крайней мере, для его соперников в спорте.
В каждом американском университете есть человек, известный как «СКНК» — «Самый крутой в кампусе». В Гарварде гордились тем, что не признают уместность подобного определения.
Впрочем, как бы это ни называлось, Джейсон Гилберт-младший сейчас несомненно был центром студенческого внимания, всеми признанным героем — или, как сказал Шекспир,
Уважение небольшого музыкального сообщества не помогало Дэнни Росси справиться с досадой, возникшей после унизительного эпизода с роялем. Он возненавидел Элиот-хаус и время от времени испытывал отвращение даже к главе Дома Финли за то, что тот затащил его в логово неприятных псевдоинтеллектуалов.
На его презрение большинство жильцов Дома отвечали презрением. И почти каждый раз он обедал в одиночестве, разве что Эндрю Элиот, заметив его, иногда подсаживался и пытался поднять ему настроение.
Развитие отношений Теда Ламброса с Сарой подтвердило обоснованность платоновской идеи о том, что любовь заставляет нас тянуться ввысь. Он получил пятерки по всем предметам курса классических языков. Более того, он уже не ощущал себя в кампусе чужаком. Может, потому, что он так много вечеров проводил в Элиот-хаусе.
Эндрю отстраненно наблюдал, как течет жизнь его однокурсников. Раскрывались лепестки, появлялись бутоны — второй курс стал для всех них временем настоящего пробуждения.
Временем надежды. Веры. Безграничного оптимизма. Почти каждый студент их курса уезжал на лето из Кембриджа с мыслью о том, что впереди у него еще половина пути.
Тогда как на самом деле половина пути уже была пройдена.
Второе лето, проведенное Дэнни Росси в Тэнглвуде, оказалось еще более запоминающимся. Если в 1955 году ему доверяли лишь, как он выражался, посмеиваясь над самим собой, — «полировать дирижерскую палочку маэстро Мюнша», то в 1956-м он уже размахивал ею перед оркестром.
Седовласый француз испытывал отеческие чувства к юному амбициозному калифорнийцу и, к ужасу остальных студентов Школы фестиваля, постоянно предоставлял Дэнни возможность творить «истинную» музыку.
Например, когда виртуоз Артур Рубинштейн прибыл, чтобы сыграть «Императора» Бетховена, Мюнш предложил ему в качестве помощника Дэнни — переворачивать страницы во время репетиции.
В первый же перерыв Рубинштейн, знаменитый своей феноменальной музыкальной памятью, с изумлением спросил, зачем дирижер положил перед ним давно знакомую ему партитуру. На что Мюнш с лукавой улыбкой ответил, что это все ради парня, который переворачивает страницы. Ради того, чтобы Дэнни Росси мог побыть рядом с великим мастером.
— Он в неописуемом восторге, — добавил он.
— Как и мы в его возрасте, правда? — улыбнулся Рубинштейн.
Спустя несколько мгновений он позвал Дэнни в свою гримерную, чтобы послушать
Дэнни принялся играть, неуверенно, но, дойдя до аллегро в третьей части, он так увлекся, что позабыл о своей застенчивости. Его пальцы летали над клавишами. Он сам поразился тому, с какой невероятной легкостью ему давался этот безумный темп.
Закончив, Дэнни поднял взгляд. Он вспотел и тяжело дышал.
— Слишком быстро, да?
Маэстро кивнул, но в его глазах ясно читалось восхищение.
— Да, — согласился он. — Но все равно замечательно.
— Наверное, я переволновался, просто над этими клавишами мои руки парили, как облака над землей. Из-за этого я и поторопился.
— И знаешь почему, мальчик мой? — спросил Рубинштейн. — Так как я не самый крупный человек, клавиши этого «Стейнвея» специально для меня сделали на осьмушку меньше. Взгляни-ка еще раз.
Дэнни с удивлением посмотрел на уникальный рояль Артура Рубинштейна. Ведь на нем и он, тоже «не самый крупный человек», мог легко сыграть большую терцдециму.
Затем мастер щедро предложил:
— Слушай, мы оба знаем, что для меня не требуется переворачивать страницы. Так почему бы тебе не побыть тут и не поиграть в свое удовольствие?
В другой раз на репетиции увертюры к «Свадьбе Фигаро» Моцарта, проходившей на открытом воздухе, Мюнш вдруг театрально вздохнул и уставшим голосом сказал:
— Эта массачусетская жара и влажность просто невыносимы для француза. Мне надо побыть в тени минут пять.
Затем он позвал Дэнни.
— Поди-ка сюда, мой мальчик! — Думаю, ты знаешь эту часть достаточно хорошо, чтобы помахать палкой перед музыкантами. Замени меня ненадолго и не забывай следить за ними, — сказал он, протягивая свою палочку и оставляя Дэнни стоять в смущении и одиночестве перед целым Бостонским симфоническим оркестром.
Конечно, как раз на такой случай у них имелось несколько помощников дирижера. Они стояли с краю, кипя от чего-то погорячее летней жары.
Тем вечером Дэнни был вне себя от радости. Вернувшись к себе, он сразу позвонил доктору Ландау.
— Это замечательно, — с восхищением отозвался его учитель. — Родители должны тобой гордиться.
— Ага, — слегка уклончиво ответил Дэнни. — Я… ну… вы можете позвонить маме и рассказать ей об этом?
— Дэниел, — серьезным тоном сказал Ландау, — эта мелодрама с твоим отцом несколько затянулась. Тебе не кажется, что появилась отличная возможность сделать шаг к примирению?
— Доктор Ландау, прошу, постарайтесь понять. Я просто не могу заставить себя… — Он не договорил до конца.
Секс.
О нем я упорно размышлял в течение всего лета, которое проработал на стройке, — так отец решил познакомить меня с физическим трудом. Пока мои соседи по комнате, Ньюэлл и Уиг, колесили по лучшим пляжам Европы, я укладывал кирпичи.
Вернулся я в Гарвард к третьему курсу с твердым намерением преуспеть в той области, в которой ни разу не потерпел неудачу. Не потерпел просто потому, что мне не хватало смелости даже попробовать.
Я собирался потерять девственность.
Майк и Дик вернулись домой с кучей невероятных историй о том, как они проводили ночи с красотками всех народностей и размеров груди.
Не желая выделяться из толпы, я не стал просить у них совета — и уж тем более чьего-нибудь номера телефона. Я стал бы посмешищем всего «Порцелина», не говоря уже об Элиот-хаусе, спортивной команде и кумушках из столовой.
Отчаявшись, я решил было сходить в пользующиеся дурной славой бары на площади Сколлэй, но не находил в себе храбрости отправиться туда в одиночку. Кроме того, вся эта идея казалась мне несколько убогой.
Кто мог бы помочь мне?
Ответ я нашел в первый же вечер, когда вернулся на работу в библиотеку: на своем привычном месте за зубрежкой сидел Тед Ламброс.
На этот раз уже Эндрю пришлось просить Теда зайти к нему в комнату, мол, есть срочный разговор.
Тед, никогда прежде не видевший своего друга таким взволнованным, был в недоумении.
— Как дела, Элиот?
— Да так себе. Как прошли каникулы, Тед?
— Неплохо, если не считать того, что с Сарой я виделся всего пару раз на выходных. Все остальное время вкалывал в «Марафоне», как обычно. Ладно, так что у тебя приключилось?
Эндрю не знал, как вообще об этом спросить.
— Слушай, Ламброс, ты умеешь хранить секреты? — спросил он.
— Ты во мне сомневаешься, Элиот? У нас же священные отношения хозяина и арендатора.
Эндрю открыл еще одно пиво и сделал большой глоток.
— Ну, знаешь, я с восьми лет учился в закрытых школах и девушек видел только на танцевальных вечеринках и тому подобных мероприятиях. Такие жеманные и с холодным взглядом…
— Ага, — ответил Тед. — Знаю таких.
— Ты учился в смешанной школе?
— Конечно, это одно из преимуществ не очень богатой жизни.
— Тогда ты, наверное, довольно рано начал… Ну… встречаться с девчонками?
— Да, вроде того, — легкомысленно ответил Тед, явно не подозревая о растущем беспокойстве Эндрю.
— Во сколько лет ты получил свой… Скажем так, первый опыт?
— А да примерно как все, — сказал Тед. — Может, даже немного поздновато. Мне было почти шестнадцать.
— С профи или дилетанткой?
— Брось, Элиот, за такое не
— Что — я?
— Сколько было тебе, когда ты потерял девственность?
— Тед, — взволнованно пробормотал Эндрю, — это может тебя шокировать…
— Постой, Элиот, дай угадаю. В одиннадцать лет с твоей няней?
— Если бы. Примерно так и было у Ньюэлла. Нет, я хотел сказать тебе, что… Черт, так неловко. В общем, я все еще девственник.
Эндрю боялся, что, услышав его признание, его друг сразу же рассмеется. Вместо этого Тед задумался на мгновение, а потом посмотрел на него с искренним сочувствием.
— У тебя какие-то проблемы с этим?
— Нет, если только не считать проблемой дикий страх. За последние несколько лет у меня было много свиданий, и думаю, что некоторые из девчонок… согласились бы, но я слишком боялся, чтобы сделать первый шаг. Если честно, Ламброс, я не уверен, что знаю, как это делается. Конечно, я читал в книжках, ну, знаешь, — «Любовь без страха», «Идеальный брак»… Но эта мысль мучает меня так давно, что я боюсь потерпеть неудачу в самый важный момент, если ты понимаешь, о чем я.
Тед по-дружески похлопал Эндрю по плечу.
— Приятель, думаю, тебе не помешает то, что в футболе называют «показательной игрой».
— Да, но я не хочу причинять тебе беспокойство!
— Никаких проблем, Энди. В Кембридже до сих пор живут несколько девчонок, с которыми я учился в старших классах. Они будут рады парню из Гарварда — и в особенности интеллектуалу из Элиот-хауса.
— Но Тед, — ответил он с отчаянием в голосе, — они не должны быть какими-нибудь уродинами. Меня ведь с ними увидят, в столовой, например, или где-нибудь на свидании.
— Нет-нет, их необязательно обхаживать. Просто приглашаешь к себе в комнату, и пусть все идет своим чередом. И не волнуйся, та, о которой я подумал, очень даже симпатичная.
— Эй, но только чтобы не
Тед Ламброс рассмеялся.
— Энди, Энди, брось ты это чертово пуританство. Не все в жизни должно даваться с трудом. Слушай, почему бы нам не встретиться завтра в четверть первого у Бригэма?[57] Эта блондинка, продающая там мороженое, — просто бомба.
Он встал и зевнул.
— Знаешь, уже поздно, а мне надо успеть на девятичасовой. Увидимся завтра.
От изумления Эндрю Элиот не мог сдвинуться с места. Он не ожидал, что дело пойдет так быстро. К тому же на языке у него вертелся еще миллион всяких вопросов.
На следующий день он встретил Теда у Бригэма и раздраженно спросил:
— Какого черта ты опаздываешь? Я уже заждался.
— Ты что, я пришел вовремя. У меня были занятия до двенадцати. Что с тобой такое? Идем, пора приступать к делу.
— Стой-стой-стой, Ламброс! Я же должен знать, что делать.
Тед спокойно ответил:
— Послушай, Элиот, просто идем со мной, закажешь мороженое, а когда рядом никого не будет, я представляю тебя Лоррен.
— Кто такая Лоррен?
— Твой пропуск в рай, детка. Она хорошая девчушка, и ей
— Но Тед, что именно мне ей сказать?
— Просто улыбнись ей, как ты умеешь, и спроси, не хочет ли она сегодня выпить с тобой. А зная Лоррен, могу сказать, что она не откажется.
— Почему ты так уверен?
— Потому что она ни разу никому не отказывала.
Она подошла как раз в тот момент, когда парни оказались у стойки. Тед не врал — девушка была красоткой. Они мило поболтали, она наклонилась вперед, и Эндрю не мог не заглянуть за вырез ее легкомысленно расстегнутой форменной блузки.
«Ого, — подумал он, — это действительно со мной происходит? Боже, надо было перечитать за ночь все те книги».
— И в каком из Домов ты живешь? — поинтересовалась Лоррен.
— Э-э, в Элиоте, — ответил он и замолчал. Тед тыкнул локтем ему в бок, и Эндрю добавил: — Э-э, не хочешь зайти ко мне сегодня днем?
— Конечно, — ответила она. — Время посещения с четырех, да? Тогда встретимся у ворот. А теперь прости, покупатели меня уже заждались.
— Ну что? — спросил Тед, когда они вышли на улицу. — Ты готов?
Готов? Да он чуть в обморок не упал.
— Ламброс, — умоляющим голосом обратился он, — можешь дать мне хоть пару советов? В смысле, с чего все начать.
Тед остановился прямо посреди Гарвардской площади, где как всегда в полдень было полно студентов.
— Энди, — снисходительно сказал он, — скажи ей что-нибудь простое, вроде «Лоррен, не хочешь зайти ко мне в спальню и немного подурачиться?».
— А это не слишком грубо?
— Господи, Элиот, она же не какая-нибудь Дорис Дэй![58] Она правда любит забавляться с гарвардскими парнями.
— Серьезно?
— Абсолютно, — заверил его Тед. И напоследок достал что-то из кармана и сунул в ладонь Эндрю.
— Что это?
— Культура — превыше всего, — с улыбкой ответил он. — Ты только что получил от грека троянского коня.
Сегодня у меня был просто потрясающий день.
Я никогда не забуду Теда Ламброса за его помощь.
Если честно, Лоррен я тоже никогда не забуду.
Дэнни Росси вернулся в Кембридж в сентябре, и его взгляд на мир и в том числе самого себя изменился. Его хвалил сам Артур Рубинштейн. Он по-настоящему дирижировал симфонией, пусть и всего одну минуту.
Не то чтобы он превратился в казанову, но его краткие знакомства (
Чтобы стать универсальным музыкантом, оставалось только серьезно заняться композицией. Уолтер Пистон, как и было обещано, принял его на свой курс, и Дэнни основательно взялся за написание музыки.
Но еще больше он жаждал освободиться от всех ограничений, которые накладывало на него «ученичество». Ему надоело считаться учеником знаменитостей, чьим-то протеже или любимчиком. Теперь его возмущали подобные определения. Он уже был готов сам стать великим музыкантом.
Курс по композиции его разочаровал, потому что, как ему показалось, состоял только из разбора стилей различных мастеров прошлого. Когда Дэнни пожаловался на «ограниченность» заданий, профессор Пистон попытался объяснить ему суть этого метода.
— Все великие творцы — и писатели, и музыканты — начинают с подражания. Это помогает найти чувство стиля, только потом можно начать создавать свое. Не торопись. Даже Моцарт в юности подражал Гайдну, а Бетховен начинал с имитации стиля Моцарта. Не будь таким нетерпеливым, Дэнни, ты в прекрасной компании.
Дэнни услышал его предостережение, но не послушал: летний опыт в Тэнглвуде вскружил ему голову. Покорно выполняя задания Пистона, он, тем не менее, начал искать возможность проявить себя в музыке как личность.
И возможность нашла его. Как-то поздно вечером, когда он заканчивал письменную работу, раздался телефонный звонок. Он снял трубку.
— Дэнни Росси? — спросил слегка нервный женский голос.
— Да.
— Меня зовут Мария Пасторе, я — глава танцевального клуба Рэдклиффа. Надеюсь, ты не сочтешь это дерзостью, но наша группа хотела бы этой весной поставить балет с оригинальной музыкой. Естественно, мы сразу подумали о тебе. Если я навязываюсь, то просто скажи, и я не буду дальше…
— Нет-нет! — поспешил заверить ее Дэнни. — Вы меня очень заинтересовали.
— Правда? — радостно спросила невидимая собеседница.
— Конечно, — ответил Дэнни. — Кто будет хореографом?
— Ну, вроде как я, — скромно сказала Мария. — В смысле, я не совсем новичок в этом. Я училась у Марты Грэм[59] и…
— Не тушуйся, — подбодрил ее Дэнни с преувеличенным великодушием, — мы все еще студенты. Почему бы нам не поужинать в Элиоте и не обсудить это?
— Боже, это было бы отлично. Давай встретимся у кабинета коменданта примерно в половине шестого?
— А может, лучше в пять? Сначала обсудим все у меня в комнате, а потом пойдем поедим.
Про себя же подумал: «Если эта Мария окажется уродиной, я вообще не поведу ее ни на какой ужин».
— У тебя в комнате? — Ее голос снова зазвучал нервно.
— Конечно, — вежливо сказал он. — У меня ведь там рояль и все такое. Но если не хочешь, встретимся в Пэйн-холле. Мне обязательно нужен инструмент.
— Нет-нет, все нормально, — торопливо ответила Мария Пасторе, хотя ее тон противоречил словам, — встретимся у тебя. Значит, в среду в пять. И я очень рада, спасибо.
Она повесила трубку. И Дэнни подумал: «Интересно, буду ли я тоже рад?»
Ровно в пять вечера в среду, 14 ноября, в дверь Дэнни Росси постучали.
— Прошу! — крикнул он, поправив галстук и принюхавшись. Похоже, он переборщил с лосьоном для бритья. Вся комнате пропахла «Олд спайсом». Кинулся к окну, немного приоткрыл его, потом подошел к двери.
— Привет, — сказала Мария Пасторе.
Она была такой высокой, что Дэнни не сразу увидел ее лицо. Но то, что он увидел, было достаточно интересным, поэтому он поднимать глаза не спешил.
Она была очень симпатичной. Лицо обрамляли длинные черные волосы, а большие темные, совсем итальянские глаза[60] — выразительны. Без сомнения, сегодня они пойдут на ужин в Элиот, и у всех просто челюсти отвиснут.
— Спасибо, что нашел время поговорить со мной, — с энтузиазмом заговорила Мария.
— Не за что, — любезно ответил Дэнни. — Твоя задумка мне понравилась.
— Но я же еще не успела ничего толком объяснить, — робко произнесла она.
— Конечно. Я имею в виду, что мне очень нравится мысль сочинить музыку для балета. Снимешь пальто?
— Нет, не стоит, — застенчиво отказалась она, — тут как-то прохладно.
— Это верно, — ответил Дэнни, закрывая окно. — Люблю свежий воздух, знаешь ли. Помогает прояснить мысли.
Он жестом пригласил ее присесть. За весь их разговор она так и не сняла пальто, и Дэнни чувствовал, что дело тут не только в сквозняке.
«Скромница, — думал он. — Ничего, вот мы пойдем ужинать, увижу, что ты скрываешь».
— Выпьешь что-нибудь? — предложил он.
— Нет, спасибо. Танцорам это вредно.
— Я имел в виду всего лишь пару капель хереса. (Он верил в студенческую поговорку: «От виски они игривые, а от хереса — счастливые».)
— Я вообще не очень люблю алкоголь, — едва ли не извиняющимся тоном сказала Мария.
— Тогда кола? — спросил Дэнни.
— Хорошо.
Внимательно выслушивая ее мысли по поводу небольшой балетной постановки, Дэнни размышлял о том, чувствует ли Мария, как он практически раздевает ее взглядом. В действительности она так нервничала, что почти ничего вокруг не замечала.
Ей понадобилось полчаса, чтобы рассказать о всех свои задумках.
Она изучила «Идиллии» Феокрита, «Эклоги» Вергилия и выписала кое-что из «Мифов Древней Греции» Роберта Грейвса, собрав материал для вариантов сценария балета, который будет называться «Аркадия» («Аполлон и Дафна! Это была бы изумительная сцена!»). Ведущие танцоры будут играть пастушков и пастушек, а в качестве комической составляющий намечался повторяющийся фрагмент с гротескными сатирами, гоняющимися за нимфами.
Дэнни идея показалась замечательной. Эта постановка чертовски поможет ему проявить себя.
На следующий день за обедом какие-то незнакомые ребята, проходя мимо его стола, отвесили комментарий о невероятной красоте его спутницы, с которой он вчера ужинал. Дэнни самодовольно улыбнулся.
«Да, — думал он, — в столовой Элиот-хауса таких девушек еще не видали». Когда некоторые парни погрубее напрямик спросили: «Ты с ней трахаешься, Росси?», он ушел от разговора, дабы защитить честь мисс Пасторе.
На самом деле, провожая ее назад до Рэдклиффа, он понял, что, скорее всего, никогда не добьется от нее даже поцелуя. Уж очень она была высокой. И хотя обсуждение их совместных планов будет зачастую проходить в его в комнате, шансов на успех у него не было.
Двухметровая Белоснежка поддерживает с гномами чисто дружеские отношения.
Существует всеобщее заблуждение, что богатенькие студенты — это такие жутко крутые парни. Самоуверенные. Невозмутимые. И прыщей у них не бывает. Они не потеют, а их волосы не растрепываются. Что ж, позвольте развенчать данный миф. У богатея есть глаза. У богатея есть члены, органы и чувства. Уколи его чем-то острым — польется кровь. А если ему больно, то он может даже заплакать.
Так было и с моим давним другом и соседом по комнате Майклом Уигглсвортом, бостонским аристократом, высоким, красивым спортсменом и вообще отличным парнем.
И ни искренняя поддержка его команды и друзей по «Порцу», ни восхищение чуть ли не целого Элиот-хауса не помогли ему отвлечься. Вышло так, что на выходных он поехал домой в Фэрфилд, а его невеста заявила, мол, пораскинула мозгами и решила выйти замуж за претендента постарше — мужчину под тридцать.
Казалось, Уиг воспринял эту новость хладнокровно. По крайней мере, так казалось сначала. Однако по возвращении в кампус, стоя вечером в очереди за ужином, он весело сказал одной из теток, накрывавших на стол: «Зарублю-ка я рождественскую индейку».
При этом Уиг непрерывно хихикал, и столовские матроны дружно рассмеялись. Затем он достал из своего мешковатого, довольно потертого пиджака фирмы «Дж. Пресс» пожарный топорик и, дико размахивая им, принялся носиться по всему залу за «индейкой» — которую, судя по всему, видеть мог только он.
Столы опрокидывались, тарелки летели на пол. Все — и преподаватели, и студенты, и гости из Клиффа — в ужасе разбежались. Кто-то позвал полицию из кампуса, но когда копы зашли внутрь, они тоже до смерти испугались. Единственным, кому достало хладнокровия разобраться с этой ситуацией, оказался старший преподаватель Уитни Портер. Он осторожно подошел к Уигу и уверенным тоном спросил, нужен ли еще Майку топор.
Этот невинный, но столь уместно заданный вопрос заставил Уига затормозить и задуматься о происходящем. Ответил он не сразу. Судя по всему, до него постепенно дошло, что он держит в руке смертельное оружие, при этом, наверное, не до конца понимая, зачем оно ему понадобилось.
С тем же непоколебимым спокойствием Уитни попросил Майкла отдать топор.
Уигглсворт отреагировал с необычайной вежливостью. Он тут же подал орудие (рукояткой вперед) старшему преподавателю со словами: «Да, сэр, доктор Портер».
К тому времени уже появились два врача из медицинского корпуса. Они увели Майка, и, к их, несомненно, бесконечной радости, доктор Портер настоял на том, чтобы поехать в больницу вместе с ними.
Как только врачи стали пускать к нему посетителей, я его навестил. Мне было действительно больно увидеть, каким беспомощным стал наш гарвардский силач. Он то принимался рыдать, то срывался на хохот. Доктор сказал, что больному требуется «много отдыха». Другими словами, они не знали, когда — и, возможно, как — ему станет лучше.
Через десять дней после того, как Майкл Уигглсворт внезапно покинул нас, глава Финли вызвал Эндрю к себе в кабинет. Беседа, как и раньше, началась с бесконечного повторения его фамилии разными интонациями. Элиот повествующий, Элиот созерцающий, Элиот вопрошающий. Закончив со вступительными обращениями, он сказал:
— Элиот, я считаю тебя не только эпонимом, но и настоящим эпигоном.
(Сразу после этого разговора Эндрю поспешил заглянуть в словарь и обнаружил, что сначала его похвалили за происхождение из семьи, давшей имя студенческому дому, а потом за то, что он достоин этого имени.)
— Элиот, Элиот, — повторял глава Финли, — меня крайне беспокоит судьба Уигглсворта. Сижу вот, вспоминаю и пытаюсь понять, не замечал ли я каких-то предпосылок к этому. Но он всегда представлялся мне истинным Аяксом.
Эндрю даже слегка растерялся. Ему был известен лишь один Аякс — моющее средство.
— Ну же, Элиот, — продолжил преподаватель, — Аякс, «стена ахейцев», великий воин, уступавший по силе лишь самому Ахиллесу.
— Да-да, — согласился Эндрю, — Уиг был настоящей «стеной».
— Я видел его каждое утро, — сказал профессор, — когда он с командой проплывал мимо моего окна. Он выглядел здоровым.
— В команде будут по нему скучать.
— Мы все будем, — сказал Финли, печально покачивая поседевшей головой. — Все.
Следующие слова великого человека не прозвучали неожиданно.
— Элиот, Элиот, — проговорил он.
— Да, сэр?
— Элиот, несвоевременный отъезд Майкла оставил пустоту в нашем доме и в наших сердцах. И хотя второго такого Уигглсворта нам не найти, возможно, в это вмешалась сама Судьба.
Он поднялся, будто расправляя невидимые крылья.
— Элиот, — продолжил он, — кому не ведомы трагические события последних дней? Ведь после падения Трои бесконечное множество невинных жителей были
Эндрю помнил эти слова из курса латыни в старших классах частной школы и сообразил, что профессор цитирует «Энеиду». Он что, собирался сказать, что место Уига займет какой-то
Финли взволнованно мерил шагами комнату, постоянно выглядывая в окно, в сторону реки, рядом с которой он больше никогда не увидит здоровяка Майка Уигглс-ворта, и вдруг развернулся и бросил сверкающий взгляд на Эндрю.
— Элиот, — напоследок сказал он, — завтра вечером приедет Джордж Келлер.
Детство Дьердя прошло под патронажем двух изуверов: Иосифа Сталина и собственного отца. Разница была лишь в том, что Сталин мучил миллионы, а отец — одного Дьердя.
Конечно, «Иштван Грозный», как часто в мыслях называл его Дьердь, в жизни никого не убил и даже не лишил свободы. Он был всего лишь младшим служащим в Венгерской партии трудящихся и, ругая своего сына, использовал жаргон марксизма-ленинизма.
— За что он меня тиранит? — жаловался он своей сестре Марике. — Да я куда более истинный социалист, чем он сам. Я верю в теорию и хоть не выношу их партию, вступил туда ради него. Чего он вечно мной недоволен?
Марика старалась успокоить брата. Утешить его. Как бы он ни пытался отрицать это, неодобрение со стороны их старика действительно его расстраивало.
— Наверное, — осторожно говорила она, — он бы хотел, чтоб ты стригся покороче…
— Что? Он хочет, чтобы я побрился налысо? Многие мои друзья носят «утиный хвост», как у Элвиса.
— Твои друзья ему тоже не нравятся, Дьюри.
— Не понимаю почему, — сказал Дьердь, с беспокойством качая головой. — Все они — сыновья членов партии. Некоторые из которых к тому же — большие шишки, и то они не обращаются со своими детьми так строго, как наш отец.
— Он просто хочет, чтобы ты оставался дома и учился, Дьюри. А ты уходишь куда-то почти каждый вечер.
— И тем не менее, Марика, гимназию я окончил с самыми высокими оценками. Теперь изучаю советское право…
В этот момент в комнату зашел Иштван Колоджи и, сразу взяв инициативу в свои руки, договорил за сына.
— Ты попал в университет благодаря моему партийному статусу,
— Помощника советника, — поправил его Дьердь, — в Отделе коллективизации сельского хозяйства.
— Ты говоришь так, будто в этом есть что-то позорное, Дьюри.
— Ну, вряд ли государство можно назвать демократичным, если людей насильно заставляют заниматься сельским хозяйством…
— Мы не заставляем…
— Прошу тебя, отец, — с сердито перебил его Дьюри, — ты ведь говоришь не с каким-нибудь наивным дурачком.
— Нет, я разговариваю с
— Как ты можешь осуждать Анико, отец? В партии думают, она достаточно умна, чтобы изучать аптечное дело.
— Тем не менее, когда вас видят вместе, это вредит моей репутации. Она — дурная девчонка. Сказывается больной, а сама торчит в кафе на улице Ваци[61] и слушает западную музыку.
«В действительности тебя раздражает то, — думал Дьердь, — что я сижу там рядом с ней. В прошлое воскресенье в «Кедвеше» мы почти три часа слушали Коула Портера».
— Отец, — обратился к нему Дьердь, надеясь свести назревающий скандал к цивилизованному спору, — если социалистическая музыка взправду так хороша, то почему «Кантата о Сталине» звучит так уныло?
Побагровев от ярости, их отец, государственный служащий, повернулся к дочери.
— Я больше не стану говорить с этим
— Тогда я его поменяю, — пошутил Дьердь.
— Изволь, — рявкнул отец, — и чем быстрее, тем лучше.
Он вылетел из комнаты, хлопнув дверью.
Марика пожала плечами. Сколько она себя помнила, ей всегда приходилось быть судьей в стычках между отцом и сыном. Казалось, их конфликт начался со смерти их матери — Дьердю было пять, а ей — всего два с половиной.
Тогда старик стал сам не свой, и в приступах горечи он изливал гнев на старшего из детей. Марика старалась вырасти как можно скорее, чтобы стать между ними посредником, играя роль матери для брата и жены для отца.
— Постарайся понять, Дьердь, как трудно ему живется.
— Это не повод поднимать на меня руку. Нет, в каком-то смысле я понимаю: на этой работе он словно в клетке. Да, Марика, даже приверженцы социализма скрывают свои амбиции. План коллективизации полностью провален. Его начальник явно винит в этом нашего отца, а на ком ему выпускать пар? Иногда я жалею, что у нас нет собаки, которую он мог бы пинать вместо меня.
Марика знала, что, несмотря на раздражение, в чем-то Дьердь искренне сочувствовует неудаче отца. Старик помог кому-то, кто начал новую жизнь в качестве помощника сапожника в Капошваре. Самым большим несчастьем Иштвана Колоджи было то, что он вырастил невероятно умного сына, на фоне которого сам казался полной посредственностью.
Глубоко в душе они оба понимали это и по этой причине опасались друг друга любить.
— У меня потрясающие новости! — крикнула Анико, перебегая через бульвар Музеум, чтобы увидеться с Джорджем в перерыве между лекциями на юридическом факультете.
— Погоди, — улыбнулся он, — тест на беременность оказался отрицательным?
— Это мы узнаем лишь в пятницу, — ответила она, — но ты только послушай: польские студенты устраивают забастовку в поддержку Гомулки[62], а мы собираемся организовать марш солидарности.
— Анико, тайная полиция это так не оставит. Эти головорезы из Управления госбезопасности вышибут вам мозги. А не они, так наши вежливые «гости» из России.
— Дьюри Колоджи, ты не только пойдешь со мной на марш, но и будешь нести один из плакатов, которые я рисовала все утро. Итак, какой выбераешь: «Дорогу польской молодежи» или «Русские, убирайтесь вон»?
Дьердь улыбнулся. Отец ведь обрадуется, когда увидит его с транспарантом?
— Этот, — сказал он, показывая на плакат с надписью «Венгрии — новое правительство».
Они поцеловались.
Атмосфера на площади Пятнадцатого марта накалилась от ожидания. Тысячи демонстрантов столпились вокруг, размахивая плакатами и флагами. Прибыли делегации от заводов, школ и университетов. Молодой актер из Национального театра забрался на статую Шандора Петефи и начал декламировать его «Национальную песню», в 1848 году воодушевившую венгрский народ на революцию.
Разрастающаяся толпа решительно подхватила со слов «
Впервые в жизни Дьердь почувствовал, что происходит нечто серьезное и он является частью этого.
Наконец началось шествие, возглавляемое демонстрантами, несшими венок из красных гвоздик. Они высыпали на главные улицы города, перекрывая движение, но никакой агрессии не наблюдалось. Напротив, многие водители закрывали машины и присоединялись к марширующим, которых становилось все больше благодаря вышедшим на улицу продавцам и рабочим. Из каждого окна, с каждого балкона им махали в знак поддержки.
Будто по волшебству Будапешт превратился в бесконечное поле красного, белого и зеленого. Триколор был повсюду: ленточки, одежда и даже бумага. Когда студенты наконец повернули к площади Йозефа Бема, они увидели, что статую в центре уже накрыли огромным венгерским флагом, в середине которого на месте советского герба зияла дыра.
Ближе к закату многие студенты заговорили о том, чтобы продолжить демонстрацию у здания парламента. Другие предложили снести гигантский памятник Сталину, который уже много лет стоял в центре Городского парка, с неизменной усмешкой глядя на Будапешт. Дьердь и Анико держались за руки, и поток людей нес их назад, на другой берег реки, к Парламентской площади.
— Как думаешь, что предпримет правительство? — спросил Дьердь.
— Подаст в отставку. Им придется.
Размер толпы, собравшейся на площади у парламента, пугал. Сотни тысяч — казалось, будто миллионы — осаждали старинное государственное здание с готическими башнями. Они скандировали имя Имре Надя[63], требуя вернуть к власти единственного правителя, которому они доверяли — и которого годом ранее благодаря русским сместили с его поста.
За вечером пришла ночь, а вместе с ней — пронзительно-холодный ветер. Но многие сделали факелы из газет и брошюр и, держа их в руках, продолжали выкрикивать имя Надя.
Вдруг, совершенно неожиданно, на балконе появилась худощавая фигура. Шепот голосов волной пронесся в толпе, превратившись в отражающийся эхом крик: «Надь! Это Надь!» Немного скованно из-за переполнявших его эмоций свергнутый правитель поднял руку, призывая к тишине.
— Он что, сошел с ума? — удивился Дьердь. — Машет руками, как ненормальный.
Но спустя мгновение все стало ясно: он дирижировал толпой, распевающей национальный гимн. Это было поистине гениально!
Затем Надь исчез так же быстро, как и появился. Толпа — взволнованная и ликующая — начала расходиться. Интуиция подсказывала им, что этой ночью больше ничего не случится. По крайней мере, не на Парламентской площади.
Дьердь и Анико были на полпути к университету, когда услышали выстрелы. Они взялись за руки и побежали к бульвару Музеум. На вымощенных булыжником улицах теснился народ — взволнованный, любопытный, напуганный.
Когда они добрались до парка Музеум, слезоточивый газ еще не рассеялся. Анико достала платок и прижала к лицу. У Дьердя начало жечь глаза. Какая-то девушка билась в истерике и кричала, что тайная полиция поубивала беззащитных людей.
— Мы сами убьем этих ублюдков, всех до одного! — рыдала она.
— Черта с два, — прошептал Дьердь девушке. — Поверю в это, только когда увижу хоть одного из них мертвым.
Он схватил Анико за руку, и они побежали дальше.
Не пробежав и квартала, они в ужасе замерли — на фонарном столбе висел агент тайной полиции. Точнее, оставшееся от него кровавое месиво. Дьердя затошнило.
— Дьюри, — сдавленным голосом произнесла Анико, — но ведь все знают, что они творили с заключенными…
Через пару улиц они увидели еще два трупа агентов госбезопасности.
— Боже, я не могу на это больше смотреть.
— Идем, я отведу тебя домой, — сказал ей Дьердь.
— Что ж, yompetz, как вижу, тебя еще не арестовали.
Было почти пять утра. Усталый Иштван Колоджи сидел у радио и нервно курил. Марика кинулась обнимать своего брата.
— Дьюри, ходят ужасные слухи, я боялась, что с тобой что-то случилось.
— Забудь о слухах, Марика, — перебил ее отец семейства. — Правду только что сказали в новостях.
— Правду? — спокойно спросил Дьердь. — И какова же эта правда по версии Радио Будапешт?
— Мелкий фашистский бунт, с которым полиция сурово расправилась, — сказал Иштван Колоджи. — А где ты был весь вечер?
Дьердь сел на стул напротив отца, наклонился вперед и с улыбкой ответил:
— Слушал Имре Надя.
— Ты сошел с ума. Надь теперь никто.
— Скажи это тысячам людей, которые приветствовали его на Парламентской площади. И мы вернем его на пост главы партии.
— А у меня снова отрастут волосы на затылке. Вы — просто шайка идиотов.
— Говоришь, как истинный социалист, — отметил Дьердь, выходя из комнаты. — Я иду спать. Даже сумасшедшим нужен отдых.
Прошло всего три часа, когда сестра растолкала его.
— Просыпайся, Дьюри. Надя назначили премьером! Только что сказали в новостях.
Дьердь заставил свое измученное тело подняться с кровати. Он должен был увидеть лицо своего отца. На ходу застегивая рубашку, прошлепал в гостиную. Старик был будто прикован к креслу у радио, а вокруг стояли переполненные окурками пепельницы.
Марика подала Дьердю чашку черного кофе.
— Ну, и? — спросил Джордж отца. Глава семьи поднял взгляд и без тени иронии ответил:
— Я ни слова не говорил против Имре Надя. В любом случае он наверняка получил одобрение Москвы, потому что просил помощи у советских войск.
— Теперь мне кажется, это
Перекинув пальто через плечо, он торопливо вышел из дома.
В последующие годы, вспоминая об этом моменте, он спрашивал самого себя, почему по-нормальному не попрощался. С отцом все было понятно. Бесстыдное лицемерие старика его взбесило. Но почему он был так холоден с Марикой?
Мысль о том, что тем стылым октябрьским утром 1956 года он и представить не мог, как далеко направляется, не могла его утешить.
Слухи лавиной распространялись по университету. После каждого сообщения по радио люди начинали бегать по холлу, будто городские глашатаи. Обессиленные студенты ликовали, услышав слова президента Эйзенхауэра: «Америка всем сердцем поддерживает людей Венгрии». Они радостно говорили друг другу: «Весь мир наблюдает!»
Но пик всеобщей радости пришелся на вторник, когда премьер-министр Надь объявил, что началась эвакуация советских войск. Дьердь, наверное, сбил с ног человек шесть, когда в восторге бросился через весь холл, чтобы обнять Анико.
Утром первого ноября Дьердя разбудил Джеза, его однокурсник с юридического факультета.
— Какого черта… — начал было он и тут заметил нечто странное. Худощавый Джеза выглядел, как толстяк из цирка. Не веря своим глазам, Дьердь потер их. — Какого черта с тобой случилось? — спросил он.
— Нам надо отсюда выбираться, — сказал Джеза. — На мне вся моя одежда — по крайней мере все, что сумел натянуть. Я еду в Вену.
— Ты не в своем уме? Советские войска ушли! Ты разве не слышал, что говорили по радио «Свободная Европа»?
— Да, а еще я слышал, что сказал мой кузен из поселка Дер. Он позвонил пару часов назад и сообщил, что у западной границы собрались сотни русских танков. Они просто перегруппировываются, чтобы затем вернуться.
— Он уверен?
— Хочешь подождать и проверить лично?
Дьердь колебался, но длилось это всего долю секунды.
— Я схожу за Анико.
— Давай, только пошустрее.
Она начала возражать.
— С чего ты взял, что русские возвращаются?
— Как еще можно тебя убедить? — раздраженно сказал Дьердь в ответ. — Слушай, если Венгрия станет независимой, то поляки и чехи тоже начнут действовать. А тогда — бум! — и Российская империя рухнет, как карточный домик.
Она побледнела. Анико пугала серьезность решения, которое ее заставляли принять.
— Но как же моя мама, она без меня не справится.
— Ей придется, — невозмутимо ответил Дьердь. Он обнял ее: она тихо всхлипывала.
— Дай я хотя бы ей позвоню, — попросила она.
— Хорошо. Но, прошу тебя, быстрее.
Они двинулись в путь. Дьердь и Анико лишь с накинутыми на плечи несколькими вещами, Джеза — со всем своим гардеробом. Когда они добрались до окраин Будапешта, Дьердь заметил телефонную будку и вдруг вспомнил о своей сестре.
— У кого-нибудь есть мелочь? — спросил он.
Анико сунула ему монетку.
— Дьюри, — беспокойным голосом ответила сестра, — ты где? Даже отец волнуется.
— Послушай, я очень спешу…
— Скажи ей, что «Голос Америки» передает закодированные сообщения о беженцах, которым удается перейти через границу.
Дьердь кивнул.
— Прошу тебя, Марика, больше никаких вопросов. Слушай «Голос Америки». Если они скажут, что… — Он снова заколебался. — Что «Карл Маркс мертв», это будет означать, что я прав.
— Дьюри, я ничего не понимаю. Ты кажешься напуганным.
— Да, я напуган, — признался он, а затем добавил: — И ради всего святого, молись, чтобы он умер.
Ничего больше не сказав, он повесил трубку.
— А как же твой отец? — спросила Анико. — Разве у него не будет проблем, если ты сбежишь из страны?
— Он у нас политикан до мозга костей и крупный специалист по самосохранению. Все с ним будет в порядке, уверяю тебя.
А сам подумал: «Он игнорировал меня все мои детские годы, так почему я должен теперь за него волноваться?»
Они молча шагали дальше. По дороге лишь изредка проезжал какой-нибудь древний грузовик — и почти каждый из них направлялся к западной границе. Некоторые подвозили троицу на несколько десятков километров. И никто из водителей ни разу не спросил, куда они едут и зачем.
До окраин Дера они добрались почти затемно.
— Что теперь? — спросил Дьердь у Джезы. — Ночевать на улице слишком холодно, и еду купить не на что — у меня в карманах ни форинта.
— У меня не хватит даже на тарелку супа, — добавила Анико.
Джеза слегка улыбнулся.
— Об этом я позабочусь. Сможете идти еще часок?
— Только если я буду знать, что где-нибудь нас пустят
— Родители Тибора Ковача живут в Энесе, примерно в десяти километрах отсюда. Он собирался бежать с нами. Они будут ждать его.
Анико онемела от изумления.
— Разве они не знают, что его застрелили два дня назад?
— Нет, — ответил Джеза, — и говорить им об этом нет смысла.
И он повел их в сторону Энесе.
Через полчаса они уже шли по обледенелой проселочной дороге, освещенной лишь лунным светом. Они были в пути с самого утра и устали так, что едва могли говорить.
— Завтра будет отличный шанс перейти границу, — сказал Джеза. — День всех усопших — на улице будет полно народу. Все пойдут на кладбища.
Семья Ковач была рада приютить друзей их сына, и, похоже, они не удивились тому, что его с ребятами не оказалось. Он учил разные группы народного ополчения пользоваться оружием, поэтому ложь Дьердя о том, что Тибору пришлось задержаться в Будапеште еще на пару дней, выглядела правдоподобной.
О таком ужине они и не мечтали. В отличие от столицы, в деревнях было много еды: миссис Ковач устроила им настоящий пир — подала курицу с овощами и даже достала бутылку токайского вина.
— Я вами восхищаюсь, — широко улыбнувшись, сказал мистер Ковач. — Будь я немного помоложе, я бы тоже бежал, потому что русские вернутся — как снег на голову. Все, с кем я говорил, видели танки. Они вдалеке от главной дороги, но они там, в лесу — выжидают, будто голодные медведи.
Анико предложили спать в кровати Тибора. Хотя мысль об этом ее ужасала, она знала, что не должна отказываться. Двое юношей улеглись у огня в большой комнате.
На следующее утро пошел сильный снег.
Джеза взглянул на Дьердя и Анико.
— Думаю, в такую погоду лучше всего попытаться сесть на поезд до Шопрона[64]. Граница с Австрией там вытянутая и разрозненная. Если повезет, сегодня к ночи сможем ее пересечь.
В полдень они поблагодарили Ковачей и двинулись в путь, попросив их передавать привет Тибору.
Уже на окраине деревни они испытали потрясение: русские танки перестали прятаться среди деревьев. Два из них стояли прямо посреди дороги.
— Ну и? — спросил Дьердь у Джезы.
— Без паники, Дьюри. Тут чертовски метет, да и они, похоже, особо не приглядываются. У нас нет чемоданов, так что в чем нас можно заподозрить?
— Ты, Джеза, во всей этой одежде похож на ходячий футбольный мяч, — сказал Дьердь. — Если ты думаешь выкрутиться и проскочить мимо этих танков, тебе лучше раздеться.
На лице Джезы вдруг отразилась тревога. Он не желал расставаться с четвертью всего своего имущества.
— Давайте обойдем город и посмотрим, сумеем ли мы добраться до станции с другой стороны, — беспокойно настаивал он.
Так они и сделали.
Но с дальней стороны деревни было еще два танка. Больше часа они бесцельно бродили в метели. Дьердь и Анико пристально посмотрели на Джезу. Он молча начал расстегивать пальто. Его пальцы дрожали — и не только от холода.
— Кто… кто… кто будет с ними говорить?
— Да ладно, Джеза, мы почти шесть лет учили русский. Главное, чтобы наши истории совпадали.
— У тебя отличный акцент, Дьердь, — настаивал Джеза. — Лучше ты говори от всех нас. Кроме того, когда дело касается вранья, ты у нас спец.
— Идет, приятель, — ответил Дьердь. — Я буду нашим посредником.
Сняв все, кроме последнего костюма, и закопав вещи в сугроб, Джеза вместе с остальными пошел к танкам.
—
Военный попросил их назвать себя. Дьердь сделал пару шагов вперед и заговорил с ним на превосходном русском.
— Мы трое студентов из университета Этвеша Лоранда, навещали друга — у него железистая лихорадка. Хотим сесть на поезд и вернуться в Будапешт. Показать наши документы?
Военный шепотом переговорил с одним из своих и повернулся назад к Дьердю.
— Это необязательно.
— Черт, — сказал Джеза, показывая вперед. — Там у них тоже танки.
— Не обращай внимания, — ответил Дьердь. — Вряд ли эти солдаты вообще знают, что им нужно делать.
Он был прав, никто не помешал им зайти на платформу, с которой вскоре отправлялся переполненный поезд. На перроне царили шум и суматоха. Все трое в отчаянии спрашивали у людей:
— Шопрон? Это поезд до Шопрона?
Из поезда послышались крики, кто-то замахал руками: поезд медленно тронулся. Джеза запрыгнул первым; Дьердь помог Анико, потом залез сам. Спустя мгновение они отъехали от станции.
В вагоне не было ни одного свободного места, поэтому они стояли в проходе и смотрели в окно. Каждый из них знал, о чем думают двое других: максимум через полтора часа они буду в Шопроне. У самой границы.
К привычным венгерским пейзажам добавилось нечто пугающее. Русские танки. Повсюду. И все их пушки были направлены на поезд.
За следующие полчаса они не обменялись ни словом.
А затем — потрясение.
— Дьердь, — прохрипел Джеза так, будто его горло стянула петля, — ты видишь, куда мы едем?
Дьердь посмотрел вдаль, за советскую бронетанковую технику. Его сердце едва не оборвалось.
— Мы же не туда едем! Чертов поезд идет не в Шопрон, а назад, в Будапешт! — Анико в ужасе схватила его за руку.
Поезд вдруг резко затормозил. Анико упала на Дьердя, сумевшего сохранить равновесие лишь потому, что держался за раму окна. Пассажиры в ужасе и смятении переглядывались. Дьердь не отрывал взгляда от русских танков, стоявших снаружи.
— Они ведь не будут стрелять, как думаешь? — прошептала Анико.
— Не уверен, — ответил он, прикусывая губу.
Внезапно в дальнем конце вагона появился проводник в линялой серо-голубой форме; он пытался протиснуться сквозь толпу. Со всех сторон его засыпали вопросами. Он сложил руки рупором у рта и объявил:
— Мы не можем въехать в Будапешт. Повторяю: мы не можем въехать в Будапешт. Советские войска оккупировали город и устроили жестокий обстрел. — И затем добавил самое изумительное: — Мы возвращаемся. Поедем назад в Шопрон.
Джеза, Дьердь и Анико переглянулись. В их взглядах было ликование. Через пару мгновений поезд медленно тронулся… уезжая прочь от советских танков, вцепившихся в Будапешт мертвой хваткой.
Казалось, что весь их путь проходит по коридору из танков. Когда они приехали и сошли на платформу станции в Шопроне, вновь вспыхнувшая надежда позволила им наконец сделать глубокий вдох. Пока все шло хорошо.
Вечерело.
— А в какой стороне граница? — спросил Дьердь у Джезы.
— Понятия не имею, — признался тот.
— И что же нам, черт возьми, делать? — рявкнул Дьердь. — Спросить дорогу у русского солдата?
Но у Анико появилась идея.
— Слушайте, тут поблизости есть школьное лесничество. Давайте спросим у кого-нибудь из учеников.
Не успела она договорить, как через долю секунды Дьердь побеседовал с какой-то пожилой женщиной, и они двинулись вперед.
Стоило им войти в огромный зал, и молодой человек в форменном берете тут же спросил их:
— Оружие нужно?
Атмосфера в школе была праздничной. Десятки патриотов готовились бороться и выгнать русских захватчиков из своей родной страны.
Им дали по куску хлеба, кружке какао и — по горсти патронов, которые зачерпнули из большой коробки.
— Где оружие? — спросил Дьердь с набитым ртом.
— Будет оружие, приятель, все будет.
Втроем они уселись в углу, чтобы обсудить свои дальнейшие действия. Одно они знали точно: весь этот путь был проделан не для того, чтобы присоединиться к обреченному на провал восстанию.
— Сумасшедшие, — сказал Джеза, будто орехи, перебирая десяток пуль. — Все патроны разного калибра, нет даже двух одинаковых. Что они думают делать — плеваться в русских пулями?
Он поднялся и вышел, чтобы попробовать сориентироваться на местности.
Дьердь и Анико переглянулись. Впервые за несколько дней они остались одни.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.
— Мне страшно. Надеюсь, у нас все получится.
Она сжала его руку.
— Не волнуйся, — сказал он. А затем, через несколько минут, добавил: — Кстати, что ты сказала матери?
— Знаю, ты будешь смеяться, но в другое она не поверила бы. — Она слегка улыбнулась. — Я сказала, мы уезжаем, чтобы пожениться.
Он устало улыбнулся и пожал ее руку.
— Может, это окажется правдой, Анико.
— Ты серьезно, Дьюри?
На мгновение он задумался, а потом ответил:
— Иначе зачем бы я брал тебя с собой?
Обессиленные, они оба молча сидели, опершись о стену.
Через несколько минут Анико грустно сказала:
— Интересно, что сейчас происходит в Будапеште.
— Ты должна заставить себя не думать о таких вещах, — ответил он.
Она кивнула, но, в отличие от Дьердя, не могла так легко избавиться от подобных мыслей.
Наконец появился Джеза.
— До Австрии всего несколько километров через тот самый лес. Если уйдем сейчас, к ночи будем там.
Дьердь взглянул на Анико. Она молча встала.
Снова пошел сильный снег. Крупные и тихие белые хлопья. Все трое быстро промокнут и замерзнут. В легкой обуви было даже хуже, чем босиком.
Но они были не одни. Каждые несколько минут мимо проходили группы людей, семьи с детьми. Кому-то они просто кивали, с другими обменивались той скудной информацией, что у них имелась. Да, мы думаем, что к границе туда. Да, мы правда слышали, что пограничников там почти не осталось. Нет, мы не видели ни одного русского солдата.
В глубине леса попадались ямы-ловушки, из которых угрожающе торчали пулеметы. Это были засады пограничного патруля, судя по всему, пустые. Во всяком случае, так они надеялись. Они просто двигались вперед, страшась, что сзади может внезапно раздаться пулеметная очередь.
Свет зловеще отражался от снега. Вдалеке зарычала собака. Беглецы, будто парализованные, замерли на месте.
— Патруль? — в панике прошептал Джеза.
— Откуда мне знать, черт возьми? — бросил в ответ Дьердь. Пару секунд спустя на тропинке появился мужчина с немецкой овчаркой, но ничего страшного в этом не было — просто местный житель, выгуливающий собаку. Они двинулись дальше.
Не прошло и пяти минут, как лес закончился и они вышли на холм, который, судя по всему, возвышался над австрийской границей. Им было видно, как одетые в шинели солдаты останавливали у пропускного пункта транспорт, разговаривали с людьми, спрашивали документы. Некоторые автомобили пропускали, других заворачивали назад.
— Что ж, вот мы и пришли, — объявил Джеза, и в его усталом голосе прозвучала нотка ликования.
— Ага, — с кривой улыбкой отозвался Дьердь, — теперь нам осталось лишь пройти мимо патруля. Кто умеет летать?
— Стоять, руки вверх! — раздался незнакомый голос.
Они обернулись и увидели двух мужчин в форме. У одного из них был пулемет.
Черт, пограничный патруль!
— Вы, случаем, не на пикник в Австрию?
Никто не ответил, ни Дьердь, ни Джеза, ни Анико — они онемели от безысходности. У второго патрульного была рация, по которой он теперь связывался со штабом.
Зная, что терять им нечего, Дьердь из отчаяния попытался использовать дипломатичный подход.
— Послушайте, мы же с вами венгры. Через несколько часов мы станем пленниками русских и вы тоже, между прочим. Почему бы нам всем не…
— Молчать! — рявкнул мужчина с рацией. — Мы поймали вас при попытке нелегально пересечь границу.
Но другой с пулеметом, казалось, пытался поймать взгляд Дьердя. Ему это привиделось или патрульный действительно слегка наклонил голову, будто пытаясь сказать: «Бегите»?
Хотя это было неважно. Другого шанса на свободу не оставалось, и интуитивно они все это понимали.
Дьердь легонько коснулся руки Анико. Она все поняла, и в то же мгновение они бросились бежать. Джеза, жаждущий спастись не меньше, чем они, кинулся влево, а Джордж и Анико — вправо.
Они сделали всего пару-тройку шагов, но в воздухе уже засвистели пули. Может, солдат и не пытался прицелиться, но Дьердю не хотелось выяснять это сейчас. Он пригнул голову и бежал, бежал, бежал…
Он не имел представления о том, сколько уже бежит. Знал лишь, что не чувствует усталости. Он мчался вперед и вперед, сквозь снег, доходивший до колена, пока наконец постепенно не начал осознавать, что выстрелов больше не слышно. Вообще ничего не слышно. Дьердь вдруг оказался посреди огромного и безлюдного снежного поля.
Он почувствовал, что опасность миновала, и замедлил шаг. Только теперь он ощутил дикую усталость и едва не повалился на землю. Дьердь слышал лишь собственное тяжелое дыхание и повернулся, чтобы взглянуть на Анико.
Но ничего не увидел. Никого. Медленно, болезненно он начал осознавать, что девушки рядом не было. Он так старался спастись сам, что забыл про нее.
Может, она споткнулась и упала? Заблудилась в этой непроглядной метели? В нее попала пуля?
Дьердь пошел назад по своим следам, не зная, стоит ли позвать ее по имени. Он открыл рот, но не вымолвил ни звука. Он боялся. Боялся привлечь внимание. Если он пойдет назад, полиция его схватит. Как могла уже схватить и Анико. Есть ли смысл добровольно идти на смерть?
Нет, Анико бы хотела, чтобы он шел вперед и спасался. Дьердь опять развернулся, стараясь не думать о девушке, которая любила его и которая бросила все, чтобы быть с ним.
Пару мгновений спустя он увидел вдалеке — или подумал, что увидел — очертания башни на фоне ночного неба. И понял, что это колокольня. «Таких церквей в Венгрии нет, — подумал Дьердь. — Должно быть, это Австрия». Он пошел в сторону горизонта.
Полчаса спустя Дьердь Колоджи, пошатываясь, добрался до австрийского городка Нойнкирхен. Жители отмечали какой-то местный праздник. Стоило ему появиться, все сразу поняли, кто он такой. Или, по крайней мере, кем он был. Тыча в него пальцем, подошел полный краснощекий мужчина.
—
Даже в потрясенном состоянии он понял, что они хотят узнать, венгр ли он. И что самое главное, они говорили
Двое мужчин усадили его на скамейку. У одного из них была фляжка шнапса. Дьердь сделал глоток. И вдруг заплакал.
Он чувствовал вину за то, что выжил.
Метрах в двадцати от того места, где сидел Дьердь, со скрипом остановился небольшой фургон — австрийская полиция. К нему подошел высокий и худой страж порядка с совершенно невозмутимым видом.
—
Тяжело вздохнув, Дьердь послушно поднялся и медленно пошел вслед за своим захватчиком. Устало забравшись в машину, он понял, что его худшие страхи подтвердились. Внутри было еще человек десять-двенадцать: все, как и он, венгры.
— Добро пожаловать на Запад, — поприветствовал его крепкий низкорослый мужчина с густыми бакенбардами, устроившийся на заднем сиденье. Джордж поспешил сесть рядом с ним.
— Какого черта тут происходит? — с тревогой спросил он.
— Австрийцы собирают всех бродяг вроде нас. Меня зовут Миклос Шандор. Можешь звать меня Мики. А ты?..
— Дьердь Колоджи, — ответил беглец, а потом быстро добавил: — Они везут нас назад?
— Не глупи. Я вот еду в Чикаго.
— Откуда ты знаешь?
— По эту сторону границы люди имеют право ехать куда захотят. Разве не поэтому ты сбежал?
Дьердь на мгновение задумался и потом осторожно ответил:
— Наверное. Но куда нас везут в этом фургоне?
— Ну, как только отловят еще нескольких рыбешек, выскользнувших из советских сетей, отвезут нас куда-нибудь, где можно поспать. Я немного знаю немецкий и уже сумел разговорить командира.
Дьердь едва не позволил себе расслабиться, но после всех обманутых надежд и напряжения не смел утратить бдительность.
Они ехали в темноте, многие беженцы задремали. Дьердь не спал и, внимательно глядя в окно, пытался разглядеть названия городов и деревень. Он хотел быть абсолютно уверен в том, что они не свернут с пути к свободе.
Прямо перед рассветом они добрались до Айзенштадта. Фургон замер на переполненной автостоянке у железнодорожной станции — там толпились тысячи беженцев из Венгрии.
— Что происходит? — спросил Дьердь, когда Мики вернулся, немного разведав обстановку.
— Готовят поезда, — выдохнул он, — чтобы отвезти нас в какой-то большой заброшенный лагерь, где во время войны русские размещали военных.
— Мне это не нравится, — сказал Дьердь.
— Мне тоже, — подмигнул ему Мики. — Все русское — пусть даже без самих русских — это не для меня. Дальше я сам по себе.
— В смысле?
— Слушай, рано или поздно им придется отвезти этих людей в Вену. Но я хочу уехать прямо сейчас. Пойдешь со мной?
— Хорошо. У тебя есть карта?
— Она здесь, — ответил коротышка, показывая на свою голову. — Я все запомнил. Нам надо просто двигаться на север и следить за указателями. Ладно, давай разделимся и, не привлекая внимания, пойдем в сторону дальнего выхода. Как только будешь уверен, что никто не смотрит, выскальзывай наружу и иди дальше вдоль главной дороги. Встречаемся у первой пивной с правой стороны улицы.
Они кивнули друг другу и быстро разошлись в стороны. Дьердь как можно незаметнее добрался до края платформы, затем, проскользнув мимо вооруженной охраны, быстрым шагом двинулся на север.
Первый бар оказался всего в шестистах метрах от станции. Микки уже был там — стоял у входа, с равнодушным видом опершись о выцветшую деревянную вывеску, судя по которой, заведение называлось «Der Wiener Keller».
— Это значит «Винный погреб Вены», — объяснил Мики, показывая на табличку. — Эдакая простая игра слов — «Wein» и «Wien»[65]. Не слишком утонченно для джентльменов вроде нас. Думаю, нам надо двигаться дальше.
Не говоря больше ни слова, они быстрым шагом отправились в путь.
— Как у тебя с английским? — спросил Мики.
— Ни слова не знаю, — ответил Дьердь.
— А ты, похоже, один из привилегированных отпрысков членов партии, которые годами учат русский. Не слишком предусмотрительно, правда?
— Верно. Но я начну учить английский, как только смогу купить учебник.
— Твой учебник топает рядом с тобой, — ухмыльнулся собрат-беженец. — Будешь внимательно слушать — заговоришь прежде, чем мы доберемся до Вены.
— Ладно. — Дьердь улыбнулся. — Начинай меня учить.
— Урок первый. Повторяй за мной: I am a cool cat. You are a cool cat. He is a cool cat. She is a…
— Что это значит? — спросил Дьердь.
— «Cool cat» значит «клевый», вроде комплимента. Поверь мне, Дьердь, я учусь по газетам — это современное выражение. А теперь хватит задавать вопросы и повторяй за мной.
Часа через два Дьердь выучил несколько выражений, которые можно было использовать в разговоре. Он знал, как задобрить своих будущих соотечественников. Знал, как сказать, что жизнь в Венгрии — просто ужас. И что Соединенные Штаты — это надежда всего человечества. Что касается более практичных вещей, то он научился спрашивать, где туалет.
Оказавшись по другую сторону Дуная, они немного замедлили ход. Насколько им было известно, в паре сотен километров к востоку отсюда река пересекает их родной город.
— У тебя осталась семья в Будапеште? — поинтересовался Дьердь.
Микки ответил не сразу. Казалось, выражение его лица слегка изменилось.
— Уже нет, — загадочно ответил он. — А у тебя?
Пожалев о том, что затронул эту тему, Дьердь ответил теми же словами:
— Уже нет.
И снова постарался избавиться от мыслей об Анико.
Микки объяснил, что собирается отыскать самые крупные американские организации, оказывающие помощь, и скажет, что у него в Иллинойсе сестра и зять. И что у него есть профессия. Кроме того, Чарльз Ланкастер готов стать его поручителем.
— Что еще за Чарльз Ланкастер, черт возьми? — удивился Дьердь.
— Мой зять, кто же еще.
— Ланкастер?
— Слушай, Дьюри, если бы тебя звали Кароли Лукач, ты бы не захотел сменить имя на что-то более привычное для американцев?
Дьердь согласился. И тут же применил новые знания к своему трудному положению.
— Мики, но во что же превратится «Дюри Колоджи»?
— Такое они точно не выговорят. Американцу нужно американское имя.
— И что ты можешь предложить?
— С «Дьердем» проблем нет, — ответил Мики, явно наслаждаясь возможностью дать человеку новое имя. — Это просто «Джордж». А вот «Колоджи» надо заменить на что-то более краткое и ясное.
Дьердь задумался. Почему-то он мысленно вернулся к тому первому бару на их пути к свободе — «Der Wiener Keller».
— Как тебе «Джордж
— Достойно. Очень достойное имя.
Тут они могли бы сесть на трамвай, но Дьердь не хотел расставаться со своим новым другом.
— Думаешь, им нужен простой студент? У меня ведь еще нет диплома и все такое.
— Тогда надо подумать, чем ты можешь привлечь их.
— Я изучал советское право. Какая от этого польза в Америке?
— Ага, вот оно! Ты получал углубленное партийное образование. Знаешь русский почти как родной. Скажи, что хочешь использовать эти знания в борьбе
— В каком-то конкретном университете?
— В Америке есть два лучших: Гарвард и Йель. Но лучше сказать, что хочешь в Гарвард.
— Почему?
Мики улыбнулся.
— Потому что венгру слишком трудно выговорить слово «Йель».
В конце концов они разошлись на Рингштрассе.
— Удачи, Джорджи.
— Мики, я никогда не забуду то, что ты для меня сделал.
Через пару секунд Дьердь обнаружил в своем кармане конверт. В нем был адрес Мики в Хайленд-Парке, штат Иллинойс. И двадцать пять американских долларов.
Похоже, своими знаниями Дьердь впечатлил американский комитет Красного Креста. Но ему не дали билет на самолет, а вместо этого направили в бараки на окраине города. Так не пойдет.
Дьердь подошел к молодому служащему. На его фирменной карточке было написано: «АЛЬБЕРТ РЕДДИНГ Английский — немецкий — французский».
— Простите, мистер Реддинг, — вежливо обратился к нему Дьердь. — Я хочу отправиться в Гарвард.
— А кто не хочет? — засмеялся Альберт. — Меня вот не взяли. А я был третьим по успеваемости в выпускном классе, да еще редактором школьной газеты. Но не волнуйся, у нас много университетов. Обещаю, ты сумеешь закончить учебу.
Но у Дьердя был козырь в запасе, одна из «основных американских фраз», которым научил его Мики, пока они шли от Айзенштадта до Вены.
— Мистер Реддинг, — слегка подрагивающим голосом сказал он, — я… я хочу попасть в Америку… на Рождество.
Сработало! Дьердь заметил по лицу Реддинга, что стремления одинокого беженца тронули его.
— Ты хороший парень, я это вижу, — сказал он с искренней симпатией. — Слушай, скажи мне, как тебя зовут, и я постараюсь что-нибудь придумать.
Дьердь Колоджи впервые назвался недавно придуманным именем.
— Келлер. Джордж Келлер.
— Что ж, Джордж, — ответил Альберт, — ничего не могу обещать, но приходи сюда завтра утром и найди меня, хорошо?
— Ладно.
— И если тебе что-нибудь понадобится, пока ты ждешь…
— Есть кое-что, — перебил Джордж его вежливую попытку попрощаться. — Как я понимаю, по «Голосу Америки» можно передавать сообщения, так ведь?
— Э-э, да. Я работаю в другом отделе, но передам им. — Он достал из кармана блокнот и карандаш. Джордж продиктовал ему:
— Я просто хотел попросить, чтобы сказали… «Мистер Карл Маркс умер».
— И все?
— Да, если не сложно.
Юноша взглянул на Джорджа и недоверчиво спросил:
— Слушай, а разве за железным занавесом об этом не знают?
— Некоторых это может шокировать, — ответил Джордж. — В общем, спасибо вам, мистер. Я вернусь завтра, рано утром.
На следующий день, в семь тридцать утра, Альберта Реддинга кое-что потрясло.
— Да уж, — пробормотал он, размахивая перед Джорджем телеграммой, которую он держал в левой руке. — Может, мне надо было родиться в Венгрии.
— В чем дело?
— Я просто не могу поверить в такую удачу, — взволнованно сказал юноша. — Только послушай: «Региональному директору американского Красного Креста, Вена — Гарвардский университет создал комитет для поиска и субсидирования одного или двух компетентных студентов-беженцев из венгерских университетов. Мы будем рады получить детальную информацию о возможных кандидатах. Жду подробные сведения. Подписано: Збигнев К. Бжезинский[66], старший преподаватель».
Реддинг бросил на Джорджа изумленный взгляд.
— Ты можешь в это
— Как знать? Но давайте все равно отправим этому человеку сообщение про меня.
Ответ пришел через двадцать четыре часа. Юный беженец — именно тот кандидат, которого они ищут. Остальное — сплошь бюрократические детали.
Через восемь дней Джордж Келлер сел на автобус до Мюнхена, откуда его посадили на самолет; двадцать шесть часов спустя он приземлился в США, в Ньюаркском аэропорту. Он совсем не устал после долгого путешествия. У него было время запомнить побольше слов из недавно купленной книги «Как увеличить словарный запас за тридцать дней».
Таможенники в аэропорту им не заинтересовались. И не должны были. У Джорджа с собой было только две книги, три газеты и чистое белье, которое ему выдали в Красном Кресте. Осторожным шагом покинув зону миграционной службы, он увидел, как ему протягивает руку худой бледный мужчина со стрижкой под «ежик».
— Джордж Келлер?
Он кивнул, хотя еще не успел привыкнуть к своему новому имени.
— Я профессор Бжезинский. Добро пожаловать в Америку. Сегодня устроишься на ночлег в нью-йоркском Гарвард-клубе.
Первый раз Эндрю встретил Джорджа Келлера после обеда, в кабинете главы Финли. Профессор Бжезинский только что приехал с молодым беженцем с Южного вокзала и теперь представил его остальным. Затем он дал Эндрю двести долларов и попросил его сходить с Джорджем на Гарвардскую площадь и приобрести тому все, что понадобится из одежды. Покупки придется сделать основательно, потому что у венгра не было даже пижамы. Чтобы Эндрю не понял его неправильно, Бжезинский добавил:
— Бюджет у нас ограничен, мистер Элиот. Так что думаю, разумнее всего будет отправиться в «The Coop».
Как только они добрались до площади, Джордж начал вслух читать вывески, а потом поспешил спросить:
— Я правильно произношу эти слова, Эндрю?
Он читал все: и слоганы вроде «Лаки страйк» — это лучший табак», и светящиеся табло над метро — «Восемь минут до Парк-стрит». И сразу же старался использовать новые слова в предложениях:
— Что думаешь, Эндрю? Может, купим «Лаки страйк»? Говорят, это лучший табак и их приятно курить.
Или:
— Я слышал, что до Парк-стрит, которая находится в центре Бостона, от Гарвардской площади ехать всего восемь минут. Правильно?
А после с маниакальным интересом слушал всю чушь, которую болтал Эндрю, и немедленно спрашивал о значении непонятных слов.
— Хватит, Джордж, — наконец попросил его Эндрю, — я чувствую себя ходячим словарем.
Но Джордж все равно был благодарен. Он не переставал повторять выражения вроде: «Эндрю, ты клевый».
Элиот был удивлен — где беженец нахватался сленга? Но потом решил, что, наверное, так он перевел это выражение с венгерского.
В «The Coop» Джордж вел себя, как ребенок в кладовой Санты. Он в жизни не видел такого ассортимента товаров. Больше всего его поразило то, какой яркой была одежда.
— У меня в стране — в смысле, в моей прежней стране — все вещи были серые, — пояснил он. — Просто мрак.
По блеску в его глазах Эндрю решил, что Джордж хочет скупить весь магазин, но когда дело дошло до выбора основных вещей, он оказался невероятно разборчивым. В отделе нижнего белья они вели долгий спор на тему того, носят ли гарвардские парни трусы-боксеры или же «самые клевые из них» предпочитают короткие плавки (он должен быть одет по последней американской моде).
То же самое повторилось, когда пришлось выбирать носки и галстуки. Эндрю, конечно, подвел его к шелковым.
С тетрадями и прочими принадлежностями было намного проще. Джордж просто брал все, на чем есть эмблема университета (включая шариковые ручки, которые покупали одни туристы).
Однако он засомневался, когда Эндрю объяснил, что настоящие гарвардские парни ходят с зеленым портфелем.
— Почему зеленый? Разве официальный цвет университета не темно-красный?
— Да, — пробормотал Эндрю, — но…
— Тогда почему ты хочешь, чтобы я купил зеленый?
— Слушай, Джордж, я правда не знаю. Это просто давняя традиция. Я имею в виду, все клевые ребята…
— О правда?
— Даже доктор Пьюзи, — ответил Эндрю в надежде, что президент Гарварда не будет против упоминания своего имени.
Они потратили кучу денег в отделе учебной литературы. По дороге, в поезде, Бжезинский помог Джорджу составить расписание занятий, подходящее студенту, в совершенстве владеющему русским. Тем не менее вдобавок к необходимым учебникам он также купил книги по английской грамматике и словари. Все то, что поможет ему в покорении нового языка.
Пока они тащили все покупки назад, в Элиот, Джордж вдруг почему-то перешел на шепот:
— Мы ведь сейчас одни, Эндрю?
На улице Данстер было безлюдно, так что ответ, естественно, был утвердительным.
— Тогда мы можем сказать друг другу правду?
Эндрю был сбит с толку.
— Я тебя не понимаю, Джордж.
— Ты можешь доверить мне свой секрет, Эндрю, — все тем же шепотом продолжил он. — Ты шпион?
— Кто-кто?
— Ладно тебе. Я же не маленький наивный ребенок. В каждом университете у правительства есть шпионы.
— Но не в Америке, — ответил Эндрю, стараясь, чтобы его голос звучал убедительно. Потому что он чувствовал себя в чем-то виноватым — будто герой в рассказе Кафки. — Джордж, я что, по-твоему, похож на шпиона?
— Конечно, нет, — со знанием дела сказал он. — Именно поэтому я тебя и подозреваю. Только не докладывай об этом, пожалуйста. Ладно?
— Послушай, — возразил Эндрю, — я никому ничего не докладываю. Я просто учусь в Гарварде.
— Тебя правда зовут Эндрю Элиот?
— Конечно. Что в этом такого странного?
— Вот что: меня поселили в дом, который называется Элиот. Ты говоришь, что тебя тоже так зовут. Любопытное совпадение, как думаешь?
Набравшись терпения, Эндрю постарался объяснить, что общежития Гарварда назвали в честь знаменитых выпускников прошлых лет. И что его семья была очень выдающейся. Судя по всему, Джорджа это объяснение удовлетворило. И даже подняло ему настроение.
— Значит, ты аристократ?
— Можно и так сказать, — прямо ответил Эндрю. И был приятно удивлен, когда по некой необъяснимой причине это тоже обрадовало Джорджа.
А затем случилось нечто ужасное.
Они ушли из Элиота примерно в половине второго. Когда вернулись, было уже почти пять.
К счастью, Эндрю вошел в комнату первым. Что-то заставило его глянуть в сторону спальни, и он в панике осознал, чему помешал их приход.
За день случилось столько всего, что он совсем забыл! Эндрю замер всего на долю секунды. Сначала он сказал Джорджу подождать в прихожей, а сам со всех ног бросился к двери в спальню и захлопнул ее.
Наконец он обернулся и заметил взгляд беженца — теперь не просто подозрительный, а параноидальный.
— Элиот, что происходит?
— Ничего-ничего. Мои друзья просто… приходят сюда на время.
Эндрю стоял у двери в спальню, будто часовой, и они оба слышали, как внутри кто-то поспешно копошится.
— Я тебе не верю, — гневно заявил Джордж подрагивающим голосом. — И я хочу немедленно поговорить со старшим по дому.
— Эй, погоди, Келлер, дай мне все объяснить.
Он взглянул на свои новенькие часы «Таймекс» и твердо, словно военный, ответил:
— Ладно, даю тебе пять минут. Потом я позвоню Бжезинскому и попрошу вытащить меня отсюда. — Он присел и скрестил руки на груди.
Эндрю не знал, с чего начать.
— Слушай, Джордж, эти двое — мои друзья, которые… — пытаясь подобрать слова, он тщетно размахивал руками в воздухе.
— Пока ничего вразумительного, — неодобрительно сказал Келлер. И снова посмотрел на часы. — Через четыре минуты и двадцать секунд я звоню Бжезин-скому.
Вдруг он поднял взгляд, и его настрой сразу же изменился. Он вскочил и с широкой улыбкой проговорил:
— Приветствую, дорогая! Я — Джордж. А тебя как зовут?
Эндрю повернулся и увидел слегка раскрасневшуюся Сару.
— Я Сара Харрисон, — ответила она со всем дружелюбием, которое могла проявить в такой ситуации. — Добро пожаловать в Гарвард.
Джордж протянул руку, и она пожала ее. Потом появился Тед и тоже представился ему. Джордж изменился, будто по волшебству.
— Так значит, мы все живем здесь? — спросил он. К Джорджу явно вернулся оптимизм.
— Э-э, не совсем, — запинаясь, ответил Эндрю. — Просто Теду и Саре негде… Ну, ты понимаешь…
— Прошу тебя, не стоит объяснять, — галантно перебил он. — В Венгрии у нас такие же проблемы с жильем.
— Слушай, прости, что так получилось, — извиняющимся тоном прошептал Тед Эндрю. — Но ты нас не предупредил.
— Нет-нет, ребята. Моя вина. Надо было позвонить вам, как только я узнал, во сколько он приезжает.
— Ничего страшного, — уверил его Тед. — Слушай, уже поздно. Мне надо проводить Сару и потом идти на работу. Спасибо, Элиот, мы отлично проводили здесь в-ремя.
Сара поцеловала Эндрю в щеку и вышла, а он сказал вслед:
— Вы же знаете, что ничего не изменилось. То есть можете продолжать… приходить сюда.
Сара выглянула из-за двери.
— Посмотрим. — Она улыбнулась. — Но думаю, у тебя теперь будет полно хлопот.
Во время рождественских каникул оставалась открытой лишь столовая в Элиот-хаусе. Чтобы обеспечить питанием — если так можно назвать то, что предлагается в меню университетской кухни — всех бедняг, которым на праздники пришлось остаться в Кембридже.
Здесь теперь появлялись не привычные жильцы Дома, а, скорее, сборная солянка из студентов со всего кампуса. Многие из них учились на последнем курсе (выпуск 57-го) и в поте лица трудились над дипломными работами. Были среди оставшихся и первокурсники, которые приехали издалека и которым не хватало средств даже на билет на автобус.
Но были и истинные жильцы Элиота, и у каждого из них имелась веская причина провести Рождество в холодном Кембридже.
Одним из них был Дэнни Росси. Перерыв в занятиях позволил ему с головой окунуться в работу над «Аркадией». В кампусе было тихо. С занесенного снегом двора не раздавалось никакого шума, который мог отвлечь. Желая впечатлить Марию, он поспешил дать обещание, что музыка будет полностью готова к тридцать первому декабря.
Он работал как заведенный с утра и до позднего вечера. Одна из музыкальных тем появилась словно по волшебству — печальная любовная песня пастушков. Мелодия словно бы родилась из его тоски по Марии. Над остальными пришлось попотеть, но нотная тетрадь мало-помалу заполнялась.
Он думал, что это было лучшее из всего им написанного.
У Дэнни была и другая причина посвятить это время работе. В последних письмах мать уговаривала его приехать домой на каникулы и помириться с отцом. Но получение заказа на первую серьезную работу было достаточно весомой причиной, чтобы по-прежнему не встречаться с отцом.
Дэнни провел зимние праздники взаперти — в прямом и переносном смысле. Одержимость этим балетом позволила ему отключить все эмоции — в том числе естественное желание провести Рождество с семьей и особенно с матерью. И чувства к Марии. Такой милой. Такой желанной. Такой совершенно недоступной.
«К черту все, пусть моя боль воплотится в ноты», — пытался рассуждать он. Страсть вдохновляет творца. Но в этом случае попытка избавиться от чувств привела лишь к тому, что они вспыхнули с новой силой.
Джордж Келлер тоже решил не покидать Кембридж. И хотя Эндрю Элиот любезно пригласил его к себе домой, Джордж пожелал остаться в одиночестве и продолжить изучать английский — в котором он быстро делал успехи.
В канун Рождества в столовой подали нечто вполне похожее на жареную индейку. Джордж Келлер этого не заметил. Он сидел с края за прямоугольным столом, поглощая учебник английского. С другого края оказался его однокурсник, Дэнни Росси, внимательно перечитывавший написанные за сегодня ноты.
Они были слишком увлечены, чтобы заметить друг друга. Или осознать тот факт, что они оба были одиноки.
Ближе к полуночи Дэнни Росси решил вернуться в детство. Отложил ноты и зачем-то стал наигрывать на фортепиано рождественские песни. Его окно было приоткрыто, и музыка через темный двор донеслась до Джорджа Келлера, который, конечно, все еще сидел за учебой, как ненормальный.
Беженец Джордж отклонился на спинку стула и закрыл глаза. Даже в Венгрии мелодия «Тихой ночи»[67] всегда казалась ему трогательной. И теперь, за миллионы километров от дома, он прислушивался к тому, как она эхом звучала в морозном воздухе Кембриджа.
В один миг он вспомнил все, что надеялся забыть навсегда.
Этот Джордж Келлер сводит меня с ума. Может, все дело в строе мыслей иммигранта? Я даже подумываю о теории, согласно которой амбиции американца прямо пропорциональны тому, как давно он ступил на эту землю.
К примеру, раньше я считал чужаком Ламброса. Но он родился здесь. Это его отец пересек океан, чтобы сюда попасть. Но ничего, абсолютно ничего не сравнится с бешеными амбициями этого венгра, который не пробыл в Америке и двух месяцев. Будь Джордж локомотивом, он бы давно взорвался — столько в нем мощи.
Когда я просыпаюсь в восемь утра — несусветную для меня рань, — он уже давно позавтракал и сидит за учебой. Почти каждый день он с ликованием и гордостью сообщает мне, что первым пришел в столовую. (С Ньюэллом все наоборот — тот хвалится, что за все время учебы в Гарварде ни разу не сумел проснуться к завтраку.)
Джордж занял у меня пятьдесят баксов (которые отдаст, как только ему перечислят стипендию), чтобы купить портативный магнитофон, — он берет его на каждое занятие.
Теперь по вечерам он слушает лекции — иногда по несколько раз, — пока не запомнит их практически наизусть. Многие из них на русском. Что для него, наверное, очень здорово, хотя я чувствую себя так, будто поселился в Кремле. Естественно, в течение дня Джордж торчит один в комнате.
У нас все же появилась небольшая проблема с Тедом и Сарой. Хотя Джордж с пониманием отнесся к тому, что им необходимо уединение, он заявил, что не будет против их встреч в моей спальне, если сам в это время сможет продолжать заниматься в гостиной.
Мне пришлось тактично объяснить ему, что
Но вот что меня шокирует: я не представляю, во сколько он ложится спать. Если честно, я начинаю подозревать, что этот парень вообще не спит! И вот однажды вечером произошло нечто очень странное.
После долгой гулянки в «Порце» я проснулся в два часа ночи, чтобы справить нужду. Зайдя в туалет и занявшись своим делом, я вдруг услышал зловещий голос, доносящийся из душевой — «begin-began-begun», «bite-bit-bitten», «sing-sang-sung»[68].
Я окликнул Джорджа по имени, но нормального ответа не услышал — вместо этого он продолжил повторять формы глаголов, и его голос эхом отражался от покрытых плиткой стен.
Тогда я отдернул шторку душевой. Там он и сидел — голый, если не считать его модные плавки, и с учебником английской грамматики в руке. Он продолжал бубнить, вбивая себе в голову новые слова и не замечая меня.
Я сказал, что так он скоро сведет себя с ума. На что он ответил:
— Drive-drove-driven.
Я подошел к раковине, налил в стаканчик холодной воды и вылил ему на голову. Он вздрогнул и бросил на меня изумленный — и при этом сонный — взгляд, затем выхватил шторку у меня из рук, задернул ее и продолжил упражняться в глаголах.
— Show-showed-shown, speak-spoke-spoken.
«К черту, — подумал я. — Пусть хоть до смерти заучится, мне-то какое дело».
Я закрыл за собой дверь в ванную, чтобы он, по крайней мере, не разбудил Ньюэлла, потом дотащился до кровати и лег спать.
Или, как сказал бы Джордж — sleep-slept-slept[69].
— Привет, пап. Это Джейсон. У меня отличные новости.
— Тебя плохо слышно, сынок. Какой-то ужасный шум. Откуда ты звонишь?
— Для шума есть повод. У меня в комнате собралась вся команда по сквошу. Они только что выбирали капитана команды на следующий год и почему-то проголосовали за меня.
— Сынок, это просто замечательно! — радостно воскликнул Гилберт-старший. — Жду не дождусь, когда смогу рассказать твоей маме. И знаешь что? Уверен, ты возглавишь и теннисную команду.
Повесив трубку, Джейсон почувствовал необъяснимую грусть. Последние слова отца расстроили его. Он ведь звонил рассказать о своем успехе. И хотя отец обрадовался, он ясно дал понять, что ожидает от сына еще больших побед. Настанет ли этому конец?
Пошатываясь, к нему подошел Ньюэлл.
— Эй, капитан, ты все еще трезвый?
— Ага, — рассмеялся Джейсон. — Не хотел, чтобы отец подумал, будто у нас тут сборище пьяных бездельников — хотя на самом деле все так и есть.
Его товарищи по команде одобрительно загудели. В его маленькой команде собралось двенадцать игроков плюс несколько случайных гостей вроде Теда и Сары. Эндрю Элиот привел их, чтобы показать, какие спортивные креатуры имеются в гарвардском бестиарии.
Сначала Ньюэлл хотел, чтобы вечеринка оказалась сюрпризом. Но Джордж Келлер не позволил им заниматься подготовкой праздника в их комнате. У Ньюэлла не оставалось иного выбора, кроме как рассказать Джейсону о своих планах заранее, чтобы можно было прийти к нему.
— Как там поживает этот псих? — спросил Джейсон, наливая себе «Бад». — Небось сидит и заучивает наизусть «Британнику».
— Ничего смешного, — возразил Эндрю. — Он не только зубрит материал ко всем занятиям как ненормальный, но и читает от корки до корки «Нью-Йорк таймс», включая объявления и рецепты, а потом выписывает все незнакомые слова.
— Воскресное издание он тоже не пропускает, — добавил Ньюэлл, — хотя в этот день чертова газета выходит размером чуть ли не с «Войну и мир».
— Что ж, им нельзя не восхищаться, — сказал Джейсон.
— Я бы и рад восхититься, — возразил Ньюэлл, — живи он в какой-нибудь
Уже пьяные члены команды по сквошу вдруг начали постукивать по бокалам, призывая к тишине. Настало время выпить за их нового капитана. Самым красноречивым из них был Тод Андерсон, бывший капитан команды «Эндовер» — сейчас он был третьим в университетском рейтинге. Тод поднял бокал и сказал речь, достойную всех собравшихся спортсменов.
— За нового лидера команды, нашего замечательного Джейсона Гилберта, первоклассного теннисиста и несравненного ловеласа. Пусть на корте его ждет такой же успех, как и в постели.
После семи гости начали расходиться. Члены команды, как и договаривались, двинулись в сторону клуба «Заварной пудинг». По четвергам там подавали стейки за доллар семьдесят пять центов — дешевле в Кембридже не найдешь.
Шагая по Маунт-Оберн к Холиок-стрит, рыцари гарвардской сборной по сквошу весело горланили самый популярный командный гимн университета — в своей интерпретации:
Поднимаясь по деревянным ступенькам в клуб — дом номер 12 по Холиок-стрит, — они стали вести себя лишь немного спокойнее. Стены у входа украшали театральные афиши за последние двести лет. Ребята прошли в обеденный зал, где Ньюэлл заказал столик на всю компанию.
Джейсона, естественно, усадили во главе стола, что его невероятно обрадовало, ведь его видное положение привлекло внимание всех спутниц членов клуба «Пудинг». К разочарованию этих простых смертных, их дамы весь вечер улыбались виновнику торжества. А он очаровательно улыбался в ответ.
Когда около десяти часов Джейсон, Эндрю и Дики Ньюэлл плелись назад к Элиот-хаусу, новоиспеченный капитан вдруг задумался:
— Эй, с нами же не было Андерсона, — заметил он. — Он решил покинуть вечеринку или что?
— Да ладно, Джейсон, — легкомысленно ответил ему Ньюэлл, — ты ведь знаешь, что Том не состоит в «Пудинге».
— Почему? — Джейсон удивился тому, что такой известный спортсмен не является членом сообщества, к которому принадлежит каждый третий старшекурсник.
— Ты разве не заметил, что Андерсон — черный? — упрекнул его Ньюэлл.
— И что?
— Брось, Гилберт, — продолжил Дики, — «Пудинг» все-таки не
Таким образом, посвященный его личному триумфу вечер снова напомнил Джейсону Гилберту о том, что, хотя все студенты Гарварда
Профессор Сэмюель Элиот Морисон был одним из самых знаменитых преподавателей Гарварда и, безусловно, наиболее преуспевающим. Известный своей многотомной работой по военно-морской истории, а также книгами, посвященными Гарварду, этот выдающийся джентльмен, ко всему прочему, был дальним родственником Элиота, выпускника 58-го года, на что намекало его второе имя.
В течение трех лет у Эндрю все шло гладко; он брался то за одну специальность, то за другую (английский язык, американская культура и даже экономика — на которую он по глупости записался на несколько недель). Но теперь старший преподаватель предъявил ему ультиматум: выбрать какое-то одно направление и больше его не менять. Понимая, что он должен выпуститься из Гарварда хоть с
Собравшись с мужеством, он отправил записку профессору Морисону. И был приятно удивлен, когда сразу получил приглашение зайти к выдающемуся преподавателю в его увешанный картинами кабинет в недрах библиотеки Уайденер.
— Очень рад встрече, — сказал он, пожав Эндрю руку. — Передо мной живое доказательство того, что род старины Джона Элиота продолжается. Я знал твоего отца в его бытность студентом и хотел увлечь его работой над колониальной историей. Но, похоже, банковское дело его сманило.
— Да, — вежливо согласился Эндрю, — папа вроде как увлечен деньгами.
— В этом нет ничего плохого, — сказал Морисон, — особенно учитывая то, что пожертвования семьи Элиот помогли построить этот университет. Мой тезка, Сэмюель Элиот, открыл кафедру греческого еще в 1814 году. Скажи мне, Эндрю, какая у тебя специальность?
— В этом и проблема, сэр. Я учусь на третьем курсе и все еще не выбрал основной предмет.
— Чем думаешь заняться после учебы?
— Ну, мне, конечно, надо будет отслужить в армии…
— Да, семья Элиот давно с почетом служит на военно-морском флоте, — заметил профессор.
— Да, сэр, адмирал Морисон, — ответил Эндрю. Но не сказал, что именно по этой причине он думал отправиться на службу.
— А после этого?
— Отец наверняка полагает, что я стану банкиром. «В конце концов, — подумал он, — через четыре года я получу столько денег, что надо будет хотя бы узнать, где хранятся облигации. Это ведь тоже как-то относится к банковскому делу?»
— Что ж, тебя ждет хорошая профессия, — сказал Морисон. — Теперь тебе нужно выбрать специальность, которая поможет расширить твои знания. Ты когда-нибудь задумывался об истории своей семьи?
— С папой об этом не забудешь, — честно ответил Эндрю, чувствуя при этом неловкость. — Он уже с пеленок читал мне лекции о нашем благородном происхождении. Честно говоря, сэр, это немного неприятно. Я помню, как сидел за тарелкой хлопьев и слушал про Джона Элиота, апостола индейцев[70], и про прадеда Чарльза, знаменитого президента Гарварда[71]. Я практически потерялся в листве нашего семейного древа.
— Но ты пропустил сразу несколько веков, — заметил адмирал. — А как же Война за независимость? Тебе известно, чем занимались все Элиоты во «времена испытаний человеческих душ»?[72]
— Нет, сэр. Я думал, что они просто стреляли из мушкетов на Банкер-хилл[73].
Профессор ему улыбнулся.
— Тогда я думаю, что мне есть о чем поведать тебе. Поколение Элиотов восемнадцатого века знаменито своими дневниковыми записями. С их слов мы знаем, что они видели и чем занимались во время той войны. Эндрю, я не представляю, что может для одного из Элиотов быть интереснее, чем изучение жизни гарвардских выпускников того времени. Прекрасная тема для диссертации.
Тогда Эндрю пришлось признаться.
— Сэр, думаю, я должен сказать вам, что мои оценки вряд ли потянут на диплом с отличием. Никто не даст мне заняться диссертацией.
Знаменитый историк улыбнулся.
— Значит, ты сумеешь понять суть настоящей учебы, Эндрю. Мы с тобой будем встречаться и вместе изучать дневники Элиотов. Никаких оценок ты за это не получишь. Но само чтение этих записей уже станет наградой.
Эндрю вышел из кабинета Морисона, едва не задыхаясь от радости. Теперь у него появился шанс получить не только диплом, но и образование.
Дэнни Росси терзали муки.
Иногда он отчаянно желал, чтобы репетиции «Аркадии» завершились и этот чертов балет наконец-то показали на сцене. Тогда ему больше не придется встречаться с Марией.
Иногда же он мечтал, чтобы подготовка к выступлению длилась вечно. В течение февраля и марта он шесть дней в неделю проводил за инструментом по несколько часов, а Мария вовсю занималась хореографией. Натаскивала танцоров, показывала движения и часто, склонившись над фортепиано, просила совета у композитора.
Это все чертово балетное трико синего цвета. Нет, не стоит винить одежду, она просто подчеркивала ее соблазнительную фигуру, которая и сводила его с ума.
Вероятно, хуже всего было, когда после репетиций они шли перекусить и обсудить, как продвигается балет. Она была такой милой и дружелюбной, и они болтали часами. Что еще мучительнее, эти совместные вечера все больше и больше походили на свидания. Но Дэнни знал, что это все же не так.
Как-то она лежала в больнице с азиатским гриппом, он пошел проведать ее и принес цветок. Он сел у ее кровати и постарался рассмешить ее всякими глупыми историями. Она много смеялась, и когда он уже уходил, она сказала:
— Спасибо, что пришел, Дэнни. Ты настоящий друг.
Вот кем он был, черт возьми, просто каким-то ничтожным другом. Но разве могло быть по-другому? Она была красивой и уверенной в себе — и еще высокой. К нему не относилось ни одно из этих определений.
И что самое ужасное: какой предлог он сможет придумать, чтобы увидеть ее, когда выступления закончатся?
Наконец настал вечер премьеры. Все мнимые гарвардские знатоки театра собрались в рэдклиффском театре «Агассиз», чтобы оценить хореографическую постановку Марии Пасторе и музыку Дэниела Росси.
Дэнни был слишком увлечен дирижированием, чтобы следить за реакцией публики, хотя слышал, что несколько раз раздавались бурные овации. Чему они аплодировали, музыке или танцам?
Так как большинство танцоров были людьми сдержанными, вечеринку в честь премьеры устроили в смежном репетиционном зале, где всем подали фруктовый напиток из растворимого порошка — а некоторые смельчаки даже пили пиво.
У театральных премьер Гарварда есть одно сходство с Бродвеем. Все исполнители сидят и ждут рецензий. Правда, в Кембридже вердикт ожидают только от одной газеты — «Кримсон».
Около одиннадцати кто-то прибежал с новостями о заметке Сони Левин для завтрашнего выпуска. Для издания, известного своей надменностью, рецензия начиналась на удивление восторженными комментариями о хореографии Марии, которую сочли «динамичной и оригинальной, с легким налетом беспечности».
Затем мисс Левин перешла к Дэнни Росси. Или, точнее сказать, переехала его. По ее мнению, музыка хоть и казалась энергичной и живой, она все же была, мягко выражаясь, вторична. Может, подражание и считается высшей формой лести, но Стравинский и Аарон Копленд могли бы вполне оправданно потребовать за это авторский гонорар.
К ужасу Дэнни, рецензию зачитывал помощник режиссера, который с каждым произнесенным словом чувствовал себя все более неловко.
Дэнни был уязвлен. Почему эта ехидная выскочка из «Кримсона» самоутверждается за его счет? Она хоть представляет, как это больно?
Ему вдруг захотелось выбежать из комнаты. Но кто-то положил руку ему на плечо. Это была Мария.
— Слушай, Дэнни…
— Не стоит, — с горечью пробормотал он. Он не мог повернуться и посмотреть ей в глаза. Забыв, что его куртка осталась лежать на стуле за кулисами, он не спеша вышел из зала.
Добравшись до лестницы, он ускорил шаг. Ему надо было убраться отсюда ко всем чертям. Сбежать от этих сочувственных взглядов.
Оказавшись на первом этаже, он заметил знак, указывающий на таксофон, и вспомнил, что обещал позвонить доктору Ландау сразу после выступления.
«Вот черт. Как я смогу повторить разгромные слова этой стервы?» И сможет ли он
Он распахнул стеклянную дверь и вышел наружу, в холодную мартовскую ночь, не чувствуя, как суровый ветер обжигает его лицо. Он был слишком занят мыслями о том, что этот неожиданный поворот событий лишит его уважения любимого учителя.
Дэнни всегда знал, что будет последним учеником Ландау. И он хотел быть лучшим.
Дальше он идти не мог. Он присел на каменные ступеньки и закрыл лицо руками.
— Росси, что ты здесь делаешь? Ты так себе пневмонию заработаешь.
Мария высунулась из-за двери и смотрела на него с верхних ступенек.
— Уходи, Пасторе. Тебе не стоит общаться с такими второсортными личностями, как я.
Не обращая внимания на его слова, она спустилась и села на одну ступеньку ниже него.
— Послушай, Дэнни, мне неважно, что там сказала Соня. Я думаю, что твоя музыка прекрасна.
— Завтра утром об этом прочитает весь университет. Этим ублюдкам из Элиот-хауса будет над чем посмеяться.
— Не глупи, — ответила она. — Большинство этих богатеев вообще не умеют читать. — А потом осторожно добавила: — Я лишь хочу, чтобы ты поверил — мне так же больно, как и тебе.
— Почему?
— Потому что я люблю тебя.
— Ты не можешь любить меня, — машинально возразил он. — Ты слишком высокая.
Его нелепая реакция не могла не рассмешить ее.
Тогда он тоже засмеялся. И притянул ее к себе. Они поцеловались.
Спустя мгновение Мария взглянула на него и улыбнулась.
— Теперь твоя очередь.
— Моя?
— В смысле, это взаимно или нет?
— Взаимно, — тихо ответил он. — Я тоже люблю тебя, Мария.
Оставаясь в объятиях друг друга, они не чувствовали холода пронизывающего ветра.
Весенние каникулы в Гарварде для всех проходят по-разному.
Старшекурсники остаются в университете, чтобы закончить свои диссертации, которые необходимо было сдать в первый учебный день после каникул. Более обеспеченные студенты отправились на Бермуды — именно там по традиции проходила легендарная Университетская неделя. Они планировали загорать, ходить под парусом, кататься на водных лыжах, танцевать под мелодии калипсо и — предположительно — соблазнять девчонок, которые собрались там по тем же причинам.
Обычно весна в Кембридже — одно только название. А спортсменам нужно весеннее тепло, чтобы привести мышцы в тонус для предстоящих важных соревнований.
Команда бегунов отправляется в Пуэрто-Рико. Но это только кажется заманчивой возможностью. Потому что, в отличие от туристов, валяющихся на бермудских пляжах, спортсменам приходится вставать в пять утра, пробегать перед завтраком пятнадцать километров, потом идти спать и во второй половине дня снова отправляться на пробежку. Почти ни у кого не остается ни сил, ни даже желания провести вечер с прекрасной сеньоритой.
Теннисисты, гольфисты и бейсболисты едут в южные штаты, чтобы размяться на соревнованиях с местными университетами. Эти команды ведут не настолько аскетическую жизнь, как бегуны, поэтому им хватает сил на ночные развлечения. После ужина они прогуливаются по живописным кампусам, и буква «H»[74] на их свитерах будто магнитом притягивает милых южных студенток.
После с трудом доставшейся победы на матче с университетом Северной Каролины Джейсон Гилберт и его товарищи по команде собирались отдохнуть и очаровать женскую часть населения Чапел-Хилл[75]. Пока они принимали душ и переодевались, Дейн Оливер, их тренер, устроил своим парням сеанс конструктивной критики — включая Джейсона, который, несмотря на победу, показался ему на корте слегка вялым.
— Это потому, что я
— Да ладно, Гилберт, ты слишком много сил потратил на вечеринки после своих побед, — по-доброму упрекнул его Дейн. — Напомнить тебе, что мы сюда приехали не
— Слушайте, тренер, не забывайте, что я сегодня выиграл.
— Помню, но ты как будто уснул на корте. Так что приди в себя, или же я назначу тебе комендантский час. Ты меня понял, Гилберт?
— Да, сэр. Простите меня, грешного.
Смех эхом отразился даже из душевой, но в раздевалке вдруг появился седоватый, похожий на преподавателя мужчина в костюме и галстуке — он хотел переговорить с тренером.
— Кто это такой? — шепотом спросил Джейсон у Ньюэлла, который стоял возле соседнего шкафчика и вытирался после душа.
— Может, это за тобой пришел агент ФБР, — усмехнулся он. — Думаю, за эту неделю ты нарушил закон Манна[76] уже четыре или пять раз.
Джейсон не успел ничего ответить, потому что тренер попросил всю команду собраться вместе.
Двенадцать игроков разной степени раздетости послушно подошли к нему.
— Ребята, этот джентльмен — раввин Явец, глава организации Гилель в университете Северной Каролины, — обратился к ним тренер Оливер. — Он говорит, что сегодня начинается еврейская Пасха. И что он будет рад видеть игроков еврейского происхождения из нашей команды на его службе.
— Праздник надолго не затянется, — добавил раввин с южным акцентом. — Простой седер[77]: вкусная еда и песни, которым, я надеюсь, вас научили ваши деды.
— Есть желающие? — спросил тренер.
— Я с удовольствием приду, — откликнулся второкурсник Ларри Уэкслер, новичок, выступающий в команде под седьмым номером. — Это поможет уладить все с родителями — они немного расстроились, что в этот день меня не будет дома.
— Кто-нибудь еще? — спросил Оливер, взглянув на Джейсона Гилберта.
Он поймал его взгляд и вежливо ответил:
— Спасибо, но меня это… не особо интересует.
— Мы все же будем рады, если ты передумаешь, — сказал раввин. А потом повернулся к Ларри Уэкслеру. — Я пришлю кого-нибудь за тобой около половины седьмого.
Когда священник ушел, Ньюэлл, будто небрежно, поинтересовался:
— Слушай, Уэкслер, что это вообще за праздник такой?
— Он довольно интересный, — ответил второкурсник. — В этот день отмечается исход евреев из Египта. Ну, когда Моисей сказал: «Отпусти народ мой».
— Смахивает на пирушку цветных[78], — заметил Ньюэлл.
Уэкслер возразил:
— Знаешь, Дизраэли[79] как-то сказал одному английскому ханже: «Когда мои предки читали Библию, ваши еще лазали по деревьям».
Час спустя, когда Ларри Уэкслер аккуратно поправлял галстук университетской команды, он заметил отражение в зеркале.
Это был Джейсон — одетый в непривычно строгий для него синий пиджак.
— Слушай, Уэкслер, — нервно сказал он, — если я пойду на этот праздник, я не буду выглядеть полным идиотом? Я даже не знаю, что там надо делать.
— Не переживай, Гилберт. Там надо просто сидеть, слушать, а потом есть. Я даже буду переворачивать тебе страницы.
Собралось человек сорок; все они расселись за длинными столами в отдельной столовой Студенческого союза.
Раввин Явец кратко произнес вступительное слово:
— По сути, Пасха — это важнейший праздник в еврейском календаре. Ведь благодаря ему исполняется главное предписание нашей веры, о котором сказано в Исходе, Главе 13: напоминать новому поколению о том, что Господь спас нас от египетского гнета.
Джейсон молча слушал, как присутствующие по очереди читают отрывки из библейских рассказов и поют хвалебные гимны. В какой-то момент он шепотом спросил у Ларри:
— Откуда все знают эти песнопения?
— Это же «горячая десятка» хитов — с пятого тысячелетия до нашей эры вплоть до наших дней. Твои предки, должно быть, отстали от жизни.
Джейсон расслабился, когда подали ужин: беседа наконец пошла о современной университетской жизни и он больше не чувствовал себя белой вороной.
За едой Ларри прошептал:
— Что-нибудь из этого значимо для тебя — в смысле, как часть культуры?
— Вроде того, — ответил Джейсон, пусть вежливо, но неубедительно. На самом деле он вовсе не понимал, какое отношение эта традиция имеет к нему, живущему в 1957 году.
Но еще до конца вечера он понял это.
Когда служба продолжилась, раввин предлагал каждому встать и помолиться за приход Мессии. В этот момент он добавил кое-что, связанное с недавними событиями истории:
— Конечно, все мы знаем, что древние египтяне были явно не последними из тех, кто желал уничтожить наш народ. Не так давно, на Пасху 1943 года, отважные евреи из варшавского гетто, оголодавшие и почти безоружные, героически противостояли осаждавшим их нацистам. Это случилось не с нашими праотцами, а с нашими ближайшими родственниками. Дядями, тетями, бабушками и дедушками — и даже с братьями и сестрами. Именно о них — и о еще шести миллионах убитых Гитлером — мы вспоминаем в этот момент.
Все вдруг затихли.
За первым столом Джейсон увидел юношу, который опустил голову и безмолвно заплакал.
— Ты потерял там кого-нибудь из родных? — шепотом спросил Джейсон.
Ларри Уэкслер с грустью посмотрел на своего товарища по команде и ответил:
— Мы все потеряли, разве не так?
Мгновение спустя они снова расселись и запели праздничные песни.
Формальная часть вскоре закончилась. После этого они в неофициальной обстановке пообщались с симпатичными студентками, которые, выказывая особое гостеприимство, окружили двоих посетителей из Гарварда.
Ближе к одиннадцати Ларри и Джейсон отправились через сумрачный кампус к своему общежитию.
— Не знаю, как ты, Гилберт, — сказал Ларри, — а я очень рад, что пошел туда. Разве это не здорово — узнать больше об истории своего народа?
— Думаю, да, — едва слышно ответил Джейсон Гилберт. И при этом подумал: «Моя история началась лишь двадцать лет назад в здании суда. Когда некий любезный судья позволил отцу взять новое нееврейское имя».
И дабы обеспечить нам будущее, он отказался от прошлого.
Пока они шли, Джейсон не переставал размышлять. «Интересно, почему отцу пришлось это сделать? Этот Уэкслер, например, не менее успешен в жизни, чем я. Даже больше. Ведь он знает, кто он такой».
За весенние каникулы в жизни Джейсона кое-что изменилось. После матча со звездной командой выпускников, которые теперь служат в морской пехоте в Квонтико, штат Вирджиния, он поддался на уговоры офицера по набору на военную службу и записался в Летний подготовительный взвод.
Он решил, что это будет отличная альтернатива воинской повинности, ведь, в отличие от службы подготовки офицеров резерва, эти сборы будут проходить только в летний период в течение двух лет. Потом, после окончания университета, он отправится служить на флот еще на два года в звании офицера. Ему недвусмысленно намекнули, что после базовой подготовки его даже могут перевести в специальную службу, где дежурство можно проводить за теннисной тренировкой.
Но перед этим его ожидала еще одна схватка. В мае им предстоит состязаться с Йелем. И это полчище из Нью-Хейвена жаждало мести.
— Нет.
— Прошу тебя.
— Нет!
Мария Пасторе резко поднялась, ее лицо раскраснелось.
— Дэнни, ради всего святого, сколько раз мне надо тебе объяснять?
— Мария, это просто абсурд.
— Нет, Дэнни. Ты жесток и равнодушен. Почему ты не понимаешь, что у меня есть свои принципы?
Дэнни Росси ничего не мог добиться от Марии.
Хотя первые несколько недель жизнь казалась им раем для двоих даже среди шумной кембриджской толпы, вскоре они столкнулись с серьезными нравственными разногласиями.
Мария была самой милой, доброй, умной и красивой девушкой в его жизни. И она обожала его. Но проблема была в том, что она — по необъяснимым и совершенно неприемлемым для него причинам — отказывалась спать с ним. Наоборот, в этом плане она мало чего ему позволяла.
Лежа на его диване, они обнимались и страстно целовались, но как только он пытался скользнуть рукой под ее свитер, весь ее пыл тут же превращался в панику.
— Нет, Дэнни. Прошу тебя.
— Мария, это не какая-то интрижка, — убеждал ее он. — Мы очень дороги друг другу. Я хочу касаться тебя только потому, что люблю.
Она встала и, поправив свитер, попросила уважать ее чувства.
— Дэнни, мы оба католики. Разве ты не понимаешь, что заниматься этим до свадьбы неправильно?
— Чем заниматься? — сердито сказал он. — Где в Библии написано, что мужчина не может трогать женскую грудь? Напротив, в Песни Песней Соломона…
— Хватит, Дэнни, — спокойно перебила она, хотя внутри нее явно кипели эмоции, — ты ведь знаешь, что дело не в этом. На этом все не остановится.
— Но я клянусь тебе, что не стану просить большего.
Раскрасневшаяся Мария взглянула на него и честно ответила:
— Знаешь, может, ты и сумеешь прерваться в самый разгар. Но я себя знаю. Я знаю, что, как только мы дойдем до этого,
На мгновение это признание обрадовало Дэнни.
— Значит, на самом деле ты хочешь этого?
Она стыдливо кивнула.
— Дэнни, я женщина. Я люблю тебя. И во мне кроется море страсти. Но я еще и верующая, я католичка. Сестры говорили нам, что это смертный грех.
— Слушай, неужели ты, умная студентка Рэдклиффа, действительно считаешь, что будешь гореть в аду, переспав с любимым человеком, когда на дворе 1957 год? — настойчиво спросил Дэнни, будто на жаркой университетской дискуссии.
— Если я не замужем, то да, — решительно ответила она.
— Господи, поверить не могу. — Терпение Дэнни заканчивалось. Как и его доводы.
Охваченный головокружительным желанием убедить эту чувственную консерваторшу, он выпалил:
— Мария, слушай, мы когда-нибудь поженимся. Тебе этого недостаточно?
Возможно, она была слишком расстроена, чтобы осознать, что он действительно упомянул о браке. Во всяком случае, она ответила так:
— Дэнни, пожалуйста, поверь мне — я не могу забыть то, как меня воспитывали. Мой священник, мои родители… нет, я не стану уходить от ответственности и винить в этом их — это
— Боже, как старомодно. Ты что, не читала Кинзи?[80] В наши дни так поступают только десять процентов женщин.
— Дэнни, пусть я буду хоть одна такая во всем мире — мне неважно. Я останусь девственницей до первой брачной ночи.
На что Дэнни, когда у него закончились разумные доводы, практически машинально выпалил:
— Черт.
Затем, стараясь сдержать свой пыл, он сказал:
— Ладно, ладно, давай обо всем забудем и пойдем поужинаем.
Он начал надевать галстук и в ответ, к своему удивлению, услышал:
— Нет.
Он повернулся к ней и рявкнул:
— Теперь-то что?
— Дэнни, давай будем откровенны друг с другом. Это не может так продолжаться. Потому что мы начинаем ссориться. А это значит, что все наши нежные чувства в конце концов угаснут.
Она встала. Словно хотела унизить его не только морально, но и физически.
— Дэнни, ты действительно очень дорог мне, — сказала она. — Но я не хочу видеть тебя…
— Больше никогда?
— Не знаю, — ответила она. — Какое-то время. Ты ведь летом поедешь в Тэнглвуд. Я буду работать в Кливленде. Может, разлука поможет нам. У нас будет время подумать.
— Ты слушала, когда я сказал, что хочу жениться на тебе?
Она кивнула. А потом осторожно ответила:
— Да. Но я не уверена, что ты действительно имеешь это в виду. Поэтому нам и нужно побыть врозь.
— Мы можем хотя бы писать друг другу? — спросил Дэнни.
— Конечно, давай.
Мария пошла к двери, потом повернулась. Она молча смотрела на него какое-то время, а затем прошептала:
— Ты не представляешь, как это больно для меня, Дэнни.
После этого она ушла.
К весне 1957 года Джордж Келлер знал стандартный язык обучения в Гарварде достаточно хорошо, чтобы записываться на те же предметы, что и его однокурсники.
Вполне ожидаемо он выбрал основным курсом государственное управление. Бжезинский объяснил, что с его прекрасным знанием русского и опытом жизни за железным занавесом для Вашингтона он будет незаменим.
Среди предметов весеннего семестра он помимо остальных выбрал курс «Основы международной политики», хотя имя профессора снова пробудило в нем ощущение паранойи. Преподавателя звали Уильям Палмер Элиот — еще один (предположительно) родственник его соседа по комнате Эндрю.
Это было судьбоносное решение. Помощником Элиота оказался молодой круглолицый педагог, который говорил по-английски с еще более явным акцентом, чем Джордж. Его звали Генри Киссинджер[81]. И между ними появилась некая необъяснимая связь, которая свела их вместе.
Киссинджер был беженцем, как и Джордж, только приехал из охваченной войной Германии. Он тоже раньше учился в Гарварде (и тоже изменил свое имя на английский манер). Он стал настоящим знатоком политики — и в теории, и в практике. Доктор К. (так его с любовью называли студенты) уже проводил что-то вроде Международного гарвардского семинара. И был одним из руководителей «Форин афферс», пожалуй, самого главного политического журнала в мире.
Джордж думал, что попасть в группу Киссинджера ему помогли знания, но обнаружил, что это сам педагог предпринял необходимые усилия, чтобы заполучить
Среди прочего, Киссинджер был впечатлен его знанием русского языка. Но именно из-за своего огромного желания быть лучше всех в Гарварде (а в дальнейшем — во всем мире) он захотел записать молодого венгра в свою команду. Ведь ему было известно, как сильно хотел увлечь Джорджа в свою область исследований его давний соперник Збиг Бжезинский.
После утреннего собрания группы он задержал Джорджа.
— Мистер Келлер, можно вас на минуту? Я хотел бы сказать пару слов по поводу вашего сочинения.
— Конечно, — вежливо ответил Джордж, вдруг испугавшись, что его работа оказалась вовсе не такой оригинальной и проницательной, как он думал.
— Нормально получилось, профессор? — спросил у него Джордж, когда из аудитории вышли последние студенты. Будучи дальновидным стратегом, он называл Киссинджера профессором, хотя и знал, что тот был просто преподавателем. Он был явно польщен комплиментом.
— Ваша работа, мистер Келлер, не просто «нормальная». Она превосходная. Такого тонкого анализа различных философских течений Восточной Европы я еще не встречал.
— Спасибо, профессор, — радостно поблагодарил Джордж.
— Я знаю, ты недавно приехал из Венгрии. Что ты изучал в Будапеште?
— Право. Советское право, естественно. Довольно бесполезно, да?
— Смотря для кого. В моих исследованиях мне пригодился бы такой человек — специалист в этой области, к тому же умеющий читать по-русски.
— Ну, сэр, честно говоря, я не окончил университет, — ответил Джордж. — Так что вряд ли меня можно назвать специалистом.
Глаза Киссинджера за очками в толстой черной оправе заблестели.
— Может, в Венгрии тебя и не сочли бы таковым, но в Кембридже человека с подобным опытом днем с огнем не сыскать…
— На дороге не валяются, да? — Джордж решил продемонстрировать свое знание фразеологизмов.
— Действительно, — ответил доктор К. — Так что, если у тебя есть на это время, я хотел бы предложить тебе должность научного ассистента. Европейский научный центр платит два доллара в час, что очень даже неплохо. А дополнительным стимулом будет возможность найти тему для дипломной работы.
— Хотите сказать, что вы, возможно, станете моим научным руководителем?
— Юноша, я был бы оскорблен, не предложи ты мне этого, — сказал Киссинджер с заманчивой любезностью. — Значит, ты принимаешь мое предложение, Джордж? Или хочешь немного подумать? Обговорить с куратором вашего факультета? Кто тебя курирует — тот молодой поляк Бжезинский?
— Все в порядке, я объясню Збигу. Когда мне приступать к работе, доктор Киссинджер?
— Зайди ко мне в кабинет сегодня после обеда. И еще, Джордж — с этого момента, вне занятий, зови меня Генри.
Так закончился третий год учебы.
Любящий американский народ переизбрал Эйзенхауэра на очередной срок, а один из студентов Гарварда тем временем был избран посланником божьим для миллионов людей. Умирая, правящий Ага Хан неожиданно решил, что его преемником и новым духовным лидером миллионов исмаилитов станет его внук принц Карим, будущий выпускник 58-го года.
Многие из его однокурсников сочли это знаком благословения для всех них.
Джордж Келлер проделал самый далекий путь — и географически, и умственно. Менее чем за семь месяцев он по-настоящему одолел английский язык. Структура предложения подчинилась ему. Слова стали лишь пешками в борьбе за свою точку зрения и пленении умов.
Теперь он мог спокойно грызть гранит науки. И у него был влиятельный наставник. Если Гарвард что и подарил ему в жизни, так это встречу с Генри Киссинджером — схожесть их мышления была поразительна.
Таким образом, он получил завидную работу на лето — он будет помогать доктору К. с организацией Международного семинара и редактированием его журнала «Конфлуэнс».
На семинаре собралось несколько десятков правительственных чиновников и важных интеллектуалов, живущих по обе стороны железного занавеса; они приехали, чтобы устроить ряд встреч и лекций и обсудить формирование послевоенного мирового сообщества.
Помимо прочего, Джордж был обязан знакомиться с представителями стран Восточного блока и узнавать, что они
Несмотря на первоначальную осмотрительность, все они в итоге поддавались европейскому шарму Джорджа и, рано или поздно, начинали говорить более откровенно, чем могли себе представить в такой обстановке — в чужих стенах западного капиталистического университета.
Конечно, задание Генри вовсе не подразумевало физическую близость с кем-либо из участников. Это была его собственная инициатива.
Может, все дело было в жаркой кембриджской погоде, в собравшихся стайках девчонок — не из Рэдклиффа, — которые расхаживали по Гарвард-ярду в невероятно коротких шортах и облегающих футболках.
Или, возможно, чувство вины, эдакое подсознательное наказание, которое заставляло Джорджа соблюдать целомудрие, со временем прошло.
В начале августа он переспал с одной из ведущих журналисток Польши. Ей было почти сорок — женщина, умудренная опытом. Поэтому ее комментарии по поводу умений Джорджа в постели имели для него огромное значение.
— Юноша, у меня никогда не было такого искусного любовника… — прошептала она.
Джордж улыбнулся.
— …и такого холодного, — поспешила добавить она. — Ты делаешь все будто по учебнику.
— Ты сомневаешься в моей искренности? — весело спросил он.
— Конечно, нет, — с коварной улыбкой ответила она. — Я ни на минуту не поверила, что она вообще у тебя есть. Ты ведь их шпион, да?
— Естественно, — ухмыльнулся Джордж. — Директор хочет, чтобы я узнал, кто из делегатов лучше всех в постели.
— И? — кокетливо поинтересовалась она.
— Если бы за секс давали Ленинскую премию, ты выиграла бы ее без труда.
— Ах, Джордж, — заворковала она, — ты говоришь так же изящно, как и занимаешься любовью. У тебя впереди большое будущее.
— И в какой, по-твоему, области? — спросил он, искренне желая услышать мнение знаменитой женщины.
— Это же очевидно, — ответила она. — Только в одной области требуются два твоих лучших таланта в равной степени. В политике, где же еще.
Она притянула его к себе, чтобы продолжить эротическую дискуссию.
Джейсон Гилберт с легкостью пролагал себе путь к спортивному олимпу. Он взял главный приз на теннисном турнире Всеамериканской студенческой ассоциации спортсменов-любителей второй год подряд. И словно этого было недостаточно, его товарищи по команде отдали ему должное и выбрали капитаном — как и в сквоше.
Хотя обычно он не отличался злопамятством, сейчас он не мог не отправить мистеру Трамбаллу, своему школьному директору, большую статью из «Кримсона», в которой рассказывалось о невероятном количестве его спортивных побед. Как говорилось в хвалебном отзыве: «Кто может представить, какие еще высоты успеет покорить Гилберт за последний учебный год?».
Чувства Теда и Сары стали такими крепкими, что одна мысль о расставании на два месяца была невыносима. Поэтому она упросила родителей позволить ей посещать Летнюю школу Гарварда и снимать квартиру на севере Кембриджа. Внезапное желание Сары дополнительно заняться учебой казалось ее матери более чем подозрительным. Но отец, которому она призналась, что подозрения мамы, в общем-то, небезосновательны, поддержал ее и помог выиграть этот спор.
Лето было долгим и страстным (одной звездной ночью они даже занимались любовью в самом Гарвард-ярде, в дворике за Сэвер-холлом). День труда[82] оказался для них болезненным и мучительным. Сара плакала всю неделю перед тем, как им пришлось освободить квартиру.
Для Дэнни Росси лето 57-го стало своего рода увертюрой к высшей точке его музыкальной карьеры.
Мюнш пригласил его выступить 12 октября с Бостонским симфоническим оркестром — он сыграет Бетховена, Концерт для фортепиано № 3. Эти трели в начальной части произведения эхом пронесутся по всему миру музыки. Когда он, полный радости, позвонил доктору Ландау и сообщил ему эту новость, то с восторгом услышал, что его учитель накопил деньги на билет на самолет и собирается приехать на концерт.
Однако близость дебютного выступления не принесла ему радости, на которую он надеялся. Третий курс забрал у него много сил, а взамен не дал почти ничего. Он никак не мог забыть унизительную критическую статью из «Кримсона». А еще эти мучительные отношения с Марией.
Он надеялся, что разлука в течение лета даст ему возможность проветрить голову и, возможно, соблазнить пару девчонок в Тэнглвуде, дабы укрепить свою самооценку. Но внезапная трагедия все омрачила.
В тот самый вечер, когда он приехал в Тэнглвуд, позвонила его мать. Она сказала, что у доктора Ландау случился сердечный приступ — он умер. Его мысли затуманились от горя; Дэнни собрал вещи и отправился на похороны учителя. На его могиле он не постыдился заплакать.
Когда после короткой службы все стали расходиться, его мать, которую он не видел три долгих года, стала умолять его поехать домой. Она сказала ему, что это было последней волей доктора Ландау — он хотел, чтобы Дэнни помирился с отцом.
Таким образом блудный сын наконец вернулся в дом, где провел несчастные юные годы.
Казалось, Артур Росси изменился как внутренне, так и внешне. Он был подавлен. На его лице появились морщины, а виски совсем поседели.
Всего на мгновение Дэнни почувствовал угрызения совести. Как будто это
Пока они молча смотрели друг на друга, испытывая неловкость в первые моменты встречи, Дэнни заставил себя вспомнить, как грубо он обращался с ним. Но он больше не нашел в себе ненависти к отцу. Хотя и любви тоже.
— Хорошо выглядишь, сын.
— Ты тоже, папа.
— Давно… давно не виделись, да?
На большее его не хватило. Давние мечты Дэнни об отцовских извинениях остались лишь мечтами, глупыми детскими желаниями.
Со спокойным великодушием, родившимся из горя и вдруг появившегося равнодушия, Дэнни протянул ему руку — в знак того, что их конфликт наконец завершился. Они даже обнялись.
— Я очень рад, сынок, — пробормотал Артур Росси. — Пусть прошлое останется в прошлом.
«Ага, — подумал Дэнни, — к черту все. Это теперь настолько неважно. Единственный человек, действительно относившийся ко мне, как к сыну, умер».
Все лето я то думал о будущем, то вспоминал о прошлом (и не спрашивайте, что из этого лучше).
Раз в июне следующего года — если повезет — я окончу университет, отец решил, что в этом году мне не стоит заниматься физическим трудом. А вместо этого надо ознакомиться с семейным банковским бизнесом.
Естественно, он был в Мэне, решал все дела по телефону. Поэтому моим наставником он сделал «старого доброго Джонни Уинтропа», служащего, которого можно было точно описать именно этими двумя прилагательными.
— Просто смотри в оба и внимательно слушай, приятель, — объяснил он мне в самом начале первого рабочего дня. — Наблюдай, как я приобретаю, наблюдай, как продаю, наблюдай, как резервирую. Ты быстро все схватишь. А теперь почему бы нам не выпить по чашке вкусного чая?
Наши офисы в центре Бостона находятся рядом с парком Коммон, всего в паре шагов от Исторического общества. Именно там я по-настоящему учился, исследуя дневники преподобного Эндрю Элиота, выпускника 1737 года, и его сына Джона, выпускника 1772 года.
Благодаря им я начал действительно понимать историю нашей страны (и моей семьи). И то, что жизнь в Гарварде, если не считать ремонта в уборных, никак не изменилась за последние три года.
Я сделал копии некоторых интересных отрывков из дневника Джона Элиота, который он вел на первом курсе.
Страница 1: 2 сентября 1768 года. Джон уезжает в университет. Собирает все самое необходимое. Ему нужно синее пальто, треуголка и мантия. Еще вилка, ложка и ночной горшок (первокурсникам надо привезти свой).
Страница 2: отец настаивает, чтобы он ехал на чарльзтаунском пароме. Так дешевле всего. И самое главное, билет оплачивается Гарвардом.
Страница 3: за обучение можно было заплатить товарами, например, картошкой или дровами. Один парень привез овцу.
Страница 4: университетский пунш называется «флип». Две трети пива, патока и немного рома. Подают в больших высоких сосудах («бокалах»).
Страница 5: 6 сентября 1768 года. Описывает ужасную еду в столовой.
«Каждому студенту полагается фунт[83] мяса в день, — писал Джон. — Но так как оно совершенно безвкусное, никто не может понять, мясо какого животного нам подают. Иногда бывают овощи. По особым случаям — салат из одуванчиков. Масло просто отвратительное, и несколько раз по этой причине студенты устраивали яростные протесты.
Но мы хотя бы не умрем от жажды, потому что запасы сидра у нас бесконечны. На каждом столе стоят оловянные кубки, которые мы передаем по кругу, — прямо как чаша для рождественского пунша у англичан».
Не считая сидра, это вполне походило на описание нашего ужина в Элиот-хаусе. Особенно разговоры за столом. Студенты никогда не перестанут обсуждать всякую чушь.
Но в жизни не всегда было одно только веселье. Ситуация с Британией ухудшалась, и атмосфера на кампусе накалилась. Конфедераты и лоялисты устраивали кровавые драки. А затем началась война.
В конце 1773 года, как раз после Бостонского чаепития[84], в столовой произошла жестокая стычка между патриотами и тори. Они не бросались едой, а беспощадно избивали друг друга. Преподаватели старались остановить это кровопролитие.
Однажды я обнаружил кое-что поразительное. Я узнал, что Британская армия как-то собиралась стереть Гарвард с лица земли.
Но часть их войск направлялась к Кембриджу. Девятнадцатого апреля Джон Элиот пишет в своем дневнике, что Гарвард охватила паника. Они прекрасно знали, что англичане считают университет «рассадником бунтарей».
Опасаясь, что враг может прийти со стороны моста через Чарльз, студенты разобрали его, чтобы британцы не смогли пересечь реку, а затем спрятались в кустах — посмотреть, что будет дальше.
Сразу после полудня на западном берегу появились толпы солдат под предводительством самого лорда Перси — в прекрасном одеянии и на красивом белом коне.
Когда он увидел, что мы — в смысле, гарвардские ребята — расстроили его планы, он рассвирепел. Но британский ублюдок был проницательным: с ним прибыли плотники, которые восстановили мост менее чем за час.
После этого они направились прямо к центру города, где все окна в домах уже были закрыты наглухо.
Перси собирался укрепить свои войска в Лексингтоне[87]. Но он не знал, как туда добраться. И поэтому решил, что проще всего информацию будет получить в Гарвардском университете. Вместе с несколькими из своих солдат он прошел прямо на середину Гарвард-ярда и крикнул, чтобы кто-нибудь немедленно вышел и объяснил ему дорогу — хотя казалось, что все здания были пусты.
Никто не рискнул выйти. У тех ребят был твердый характер.
Джон Элиот и его приятели с тревогой выглядывали из-за ставен, боясь, что Перси отдаст войскам приказ открыть огонь. А он мог это сделать, но сначала решил попробовать одну уловку: он повторил свой вопрос на латыни.
Вдруг из Холлис-холла вышел преподаватель Исаак Смит и направился к англичанину.
Студенты не слышали их разговора, но видели, что Смит показывает в сторону Лексингтона. Перси махнул своим, и они ускакали прочь.
Почти сразу со всех сторон раздались крики — его обзывали «продажным идиотом» и «красномундирником».
Преподавателя это поразило. Он был из тех людей, которые по памяти цитируют Цицерона и Платона, но забывают имена студентов.
Запинаясь, он сказал, что эту информацию требовали во имя короля. Разве он, его верноподданный, мог отказать? Он добавил, что лорд Перси планировал оказать Гарварду честь и снова нанести визит.
Студенты были в ярости. Похоже, генерал сказал Смиту, что позже тем вечером они «выпьют у огня хорошей мадеры». Идиот не понял, что под «огнем» красный мундир имел в виду
Пока они разглагольствовали, Смит потихоньку ускользнул. Больше его никто не видел.
Тем вечером Пол Ревир прискакал верхом в Кембридж с замечательными новостями о Лексингтоне и Конкорде.
Некоторые студенты присоединились к ополченцам, которые, готовясь к атаке британцев, в спешке выстроили баррикады у кембриджского парка Коммон.
Они так и не явились.
Народное ополчение Бруклина, возглавляемое Исааком Гарднером, выпускником 47-го года, устроило красным мундирам засаду у Уотсонс-корнера[89]. Хотя Исаак погиб, его храброе наступление заставило британцев разбежаться — они решили, что агрессивно настроенные патриоты заняли всю дорогу до Кембриджа.
Благодаря таким людям, как он, война не затронула Гарвард-ярд».
Тем душным днем, когда я впервые прочитал записи Джона Элиота, я не мог не задуматься о том, как бы отреагировали мы, современные студенты, окажись университет под вооруженной осадой. Что сделали бы мы — забросали бы их фрисби?
Когда я вернулся после «обеда», было почти пять. Я сразу пошел к мистеру Уинтропу, чтобы извиниться. Он оторвал взгляд от стола и сказал, что даже не заметил моего отсутствия.
Вот она, история моей жизни.
Когда студенты будущего выпуска 58-го вернулись в Кембридж к началу последнего учебного года, все они с горечью осознали, что в песочных часах их студенческой жизни осталось очень мало песка. Ровно через девять месяцев их выгонят из уютного лона Гарварда в холодный, суровый мир.
Казалось, будто все происходило с пугающей скоростью. Студенты последнего курса — как горнолыжники, с ужасом набирающие темп. У них не получается удержать равновесие, хотя финиш уже близко.
К этому моменту на их курсе произошло три самоубийства, и все они в какой-то степени стали результатом жуткого давления, связанного с их попытками остаться в Гарварде. В этот последний год с жизнью расстанутся еще двое. Но на этот раз причиной будет страх перед отъездом.
В этом заключительном акте немало и других горечей. Циничность, так свойственная студентам в первые три года, к их удивлению, медленно превращается в ностальгию, из которой к июню понемногу зарождается чувство сожаления. О потраченном времени. Об упущенных возможностях. О беззаботности, которую они больше никогда не ощутят.
Были и исключения. Обычно именно те, кто справляется с суровыми испытаниями последнего года, добиваются славы.
Не последним из них стал тот, кто двенадцатого октября 1957 года впервые выступил с Бостонским симфоническим оркестром в качестве солиста-пианиста.
Нервно шагая к фортепиано и глядя на собравшуюся толпу многоуважаемых лиц, Дэнни Росси внешне отличался от того юноши в очках, который прошлой весной съехал из Элиот-хауса.
Он больше не носил очки.
Нет, его зрение не улучшилось — но его внешность серьезно изменилась.
Этой метаморфозой он был обязан одной влюбчивой поклоннице, которая прошлым летом работала на фестивале в Тэнглвуде. Увидев его при тех обстоятельствах, когда очки ему не требовались, она отметила, как притягателен был взгляд его серо-зеленых глаз — и как жаль, что этот взгляд скрывался от всех за очками. На следующий день он подобрал себе контактные линзы.
Выйдя на сцену «Симфони-холл», Дэнни осознал, каким полезным оказался совет его возлюбленной. Из зала послышались не только вежливые дружелюбные аплодисменты, но и шепот вроде: «О, какой он милый».
Его выступление было почти безупречным. Он всегда играл страстно. В последний момент волосы упали ему на лоб.
Бурные овации.
Он не знал, как долго длились аплодисменты. Его накрыло этой волной обожания, и он потерял ощущение времени. Он мог бы вечно оставаться на сцене, но Мюнш по-дружески обнял его за плечи и увел за кулисы.
Вскоре после того, как он зашел в свою гримерную, появились его родители. Потом, наступая друг другу на пятки, вокруг солнца по имени Дэнни Росси начали вращаться новые планеты — журналисты.
Вспышки засверкали, когда он пожимал руку Мюншу. Еще несколько снимков с его мамой и папой. Затем серия фотографий с первыми лицами музыкального мира, многие из которых приехали сюда из Нью-Йорка.
В конце концов Дэнни это надоело.
— Слушайте, ребята, — попросил он, — я чувствую, что очень устал. Как вы понимаете, я почти не спал прошлой ночью. Так что могу я попросить вас собрать оборудование и уйти? Ну, если вы уже сняли все, что нужно.
Большинство представителей прессы были довольны — они начали собираться. Но один из фотографов вспомнил, что требовалось сделать еще один снимок для статьи.
— Дэнни, — крикнул он, — как насчет фото, где вы целуете свою девушку?
Дэнни взглянул в сторону Марии, скромно одетой и едва не прятавшейся в углу. (Он несколько недель уговаривал ее прийти на концерт в качестве его «друга».) Он жестом показал ей подойти. Но она покачала головой.
— Нет, Дэнни, не надо. Я не хочу, чтобы меня фотографировали. Кроме того, это твой вечер. Я здесь просто как зритель.
Дэнни был вдвойне разочарован, потому что хотел бы, чтобы весь мир увидел его с такой сексуальной девчонкой, но уступил и сказал журналистам:
— Она к этому не привыкла. В другой раз, хорошо?
Представитель прессы неохотно ушел, а семья Росси вместе с Марией направились к лимузину с водителем, чтобы поехать в «Ритц», где администрация оркестра забронировала для них апартаменты.
По пути в отель Дэнни витал в облаках. Удобно устроившись на мягком кожаном сиденье, он мысленно повторял: «Поверить не могу, я звезда. Я чертова звезда».
Дэнни не представлял, какие радостные чувства овладеют им этим вечером, и специально просил родителей не устраивать шумную вечеринку. Он считал, что после выступления будет грустить, ведь с ним больше не было человека, который помог ему достичь таких высот. Но аплодисменты зрителей так опьянили его, что в тот момент он не мог думать ни о ком, кроме себя.
К нему зашли Мюнш и концертмейстер; они выпили по бокалу шампанского и вскоре удалились. На следующий день у них ожидался дневной концерт, и им надо было отдохнуть. Директор Бостонского симфонического оркестра привел с собой выдающегося человека, который не хотел ни на минуту откладывать знакомство с Дэнни.
Нежданным гостем оказался не кто иной, как С. Юрок[90], знаменитый во всем мире организатор концертов. Он сказал юному пианисту, что не только восхищается его работой, но и надеется, что Дэнни позволит фирме Юрока представлять его интересы. Он даже пообещал Дэнни, что уже в следующем году тот сможет выступать с главными оркестрами страны.
— Мистер Юрок, но меня ведь никто не знает.
— Зато все знают меня, — улыбнулся старик. — И большинство дирижеров, с которыми я собираюсь связаться, доверяют своим ушам.
— Хотите сказать, кто-то из них сегодня был в зале?
— Нет, но маэстро Мюнш решил, что сегодняшний концерт стоило записать на пленку. С твоего позволения я мог бы найти применение этим записям.
— Господи…
— Здравствуйте, мистер Юрок, — вмешался Артур Росси. — Я отец Дэнни. Если хотите, то завтра можем встретиться за завтраком.
Дэнни бросил на отца грозный взгляд, а затем повернулся к импресарио.
— Я польщен, сэр. Если можно, я хотел бы поговорить как-нибудь в другой раз…
— Конечно, конечно, — понимающе ответил Юрок. — Поболтаем, когда ты не будешь так занят.
Затем он вежливо пожелал им спокойной ночи и ушел вместе с дирижером. Теперь они остались вчетвером. Дэнни, его родители и Мария.
— Что ж, вот мы и остались нашей итальянской компанией, — пошутил Артур Росси. Он избегал смотреть на Дэнни, потому что знал, что всего пару мгновений назад переступил недавно заново определенную черту в их отношениях. Он боялся гнева Дэнни.
— Если никто не против, — сказала Джизела Росси, — я хотела бы выпить за того, кто сегодня был с нами в наших мыслях.
Дэнни кивнул, и они подняли бокалы.
— За Фрэнка Росси… — начал его отец.
И сразу же замолчал, услышав, как Дэнни, проявляя наивысшую степень самоконтроля, шепотом произнес:
— Нет, отец,
Повисло молчание. Затем миссис Росси пробормотала:
— В память о Густаве Ландау. Давайте помолимся, чтобы сегодня музыка Дэнни дошла до небес и такой замечательный человек мог бы гордиться им.
С угрюмым видом они выпили шампанское.
— Он был учителем Дэнни, — сказала она Марии.
— Я знаю, — тихо ответила она.
— Дэнни говорил мне, как сильно он… любил его.
Вдруг наступила пауза — никто не знал, что еще сказать.
Наконец заговорила Мария.
— Не хочу портить вечер, но уже поздно. Думаю, мне лучше вызвать такси и вернуться в Рэдклифф.
— Подожди минутку, я отвезу тебя, а потом водитель подкинет меня назад в Элиот, — предложил Дэнни.
— Нет-нет, — возразила она. — Оркестр снял тебе такой прекрасный номер. Тут тебе будет намного лучше, чем на железной кровати в Гарвардском общежитии.
Мария вдруг смутилась из-за своих последних слов. Вдруг старший Росси подумает, что она была у Дэнни в спальне?
В любом случае, Артур и Джизела быстро пожелали ей спокойной ночи и отправились в свой номер дальше по коридору.
Дэнни и Мария вместе спускались в лифте, стоя рядом и глядя прямо перед собой.
Когда они направились к двери, Дэнни осторожно остановил ее.
— Слушай, Мария, — прошептал он, — давай не будем сегодня расставаться. Я хочу быть с тобой. В смысле, хочу провести этот особый вечер с тем, кого действительно люблю.
— Я устала, Дэнни, правда устала, — тихо ответила она.
— Мария, пойдем наверх со мной, — умолял он. — Давай вместе останемся в том номере — как пара.
— Дэнни, я знаю, как много для тебя все это значит, — ласково сказала она. — Но мы не подходим друг другу. Это стало особенно ясно после сегодняшнего вечера.
— Что ты имеешь в виду?
— Я видела, как ты изменился. Я рада твоему большому успеху, но ты только что вступил в новый мир, где мне совсем неуютно.
Он старался не сердиться, но не мог сдержать себя.
— Это еще один способ сказать, что ты не будешь спать со мной?
— Нет, — взволнованно прошептала Мария, — сегодня я поняла, что в твоей жизни нет места для кого-то еще. Света прожектора хватает лишь на тебя одного.
Она развернулась и пошла по темному холлу в сторону выхода.
— Мария, подожди! — крикнул он. Его голос легким эхом отразился от мраморного вестибюля.
Она остановилась и сказала:
— Пожалуйста, Дэнни, не говори больше ничего. Я всегда буду с нежностью вспоминать о тебе.
И затем едва слышно добавила:
— Прощай.
И скрылась за вращающейся дверью.
В ночь своего величайшего триумфа Дэнни Росси стоял в пустом холле, одолеваемый и восторгом, и ощущением потери. Но наконец, размышляя в темноте, он убедил себя, что такова расплата.
За славу.
Тед и Сара теперь были совершенно неразлучны. Они выбрали почти одни и те же предметы и беседовали — когда не занимались любовью — в основном об античной литературе. Они даже выбрали схожие темы для диплома. Профессор Уитман курировал работу Сары, связанную с образами Эроса в эллинистической культуре — в частности, в произведениях Аполлония Родосского 91. А Тед заполучил самого Финли, под руководством которого будет проводить сравнительные исследования двух великих героинь Гомера, прямо противоположных друг другу — Елены и Пенелопы.
Каждый день они сидели за учебой в библиотеке Уайденер за одним столом, перемежая свои усердные старания глупыми записками друг другу на латыни или греческом.
Около четырех они пересекались с толпой спортсменов, которые шли на тренировку. Только у Теда и Сары игра проходила в новой комнате Эндрю.
Тем не менее, вернувшись в Гарвард после летнего отдыха, они оба все больше осознавали, что вся их идиллия, все счастливые дни в университете — все это когда-нибудь подойдет к концу. Или к новому началу.
Тед подал документы в гарвардскую аспирантуру по классическим языкам, и Сара тоже подумывала об этом, хотя ее родители намекнули, что не против оплатить годовую аспирантуру по европеистике.
Таким образом, они вовсе не выражали неодобрения ее отношений с Тедом. Они никогда его не видели и мало о нем знали — если знали вообще.
Сара же стала постоянным гостем на воскресных ужинах Ламбросов и чувствовала себя практически частью их семьи — мама Ламброс каждую неделю молилась о том, чтобы они действительно породнились.
Разделяя страстную любовь к античности и друг к другу, они не сомневались насчет своего будущего. Свадьбу они никогда не обсуждали. Не потому, что кто-то из них не верил в желание другого сочетаться браком. Просто они оба считали само собой разумеющимся то, что всегда будут вместе. Официальная церемония — это всего лишь формальность.
Им обоим было известно, что греческие слова «мужчина» и «женщина» также означают «муж» и «жена». В этом смысле, как и в духовном, они уже были женаты.
Вернувшись в Элиот-хаус перед последним учебным годом, Джордж ощущал себя американцем и гарвардцем не меньше своих однокурсников. Он так сильно жаждал знаний, что решил по-доброму расстаться со своими соседями и стал жить один.
— Теперь ты сможешь не спать хоть целыми ночами, — пошутил Ньюэлл.
Джордж чувствовал себя артиллеристом. Первый год учебы в Гарварде он оценивал обстановку. Все следующее лето прицеливался — выбирал идеальную тему для диплома. Кто мог лучше написать об «Отображении венгерской революции в советской прессе» лучше него? Как прозрачно намекнул доктор К., его работу даже могли бы опубликовать.
Теперь он был готов с помощью полученных боеприпасов устранить все преграды на своем пути к политическому триумфу.
Но чего он добивался на самом деле? Этот вопрос ему как-то задал Киссинджер, когда они сидели в его прохладном кабинете со стаканчиками чая со льдом.
— Ты мог бы преподавать в Гарварде, — уверял его Генри.
— Знаю, — улыбнулся Джордж. — Но разве твои цели ограничиваются именно этим, Генри?
Будто поменявшись ролями со своим учеником, его наставник неловко засмеялся и попытался ответить уклончиво и шутливо.
— Ну я, конечно, был бы не против стать императором. А ты?
— Я не прочь стать и президентом, — улыбнулся Джордж, — но даже у тебя нет права быть избранным. Значит, Генри, мы разделяем это разочарование. Нам обоим не суждено достичь вершины.
— Прошу прощения, мистер Келлер, — сказал Киссинджер, подняв вверх указательный палец. — Похоже, ты ошибочно считаешь, что страной управляют люди из Белого дома. Позволь мне тебя в этом разубедить. Они как квотербеки в американском футболе — во многом полагаются на советы тренера. Мы с тобой, Джордж, способны стать незаменимыми советниками. Это было бы здорово, как думаешь?
— Хочешь сказать, тебе больше по душе роль эдакого серого кардинала?
— Не совсем. Меня привлекает мысль о том, чего можно достичь с помощью власти. А достичь можно впечатляющих успехов, уж поверь мне.
Джордж с ухмылкой кивнул. Он поднял бокал и произнес тост:
— Побольше тебе власти, Генри.
Проведя лето на сборах Корпуса морской пехоты, Джейсон Гилберт вернулся в Кембридж загорелым и подтянутым. И еще более мускулистым.
Приехав, он сразу отправился навестить Элиота и Ньюэлла, которые поселились в новой двухместной комнате — отдельно от безумного венгра. За холодным пивом они делились рассказами о любви и войне. Ньюэлл проходил подготовку офицеров запаса на флоте и все лето кружил над Тихим океаном на авианосце. Перед тем как вернуться домой, он решил — как он сам выразился — «оторваться» и отправиться на недельку в Гонолулу. Теперь он с удовольствием описывал свой отдых в мельчайших деталях.
У Джейсона лето прошло несколько иначе, под обжигающим солнцем юга. Сначала — этот суровый сержант, который особенно невзлюбил всех студентов Лиги плюща. Однажды из-за какого-то мелкого нарушения он заставил Джейсона целый час бегать вокруг их базы под палящим солнцем — в армейских ботинках и при полном снаряжении.
— Так и умереть можно, — прокомментировал Элиот, открывая вторую бутылку пива.
— Это не настолько плохо, — обыденно ответил Джейсон. — Не забывай, я был в хорошей форме. Но конечно, делал вид, будто вот-вот умру от сердечного приступа.
— Отличный ход, — сказал Ньюэлл. — Я слышал, эти морпехи иногда оказываются настоящими садистами.
— Мне даже было жаль этого парня, — неожиданно заметил Джейсон.
— Почему? — спросил Ньюэлл.
— Я вроде как понимаю, чего он так истязал нас в лагере. Ведь в Вирджинии, вне базы, жизнь вовсе не так хороша, если, конечно, ты — не белый. Как-то в субботу получив увольнительные, мы отправились с ребятами в город поесть мороженого. Сидели себе в «Говард Джонсон», и вдруг этот сержант прошел мимо нас. И я, как придурок, взял и помахал ему, приглашая сесть с нами.
— Ну, и что в этом такого? — спросил Эндрю.
— Ты не поверишь, но он просто остановился и показал нам средний палец, а в понедельник взял и, черт возьми, заставил нас сделать столько отжиманий, что мы потом еле могли отрываться от земли.
— Не понимаю, вы же просто проявили дружелюбие, — удивился Эндрю.
— Конечно, но до наивного Джейсона Гилберта не дошло, что
— Охренеть, — сказал Ньюэлл. — И это в наши времена? Просто поразительно. Господи, Гилберт, ты наверняка обрадовался, что всего лишь еврей.
Посмотрев на своего товарища по команде и, как он считал, друга, Джейсон решил, как умелый боксер, уклониться от этого непредумышленного оскорбления.
— Ньюэлл, я прощаю тебе твои последние слова, потому что знаю, что ты от рождения тупой.
— Слушайте, ребята, у меня тут свежий «Регистр первокурсников», — быстро сменил тему Эндрю, всегда выступавший в роли миротворца. — Не взглянуть ли нам на новый урожай и сделать ставки?
— Я только «за», — ответил Ньюэлл, довольный уходом от щепетильной темы. — Что скажешь, старина Гилберт? Стоит нам обратить внимание на красоток из будущего выпуска 61-го?
Джейсон улыбнулся.
— По крайней мере, ты себе не изменяешь, Ньюэлл. Вечно от всех отстаешь. Я вчера времени даром не терял. Мой выбор — Морин Маккейб. И сегодня мы с ней идем в парк Норумбега.
Мы начинаем свои студенческие жизни, как в прямом, так и в переносном смысле, с унизительной зачетной зоны[91]. Но со временем приближаемся к радостной кульминации: на последнем курсе нам разрешается сидеть прямо у пятидесятиярдовой линии рядом с ректором университета и самыми выдающимися выпускниками, которым Гарвард с честью выделяет эти лучшие места.
Следующей осенью, в первый год после выпуска, мы по иронии судьбы снова окажемся в зачетной зоне. Поэтому наша компания решила, что в этом году прощальная игра против Йеля должна стать настоящей бомбой.
Мы с Ньюэллом связались с бывшими одноклассниками в Нью-Хейвене и договорились, чтобы нам соорудили специальный ярус с диванами.
Даже обустроили место для Гилберта, который отблагодарил нас тем, что попросил сестру Джули подыскать симпатичных (и, как мы надеялись, сговорчивых) девчонок из Брайрклиффа.
Клифф, где училась Джули, по сравнению с тем, что в Кембридже, штат Массачусетс, был гораздо больше похож на заведение для девушек, где особое значение придается красоте и очарованию. Конечно, у девчонок должны быть мозги, но студентки из Рэдклиффа, черт возьми, были настолько заумными — и боевыми, — что заставляли иногда забывать, для чего Господь создал женщину.
Нет, я ничего не имею против Рэдклиффа. Если у меня когда-нибудь будет дочь, я буду рад отдать ее именно туда. Но если говорить о женитьбе, то Брайр мне не по пути.
Джули Гилберт привела нам с Ньюэллом настоящих красоток. А мы познакомили ее с Чарли Кушингом из Йеля, весьма милым парнем. Это я так вежливо намекаю на то, что у него, при всех прекрасных манерах, совершенно отсутствуют мозги (серьезно, я по сравнению с ним просто Эйнштейн).
Наши места на Кубке Йеля были действительно шикарными. Мы сидели напротив пятидесятиярдовой линии среди разбросанных по всему сектору, словно конфетти на вечеринке, знаменитостей.
Четырьмя рядами ниже устроился президент Пьюзи и деканы, которые вежливо аплодировали при удачных бросках наших парней (что случалось нечасто).
Слева в десяти метрах от меня сидел Джон Кеннеди, сенатор Массачусетса, со своей милой женой Джеки. Они вели себя оживленнее остальных выпускников, сидевших в секторе для высокопоставленных лиц, и громко кричали, что Гарвард должен одолеть этих безумных, переоцененных и, увы, чересчур успешных йельцев.
К сожалению, даже активная поддержка сенатора не спасла наших ребята в тот день. Йель раздавил нас со счетом 54:0.
«Да к черту все, — думал я после игры во время праздничного ужина в колледже Брэнфорд, — этим йельцам и так нечем гордиться, пусть у них будет победа хоть в этой проклятой игре».
Как-то в начале декабря Сара с улыбкой спросила:
— Тед, может, тебе пора попросить моей руки у родителей?
— А что, если они откажут?
— Тогда на свадьбе просто будет двумя гостями меньше, — ответила она.
— Не понимаю. Так тебе важно их мнение или нет?
— Ничто и никогда не заставит меня расстаться с тобой, — сказала она. А затем робко, но искренне добавила: — Но я буду рада, если ты понравишься моему отцу. Я уверена, так и будет. Мама все равно не одобрит моего избранника, кем бы он ни был.
Тед, разумеется, волновался. Он очень хотел порадовать Сару и понравиться ее отцу. Поэтому весь предыдущий день потратил на то, чтобы как можно больше узнать о человеке, которым она так восхищалась.
Из справочника «Кто есть кто» он выяснил, что Филип Харрисон был выпускником Сент-Полз, Гарвард, 1933 года, морским офицером, награжденным медалью, а также одним из самых успешных банкиров в стране.
Более того, его имя часто упоминалось в «Нью-Йорк таймс», например, в связи с визитом к нынешнему президенту Белого дома для обсуждения особо щепетильных проблем экономики.
Он имел трех сыновей. Но не чаял души именно в дочери. А по словам Сары, был воплощением всех человеческих добродетелей.
«Боже, — подумал Тед, — если тут есть что-то от эдипова комплекса, у меня нет никаких шансов!»
— Думаю, синий отлично подойдет для рождественского ужина, Тед.
— Может, к ужину надеть серый фланелевый костюм, а в церковь пойти в синем?
Они рылись в вещах Эндрю, подбирая Теду богатый наряд на праздники, чтобы произвести наилучшее впечатление на семью Сары.
— Слушай, Ламброс, это неважно. Старик Харрисон не будет судить тебя по твоей одежке.
— Или по
Будучи другом, Эндрю решил не подпитывать ложных надежд Теда.
— Не стоит, Ламброс, она взяла бы тебя на свадьбу своей дочери официантом, но точно не женихом. Знаешь, бери
— Спасибо, что повысил мне самооценку, — проворчал Тед.
Эндрю наклонился к нему и взял друга за плечи.
— Неужели за три с половиной года в Гарварде ты этого не понял: дело не в том,
— Тебе легко говорить, Элиот. У тебя на чемоданах, наверное, до сих пор висят бирки с «Мейфлауэра».
— Ладно тебе, Тед, я бы с радостью поменялся с тобой местами. Какой прок в достоинствах предков, если я даже не могу найти девушку на новогодний вечер? Понимаешь, о чем я?
— Да, пожалуй…
— Хорошо. А теперь хватай свои модные костюмы и беги впечатляй ее родителей.
Двадцать третьего декабря они сели на «Мерчантс Лимитед». Хотя в душном поезде было полно голосистых студентов, болтавших или распевавших рождественские гимны и другие песенки, — такие как «Ты лишь охотничья собака» и «Синие замшевые туфли» 92, — Тед и Сара молча читали.
— Кто встретит нас в Гринвиче? — наконец спросил Тед, когда они выехали из Стамфорда.
— Скорее всего кто-нибудь из братьев. Папа перед праздниками обычно работает допоздна.
— И каковы мои шансы понравиться хоть кому-то из них?
— Пока трудно сказать, — ответила Сара. — Фиппи и Эван будут немного завидовать, ведь ты учишься в Гарварде, а их туда не взяли.
— Серьезно? И это со связями твоего отца?
— Папа же не волшебник, — улыбнулась Сара, — и баллы у них были далеко не самые высокие. Так что, Ламброс, вы с ним будете единственными гарвардцами за столом. Тебе от этого легче?
— Да, — признался Тед. — Как ни странно, это так.
В самом начале девятого они выбрались на тускло освещенную платформу, и Сара начала высматривать в толпе встречающих своих братьев. И вдруг радостно завопила.
— Папочка!
Тед застыл на месте, а она бросилась обнимать высокого джентльмена в дубленке. На его седую голову падал свет с соседней стоянки машин. Ему показалось, что прежде, чем они вместе подошли к нему, прошло несколько минут.
Филип Харрисон протянул руку.
— Рад познакомиться, Тед. Сара мне много о тебе рассказывала.
— Надеюсь, среди ее рассказов было хоть что-то хорошее, — ответил Тед, изо всех сил стараясь улыбнуться. — Большое спасибо, что пригласили.
Они проехали по Мерритт-паркуэй, затем по узкой дороге через лес и наконец оказались на подъездной дорожке у скромного — по сравнению с представлениями Теда — белого дома с зелеными ставнями, выдержанного в колониальном стиле.
Дэйзи Харрисон встретила их у входа и вела себя совершенно по-простому. Поцеловав дочь, она повернулась к гостю.
— Ты, должно быть, Теодор, — произнесла она, пожав ему руку. — Мы
Однако эта обычная вежливость давалась ей совершенно неубедительно.
Через несколько мгновений Тед уже сидел в окружении клана Харрисонов у пылающего камина с бокалом пунша. Прямо как на карикатуре из «Нью-Йоркера». Все они были одеты в простые вещи в духе «Аберкромби-энд-Фитч», отчего Тед в своем костюме-тройке и рубашке со строгим воротничком чувствовал себя чересчур нарядным.
Двое старших братьев показались ему довольно дружелюбными, хотя краткое «привет» от Фиппи и «приятно познакомиться» от Эвана прозвучали весьма сдержанно.
Четырнадцатилетний Нед встретил его гораздо теплее.
— Господи, Тед, — оживленно заговорил он, — вот ужас, как Йель разгромил Гарвард в этом году!
Именно такие беседы Тед научился поддерживать, пересекаясь с ребятами из Элиот-хауса.
— Понимаешь, Недди, — ответил он, — время от времени проигрывать Йелю — это как бы наш общественный долг. Чтобы они не чувствовали себя такими неполноценными.
Эта жуткая гарвардская чушь совершенно очаровала младшего Харрисона.
— Ого, — воскликнул Нед, — но разве проиграть 54:0 — это не слишком?
— Вовсе нет, — вмешалась в их разговор Сара. — В этом году ребята из Нью-Хейвена чувствовали себя очень неуверенно. Гарвард просто раздавил их по количеству получивших стипендию Родса[92].
— А это куда важнее футбола, — радостно добавил Филип Харрисон, выпускник 33-го года.
— Вообще-то, Тед, вся моя семья училась в Йеле, — заметила миссис Харрисон таким сладким голосом, что диабетик уже впал бы в кому. — А твои все из Гарварда?
— Конечно. — Тед хорошо подготовился к вопросам.
Сара мысленно улыбнулась и подумала: «Греки выигрывают очко у американцев».
В тот первый вечер установилась атмосфера на всю последующую неделю. Мистер Харрисон выглядел заинтересованным и дружелюбным. Старшие парни, появляясь дома после охоты на местных дебютанток, выказывали Теду небрежную любезность. Юный Нед, заветной мечтой которого было поступить в Гарвард, восторгался гостем своей сестры. А когда Тед провел с ним целый час, помогая со стихами Вергилия, он понял, что с радостью променял бы своих двух старших братьев на одного этого.
Но вот Дэйзи…
Как-то ночью Тед проснулся, услышав голоса мистера и миссис Харрисон из соседней комнаты. Они говорили оживленно и достаточно громко. Но что оказалось еще более неловким, предметом их ссоры был он сам — пусть его имя ни разу не упоминалось.
— Но Филип, его семья держит ресторан.
— Дэйзи, твой дед развозил молоко.
— Зато он отправил моего отца в Йель.
— А он
— Он простолюдин, Филип. Простак, простак, простак. Разве тебя не волнует будущее твоей дочери?
— Волнует, Дэйзи, — ответил мистер Харрисон, понизив голос. — Еще как волнует.
Их голоса затихли, оставив лежавшего в темной спальне Теда в недоумении.
В первое утро нового года, которое также было последним перед возвращением в Кембридж, Филип Харрисон предложил Теду прогуляться с ним по лесу.
— Думаю, мы должны быть откровенны друг с другом, — начал он.
— Да, сэр, — нерешительно отозвался Тед.
— Я в курсе того, как относится к тебе моя дочь. Но, уверен, ты заметил, что миссис Харрисон…
— Категорически против, — тихо проговорил Тед.
— Ну, это ты слегка преувеличиваешь. Скажем так, Дэйзи не очень хочет, чтобы Сара так рано связала себя узами брака.
— А ее можно понять, — сказал Тед, тщательно подбирая слова.
Пройдя молча еще несколько шагов, Тед набрался храбрости и спросил:
— А что
— Тед, лично я считаю, что ты умный, порядочный и серьезный молодой человек. Но мое мнение не должно на что-либо влиять. Сара сказала мне, что любит тебя и хочет выйти за тебя замуж. Для меня этого достаточно.
Он остановился, а затем медленно, слегка дрожащим голосом продолжил:
— Моя дочь — это самое дорогое, что у меня есть. Я лишь хочу, чтобы она была счастлива…
— Я сделаю все возможное, сэр.
— Тед, поклянись, что никогда не обидишь мою девочку, — продолжил мистер Харрисон.
Едва не потеряв дар речи, Тед кивнул.
— Да, сэр, — мягко ответил он, — я обещаю.
Они стояли лицом друг к другу. И хотя ни один из них не пошевелился, оба мысленно заключили друг друга в объятия.
Возможно, у меня все же есть будущее. Я мог бы стать сватом. По крайней мере, одна из устроенных мной встреч закончилась свадьбой.
Церемония проходила в прошлую субботу в Первой унитарной церкви Сиоссет, Лонг-Айленд. Невестой — кстати, очень миленькой — была не кто иная, как Джули, сестра моего приятеля Джейсона Гилберта. Счастливчиком оказался мой бывший одноклассник Чарли Кушинг, которого я прежде считал никуда не годным.
Видимо, я был не прав, потому что Джули забеременела уже после первой ночи, которую они провели вместе.
К счастью, о предстоящем материнстве узнали на ранней стадии, так что все успели устроить
Если честно, несмотря на вынужденность брака, я думаю, что они подходят друг другу. Джули — милая девушка, но до мадам Кюри ей далеко. Ее специализацией в Брайрклиффе, наверное, был поиск мужа. А теперь можно сказать, что она получила диплом с отличием.
Ведь Куш, как мы по-дружески называли его в подготовительной школе, принадлежит к настоящей бостонской элите, а его родословную можно проследить до колониальных времен. Гилберты же компенсируют отсутствие знатных предков своей активностью. Отец Джейсона — новатор в телевизионной индустрии и летает в Вашингтон так же часто, как самолеты «Истерн Шаттл».
Более того, если между семьями и была какая-то напряженность, они этого не показывали. Из Джули и Чарли вышла прекрасная пара, а старик Гилберт, к их восторгу, помог им устроиться в уютном доме в Вудбридже, чтобы Куш мог блестяще закончить учебу в Йеле.
На свадьбе я так растерялся, что сам тому удивился. Ведь Куш стал первым из нашей компании. Потому я и подумал, что, быть может, когда-нибудь и сам на это решусь. Хотя какая девушка в здравом уме захочет за меня замуж?
После свадьбы Ньюэлл и Эндрю залезли в «Корветт» Джейсона, и тот быстро домчал их обратно в Кембридж. Эндрю постепенно осознал, что Джейсон выглядел каким-то мрачным. Он даже ни разу не улыбнулся за весь день.
— Гилберт, ты, я вижу, не в духе, — сказал Эндрю, когда они подъезжали к Хартфордскому мосту.
— Верно, — коротко ответил Джейсон и прибавил газу.
— Потому что, как я понимаю, не одобряешь этот союз.
— Можно и так сказать, — процедил он сквозь зубы.
— На каком же основании? — поинтересовался Ньюэлл.
— На таком, что Кушинг — самый большой придурок из всех, кого я когда-либо встречал.
— Джейс, не слишком ли ты суров? — возразил Ньюэлл.
— Ни черта подобного, — ответил он. — Моей сестре только исполнилось восемнадцать. Неужели этот болван не мог быть чуть осторожнее?
— Может, они любят друг друга, — заметил Эндрю, склонный находить хорошее даже в самой плохой ситуации.
— Да хватит вам! — ударив рукой по приборной доске, взорвался Джейсон. — Они едва знакомы.
— Мне кажется, родители с обеих сторон были довольны, — утешил его Ньюэлл.
— Конечно, — ответил Джейсон. — Если у них и есть что-то общее, то это неприязнь к скандалам.
— Если глаза меня не обманывают, — сказал Ньюэлл, — твоему отцу Куш очень нравится.
— Ага, но только потому, что его предки сражались при Банкер-Хилле, — с сарказмом проговорил Джейсон.
— Мои тоже там сражались, — добавил Ньюэлл. — Я тоже нравлюсь тебе только поэтому, Гилберт?
— Нет. Если честно, ты вообще мне не нравишься, — полушутя ответил он.
— Дэнни, я думаю, ты совершаешь огромную ошибку.
Профессор Пистон попросил своего талантливого ученика зайти к нему в кабинет, чтобы обсудить планы на следующий год.
— Простите, профессор, но я не думаю, что выдержу еще один год учебы.
— Но занятия с Надей Буланже едва ли можно назвать скучными. Люди, скорее, скажут, что эта женщина и
— Но что, если мне отложить учебу — на год или два? Просто мистер Юрок предложил мне потрясающие выступления с главными оркестрами…
— А значит, ты жаждешь аплодисментов, Дэнни, — понимающе отозвался Пистон. — Жаль, что ты такой поспешный. Как только ты встанешь на этот путь, тебя подхватит водоворот событий и ты уже никогда не остановишься, чтобы уделить время учебе.
— Но я хочу воспользоваться этой возможностью. Даже если это прозвучит надменно, я думаю, что мог бы начать писать сам.
Профессор музыки задумался. Дэнни почувствовал его сомнения и продолжил настаивать на своем.
— Я правильно понимаю, сэр, что я, по-вашему, не готов стать композитором?
— Что ж, — медленно проговорил Пистон, как можно осторожнее подбирая слова, — большинство из тех, кто пошел учиться к Наде, уже были полноценными творцами. И все же она раскрывала в них нечто большее, отчего их последующие работы только выигрывали…
— Мне кажется, вы не ответили на мой вопрос, — вежливо сказал Дэнни.
— Ну, я думаю, что учитель обязан говорить правду, — ответил Пистон, опустив глаза. — Это основа всего образования.
Он замолчал, а затем озвучил свой вердикт.
— Дэнни, всем известно, что ты великий пианист и с годами станешь прекрасным дирижером, в этом я не сомневаюсь. Но на данном этапе твои произведения все еще… как бы это сказать? Сыроваты. То есть у тебя замечательные идеи, но не хватает подготовки. Именно поэтому я совершенно уверен, что тебе стоит потратить этот год на обучение у Нади.
Это задело самолюбие Дэнни. Слова профессора напоминали ему о статье из «Кримсон».
Взглянув на Уолтера Пистона, он подумал: «А чему научила Буланже вас? Ваши симфонии не
— Я наверняка затронул твои чувства, — заботливо проговорил Пистон.
— Нет-нет! Вовсе нет! Вы сказали, что думаете, и я ценю вашу искренность.
— Обещаешь подумаеть об этом еще разок? — спросил профессор.
— Конечно, — учтиво ответил Дэнни. А затем встал и вышел из кабинета.
Он не мог дотерпеть, пока доберется до своей комнаты, и позвонил в Нью-Йорк из будки на Гарвардской площади.
— Мистер Юрок, я согласен на концерты в любой точке мира — лишь бы фортепиано было настроено.
— Браво! — обрадовался импресарио. — Обещаю тебе увлекательный год.
Так Дэнни Росси, исполненный то ли храбрости, то ли безрассудства, возглавил свой курс. Стал первым, кто вынырнул из уютного и безопасного чрева Гарварда в холодные, кишащие акулами воды Настоящего Мира.
Темп мелодии весеннего семестра, словно стретта в фуге, ускорился к его концу. Казалось, не успел закончиться апрель, как уже начался май. У студентов последнего курса почти не оставалось времени подготовиться к выпускным экзаменам.
Некоторые из выпускников воспользовались этим последним шансом на нервный срыв.
В день экзаменов по истории и литературе Норман Гордон из Сиэтла, штат Вашингтон, бродил по берегу реки Чарльз — к счастью, его обнаружил его же научный руководитель.
— Привет, Норм, ты так быстро все написал?
— Нет, — с безумным блеском в глазах ответил выпускник, у которого до сих пор средний балл всегда равнялся пятерке. — Я понял, что мне совсем не нравится моя специальность. Сказать по правде, я вообще не хочу получать диплом. Я поеду на запад и займусь скотоводством.
— Вот как, — отозвался преподаватель и осторожно отвел его в медицинский корпус.
Там вместо преподавателей им занялись психиатры.
Но в некотором смысле юный Гордон преуспел в своем неосознанном стремлении: он так и не покинул стен родного университета.
— Это замечательная работа, — сказал Седрик Уитман в последнюю встречу с Сарой в Бойлстон-холле по поводу ее диплома. — Без лишней скромности могу сказать, что мое мнение разделяют все на нашей кафедре, кто прочел ее. Позволю даже заметить, что из нее может выйти докторская диссертация.
— Спасибо, — скромно улыбнулась Сара. — Но, как вы сами знаете, я не собираюсь идти в аспирантуру.
— Очень жаль, — сказал Уитман. — У тебя очень самобытный склад ума.
— Думаю, одного специалиста по классическим языкам в семье будет достаточно.
— Чем же ты собираешься заняться, Сара?
— Быть женой, а потом и матерью.
— Разве это исключает все остальное?
— Ну, мне кажется, я должна изо всех сил помогать Теду. А делать это мне будет легче, если я займусь какой-нибудь несложной работой. Летом буду учиться стенографии в школе Кэти Гиббс.
Уитман не смог полностью скрыть своего разочарования.
Сара почувствовала это и стала защищаться.
— Дело не в том, что Тед будет против, — объясняла она. — Просто…
— Прошу тебя, Сара, — перебил профессор, — ты не обязана оправдываться. Я все прекрасно понимаю. — При этом он подумал: «Естественно, Тед
Он поднялся, чтобы пожать ей руку и попрощаться.
— Приятно осознавать, что вы с Тедом останетесь в Кембридже. Может, зайдете как-нибудь к нам в гости. Я все же позволю себе одно предсказание. Думаю, вы оба скоро получите ключ «Фи-Бета-Каппа».
Предсказание Уитмана сбылось. Двадцать восьмого мая старейшее академическое общество Америки объявило имена избранных им выпускников, среди которых оказались Тед и Сара.
Также выбрали Дэнни Росси (неудивительно, раз его ждал диплом с отличием) и Джорджа Келлера, ради которого даже изменили некоторые критерии. Ведь он получил приз Элиота за свой диплом как за лучшую работу года в сфере общественных наук. А доктор К. в своем письме убедительно изложил поразительные достижения Джорджа за столь малый промежуток времени.
Джейсон Гилберт не удостоился никаких похвал за учебу, но продолжал свою прекрасную карьеру на теннисном корте. Он вдохновил своих подопечных на третью подряд победу над Йелем, а единодушное избрание Теда главой курса показало, что спортивные и умственные достижения ценятся одинаково. В день вручения дипломов он будет возглавлять процессию выпускников.
Кроме того, он получил приз Бингема как самый отважный спортсмен.
Но когда речь идет о наградах, гарвардцы не знают пресыщения. Поэтому никого не удивило, что Джейсон получил еще и стипендию Шелдона, которую дают студентам за особые успехи. Она покрывает затраты на год путешествий — с условием, что стипендиат не будет где-то формально учиться. Мистер Шелдон знал, как осуществить мечту выпускника.
Количество его наград поразило даже морскую пехоту: ему отложили службу, чтобы дать насладиться поездкой.
(«Вообще-то, это как раз подходящее время. Сейчас у нас затишье между войнами», — пошутил его командир.)
Джейсон стал настолько известен, что о нем услышали и те студенты, которые никогда не читали спортивный раздел «Кримсон». Однажды вечером к нему явился нежданный гость.
— Да, чем могу помочь?
— Эй, что же привело ко мне Ходячий словарь? Нечего больше сказать?
— Хорош глумиться, — возразил Джордж Келлер. — Я пришел тебя кое о чем попросить.
— Меня? Джордж, но я же просто тупой качок.
— Знаю, — с легкой улыбкой ответил тот. — Именно поэтому ты и можешь мне помочь.
— Как? — спросил Джейсон.
— Научишь меня играть в теннис, Гилберт? Я был бы крайне признателен.
Джейсон, казалось, был сбит с толку.
— Почему в теннис? И почему я?
— Это же очевидно, — сказал Джордж. — По прошлому лету я понял, что это самый… как бы выразиться?.. выгодный в социальном плане вид спорта. А ты, конечно же, самый опытный из всех, кто им занимается в Гарварде.
— Я глубоко польщен, Келлер. Но, к сожалению, на следующей неделе мне предстоит надирать задницы всем, кто захочет разделаться со мной на играх Национальной ассоциации. У меня совсем нет времени.
Предвкушение на лице Джорджа Келлера сменилось досадой.
— Я готов заплатить тебе, Джейсон. Сколько скажешь.
— Дело не в деньгах. Я позанимался бы с тобой бесплатно…
— Когда? — поспешил спросить Келлер.
— Черт, я не знаю, — сказал Джейсон, чувствуя себя припертым к стене, — может, как-нибудь на выпускной неделе.
— Восьмого, в воскресенье — в пять часов? На это время не запланировано никаких мероприятий.
Этот парень знает наизусть все расписание!
— Ладно, — со вздохом сдался Джейсон. — Ракетка у тебя есть?
— Конечно, — ответил Джордж, — и мячи тоже.
— Я в этом и не сомневался, — пробормотал Джейсон, закрывая дверь.
Джордж Келлер светился от радости. Даже этот высокопарный специалист по английскому языку не уловил сарказма[94].
Когда вывешивали результаты экзаменов, Эндрю Элиот уже ждал у кафедры истории. Это был один из тех редких случаев, когда он вспотел вне футбольного поля.
Из кабинета заведующего вышла секретарша и прикрепила список баллов к доске объявлений. Толпа студентов бросилась вперед.
К счастью, Эндрю был достаточно высоким, чтобы разглядеть что-то поверх голов. Увиденное его поразило. Он в оцепенении вернулся в Элиот-хаус и позвонил отцу.
— Черт, в чем дело, сынок? В этот час звонки еще дорогие.
— Пап, — как в тумане пробормотал Эндрю. — Пап, я хотел, чтобы ты узнал первым…
Парень замолчал.
— Давай, мой мальчик, не тяни. Этот разговор обойдется тебе в целое состояние.
— Пап, ты не поверишь, но я сдал выпускные экзамены. Я получу диплом.
В первые мгновения эти слова лишили отца Эндрю дара речи.
Наконец он сказал:
— Это
Чтобы унять боль нашего символичного перерождения, в Гарварде устраивают целую серию мероприятий на всю Выпускную неделю, и главным ее событием станет священный обряд вручения дипломов в четверг утром.
Воскресное богослужение в Мемориальной церкви прошло довольно беспорядочно. По крайней мере, так я слышал от одного из тех, кто все-таки туда пошел. Интересно это было не многим.
Официальный танцевальный вечер в понедельник, почему-то названный Выпускным пиром, привлек куда больше народу. Во внутреннем дворике Лоуэлл-хауса собралась половина всего курса; парни в смокингах танцевали до рассвета под саксофон оркестра Леса и Ларри Элгарта.
Наверное, если у этого мероприятия и была некая образовательная цель — а она, как я предполагаю, есть в Гарварде у всего, — то она заключалась в том, чтобы показать нам, каково это быть человеком средних лет.
Музыканты иногда обращались к современным мелодиям — пару раз сыграли ча-ча-ча, которое сейчас на пике танцевальной моды, и кое-что из Элвиса. Но это были спокойные и медленные песни вроде «Love Me Tender».
Ах да, у нас были спутницы. Стыдно сказать, но мы с Ньюэллом договорились выменять у Джейсона одежду, как тогда с Тедом Ламбросом. И нам достались его поношенные вещи.
Но, естественно, поношенные вещи от Гилберта все равно были в отличном состоянии. Как сказал бы Джо Кизер, «почти как новые». Вот только хороши они только на Джейсоне.
Поэтому, пока он танцевал с той невероятной блондинкой (журналисткой, пишущей о теннисе, которую он подцепил на каком-то турнире), моя так называемая спутница по имени Люси и Мелисса, которая должна была составлять компанию Ньюэллу, старались оставаться в поле зрения Джейсона в надежде, что им перепадет хоть один танец с главой курса.
Нечего и говорить, что даже с нашим заметным шармом ни Дики, ни мне не удалось дойти с нашими девушками до первой базы. Но мы хотя бы провели вечер с красотками, а для большинства это, подозреваю, было основной причиной ходить на танцы. Думаю, только с десяток или около того пар — таких, как Тед и Сара, — были настоящими парами.
Завтра вечером нас ждет еще одно веселое мероприятие, для которого Гилберт уже подобрал мне компанию, — ночной круиз по Бостонской гавани. Ньюэлл не пойдет, потому что, по какой-то необъяснимой причине, боится, что его укачает. И как он будет выглядеть на следующее утро, когда его будут награждать званием морского офицера?
Но пока продолжается этот фальшивый праздник, я не перестаю удивляться, почему ему никто не радуется.
Мне кажется, я пришел к глубокому умозаключению. Наш выпуск — это вовсе
Напротив, все время, проведенное здесь, было лишь затишьем. Прекращением огня в борьбе за славу и силу. Через два дня снова раздадутся выстрелы.
Хотя в начале Выпускной недели постоянно шел дождь, четверг, 12 июня 1958 года, вероятно, благодаря связям Гарварда на Самом Верху, выдался жарким и солнечным днем — идеальным для 322-й университетской церемонии вручения дипломов.
Казалось, нарядились все. Выпускники взяли напрокат черные шапочки и мантии, а докторанты были в ярко-розовом. Открывавший церемонию был в костюме шерифа графства Мидлсекс образца восемнадцатого века и приехал верхом на коне.
За Тедом и еще двумя главами процессии шли выпускники 58-го года — через Гарвард-ярд и Университетский зал к просторному участку между Мемориальной церковью и библиотекой Уайденер. Каждый год здесь на несколько часов появлялись ряды деревянных скамеек, и эта лесистая местность, словно по волшебству, превращалась в «Трехсотлетний театр».
По традиции последних трех веков торжество начиналось с речи на латыни, которую понимали, возможно, человек шестнадцать, а остальные делали вид, что понимают.
В этом году оратором стал Теодор Ламброс из Кембриджа, штат Массачусетс, — две недели назад его выбрали для этого на факультете классических языков. Его речь называлась «De optimo genere felicitatis» — «О высшей форме счастья».
Задача оратора, произносящего приветственную речь, — поприветствовать, как следует из ее названия, высокопоставленных лиц в порядке иерархии. Сначала президента Пьюзи,
Но на самом деле собравшиеся ждут традиционного приветствия девушек из Рэдклиффа (которое, конечно, произносят в самом конце).
«Nec vos ommittamus, puellae pulcherrimae Radcliffia-nae, quas socias studemus vivendi, ridendi, bibendi…»
«Не забудем и о вас, Прекраснейшие девы Рэдклиффа, Чьего общества в жизни, смехе и застолье мы добиваемся со всей страстью…»
Раздались аплодисменты двадцати тысяч пар рук. Но никто не хлопал сильнее, чем исполненная гордости семья Ламброс.
После всех приветствий оратор должен произнести краткое напутствие, и Тед решил сказать, что высшая форма счастья — это по-настоящему бескорыстная дружба двух людей.
Вскоре после этого президент Пьюзи велел всем выпускникам 58-го года встать, а представителям курса взойти на ступени Мемориальной церкви, чтобы присоединиться к «братству образованных людей».
Сначала на подиум поднялся Глава процессии Джейсон Гилберт, чтобы получить от имени всех символичный диплом.
Сидя рядом со сценой в секторе для родственников, отец Джейсона услышал женский голос:
— Он прямо как герой из книг Фицджеральда.
Мистер Гилберт повернулся, чтобы попросить свою жену говорить потише. Но увидел, что Бетси плачет, а комплимент произнесла другая женщина, сидевшая в их ряду. Он улыбнулся и подумал: «На всем чертовом кампусе нет более гордого отца, чем я».
Конечно, он был не прав. Среди присутствующих было около тысячи отцов выпускников 58-го года, которые разделяли друг с другом чувства радости и гордости.
Четыре года назад в Гарвард поступили 1162 молодых человека. Сегодня 1031 из них получил диплом. Только чуть больше десяти процентов не окончили университет. Как сказали бы древние римляне, им устроили децимацию.
Возможно, некоторые из вылетевших восстановятся и закончат учебу. Другие же отказались от намерений стать гарвардцами — либо лишившись разума, либо покончив с собой. Но сегодня о них никто не вспоминал: это было время поздравлений, а не сочувствия.
Даже Джейсон не подумал о Дэвиде Дэвидсоне, своем соседе по комнате на первом курсе, который все еще находился в психиатрической клинике Массачусетса, непоколебимый в своих мечтах о будущей славе, несмотря на временные трудности.
Через полчаса выпускники разделились на несколько групп, чтобы отправиться на обед в своих домах.
В Элиоте совместная трапеза Арта и Гизелы Росси с Дэнни одновременно была прощальной. На следующее утро он возвращался в Тэнглвуд — этим летом уже в качестве солиста. Чтобы потом поехать в Европу, где начинается концертный тур, устроенный для него Юроком.
Его мать не могла не поинтересоваться, почему с ними не оказалось Марии — ей очень понравилась эта девушка.
Арт Росси проявил большее понимание.
— Ладно тебе, милая, — прошептал он, — наверное, она была просто временным увлечением. Дэн еще слишком молод и умен, чтобы так быстро остепениться.
Дэнни притворился, что так и есть, и улыбнулся. Хотя в душе он был огорчен: когда он попросил Марию быть его спутницей «в память о хорошем», она отказала.
Джордж Келлер обедал в одиночестве, сидя на ступеньках во внутреннем дворике. Никто из его близких в тот день явно не присутствовал. Тогда к нему подошел Эндрю Элиот.
— Привет, Джордж, — дружелюбно сказал он, — ты не сделаешь одолжение? Присоединяйся к нашему столу и поболтай с моими сводными сестрами. Я, правда, не помню имен половины из них, но они милые.
— Спасибо, Эндрю, это очень приятно. Я буду восхищен возможностью присоединиться к вам.
Когда Джордж поднялся, чтобы пойти к столику семьи Элиот во дворике Элиот-хауса со своим однокурсником Эндрю с той самой фамилией, тот прошептал ему:
— Джордж, твой английский просто потрясающий. Но не говори «я восхищен». Лучше скажи моей сестре — любой из них, — что она восхи
Позже тем днем они окончательно разделились. Теперь они стали тысячей атомов, направлявшихся в разные стороны с разной скоростью.
Станут ли они когда-нибудь единым целым?
И были ли они им когда-нибудь?
Сегодня поженились Тед и Сара. Я был шафером — наверное, потому, что так долго «сдавал» им комнату. («Живи мы в Средневековье, тебе бы досталось
По множеству причин все прошло просто и без затей. Начнем с того, что Сара принадлежит к англиканской церкви, а Тед, естественно, — к греческой православной. И дело не в том, что семья Ламброс требовала проведения каких-либо священных ритуалов, нет, ничего такого. Но Дэйзи Харрисон, похоже, решила, что церемонию лучше провести на нейтральной территории — в часовне Аплтона, позади Мемориальной церкви, у почтенного Джорджа Лимана Баттрика, университетского проповедника.
Это, если я правильно понял замысел Дэйзи, избавило их от множества проблем, позволив сохранить хотя бы видимость высшего класса.
Конечно, она мечтала, что ее единственная дочь выйдет замуж в Церкви Христа в Гринвиче, величественном святилище, созданном во славу Господа (не без помощи богатых местных прихожан).
Но церемония не стала помпезной по двум причинам. Во-первых, Дэйзи не желала, чтобы
Поэтому все свелось к скромной — но, несомненно, впечатляющей — гарвардской часовне, прекрасному пению университетского хора и, что, пожалуй, самое главное, небольшому числу гостей — в основном студентов.
Для потомков отмечу, что я
Мне досталось идеальное место, откуда я мог наблюдать и за участниками церемонии, и за собравшимися, и откуда было прекрасно видно, где находился эпицентр эмоций. Больше всех плакала миссис Ламброс, что неудивительно. А из всей семьи Сары слезы приходилось сдерживать только одному человеку. Самому Филу Харрисону.
Думаю, не стоило ожидать проявления чувств от матери Сары. Она их и не проявляла. Напротив, вела себя так, будто семья Теда — это просто бедные родственники, которых нельзя не пригласить. Я слышал, как она сказала миссис Ламброс: «Надеюсь, вы понимаете, что ваш сын стал частью одной из старейших семей Америки».
Дафна перевела матери ее слова, а затем — ее ответ миссис Харрисон: «Мама говорит, что вы хорошо сохранились».
Что-то могло потеряться при переводе, но точно не симпатия.
Для приема Дэйзи сняла роскошный номер в «Ритц». Чтобы подчеркнуть единение церквей на этом мероприятии, она выбрала шампанское «Дом Периньон» — из уважения к его создателю-католику. В общем, благословенные пузырьки изобретенного Домом напитка наполнили каждый бокал, а вскоре и каждую голову.
Думаю, в тот день миссис Харрисон была кое-чем удивлена. Прежде всего, вся семья Ламброс была одета явно в западном стиле (в основном вещи «Брук Бразерс» от Джо Кизера). По словам Сары, она предполагала, что они повяжут на головы платки, или как там еще одеваются греческие крестьяне.
Но отвратительнее всех на празднестве себя вели ее старшие сыновья. Фиппи и Эв довольно опрометчиво предположили, что сумеют одолеть мастеров Элиот-хауса в поглощении спиртного — в этом нам нет равных.
К своему разочарованию (и, как следствие, головной боли), они узнали, что во всей Франции — и уж тем более в Бостоне — не найдется столько шампанского, чтобы свалить с ног бездонного Ньюэлла. Даже спортсмен Джейсон Гилберт становится настоящим пьяницей, когда дело касается шампанского.
В общем, понимая, что мои обязанности шафера были важнее, чем даже эта редкая возможность поглотить неограниченное количество марочного вина, я оставался (относительно) трезвым, дабы выполнить свой долг до конца.
Благодаря этому мне выпал шанс поболтать со стариной Харрисоном, двадцать пятая годовщина выпуска которого по счастливой случайности совпала с нашим вручением дипломов. Он признался, что мероприятие показалось ему очень трогательным.
Лично я не могу даже представить, что будет со мной через двадцать пять лет. Мои планы о будущем меняются каждый день.
Никто не знал, где они проведут медовый месяц. Кроме меня, конечно. Потому что, несмотря на их возражения, я настоял на том, чтобы молодожены устроились в нашем пустующем летнем домике в Мэне. Мне была приятна мысль о том, что это местечко послужит благой цели.
Не подумайте, что моя помощь Ламбросам всегда была безвозмездной. Когда букет Сары поймала ее кузина Кит из Чикаго, она попросила меня за ней присмотреть.
Я понял намек и с удовольствием развлекал ее следующие несколько дней. И ночей.
На свадьбах такое бывает.
Дэнни Росси и представить не мог, что астма, которой он страдал в детстве, позднее поможет его музыкальной карьере.
Большинство его однокурсников, которым не дали отсрочку от армии, маршировали и салютовали, отдавая долг родине; Дэнни же попал в категорию 4-Ф, а значит, мог свободно колесить по миру, где
Сначала могло показаться, что Юрок подбирал концерты для своего юного дарования неразборчиво и даже беспорядочно — с любыми свободными оркестрами. Но опытный импресарио имел тщательно продуманный план.
Он хотел показать Дэнни требовательным дирижерам и утонченной публике. Приучить его к суровым, критичным взглядам. Короче говоря, отшлифовать его музыкальные навыки, закалив при этом дух.
Чего старик не ожидал, так это виртуозной способности Дэнни общаться с журналистами. Все отзывы в прессе о нем были благосклонными.
Он очаровал Лондон, сыграв Брамса с Бичемом и Королевским филармоническим оркестром, после чего полетел в Амстердам, где играл Моцарта с Хайтинком и Консертгебау.
Затем был Париж и сольный концерт в зале Плейель (Бах, Шопен плюс Куперен и Дебюсси в угоду французам). По мнению «Ле Фигаро», Росси был «
Вечером после заключительного выступления Дэнни в Берлине фон Караян устроил полночный ужин в отеле «Кемпински» с генеральным директором студии «Дойче граммофон рекордс». На следующее утро Дэнни получил контракт на пять альбомов.
— Ну, — с гордостью обратился юный пианист, сидя в увешанном портретами кабинете Юрока и наблюдая, как импресарио просматривает его папку с отзывами, — что думаете?
Старик поднял взгляд и улыбнулся.
— Я думаю, мальчик мой, ты только что покорил Нью-Хейвен.
— Простите?
— Ты не знаком с этим театральным выражением? Когда продюсер хочет поставить шоу в Нью-Йорке, сначала он должен опробовать его в небольшом городке вроде Нью-Хейвена.
— Хотите сказать, что Лондон, Амстердам и Париж были «пробными городами»?
— Именно, — уверенно ответил Юрок. — По сравнению с Нью-Йорком любой другой город — просто Нью-Хейвен. Преуспев
— Как вы думаете, когда я буду готов к «большому успеху»?
— Я с радостью сообщу тебе точную дату, — сказал организатор концертов, небрежно потянувшись за документом, лежавшим на его антикварном столе. — Пятнадцатого февраля 1961 года, с Ленни и Нью-Йоркским филармоническим. Он предлагает сыграть что-нибудь из Бетховена.
— До этого еще целый год. А чем я буду заниматься все это время — кроме того, что нервно грызть ногти?
— Дэнни, — по-отечески обратился к нему Юрок, — я тебе импресарио или нянька? Будешь ездить и играть в других Нью-Хейвенах.
Рекламная кампания прошла настолько успешно, что в вечер дебюта Дэнни в Нью-Йорке публика Карнеги-холла была настроена скорее преклоняться, чем осуждать.
Во время продолжительных бурных оваций в конце выступления Бернстайн вытащил Дэнни к дирижерскому подиуму и поднял вверх его руку, словно тот выиграл боксерский матч. Дэнни действительно стал новым чемпионом мира. Это была его главная победа.
Прием состоялся в роскошном пентхаусе одного из попечителей оркестра. Дэнни хоть и стал теперь большой знаменитостью, но точно не считал себя величайшей из присутствовавших там звезд.
Пришли известные актеры, у которых всего несколько лет назад он мог лишь робко попросить автограф. Были и добившиеся всемирного признания музыканты, а также видные политические фигуры. Фотомоделей явилось не меньше, чем официанток в форменной одежде, разносивших икру.
Невероятно, но все они хотели пообщаться с
Он ожидал, что его попросят сыграть. В центр гостиной ввезли рояль «Стейнвей» и подняли крышку.
Дэнни посчитал, что в такой поздний час, после напряженного вечера, он будет не в лучшей форме, чтобы сыграть что-то из классики, и преподнес небольшой
Прежде чем сесть за инструмент, он произнес краткую речь.
— Леди и джентльмены, — начал он, — я готов благодарить всех вас вечно. Но простите, что я упомяну отдельно только двух людей. Во-первых, спасибо мистеру Юроку за то, что поверил в меня и поддерживал все это время…
— Извини, мальчик мой, это ты поддерживал меня, — пошутил импресарио.
— И если Ленни не возражает, я хотел бы выразить ему свою признательность за роялем.
Дэнни начал с изобилующей
— Что еще? — простодушно спросил Дэнни. — У меня заканчиваются идеи.
Бернстайн улыбнулся и предложил:
— Почему бы не преподнести остальным то, что ты сделал для меня?
Дэнни кивнул, снова сел за рояль и еще почти полчаса играл песни из «Моей прекрасной леди» в джазовых аранжировках, а также популярные мелодии Коула Портера, Роджерса и Харта, Ирвинга Берлина. Пока наконец не признался, что выбился из сил.
Позже тем же вечером щеголеватый, важного вида мужчина махнул перед ним визитной карточкой и пробормотал что-то о записи альбома сыгранных им импровизаций. Как только мужчина ретировался, к нему подошла невероятно грациозная брюнетка и сладким тоном проговорила:
— Мистер Росси, мне очень понравилось ваше сегодняшнее выступление. Надеюсь, мы с Джеком сумеем как-нибудь заманить вас в Белый дом и попросить сыграть в узком кругу.
Страшно уставший и слегка опьяневший, Дэнни сначала лишь вежливо кивнул и произнес:
— Мне очень приятно. Спасибо.
Лишь когда она изящно развернулась и ушла, Дэнни осознал, что только что разговаривал с женой президента США.
Я полагал, что после университета отправлюсь в большое плавание — но только не в прямом, а в переносном смысле.
Но я действительно пересекаю Атлантический океан на корабле Военно-морского флота США. Зная о выдающихся заслугах моей семьи на этом поприще, я намеренно не желал ступать на тот же путь, чтобы не затеряться в их следах.
Но получив внезапно повестку о начале службы через девяносто дней, запаниковал и подумал, что не хочу провести следующие два года своей жизни, маршируя по какому-то болоту. И пошел на флот. Что может быть плохого в том, чтобы служить на корабле? Там хотя бы негде маршировать.
Я узнал, что это не так. Жизнь матроса может стать адом. Если мой бывший сосед по комнате Ньюэлл служит лейтенантом на базе в Сан-Франциско и выкрикивает приказы всему экипажу корабля, который ходит в тропики, то я решил, что хочу увидеть жизнь без прикрас. Поэтому смотрю на флот глазами простого парня, рядового солдата.
В общем, после начальной подготовки меня отправили обычным моряком на эсминец «Сент-Клэр». Наша задача — сопровождать военный корабль США «Гамильтон» в качестве эдакой океанской няньки. Сначала у меня было две обязанности. Во-первых, поддерживать порядок на «Сент-Клэр». Или, другими словами, драить палубы. Во-вторых, служить козлом отпущения для нашего главного корабельного старшины, который почему-то сразу меня невзлюбил. Я не мог понять почему. Я ни разу не упомянул, что учился в Гарварде или что вообще окончил университет. (Потом кто-то сказал мне, что он счел меня «вызывающе вежливым» — что бы это ни значило.)
Но этот парень просто зациклился на том, чтобы досадить мне. Когда я не выполнял всю сверхурочную работу, которую он поручал, и не нес вахту, он врывался к нам в каюту и реквизировал как «макулатуру» то, что я читал в тот момент.
Однажды я попытался ему отомстить.
Вечером в кают-компании я намекнул, что собираюсь лечь пораньше и почитать, после чего поспешил устроиться на койке… с Библией. Естественно, через несколько минут он вломился в каюту и, даже не взглянув на книгу, вырвал ее у меня из рук с криком: «Матрос, ты загрязняешь свой разум!»
Именно в ту минуту я в присутствии еще двух ребят сказал, что всего лишь обогащал свою душу чтением Священного Писания.
Он сумел произнести лишь изумленное «Вот как!», положил книгу на мою койку и вышел из каюты.
Да, я победил в той битве. Но, к сожалению, проиграл войну.
После этого он издевался надо мной круглые сутки. Однажды я дошел до такого отчаяния, что хотел уйти в самоволку. Правда, до ближайшего берега тогда была тысяча километров. Пожалуй, в сухопутных войсках все же есть свои преимущества.
Если это и есть настоящая жизнь, то с меня хватит. И если я хочу выжить на флоте, мне надо выбираться с палубы.
Когда я точно знал, что тот парень находится на другом конце корабля, я отправился к первому лейтенанту, чтобы попросить о переводе. Не упоминая об истинных причинах, просто сказал, что, возможно, обладаю и другими способностями, которые могут пригодиться флоту.
— Например, какими? — спросил тот.
«Действительно, какими?» — подумал я. Но выпалил, что у меня есть тяга к письму. И это, похоже, его впечатлило. Так что, к разочарованию моего старшины, он не сумел довести меня до побега с корабля — меня перевели на информационный пост.
Здесь я служу кем-то вроде редактора и журналиста, пишу для различной внутренней прессы флота, а также переправляю наиболее интересные статьи в Вашингтон для широкой аудитории.
Работа, в принципе, классная. Правда, мой единственный шанс на сенсацию для информационного агентства подвергся цензуре капитана. Сам-то я посчитал, что у меня получилась отличная история. Увлекательная, волнующая, удивительная и все такое — даже немного юморная. Но в высших эшелонах почему-то решили иначе.
На прошлой неделе, когда мы входили в Средиземное море, выдалась очень туманная и мрачная ночь. (Эффектное начало, не правда ли) И в этой опасной тьме мы столкнулись с другим кораблем. Никто не пострадал, но в следующем порту захода пришлось произвести кое-какой ремонт.
Мне показался занятным тот факт, что мы действительно столкнулись с кораблем — с нашим
Но капитан был иного мнения. Он утверждал, что с американскими кораблями подобного никогда не случается.
Учитывая, что задача репортера — рассказывать правду, я отметил, что именно это с нами и произошло.
Тогда он взорвался и выдал столько синонимов к фразе «недостаток ума», что их хватило бы на целый словарь. Суть его высказывания заключалась в том, что американский ВМФ может совершить промах, но об этом никто и ни при каких условиях не будет сообщать прессе.
Меня демобилизуют через один год, три месяца и одиннадцать дней.
Если повезет, то даже с почетом.
Хотя до этого еще далеко.
Сара окончила курс с лучшим результатом.
Вообще ее предыдущий опыт в учебе никак не указывал на то, что она превзойдет однокурсниц по Рэдклиффу в стенографии и машинописи. Однако уже после первого лета занятий она записывала текст с поразительной скоростью в 110 слов в минуту, а печатала, ко всеобщему изумлению, 75 слов в минуту.
— Я считаю, твои шансы на рынке труда уже достаточно хороши, — честно сказала миссис Холмс, глава летних курсов. — С твоей скоростью и образованием ты более чем готова стать управляющим секретарем. Думаю, тебе пора просмотреть объявления о работе.
Воодушевленные ее словами, Сара и Тед принялись изучать газеты. В Кембридже было так много вакансий, что она вполне могла найти место неподалеку от их квартиры на Гурон-авеню.
После первых двух собеседований у нее появилось два предложения — и настоящая дилемма. Секретарем вице-президента Гарвардского траста она получала бы целых семьдесят восемь долларов в неделю, а в Университетском издательстве — всего пятьдесят пять, причем за большее количество часов. Понятно, какая должность больше понравилась и мужу и жене.
Издательство, прежде всего, находилось ближе к дому (в метель к нему можно было скатиться по горке). К тому же там обещали карьерный рост. («С вашим знанием языков вы быстро продвинетесь до литературного редактора», — сказала миссис Нортон, руководитель отдела кадров, заметив реакцию Сары на предложенную зарплату.)
Пожалуй, самым привлекательным для них обстоятельством была возможность получать новости литературного мира из проверенного источника. Они первыми узнают, кто и о чем пишет новую книгу, примут ее или нет. Эта информация может стать бесценной, когда Тед будет искать работу.
Учеба в аспирантуре оказалась гораздо серьезнее, чем он ожидал. Чтобы получить докторскую степень, нужно было изучить дико сложные курсы лингвистики, сравнительной грамматики, стихосложения, латинской стилистики и так далее. К счастью, жизнь подарила ему спутницу, с которой он каждый вечер мог обсуждать эти понятные немногим учения.
Еще с того лета, когда они начали жить вместе, Тед настаивал, что ужин всегда будет готовить он. Но теперь, когда повару необходимо было подготовиться к занятиям, прежде чем идти на кухню, Саре пришлось бы ждать
Из-за этого перед ней возникла деликатная проблема. Какая женщина в здравом уме откажется от вкуснейшего ужина при свечах и музыке с отборным греческим вином, подаваемого опытным официантом, — который затем сядет рядом с ней и скажет, как сильно ее любит? А после ужина отправится с ней в постель.
Как может женщина сказать такому мужу, что, несмотря на все очарование вечера, утром она едва не засыпает за печатной машинкой? Поэтому Сара нашла единственный выход из этого затруднительного положения — научилась секретам семейной кухни у самой Мамы Ламброс. Так она смогла начинать готовить ужин, пока Тед еще боролся с индоевропейской этимологией.
Таласса Ламброс была польщена интересом невестки и сделала все возможное, чтобы ускорить ее кулинарное обучение. В ее программу входили и подробные записи рецептов, которые Сара усердно изучала.
К январю она была достаточно уверена в своих навыках, чтобы самостоятельно приготовить ужин. И как нельзя вовремя — ведь в конце весеннего семестра Теда ожидала целая серия экзаменов по языкам.
Необходимость учить немецкий его просто убивала. «Черт возьми, — нередко думалось ему, — почему на этом сложном до абсурда языке написано
После одного из таких занятий он взглянул на нее и с неподдельной искренностью сказал:
— Сара, что бы я без тебя, черт возьми, делал?
— Ну, наверное, соблазнял бы какую-нибудь симпатичную студентку.
— Даже не смей так шутить, — прошептал Тед, притягивая ее к себе.
Благодаря поддержке Сары Тед успешно преодолел экзаменационные трудности и начал писать диссертацию о Софокле. И получил в награду должность аспиранта-преподавателя на гуманитарном курсе Финли.
Он ворочался и не мог уснуть.
— Дорогой, в чем дело? — спросила Сара, бережно коснувшись его плеча.
— Ничего не могу поделать, милая. Сильно переживаю из-за завтрашнего дня.
— Это естественно, — успокаивала его она, — первое занятие в роли преподавателя. Было бы странно, если бы ты
— Я не нервничаю, — ответил он, — я просто в ступоре. — Он поднялся и сел на край кровати.
— Но, дорогой, это же всего лишь семинар, — убеждала его она. — Ребята будут напуганы еще больше тебя. Забыл, каким ты сам был на первом курсе?
— Да, наверное. Я был юным и напуганным. Но говорят, что чертовы студенты становятся все умнее. И я не могу выбросить из головы эту нелепую мысль о том, что завтра на занятие внезапно заявится какой-нибудь всемирно известный профессор.
Сара взглянула на будильник. Было почти пять утра, и уговаривать Теда поспать еще просто бессмысленно.
— Слушай, давай я сделаю кофе, а ты расскажешь мне, о чем собираешься говорить на семинаре? Устроим что-то вроде генеральной репетиции.
— Ладно. — Вздохнув с облегчением, он выбрался из заключения собственной кровати.
Сара быстро приготовила две больших кружки «Нескафе», и они устроились за кухонным столом.
В половине восьмого она начала смеяться.
— В чем, черт возьми, дело? Что я сделал не так? — встревоженно спросил Тед.
— Ты просто сумасшедший грек, — улыбнулась она. — Ты два часа блестяще рассуждал о Гомере. Учитывая, что у тебя будет всего пятьдесят минут, как думаешь, ты готов к своей дебютной встрече с первокурсниками?
— Слушай, — с улыбкой сказал он, — а ты отличный психолог.
— Не совсем. Просто я знаю своего мужа лучше, чем он сам.
Дата, время и место проведения первого занятия Теда отпечатались в его памяти навсегда. В пятницу, 28 сентября 1959 года, в 10:01 утра он вошел в аудиторию для семинаров в научном корпусе Элстон Бер. Он достал невероятное количество книг, в которых были аккуратно отмечены отрывки для прочтения на тот случай, если у него закончатся идеи для дискуссии. В 10:05 он написал на доске свое имя и рабочие часы, а затем повернулся к студентам.
Их было четырнадцать. Десять парней и четыре девушки, готовые записывать в свои тетради на пружинах каждое его слово. «Боже, — вдруг подумалось ему, — они буду писать то, что
Он открыл свой желтый блокнот с тщательно подготовленным конспектом, сделал вдох и поднял взгляд. Его сердце билось так громко, что он даже задумался, не слышат ли это студенты.
— Э-э, если кто-то вдруг решил, что пришел на лекцию по физике, позвольте начать с того, что это курс «Гум», и я буду вести у вас семинары. Пока я записываю ваши имена, вы можете взглянуть на доску и запомнить, как зовут меня. Так получилось, что на греческом моя фамилия означает «великолепие», но насколько это уместно, вы сами решите через несколько недель.
Раздался легкий смех. Похоже, он им понравился. Он начал вживаться в роль преподавателя.
— На этом курсе мы будем изучать не что иное, как корни западной культуры и две приписываемые Гомеру эпические поэмы, которые стали первыми шедеврами западной литературы. Как мы узнаем в течение следующих недель, «Илиада» — это первая трагедия, а «Одиссея» — первая комедия…
С этого момента он больше ни разу не заглянул в свои записи. Он просто восхвалял величие Гомера, его стиль, устные традиции и ранние понятия о героизме в греческом эпосе.
Он не успел заметить, как занятие подошло к концу.
— Слушайте, — с улыбкой сказал он, — похоже, я чересчур увлекся. Пора остановиться и узнать, есть ли у вас какие-либо вопросы.
На заднем ряду кто-то поднял руку.
— Вы читали Гомера на греческом, мистер Ламброс? — спросила юная студентка из Клиффа в очках.
— Да, — гордо ответил Тед.
— Вы не могли бы прочитать нам небольшой отрывок, просто чтобы мы прочувствовали, как это звучит в оригинале?
Тед улыбнулся.
— Постараюсь.
Хотя у него на столе лежали оксфордские издания, он вдруг осознал, что увлеченно декламирует начальные строки «Илиады» по памяти, особо выделяя слова, которые вполне можно понять: например,
К его полнейшему изумлению, вся группа зааплодировала. Прозвенел звонок. Тед вдруг почувствовал, как его накрывает волна облегчения, восторга и усталости. Он не представлял, как все прошло, пока до него не донеслось несколько комментариев студентов, покидающих аудиторию.
— Боже, вот это нам повезло, — сказал один.
— Да, этот парень — просто бомба, — согласился другой.
Последним, что Тед услышал — или подумал, что услышал — было мнение, высказанное одной из девушек:
— Он даже лучше, чем Финли.
Но, конечно, это был лишь плод утомленного воображения, ведь Джон Х. Финли-младший был одним из величайших преподавателей в истории Гарварда.
Первые месяцы своего пути к стипендии Шелдона Джейсон Гилберт в равной степени сочетал культуру и спорт. Он принял участие во всех европейских турнирах, в каких только мог, но и на посещение музеев тратил не меньше времени, чем на теннис.
Хотя по условиям призовой стипендии ему запрещалось учиться где-то официально, он провел зиму за изучением сравнительного курса международного лыжного спорта, особое внимание в котором уделялось трассам Австрии, Франции и Швейцарии.
Когда его интерес к спорту начал сходить на нет, он отправился в Париж, город, полный чувственных наслаждений. Он не говорил по-французски, но в совершенстве владел международным языком очарования, так что ему не пришлось искать симпатичного гида по городу слишком долго.
Уже через пару часов он подружился со студенткой-гуманитаршей по имени Мартина Пеллетье — она восхищалась картиной Моне в галерее Же-де-Пом, а он восхищался ее ногами.
Прогуливаясь в ее обществе по бульварам, Джейсон изумлялся парижскому стилю жизни и то и дело останавливался, чтобы рассмотреть бесчисленные афиши культурных мероприятий, которыми пестрели театральные кассы. Одна из них его особенно поразила:
— Слушай, я знаю этого парня, — с гордостью сказал он Мартине. — Может, сходим его послушать?
— С радостью.
Судьба распорядилась так, что Джейсон Гилберт присутствовал на дебютном концерте Дэнни Росси в Париже.
За кулисами Джейсону и Мартине пришлось пробиваться через плотную толпу репортеров и отборных подхалимов, чтобы подобраться поближе и привлечь внимание Дэнни. Звезда вечера обрадовался своему однокурснику и вежливо поприветствовал его миловидную спутницу на беглом французском.
Джейсон предложил поужинать втроем, но Дэнни было необходимо присутствовать на частной вечеринке, на которую, к сожалению, он не мог их пригласить.
Позже тем вечером, ужиная луковым крем-супом в «Ле Аль», Мартина спросила у Джейсона:
— Разве вы с Дэнни Росси не друзья?
— С чего ты взяла?
— Потому что он пригласил меня в «Кастельс» — только меня.
— Вот наглый мерзавец, считает себя великим обольстителем.
— Нет, Джейсон, — улыбнулась она, — великий обольститель — это
К концу апреля 1959 года Джейсон набрался достаточно впечатлений и горел желанием вернуться на корт. Он записался на все международные соревнования, на какие только сумел пробиться, расценив это как свой прощальный тур.
Но даже эта часть его путешествия оказалась связана со знаниями. Он узнал, как далеко ему было до лучших игроков мира. Ни разу не пройдя дальше четвертьфинала, он стал считать успехом победу хотя бы в одном сете против рассеянного игрока.
В середине июля на Международном теннисном турнире в Гштаде ему досталась сомнительная честь: его первым оппонентом стал австралиец Род Лавер. Джейсон не выдержал его непобедимых ударов слева в последовательных сетах, но проиграл с достоинством.
— Род, быть раздавленным тобой — для меня настоящая честь.
— Спасибо, янки. Ты молодец.
Качая головой и удивляясь своей медлительности в той встрече, Джейсон неспешным шагом покинул корт. К нему подошла высокая молодая женщина с каштановыми волосами, завязанными в хвост, и по-дружески утешила:
— Не повезло сегодня, а?
Она говорила по-английски со странным, но очаровательным акцентом.
— Только до этого момента, — ответил он. — Ты играешь?
— Да, завтра в одиночном женском разряде. Просто хотела спросить, не думаешь ли ты поучаствовать в смешанном парном разряде в пятницу.
— Стоит ли? Ты видела, как плохо я играю.
— Я тоже не очень, — честно ответила она.
— Значит, нас обоих просто размажут.
— Но все равно будет весело. Разве это не главное?
— Меня воспитывали с мыслью о том, что главное — это победа, — беззаботно признался Джейсон. — Но я готов пересмотреть свое мнение. Так почему бы и нет? Я буду рад принять поражение в твоей компании. Кстати, как тебя зовут?
— Фанни ван дер Пост, — ответила она, протягивая руку. — Я из Голландии, играю за университет.
— А я Джейсон Гилберт, который, как ты видела, достоин только подбирать мячи для Рода Лавера. Обсудим сегодня за ужином стратегию нашей игры?
— Да, — ответила она. — Я живу в отеле «Бо» в Занене.
— Какое совпадение, — заметил Джейсон. — Я тоже.
— Знаю. Я вчера видела тебя в баре.
Джейсон взял в тот вечер напрокат «Фольксваген-Жук», и они поехали на ужин в трехсотлетнюю гостиницу в Хлоштерли.
— Боже, это место старее самой Америки, — сказал Джейсон, когда они садились за столик.
— Джейсон, почти все в мире старее Америки, — улыбнулась Фанни. — Разве ты этого не замечал?
— Да, — признал он, — вся эта поездка как-то уязвила мое самолюбие. Такое чувство, будто я родился только вчера и во мне полметра роста.
— Вот что я тебе скажу, Джейсон, — сказала она, подмигнув ему, — если ты действительно хочешь узнать, что такое быть маленьким, поезжай в Голландию. Когда-то мы были могучей державой — нам даже принадлежал Центральный парк в Нью-Йорке. Теперь мы можем гордиться только Рембрандтом и тем, что слово «cookie», «пирожное», пришло в английский из нидерландского.
— Голландцы всегда такие самокритичные?
— Да. Так мы хитро выражаем свою надменность.
Они говорили несколько часов подряд до самого утра. Когда они пожелали друг другу спокойной ночи, он понял, что эта девушка особенная.
Фанни родилась в начале Второй мировой войны на ферме недалеко от Гронингена и пережила голод, наставший в разоренной стране к концу вооруженного конфликта. Его восхищало то, что, несмотря на трудное детство, она была такой жизнерадостной и оптимистичной.
При всей своей претенциозности Фанни ничему не посвящала себя без остатка. Она изучала медицину в Лейдене, готовясь к занятиям ровно столько, сколько нужно, чтобы стать хорошим врачом, и тренировалась игре в теннис ровно столько, сколько нужно, чтобы показывать приличный уровень.
По их единственной беседе в тот вечер Джейсон понял, что Фанни была самым уравновешенным человеком из всех, кого он встречал. Не чересчур заумная, как девчонки из Рэдклиффа, жаждущие попасть в медицинский колледж, и не пустоголовая дебютантка с Лонг-Айленда, преследующая единственную цель — заполучить на палец обручальное кольцо.
У Фанни был дар, не присущий ни одной из девушек, с которыми Джейсон встречался в Америке. Она была счастлива, просто оставаясь самой собой.
Наблюдая с трибуны за ее игрой на следующий день, он восторгался ею еще сильнее. Она не только поздно легла перед матчем, но и выпила с ним немного вина. Он не сомневался, что девчонка из Флориды, против которой она играла, уже к девяти лежала в кровати после стакана теплого молока.
Но Фанни все равно заставила оппонентку попотеть ради победы. Ее подачи были сильными и точными вплоть до второго сета, в котором выносливая американка начала ее изматывать. Фанни проиграла 5:7, 6:3, 6:1. Джейсон встретил ее у входа на корт с полотенцем и апельсиновым соком.
— Спасибо, — выдохнула Фанни, — но я бы не отказалась от холодного пива. Та еще чертовка, да? Такая напористая.
— Ага, — ответил Джейсон, — уверен, папаша отшлепал бы ее, если бы она проиграла. Боже, тебя не взбесили его крики?
— Нет, на корте я ничего не замечаю. Удовольствие от игры я все равно получила.
Они пошли к раздевалкам.
— Слушай, тебя ждет настоящий успех, если ты будешь больше заниматься, — сказал Джейсон.
— Не глупи, теннис — это просто игра. Если я стану серьезнее им заниматься, это превратится в работу. Итак, где бы ты хотел сегодня поужинать?
— Не знаю. Есть предложения?
— Как насчет фондю в «Ружмон»? Как раз моя очередь тебя приглашать.
Вечером они вкратце обсудили стратегию парной игры. Учитывая, что Фанни была меньше ростом (хотя ненамного), ей предпочтительнее играть у сетки.
— Я рассчитываю на то, что ты вообще не пропустишь ни одного мяча в зону защиты, — пошутил Джейсон.
— Не обольщайся, прошу тебя. Похоже, из-за твоего американского состязательного духа тебе кажется, что у нас действительно есть шансы на победу.
— Ну, признаюсь, я думал об этом. Но двое тюфяков, против которых мы будем играть, могут оказаться еще слабее.
— На этом турнире нет никого слабее нас.
— Господи, что же ты за партнер такой. Уничтожаешь мою уверенность.
— Ничто не уничтожит твою уверенность, Джейсон, — многозначительно улыбнулась она.
Они почти победили.
Ни один из их противников в испанской паре не мог похвастаться мощным ударом, так что первый сет они выиграли довольно легко. Затем их оппоненты перешли к неспешным дальним и более точным подачам — мячи пролетали мимо Фанни к задней линии и загоняли Джейсона до изнеможения.
После такого забега на солнце и разреженном швейцарском воздухе он вспотел и стал тяжело дышать.
Слишком уставший, чтобы идти переодеваться, он просто расслабился на скамейке. Фанни принесла два пластиковых стаканчика с минералкой и села рядом с ним.
— Слава богу, мы проиграли, — сказала она, вытирая ему лицо полотенцем. — Не хотелось бы мне провести еще один такой долгий день. Но вот что я тебе скажу, Джейсон. Думаю, для первого раза мы сыграли неплохо. Может, в следующем году проиграем даже с меньшим разрывом.
— Да, но у меня не получится приехать на следующий год. Я связан узами на родине.
— Узами? — не понимая, переспросила она. — Ты с кем-то помолвлен?
— Да, — туманно ответил он. — Моя невеста — морская пехота США. Начиная с сентября мое тело будет принадлежать ей.
— Какая бессмысленная трата прекрасного тела, — улыбнулась она. — И когда ты возвращаешься?
— Ну, у меня еще три недели или около того, — ответил он и, взглянув ей в глаза, добавил: — И я хотел бы провести их с тобой — только я имею в виду не теннис.
— Думаю, это можно устроить, — сказала Фанни.
— «Фольксваген» еще в моем распоряжении. Куда бы ты хотела поехать?
— Знаешь, я всегда хотела побывать в Венеции.
— Почему? — спросил Джейсон.
— Потому что там такие же каналы, как в Амстердаме.
— Лучшего повода и не придумаешь, — ответил он.
Они не спеша ехали по горным дорогам Швейцарии. А добравшись до Италии, провели пару дней на берегу озера Комо. И при этом все время говорили.
Вскоре Джейсону уже казалось, что он отлично знает всех ее друзей и может перечислить их поименно. А Фанни обнаружила, что ее новый молодой человек был кем-то большим, чем просто светловолосый красавчик теннисист, на которого она впервые обратила внимание в вестибюле отеля.
— Из каких ты американцев? — спросила она, когда они устроились на пикник у озера.
— В смысле?
— Ну, если ты не краснокожий индеец, значит, твоя семья откуда-то приехала. Гилберт — это английская фамилия?
— Нет, просто придуманная. Когда мои бабушка и дедушка прибыли на остров Эллис, они были Грюнвальдами.
— Немцы?
— Нет, русские. Точнее, русские евреи.
— А так ты еврей, — с явным интересом сказала она.
— Ну, лишь отчасти.
— Как можно быть евреем лишь отчасти? Это все равно что быть отчасти беременной, разве не так?
— Америка — свободная страна. И мой отец решил, что, раз уж религия не имеет для него никакого значения, то можно, как он выразился, примкнуть к большинству.
— Но это невозможно! Еврей не может быть кем-то еще.
— Почему нет? Вот ты — протестантка, но разве ты не могла бы стать католичкой, если бы захотела?
Она недоверчиво взглянула на него.
— Ты умный человек, Джейсон, а приводишь такие наивные доводы. Думаешь, Гитлер пощадил бы тебя и твою семью лишь потому, что ты отрицаешь свою веру?
Это начало его раздражать. К чему она клонит?
— Почему все, когда пытаются убедить меня в том, что я еврей, ссылаются на Гитлера?
— Господи, Джейсон, — ответила она, — ты что, не понимаешь, от чего тебя оградил в детстве Атлантический океан? Я росла под гнетом нацизма. Я видела, как забирают моих соседей. Моя семья даже прятала у себя еврейскую девочку на протяжении всей войны.
— Правда?
Она кивнула.
— Ева Гаудсмит. Мы росли как сестры. У ее родителей была фарфоровая фабрика, и они считали себя опорой голландского общества. Но солдаты, которые их забрали, этим не впечатлились.
— Что с ними стало? — тихо спросил Джейсон.
— То же, что и с миллионами евреев по всей Европе. После войны Ева не прекращала искать их. Она ходила по разным организациям, но никого так и не нашла. Только следы дальнего родственника, жившего в Палестине. Так что после школы она поехала к нему. Мы с ней до сих пор общаемся. Раз в несколько лет я даже езжу к ней в Галилею.
Благодаря этой и другим подобным беседам, которые они вели в те недели, что были вместе, Джейсон осознал, что желает узнать о своих корнях. По иронии судьбы, этому решению поспособствовал не какой-нибудь другой еврей, а христианка из Голландии, к которой он привязывался все сильнее с каждым днем.
Он хотел отвезти ее до самого Амстердама, а оттуда сесть на самолет. Но они оба так влюбились в Венецию, что оставались там до тех пор, пока Джейсону не пришло время отправляться на службу.
Расставаясь с ней в аэропорту, он был растерян. Они поцеловались и обнялись с десяток раз, и Джейсон от всего сердца пообещал, что будет писать ей не реже, чем раз в неделю.
— Прошу, не думай, что ты обязан говорить мне все эти вещи, Джейсон. Все было прекрасно, и я всегда буду вспоминать о тебе с теплотой. Но будет глупо надеяться, что мы станем ждать друг друга целых два года.
— Говори за себя, Фанни, — возразил он. — Если твои чувства ко мне так же сильны, как и мои…
— Джейсон, ты самый замечательный парень из всех, кого я встречала. Я никогда не была так близка с кем-то. Может, не станем питать ложных иллюзий и просто посмотрим, что будет дальше?
— Ты читала «Одиссею», Фанни?
— Да, конечно. Их разлука длилась двадцать лет.
— Так что такое два года по сравнению с этим?
— «Одиссея», милый мой, — это выдумка.
— Ладно, моя маленькая циничная голландка, — ответил Джейсон, принимая позу Джона Уэйна, чтобы впечатлить ее, — просто пообещай, что будешь отвечать на все мои письма, — и посмотрим, что из этого выйдет.
— Обещаю.
Они обнялись в последний раз, и Джейсон пошел к выходу на свой рейс. Добравшись до входной двери самолета, он оглянулся и заметил, что она стоит у смотрового окна.
Даже оттуда он разглядел, как по ее щекам текут слезы.
Проснувшись, Дэнни Росси в замешательстве обнаружил, что находится в незнакомом, пусть и роскошном, номере отеля. Из-за плотного концертного графика он привык менять спальни не реже, чем пижамы. Но раньше он всегда точно знал, где именно находится. В какой стране. В каком городе. С каким оркестром. В каком отеле.
Попытавшись прояснить мысли, он заметил на комоде у кровати пять блестящих золотых статуэток. Тогда он начал понемногу вспоминать.
Накануне вечером вручали ежегодную премию Грэмми за главные достижения в области звукозаписи. Торжество проходило в главном зале гостиницы «Сенчури Плаза» в Лос-Анджелесе. Он прилетел как раз вовремя, чтобы успеть зарегистрироваться в отеле «Беверли Уилшир», переодеться в смокинг и поспешить к лимузину, в котором ждали двое подхалимов-рекламщиков, сопровождающих его на церемонию.
Победа Дэнни в номинации лучшего солиста классической музыки не стала неожиданностью. Ведь премии дают не только за игру на инструменте, но и за умение играть с прессой. А он стал мастером и в том и в другом.
Был ли его альбом интерпретаций концертов Бетховена для фортепиано лучшим за последний год — вопрос спорный, но его рекламная кампания, безусловно, оказалась уникальной.
Но шумиху вчера вызвала его вторая премия Грэмми — за лучший сольный
Джентльмен, который попросил его о встрече, действительно связался с ним на следующий день. Он оказался не кем иным, как Эдвардом Кайзером, главой «Коламбия рекордс», и он ничуть не сомневался, что «массовой аудитории» эти легкие мелодии придутся по душе.
Сначала альбом «Росси на Бродвее» расходился медленно, но уверенно — в основном благодаря постепенно растущей популярности Дэнни. Но после появления на «Шоу Эда Салливана» он взлетел выше, чем космонавт Джон Гленн. Продажи подскочили с трех до семидесяти пяти тысяч копий в неделю.
К тому же передача Салливана вышла в эфир в особенно подходящее время. Участникам голосования именно в тот вечер рассылали бюллетени премии Грэмми. До этого знатоки наверняка поставили бы на Каунта Бэйси, но после того, как Эд, преувеличивая, монотонным голосом представил Дэнни в качестве «нового гения музыкального мира Америки», ситуация в корне изменилась.
Выиграв Грэмми одновременно в классической и джазовой категории, Дэнни вписал новую страницу в музыкальную историю. Он и в самом деле был «удачливым засранцем» — говорят, так о нем отзывался Каунт Бэйси.
Как знать, сколько альбомов раскупили бы после такого!
Дэнни уже мысленно складывал кусочки пазла, но все равно не мог понять, почему в лучах рассветного солнца блестело так много золотых статуэток.
Откуда взялись остальные три, черт возьми?
Конечно, этому найдется объяснение: надо только разгадать тайну о том, как он оказался в этом незнакомом номере.
Он услышал, как в ванной течет вода: кто-то принимал душ. Прошлой ночью он явно был не один в своей комнате — да и в постели, судя по всему, тоже. Почему его обычно острая память так затуманилась?
В этот момент раздался звонкий женский голос:
— Доброе утро, милый.
И из ванной вышла трехкратная лауреатка Грэмми Карла Аткинс — в прозрачной одежде и с безупречной прической.
— Привет, Карла, ты вчера однозначно была в ударе, — восторженно сказал Дэнни.
— Ты и сам был неплох, малыш, — промурлыкала она, залезая к нему под одеяло.
— Я так понимаю, ты имеешь в виду не Грэмми? — с улыбкой спросил Дэнни.
— Черт, от этих статуэток нет толку в постели, — засмеялась Карла низким голосом. — Думаю, мы с тобой заслуживаем особой награды, согласен?
— Рад, что ты так думаешь, — искренне ответил он. — Жаль только, что я практически не помню, как провел вечер с величайшей вокалисткой Америки. Мы что-нибудь пили?
— Ну, совсем немного шампанского. Потом, когда поднялись сюда, я достала пару амилов.
— Амилов?
— Да, дорогой. Амилнитрит. Ну, такие маленькие таблеточки с бодрящим запахом. Только не говори, что ты раньше не пробовал.
— Не пробовал, — признался Дэнни. — Почему я не помню, понравилось мне или нет?
— Потому что, малыш, тебя унесло, будто на ракете. Мне пришлось накачать тебя успокоительным, иначе ты залез бы на потолок. Хочешь позавтракать?
— Да, раз ты об этом упомянула, — ответил Дэнни. — Как насчет пяти-шести яиц с беконом и тостом…
Карла Аткинс улыбнулась.
— Я поняла, — сказала она и, позвонив в обслуживание номеров, заказала завтрак для «квинтета».
— Квинтета? — переспросил Дэнни, когда она повесила трубку.
— Да, малыш, — для тех ребят.
Она показала на пять блестящих Грэмми, которые стояли в ряд.
Стюардесса предложила ему шампанское.
— Нет, спасибо, — вежливо отказался Дэнни.
— Но мистер Росси, вам стоит отметить свои победы, — сказала девушка, соблазнительно улыбаясь. Она была очень симпатичной. — Что ж, позовите меня, если передумаете. Кстати, примите мои поздравления.
Помедлив еще пару неловких мгновений в надежде, что Дэнни попросит ее номер, она неохотно отошла, чтобы уделить внимание другим знаменитостям, которые также летели из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк первым классом.
Но Дэнни был погружен в свои мысли. Он ломал голову, пытаясь восстановить события после того, как вошел в номер Карлы Аткинс.
Воспоминания понемногу возвращались. Сначала — волнующее осознание того, что он стал бесспорной звездой вечера. Затем — трепет от мысли об их близости. И наконец, чувства, вызванные таблетками, что она ему дала.
Да, он вспомнил, что испытывал какое-то ненормальное перевозбуждение. От одной мысли об этом у него участился пульс. Этот амил явно прибавил ему… энергии. Но таблетки, которыми она потом «успокоила» его, совершенно затуманили его разум.
Он забыл спросить,
Завтра я женюсь. Будет занятно.
Ньюэлл застрял со своим флотом на Гавайях и не сможет приехать, но будут все остальные мои друзья, включая Теда и Сару Ламброс и даже этого психа Джорджа Келлера.
Я попросил Джейсона Гилберта быть моим шафером — отчасти потому, что я им восхищаюсь. Он согласился, но прийти в форме морского пехотинца не захотел, хотя мероприятие от этого только выиграло бы.
После церемонии в церкви состоится прием с шампанским в клубе «Бикон-Хилл». Затем мы проведем медовый месяц на Барбадосе, после чего вернемся в Нью-Йорк, где я начну стажировку в инвестиционном банке Даунс-Уиншип.
Уверен, я замечательно проведу время — особенно если сумею понять, как все это так быстро со мной случилось.
С одной стороны, можно сказать, это было давление со стороны родителей. Хотя в нашей семье такого не бывает: отец просто
Когда прошлым летом я вернулся с флота, чтобы поехать ко всем остальным в Мэн, отец мимоходом заметил, что, по его мнению, мне было бы неплохо жениться в ближайшее время.
На что я с почтением ответил, что, пожалуй, так оно и есть. На этом разговор, по сути, закончился, если не считать его высказывания: «Все же не стоит откладывать это на потом».
Честно говоря, покончив с драйкой палуб и составлением отчетов для ВМФ, я не знал, чем мне заняться. К тому же после долгого пребывания в море мое желание связаться с противоположным полом обострилось. А свадьба — вот это я понимаю связаться.
Вплоть до этого года я воображал, будто брак всегда сопряжен с любовью. Но, естественно, после длительной изоляции — сначала в Гарварде, затем на флоте — я вообще не имел представления о том, какова жизнь на самом деле.
По сути, тема любви — одна из немногих, свое решительное отношение к которой мой отец мог высказать всего одним словом из четырех букв. Мы рыбачили на озере, и я сказал, что свадьба Теда и Сары показалась мне трогательной и что они для меня — образец любящей пары.
Отец удивленно посмотрел на меня и спросил:
— Эндрю, разве ты не в курсе, что любовь — это…
Конечно, на флоте я слыхал словечки и похуже, но от отца даже такое — никогда. Затем он спокойно объяснил, что, когда он был маленьким, браки заключались не на небесах, а за обедом в клубе. Жаль, говорил он, что теперь так делают редко.
К примеру, дочь его однокурсника, Лимана Пирса, президента бостонского колледжа Метрополитан, «просто потрясающая девушка», с которой в старые добрые времена он устроил бы мне великолепную помолвку.
Я намекнул, что вовсе не против потрясающих девушек и что буду рад по-дружески встретиться с этой леди, но без каких-либо обязательств.
На что отец ответил, что я не пожалею, и вновь сосредоточился на рыбалке.
Набирая номер Фейт Пирс, которая посвящала все свое время волонтерской работе в Фонде охраны дикой природы, я не возлагал на это знакомство больших надежд. Я представлял ее занудной аристократкой со снобистскими замашками. Что ж, примерно такой она и оказалась — но только не занудной. Но что совсем поразило меня при встрече — она была очень
Честно говоря, такой красивой девушки я еще не встречал. Я подумал, что она составила бы серьезную конкуренцию Мэрилин Монро (и даже обошла бы ее).
Что важнее всего, она мне понравилась. У нее имелась редкая среди так называемых особ голубой крови особенность — она была по-настоящему увлеченной. Ей все казалось «увлекательным» — и побросать мяч на берег Чарльз, и отведать деликатесов в «Мэтр Жак», и заняться сексом до свадьбы. Более того, всю ее жизнь до этого момента можно описать именно как «увлекательную».
Ее мамуля и папуля ладили плохо. Но когда они развелись и отправили шестилетнюю дочурку в школу-пансионат, это оказалось «увлекательно». Как и частный колледж в Швейцарии, после которого она стала говорить с потрясающим французским акцентом — правда, на французском она помнила лишь пару слов.
Лыжи, парусный спорт, катание на лошадях, секс (наверное, это я уже упоминал) тоже попадали в категорию «увлекательного».
А еще она великолепно разбиралась в садоводстве.
Я бы сказал, что наши отношения развивались бурно — думаю, она описала бы их теми же словами. И вообще, у нас было так много общих знакомых, что я боялся, как бы мы не оказались родственниками — это помешало бы нам сочетаться законным браком.
Хочу подчеркнуть: я женюсь на Фейт вовсе не просто потому, что наши с ней родители без ума от этой идеи.
Зная о непоколебимых взглядах моего отца, я бы ни за что ему в этом не признался, но в душе я по-прежнему романтик.
И я женюсь на Фейт Пирс, потому что она сказала мне те слова, которых никто не говорил мне за всю мою жизнь.
Перед тем как я сделал ей предложение, она прошептала:
— Кажется, я люблю тебя, Эндрю.
Как-то утром в конце весны 62-го года Дэнни Росси проснулся в одиночестве. Не просто один в постели — он проснулся с чувством, что всю его жизнь заполняет пустота.
«Как такое может случиться? — спрашивал он себя. — У меня новая двухэтажная квартира на Пятой авеню с видом на Центральный парк. Через минуту мне принесут завтрак на серебряном подносе. И утреннюю почту, среди которой окажется по меньшей мере десяток приглашений на вечеринки по всему миру. А я вдруг чувствую себя несчастным.
Несчастным? Что за нелепость. Я любимчик критиков. Если я чихну на концерте, они, наверное, назовут это новой интерпретацией того произведения, что я играю. Я даже не могу спокойно дойти отсюда до офиса Юрока — со мной все будут вежливо здороваться или просить автограф.
Несчастным? Все оркестры мира жаждут заполучить меня в солисты. Предлагают писать симфонии. Кажется, всех привлекает мой талант и моя личность, не говоря уже о бесконечных красотках, которых привлекает мое тело.
Так почему в этой потрясающей квартире, залитой ярким светом зимнего солнца, я чувствую себя даже хуже, чем в той отвратительной комнатке для репетиций в подвале родительского дома?»
На самом деле подобные мысли посещали его не впервые. Но теперь они появлялись все чаще.
И что еще хуже, на сегодня у него не было никаких планов. Ни концертов, ни репетиций, ни даже встречи с парикмахером.
Конечно, он сам на этом настоял. Потому что хотел посвятить день написанию оркестровой сюиты для симфонического оркестра Сент-Луиса. Но теперь возможность остаться наедине с кипой чистой нотной бумаги угнетала его.
Что могло вызвать эту меланхолию?
После завтрака он надел джинсы и толстовку с изображением Бетховена (подарок от восторженного поклонника) и отправился в свою студию на верхнем этаже. На пианино лежали ноты его неоконченного произведения — там он оставил их прошлой ночью. А на мягком кресле лежал журнал, который он просматривал, пытаясь расслабиться и ожидая, когда подействует снотворное.
Он не спеша подошел и взял журнал — вероятно, лишь для того, чтобы не садиться за работу. Это был «Гарвардский вестник для выпускников», открытый с прошлого вечера на разделе «Новости однокурсников».
«Почему, — спросил он себя, — о своих «успехах» сообщают только зануды? И с чего они взяли, что кому-то будет интересно узнать об их свадьбе или рождении ребенка?»
Но несмотря на свое безразличие, он снова устроился в кресле и перечитал список браков и рожденных детей, который вчера оказал на него такое усыпляющее действие.
Затем, оглядевшись в своем великолепном пентхаусе, он практически непроизвольно кое в чем признался себе. «На самом деле это не занудно. Здесь перечисляются все радости жизни, которые я упускаю. Конечно, аплодисменты — это прекрасно. Но сколько они длятся? Пять, от силы десять минут. Когда все заканчивается, я прихожу домой, а там по-прежнему нет никого, кроме прислуги. Да, я развлекаюсь, приводя женщин. Но после всех физических утех нам не о чем
Кажется, я хочу жениться.
Я уверен, что хочу жениться. Но на женщине искренней, с которой смогу разделить свою жизнь — и мысли. И самое главное — если такое возможно — на женщине, которой понравлюсь я сам, а не созданный прессой и рекламными агентами образ.
Если задуматься, кто любил меня таким, какой я есть?
Только… Мария».
Боже, какую глупость он совершил, потеряв свой единственный шанс на настоящие отношения. И по худшей из всех возможных причин: Мария вела себя не так, как все остальные, и не преподнесла свое тело на алтарь его самолюбия.
Когда он видел ее в последний раз? Два года назад? Три? Сейчас она уже окончила Рэдклифф, наверняка вышла замуж за какого-нибудь славного парня-католика и растит детей. Да, такая потрясающая девушка не будет сидеть и ждать, когда о ней вспомнит Дэнни Росси. Нет, она слишком разумна для этого.
Теперь он понял истинную причину своей подавленности. Понял, что ничего не может с этим поделать.
Или может?
Марии сейчас должно быть двадцать три — максимум двадцать четыре. Не все женщины выходят замуж к этому возрасту. Может, она поступила в аспирантуру. Как знать, может, она, черт возьми, вообще ушла в монашки.
Забавно, но у него до сих пор сохранился номер ее домашнего телефона в Кливленде. Неосознанное напоминание о том, что он никогда не терял надежды.
Он сделал глубокий вдох и набрал номер.
— Я могу услышать Марию Пасторе? — с волнением спросил он.
— О она с нами больше не живет, у нее своя квартира…
У Дэнни сжалось сердце. Этого он и опасался — было слишком поздно.
— …Но я могу дать ее новый номер. Можно узнать, кто ее спрашивает?
— Э-э, это Дэниел Росси.
— Боже, вот почему мне показался знакомым твой голос, — сказала она. — Мы с огромным интересом следим за твоей карьерой.
— Спасибо. Мария, ну, у нее все в порядке?
— Да. Она преподает танцы в школе для девочек, и ей очень нравится. Сейчас она как раз там.
— Вы не дадите мне адрес? — попросил Дэнни.
— Конечно, — ответила миссис Пасторе, — но я могу просто передать ей что-нибудь от тебя.
— Нет, не надо. Наоборот, лучше не говорите, что я звонил. Хочу сделать ей… сюрприз.
— Раз, два, три, плие. Теперь четвертая позиция, девочки. Прогнитесь в спине.
Мария вела занятия по балету в Шервудской школе для девочек, в группе из дюжины десятилетних учениц. Она была так увлечена, что не заметила, как за ее спиной открылась дверь в студию. Но что-то все же заставило ее взглянуть в зеркало и увидеть отражение некогда хорошо знакомого человека.
Она была поражена. Не могла в это поверить. Но прежде чем взглянуть на него, собралась с духом и сказала своим подопечным:
— Повторяйте эти движения, девочки. Лори, отсчитывай такт.
Затем она повернулась и пошла поздороваться со своим гостем.
— Привет, Дэнни.
— Привет, Мария.
Им обоим было явно неловко.
— Ну… у тебя здесь концерт? Наверное, я не заметила анонс в газете.
— Нет, Мария, я прилетел, только чтобы увидеться с тобой.
Беседа сразу же прервалась.
Какое-то время они молча смотрели друг на друга, а позади них десятилетняя Лори отсчитывала такт маленьким балеринам.
— Ты слышишь меня, Мария? — тихо спросил Дэнни.
— Да. Просто я не знаю, что думать. Прошло столько времени, почему…
Вместо того чтобы ответить на ее вопрос, Дэнни задал свой, более важный, мучивший его всю дорогу до Кливленда.
— Какой-нибудь счастливчик уже украл тебя, Мария?
— Ну, я вроде как встречаюсь с одним архитектором…
— У вас все серьезно?
— Ну, он хочет на мне жениться.
— Ты хоть иногда вспоминала обо мне?
Она ответила, но не сразу.
— Да.
— Значит, нас таких двое. Я думал о тебе.
— Неужели ты находишь на это время, Дэнни? — слегка саркастично спросила она. — Твои любовные похождения стали достоянием общественности — о них можно узнать, лишь взглянув на первые полосы газет.
— Это другой человек. Настоящий Дэнни Росси по-прежнему любит тебя. Ему нужна лишь жена по имени Мария и много детей. Может, пять-шесть милых маленьких балерин — прямо как эти.
Она удивленно посмотрела на него.
— Почему я?
— Мария, чтобы объяснить это, мне понадобится чертовски много времени.
— Может, попробуешь пересказать в кратком содержании — слов двадцать пять, не больше?
Дэнни знал, что если не убедит ее сейчас, другого шанса у него не будет.
— Мария, я понимаю, что в последнюю нашу встречу я был опьянен славой, — искренне сказал он. — Не стану лгать — мне это по-прежнему нравится. Но я осознал, что этого недостаточно. На концертах залы набиты до отказа, но моя жизнь совершенно пуста. Понимаешь, о чем я?
— Ты так и не ответил на мой вопрос. Почему я?
— Это достаточно трудно объяснить, но с тех пор, как я стал, пожалуй, можно сказать,
Он замолчал и посмотрел на нее.
— Получилось немного больше, чем двадцать пять слов, — спокойно заметила она.
— И скольким из них ты веришь?
Он едва расслышал ее ответ, потому что она была готова расплакаться.
— Всем, — сказала она.
Джейсон никому этого не говорил, но это была единственная учеба, которая нравилась ему больше Гарварда. Двадцать одна неделя в Школе основной подготовки морской пехоты в Квонтико, штат Вирджиния, была посвящена таким неакадемическим дисциплинам, как командование, методика военной подготовки, чтение карт, пехотная тактика, обращение с оружием, а также история и традиции морской пехоты. Кроме того, там преподавали курсы первой помощи и тактической разведки, операции с погружением, танковые и десантные операции и его любимую физическую подготовку.
Пока другие бывшие студенты падали в обморок или стонали, Джейсон чувствовал себя бодрее с каждым подтягиванием, отжиманием и приседанием — и каждым километром, который он пробегал. А полоса препятствий ему даже
Если в университете он был далеко не самым выдающимся студентом, то
В последнюю неделю они сдавали письменные экзамены по военному делу и проходили проверку навыков по ориентации на местности и методам военной подготовки. Джейсон хорошо с ними справился, но надеялся стать первым в более спортивных дисциплинах.
Он получил невероятно высокий балл за стрельбу из винтовки и пистолета, но его все равно обошли какие-то деревенщины, которые палили из огнестрельного оружия всю свою жизнь. Тем не менее его результат по физической подготовке стал лучшим. Мысль об этом немного утешила его, когда по общему баллу он занял пятое место.
Первое свое увольнение Джейсон Гилберт, второй лейтенант морской пехоты США, потратил на то, чтобы написать длинное письмо Фанни и объяснить, почему так долго молчал. Она ответила коротко, но с теплотой.
«Я очень удивлена, что ты написал мне. Может, «Одиссея» — не такая уж и выдумка?
Теперь моя очередь просить тебя набраться терпения, потому что мне надо готовиться к квалификационным экзаменам. После этого я начну работать в клинике, и у меня появится время написать тебе.
С любовью, Фанни.
P.S. Я говорила, что скучаю по тебе?»
На Рождество он специально надел свою парадную форму — синий китель с золотыми пуговицами и белую фуражку, — чтобы произвести наибольшее впечатление на родителей.
Но его приезд в столь представительном виде, к сожалению, был омрачен печальным событием.
С гордостью зайдя в дом, он увидел, что отец, мать и сестра сидят за столом. Джули наклонилась вперед, закрыв лицо руками. Из другой комнаты слышались крики маленькой Саманты.
Элегантно одетый офицер морской пехоты был, мягко сказать, огорчен, когда отец едва бросил на него взгляд и встретил словами:
— Здравствуй, сын, ты как раз вовремя.
Он поцеловал мать и, садясь за стол, спросил:
— Что происходит?
— У Чарльза и Джули кое-какие неприятности, — ответила она.
— Неприятности? — вдруг взревел его отец. — Этот сукин сын бросил ее! Просто взял и ушел. Вряд ли можно назвать взрослым человека, который бросает свою жену и годовалого ребенка.
— Ну, я никогда и не считал Чарли взрослым, — заметил Джейсон. — И чем он это объяснил?
— Сказал, что ему не нравится быть женатым, — всхлипнула Джули. — Сказал, что вообще не хотел жениться.
— Я мог бы сказать тебе то же самое и избавить от всех этих бед, — сказал Джейсон. — Вы оба были слишком молоды.
— Хватит строить из себя святошу, Джейсон, — рявкнул отец.
— Ладно, прости, — спокойно ответил он, а потом добавил: — Слушай, Джули, мне правда очень жаль, что ты связалась с этим богатеньким идиотом.
В ответ на сочувственные слова брата она снова разразилась слезами.
— Да, это Рождество вряд ли получится счастливым, — поднявшись, прокомментировал Джейсон и принялся ходить по комнате.
В этот момент к ним зашла экономка Дженни и, заметив младшего Гилберта, воскликнула:
— Ну и ну, мистер Джейсон, шикарно выглядите!
Праздничный ужин проходил в довольно мрачной атмосфере. Гилберт-старший к тому времени уже отошел от первоначального шока от того, что его дочь не оправдала родительских надежд, и сосредоточил внимание на своем привычном объекте гордости.
— Хочешь сказать, Джейсон, основная подготовка далась тебе легко? — удивился он.
— В каком-то смысле, но, боюсь, я переборщил. Командир хочет, чтобы я остался и стал руководить одной из программ физподготовки.
— И что в этом плохого?
— Ну, меня не радует перспектива провести еще полтора года в Квонтико. Хоть и есть шанс, что они отпустят меня на несколько теннисных турниров. В общем, дела у меня намного лучше, чем у Эндрю, — я слышал, он драит палубы на эсминце.
— Никак не пойму, почему он не пошел в офицеры, — заметил мистер Гилберт.
— Я понимаю. Элиоты всегда дослуживались до самых верхов флота — адмиралы и все такое. Наверное, он понял, что от него слишком многого ждут. Поэтому, по сравнению с ним, у меня есть преимущество в плане карьеры.
— В каком смысле? — поинтересовался его отец, который теперь был главой второй по величине в мире электронной корпорации.
— Ну, если Эндрю свисает с непрочной ветки выдающегося семейного древа, то меня всего одно поколение отделяет от гетто.
— Это не лучший способ выразить твою мысль, — сказал ему отец. Насколько помнил Джейсон Гилберт-старший, слово «гетто» прозвучало в их доме впервые. Это показалось ему неприятным и особенно неуместным в рождественский вечер.
Он решил перейти к более радостной теме.
— Слышно что-нибудь от твоей голландской девушки?
— Да, но не так часто, как хотелось бы, — ответил Джейсон. — Кстати, папа, если разрешишь, я хотел бы позвонить ей после ужина.
— Конечно, — согласился Джейсон Гилберт-старший, снова с облегчением смотря в будущее, а не в прошлое — не такое уж далекое.
Джейсона демобилизовали из морской пехоты в августе 1961 года, благодаря чему он смог вернуться на север как раз вовремя, чтобы поступить в Гарвардскую школу права.
Сначала он служил инструктором в школе морской пехоты, затем был назначен офицером по отбору кандидатов (главным образом благодаря своему потрясающему виду в форме). Его задача состояла в том, чтобы ездить по кампусам и побуждать студентов повторить его путь к воинской славе, поступив в летний подготовительный взвод — или хотя бы в морскую пехоту.
Для себя Джейсон сравнивал этот процесс вербовки с рыбалкой. И не теряя соревновательного духа, старался возвращаться с наибольшим уловом. Он был доволен, хоть и не удивлен, когда узнал от своего командира, что в этом состязании он тоже победил.
Тем не менее он был рад окончанию службы и жаждал приступить к изучению права.
А также увидеться с Фанни. Их переписка продолжалась все два года, за которые они ни разу не виделись.
Однако пехота не отпустила его на пару недель раньше, чтобы съездить к девушке, на которой, он был уверен, ему хотелось жениться. Их встреча сможет состояться лишь после еще одного учебного года, если они выдержат испытание разлукой.
Еще больше писем. Еще больше телефонных звонков. Но намного меньше терпения.
Есть такой старый анекдот об учебе в Гарвардской школе права: на первом курсе ты до смерти боишься, на втором — до смерти устаешь, а на третьем — умираешь от скуки.
Два года военной службы, которые отделяли Джейсона от большинства его однокурсников, помогли ему в общении со вселяющими страх преподавателями школы. Они не шли ни в какое сравнение с ужасами строевой подготовки и проводившими ее сержантами. И когда он не мог, например, дать блестящий ответ на курсе по контрактам, слышать насмешки учителя было немного приятнее, чем делать сто отжиманий.
Преимуществом было и то, что некоторые из выпускников 58-го года, получивших отсрочку, теперь учились на последнем курсе школы и были готовы помочь своему герою.
— Тебе стоит выбрать адвокатуру, — посоветовал Гэри Маквей. — С твоей внешностью ты сразишь всех женщин среди присяжных, даже не открывая рта. А они уже убедят мужчин. Тебя ждет успех.
— Не-а, — возразил Сеймур Хершер, — ему лучше заняться бракоразводными делами. Дамы сбегутся в надежде заполучить Джейсона вместе с отступными.
Но у Джейсона уже имелся план действий. Они с отцом обсуждали его многие годы.
Сначала, если не будет отставать от этих умников, он попробует устроиться судебным клерком. После этого понадобится пара лет общей практики в престижной конторе в Нью-Йорке или Вашингтоне. Это послужит трамплином к его главной цели — попасть в политику.
— Джейсон, я так уверен в твоем успехе, что готов хоть сейчас приобрести дом в Вашингтоне, — пошутил однажды Гилберт-старший.
Но эти юношеские фантазии о карьере сменились новой, лучшей мечтой, мысли о которой помогли ему справиться с тяжелой январской сессией и с нагрузками весеннего семестра, после которого его ждали заключительные экзамены.
Независимо от их итогов он наконец встретится со своей милой девушкой из Голландии, которая улыбалась ему с фотографии, стоявшей на его столе.
Эти два с половиной года, прошедших с их последней встречи, он не вел монашеский образ жизни. Но девушки, с которыми он изредка ходил на свидания, лишь напоминали ему о том, какими особенными были его отношения с Фанни.
И хотя она не упоминала об этом в своих письмах, он почему-то чувствовал, что она тоже считает дни до их встречи.
Поэтому Джейсон встретил начало сессии с энтузиазмом. Пока его однокурсников с каждым тестом охватывала все большая паника, он считал каждый экзаменационный бланк очередной ступенью на пути из школы права. Прямо в объятия любимой.
Весь свой долгий перелет до Амстердама Джейсон волновался. Прошло столько времени. Вдруг он лишь вообразил себе все прелести их отношений из-за дикой скуки на рутинной службе? Что, если их встреча в аэропорту Схипхол разочарует его?
Но увидев ее за таможенным коридором, понял, что это не так. Их поцелуй оказался таким же волнующим, как и прежде.
Первые несколько дней они провели на ферме ее родителей, где он наслаждался теплом и единением семьи ван дер Пост. Повидать американского друга Фанни приехали ее брат, учившийся в Гааге, и замужняя сестра — не говоря уже о бесчисленных кузенах и тетушках.
В вечер перед отъездом он стоял у камина в гостиной фермерского дома и рассматривал фотографии на каминной полке.
— Поразительно, я познакомился со всеми этими людьми меньше чем за неделю, — удивился он.
Он остановился у снимка темноволосой девушки.
— Кроме нее.
— Это Ева, — сказала миссис ван дер Пост. — Думаю, Фанни тебе о ней рассказывала.
— Да, — ответил Джейсон.
— Она замечательная девочка, — добавил отец Фанни. — Всегда немного грустная, но это естественно.
Фанни повела Джейсона на Принсенграхт, 263, в дом Анны Франк, стоявший неподалеку от церкви Вестеркерк. Она хотела показать, что пришлось перенести людям его веры в годы Второй мировой войны.
Он молча смотрел на тесный чердак, где маленькая голландская девочка больше года пряталась со своей семьей от оккупационных войск, пока их не нашли и не отправили на смерть.
— Все это время она не теряла своей человечности, — сказала Фанни. — Почитай ее дневник. Несмотря на все, она верила, что в глубине души все люди добрые. Но этого человечка, эту невинную девочку отправили в газовую камеру только потому, что она была еврейкой.
Джейсон был знаком с этой историей, потому что на основе «Дневника Анны Франк» была написана успешная бродвейская постановка, которую видели его родители.
Он задумался, почему они никогда не обсуждали это с ним и его сестрой. Неужели они думали, что к ним это
Затем они отправились в Венецию, чтобы продолжить свой роман там, где он прервался три года назад.
— Фанни, как думаешь, кто-нибудь до нас уже занимался любовью в гондоле?
— Да, дорогой, как минимум тысячу лет назад.
— Ну, они не занимались такой
Их счастье и страсть не исчезли. Фанни обладала уникальным даром — видеть в мире смешное и учила этому Джейсона. Но теперь их отношения стали чем-то большим.
Джейсон встречал многих девушек, часто бывал ими очарован и даже влюблялся в них. Но его чувства к Фанни были совершенно другими. Никогда раньше он так не желал отдавать самого себя. Дарить не только свою чувственность, но и нежность. Он хотел опекать, защищать ее.
А она, врач, сильная и независимая, могла позволить себе снова стать маленькой девочкой и наслаждаться теплом его заботы.
Но когда она брала на себя инициативу, он чувствовал, что может быть ранимым. И впервые познал женскую любовь, ради которой ему необязательно было проявлять свою силу.
И так они были друг для друга родителями, детьми, любовниками, друзьями. Составляли вместе столь удивительное целое, которое нельзя было терять.
Их отдых закончился слишком быстро, и снова настала пора прощаться.
— Я прилечу сразу после последнего экзамена в июне, — пообещал он.
— А мне что делать все это время? — с грустью спросила она.
— Хватит, это не так уж долго. Наша прежняя разлука длилась почти три года.
— Да, — тоскливо сказала она. — Но тогда я не осознавала, как сильно тебя люблю.
Джейсон взглянул на нее.
— Фанни, я должен кое в чем признаться.
— В чем?
Его слова застигли Фанни врасплох.
— Помнишь, вчера днем я уехал один — у меня была на то причина. — Он залез в карман и достал небольшую бархатную коробочку. — Если оно придется тебе впору на какой-нибудь палец, думаю, нам стоит пожениться.
— Джейсон, мы поженимся, даже если оно подойдет только на палец ноги, — пошутила она.
Будущие жених и невеста обняли друг друга.
Эндрю встретил Джорджа Келлера на автобусной станции «Трейлуэйз» в Бангоре. Оттуда они, как обычно, поехали в уединенное пристанище Элиотов в Сил-Харбор, чтобы обменяться последними новостями.
— Ты чего такой бледный, Джордж? Что, все лето просидел взаперти?
— Эндрю, я аспирант, а не спасатель на пляже. И мне надо закончить диссертацию к следующей весне.
— К чему такая спешка?
— К тому, что в июне я хочу получить степень.
— Что будешь делать потом?
— Пока не знаю.
— Так зачем спешить?
— Тебе не понять. Но мне надо придерживаться графика. В любом случае, спасибо, что вытащил меня на выходные.
— На выходные? Я думал, ты останешься на всю неделю.
— Нет-нет, мне надо заниматься диссертацией.
— Ладно, — сдался Эндрю. — Но если в ближайшие пару дней усядешься что-то писать, пусть даже какую-нибудь открытку, я тебя вышвырну. Согласен?
— Вынужден согласиться, — улыбнулся аспирант. — Ну, старина, как супружеская жизнь?
— Скажу тебе, Келлер, это забавно. Стоит попробовать.
— Всему свое время, Эндрю. Сначала я должен…
— Даже не смей, — перебил его однокурсник. — Я запрещаю тебе упоминать о диссертации в эти выходные. И если получится, не говори при Фейт на сложные темы. Она классная девчушка, но наука — не ее конек.
Прелестная миссис Эндрю Элиот помахала им с края пристани, к которой они подходили. Даже занятый другими мыслями Джордж Келлер не мог не заметить, как хорошо она смотрится в бикини. И как приятно было, когда она обняла его в качестве приветствия.
Фейт отвела обоих парней на террасу, где их ждал огромный кувшин с мартини.
— Я ждала возможности нормально поговорить с тобой с тех пор, как мы познакомились на свадьбе, — сказала Фейт, подавая Джорджу бокал. — Эндрю говорит, ты блестяще умен.
— Эндрю мне льстит.
— Знаю, — захихикала она. — Мне он тоже льстит. Но это даже приятно.
Джордж подал ей красиво упакованный сверток.
— О не стоило! — воскликнула она, открывая его. И затем со слегка напускной радостью добавила: — Ого, книга. Смотри, Эндрю, Джордж привез мне книгу.
— Здорово, — отозвался ее муж. И повернувшись к гостю, продолжил: — Фейт очень любит читать. Что это за книга, милая?
— Похоже, что-то интересное, — ответила она и показала ему обложку.
Это была «Необходимость выбора» Генри Киссинджера.
— О чем она, Джордж?
— Об отставании США по ракетам от Советского Союза. На данный момент это, бесспорно, самая важная работа по этой теме.
— Ее написал один из профессоров Джорджа, — пояснил Эндрю.
— Великий человек, — поспешил заметить Джордж. — Он мой научный руководитель и с самого моего приезда в Америку был
— В смысле, сумасшедший? — спросила Фейт.
Ее ответ показался Джорджу нелогичным. Поэтому он добавил:
— Он упоминает меня в предисловии. Можно я вам зачитаю?
— О как интересно, — радостно сказала Фейт, подавая ему книгу. — Никогда раньше не знала человека, о котором кто-то написал.
Джордж быстро нашел страницу и прочитал вслух:
— «Нельзя выразить словами мою благодарность за советы и понимание моего студента и друга Джорджа Келлера».
— Боже, он назвал тебя своим другом, — прокомментировал Эндрю. — Это потрясающе.
— Да. И он не только назначил меня главой секции на курсе государственного управления, но и даже устроил так, чтобы мою статью напечатали в «Форин афферс».
— О Джордж, — улыбнулась Фейт. — Звучит очень непристойно[101].
Джордж был очарован ее великолепным чувством юмора.
— Элиот, ты большой счастливчик, — с улыбкой сказал он.
— Ну, Фейт, как тебе старина Джордж? — спросил Эндрю, вернувшись домой после того, как отвез Джорджа на автобус. — Сумасшедший гений, да?
— Очень хорош собой, — задумчиво ответила она. — Но что-то в нем меня беспокоит. Даже не могу точно сказать что. Но, наверное, это из-за того, как он говорит. Ты заметил, что у него совсем нет акцента?
— Конечно. И это меня поражает.
— Эндрю, не будь наивен. Если у иностранца нет акцента, значит, он что-то скрывает. Думаю, твой бывший сосед по комнате вполне может оказаться шпионом.
— Шпионом? На кого он, черт возьми, может работать?
— Не знаю. На врага. Может, даже на демократов.
Дэниел Росси, 27 лет, знаменитый пианист, и Мария Пасторе, 25 лет, которую он повстречал в университете. Торжество прошло в Кливленде, штат Огайо; оба прежде в браке не состояли.
После медового месяца в Европе (во время которого Росси также выступит на давно запланированных концертах) пара планирует поселиться в Филадельфии, где Росси только что был назначен помощником дирижера городского симфонического оркестра.
Единственным добрачным обещанием, которое Мария сумела вытянуть из Дэнни, была просьба о том, чтобы он сократил бурный ритм своих турне, позволив им осесть и создать домашний очаг.
Поначалу он не желал расставаться с похвалами многоязычной аудитории, приносившими ему столько удовольствия, но предложение из Филадельфии, словно по волшебству, решило все проблемы.
Они купили просторный дом в тюдоровском стиле с участком в полтора акра земли в Брин-Мор. Он был достаточно велик, чтобы отдать весь верхний этаж под студию для Дэнни. Осталось место и светлой комнате для Марии, где он настоятельно хотел установить балетный станок, но она пожелала как можно скорее сделать из комнаты детскую.
Брачную ночь они провели в кливлендском отеле «Шератон», где Джин Пасторе устроил для них роскошный прием.
Во время торжества Дэнни чувствовал себя странно подавленным, хотя старался этого не показывать. Его волновала мысль о том, что, заработав международную репутацию донжуана, он может не оправдать ожиданий тогда, когда это действительно будет нужно.
Неудивительно, что гости заставили его сыграть на пианино. Это показалось ему дурным знаком. И хотя они были в восторге от его исполнения альбома «Росси на Бродвее», Дэнни был, пожалуй, единственным человеком в зале, который заметил, что играл он в тот вечер не так хорошо.
Может, все дело было в шампанском. Он потягивал его весь вечер, чтобы успокоить нервы, хотя и знал, что это не лучшая идея. Он твердо придерживался правила — не пить перед концертом ничего крепче колы. Он мог принять милтаун или фенобарбитал, если сильно волновался. Но было уже поздно.
Теперь, слегка опьянев, он подумал, что, возможно, сам себя накручивает. Ведь скоро он зайдет в спальню к самой соблазнительной девушке на свете,
В номере для новобрачных были отдельные ванные — «его» и «ее». Дэнни чистил зубы и, посмотрев в зеркало, увидел напуганного подростка.
Получится ли у него? «Конечно», — уверял он себя. — Хватит тебе, не делай из мухи слона. К тому же она девственница. Даже если ты будешь не в лучшей форме, откуда она узнает?»
Дэнни снова взглянул на себя. И выражение собственного лица подсказало ему, что он не сможет зайти в спальню к Марии.
Только не в одиночку.
Он расстегнул свой несессер и поставил на полочку над раковиной шесть упаковок с таблетками. По степени воздействия, как он любил шутить, от
«Спасибо тебе, Господи, за медицину», — подумал он, протягивая руку к упаковке с пометкой «мет». Он положил одну таблетку на свою потную левую ладонь, закрыл крышку и вернул свою фармакопею в тайник.
Из спальни раздался игривый голос:
— Дэнни, ты еще там, или меня оставили одну в брачную ночь?
— Сейчас выйду, дорогая, — ответил он, надеясь, что в голосе не слышалась его тревога.
Он разломил таблетку в руке в надежде ускорить ее действие и проглотил, запив водой.
Практически сразу его настроение улучшилось. Хотя у него участился пульс, теперь причиной тому был не страх. Он надел халат и не спеша направился в спальню.
Она ждала его; ее лицо сияло от счастья.
— О Дэнни, — нежно сказала она, — я знаю, что мы будем очень счастливы вместе.
— Я тоже это знаю, милая, — ответил он и забрался в постель рядом с ней.
До этого момента выступления Дэнни — и не только музыкальные — никогда не бывали бесстрастными или несовершенными. Не стала исключением и эта ночь.
Но была очень, очень близка к тому, чтобы им стать.
Фанни и Джейсон теперь были настолько исполнены чувств, что писем было им недостаточно: эмоции необходимо было выражать более живым способом — по телефону. Еженедельная традиция созваниваться вскоре превратилась чуть ли не в ежедневную. Счета за разговоры стали астрономическими.
— Будет дешевле, если один из нас приедет к другому, — заметил он.
— Я согласна, Джейсон. Но ты не можешь сдавать свои экзамены здесь, а я — там. Так что, если ты сможешь потерпеть еще несколько месяцев, мы будем вместе так долго, пока я тебе не надоем.
— Ты никогда мне не надоешь.
— Все так говорят, — пошутила она. — Иногда мне хочется, чтобы мы просто жили вместе и нам не приходилось заниматься всеми этими церемониями.
— Фанни, ты будешь жить в Бостоне. Это
— Звучит здорово, — сказала она.
Свадьбу планировалось провести в июле в ее семейной церкви в Гронингене. Так как Фанни собиралась этим летом навестить Еву, было решено, что она поедет к ней в конце весны — как только сдаст экзамены.
Пятнадцатого мая она позвонила Джейсону и попрощалась на три недели. В поселении в Галилее, где жила ее «сестра», были довольно спартанские условия, и звонить оттуда почти невозможно.
— У них, наверное, три телефона на всю общину, — сказала Фанни. — Так что вряд ли им понравится, если мы будем все время болтать. Как думаешь, ты выдержишь двадцать один день без наших разговоров?
— Нет, — ответил Джейсон.
— Тогда можешь приехать в Израиль сразу после последнего экзамена. Тебе давно пора побывать на земле своих предков.
— Может, и приеду, если станет совсем туго. Слушай, совсем забыл — как прошли устные экзамены?
— Хорошо, — скромно ответила она.
— Значит, ты теперь настоящий врач. Поздравляю! Почему ты не радуешься?
— Потому что скоро я стану кое-кем более важным — твоей женой, — нежно ответила она.
Эти слова навсегда остались в памяти Джейсона Гилберта. Потому что это было последнее, что он услышал от Фанни ван дер Пост.
Десять дней спустя, в шесть утра его разбудил звонок из Амстердама. Это был Антон, ее брат.
— Джейсон, — дрожащим голосом сказал он, — боюсь, у меня ужасные новости насчет Фанни.
— Несчастный случай?
— Да. Ну, не совсем. Ее убили.
Джейсон встал, сердце у него бешено колотилось.
— Как? Что произошло?
— Я не знаю всех подробностей, — запинаясь, произнес он. — Ева просто позвонила и сказала, что была террористическая атака. Их община совсем рядом с границей. Судя по всему, какие-то арабы перешли ее ночью и бросили ручные гранаты в помещения для детей. Фанни ухаживала за маленькой больной девочкой и… — Он не выдержал и зарыдал.
Сначала Джейсон просто впал в ступор.
— Не могу в это поверить, — пробормотал он себе под нос. — Не могу поверить, что это действительно происходит.
За двадцать шесть лет защищенной от горестей жизни с ним не случалось ничего даже отдаленно трагичного. И теперь ему будто вонзили нож в сердце.
— Ева говорит, что она была очень храброй, Джейсон. Она бросилась на одну из гранат, чтобы защитить детей.
Джейсон не знал, что сказать. Или подумать. Или сделать. Он чувствовал, что в любой момент может заплакать. Внутри него нарастала ярость. Теперь он просто застыл от шока. Вдруг он понял, что должен сказать что-нибудь ее брату.
— Антон, — прошептал он, — ты не представляешь, как я тебе сочувствую.
— И мы сочувствуем тебе, Джейсон, — ответил он. — Вы с Фанни так любили друг друга.
Потом он едва слышно добавил:
— Мы подумали, что ты захочешь приехать на похороны.
Похороны. О боже, от одной мысли об этом он ощущал тупую боль. Еще одно суровое напоминание о том, что Фанни действительно мертва. Что он больше никогда не услышит ее голос. Никогда не увидит ее живой.
Но ему задали вопрос. Хотел ли он посетить церемонию, на которой тело его любимой положат в гроб и засыплют землей?
— Да, Антон. Да, конечно, — сказал он как никогда слабым голосом. — Когда будет служба?
— Ну, как только мы все туда доберемся. Но, конечно, если ты поедешь, мы дождемся тебя.
— Я не понял, разве похороны не в Голландии?
— Нет, — ответил Антон. — Семья решила по-другому. Ты знаешь, что мы религиозны и чувствуем крепкое единение с Библией и Святой землей. Раз Фанни умерла… умерла там… мы подумали, что ее надо похоронить на протестантском кладбище в Иерусалиме.
— Понятно.
— Может, для тебя это слишком далеко, — осторожно заметил Антон.
— Глупости, — тихо ответил Джейсон. — Я позвоню в авиакомпанию, как только они откроются, и сяду на первый самолет. А потом сообщу тебе, во сколько буду.
С тех пор как он встретил Фанни, он всегда носил при себе паспорт на тот случай, если желание увидеться с ней станет невыносимым. Так что ему оставалось только собрать вещи, найти подходящий рейс и ехать.
В то утро у него должен был быть экзамен, к которому он готовился несколько недель. Учитывая, что самолет в Израиль вылетал из Айдлуайлда только вечером, он мог пойти и сдать его.
Но теперь в этом не было смысла. Ему было на все наплевать.
Он пошел в туристическое бюро на Гарвардской площади, купил билет и провел остаток дня, бесцельно бродя по Кембриджу. Светило солнце, и студенты, весело смеясь, шли к берегу реки на пикник.
Их смех вызывал у него тихую злость. Как они могут улыбаться и ходить по улицам, будто ничего не случилось? Как смеет это чертово солнце так ярко светить? Весь этот чертов мир должен остановиться и скорбеть.
В четыре часа он вылетел из Бостона. Во время пересадки в Айдлуайлде он перешел дорогу и направился к стойке регистрации авиакомпании «Эль Аль». Там его встретили родители.
— Джейсон, это так ужасно. — Его мать плакала.
— Мы можем чем-то помочь? — спросил отец.
— Вряд ли, — растерянно ответил Джейсон.
Проворный темноволосый молодой человек, с рацией и в наполовину расстегнутой рубашке, подошел к ним и с легким акцентом спросил:
— Вы все трое — пассажиры?
— Нет, — сказал Джейсон, — только я.
— Тогда, боюсь, остальным придется уйти, — вежливо заметил он. — Сюда допускаются только пассажиры. Из соображений безопасности.
Это встревожило старшего Гилберта.
— Посмотри на этот терминал, — жаловался он, неохотно отходя в сторону. — Здесь повсюду полицейские и не меньше десятка таких парней, как этот. Наверное, это самая опасная авиалиния в мире.
Джейсон не успел ответить, как к ним повернулся агент службы безопасности и сказал:
— Простите, но я считаю, что наша авиалиния —
— Вы всегда подслушиваете разговоры других людей? — рявкнул отец Джейсона.
— Только на службе, сэр. Это часть моей работы.
Мистера Гилберта это не успокоило. Он повернулся к своему сыну и сказал:
— Пообещай, что обратно полетишь американскими авиалиниями.
— Папа, прошу, просто оставь меня в покое.
— Да, сынок, — тихо ответил он. — Конечно.
Они обняли своего сына и быстро ушли.
Джейсон вздохнул, наблюдая за тем, как две женщины, офицеры службы безопасности, осторожно достают вещи из его небольшой сумки — три рубашки, белье, два галстука, несессер, — кладут их на стойку и тщательно изучают. Одна из них даже проверила тюбики с зубной пастой и кремом для бритья.
Наконец они сложили все назад, намного аккуратнее, чем он сам.
— Теперь можно идти? — спросил он, стараясь не показывать свое нетерпение.
— Да, сэр, — ответила та, что была моложе, — вон к той кабинке. На личный досмотр.
Перелет выдался долгим, а в самолете было полно народу. В проходах бегали дети. Бородатые старики — а также бородатые молодые люди — ходили туда-сюда, не иначе как размышляя над важнейшими вопросами Талмуда или отрывками из Пророков.
Сам того не ожидая, Джейсон поднялся и стал ходить с ними. Он с удивлением рассматривал лица самых разных пассажиров. Помимо стереотипных старейшин, будто сошедших со страниц Ветхого Завета, здесь сидели загорелые и мускулистые парни. Он догадался, что большинство из этих спортивных ребят в расстегнутых рубашках служили агентами безопасности. У некоторых были черные, как у негров, лица (позже он узнал, что это йеменцы).
Но больше всего его поразило, что там находились люди, похожие на него. В самолете было немало светловолосых и голубоглазых людей, которые болтали о чем-то на иврите.
Все они были разными. И тем не менее они были евреями. И он был одним из них.
Через четырнадцать часов, когда пилот объявил, что они приближаются к аэропорту Тель-Авива, Джейсон заметил, что некоторые пассажиры, сидящие рядом с ним, плачут. Всхлипы раздавались по всему салону. А когда они после посадки шли по бетонной площадке мимо рядов вооруженных солдат, он увидел, как один старик наклонился и поцеловал землю.
Джейсон понял, что, прибыв в это жаркое и влажное место, пассажиры были настолько исполнены эмоций, что могли выразить их только двумя способами. Плача или смеясь. Сам он был слишком потрясен, чтобы что-либо чувствовать.
Сотрудник таможни, поставивший печать в его паспорте, улыбнулся и сказал:
— Добро пожаловать домой.
Джейсон машинально ответил:
— Я просто приезжий, сэр.
— Знаю, — сказал таможенник, — но вы еврей. И вы приехали домой.
У Джейсона не было багажа, поэтому после таможни он сразу направился к выходу. За раздвижными дверями стояла шумная толпа, восторженно встречающая родственников и галдящая на разных языках.
Он приподнялся на цыпочках и увидел Антона ван дер Поста, стоящего поодаль рядом с толстым лысеющим мужчиной средних лет. Он поспешил к ним.
Без слез они могли поговорить лишь о самом банальном.
— Как долетел?
— Хорошо, Антон. Как держатся твои родители?
— В целом неплохо. О это Йосси Рон, глава общины.
Джейсон пожал ему руку.
— Шалом, мистер Гилберт, — сказал он. — Не могу передать, как мне жаль…
Он тоже не мог найти подходящих слов. Они молча сели в старый грузовик и двинулись в путь.
Примерно через час дорога ушла вправо, и они поднялись по крутому холму. Перед их глазами предстал Иерусалим с его желтыми каменными строениями, сияющими в лучах утреннего солнца.
Тогда Антон заговорил впервые за все время их поездки.
— Мы подумали, что она хотела бы, чтобы ее похоронили с твоим кольцом, Джейсон. Ты не против?
Он кивнул. И вдруг внезапная волна горя донесла до него ужасающую правду о причине, по которой он очутился в этом так называемом священном месте.
Служба прошла просто, и ее похоронили за высокими деревьями протестантского кладбища в Эмек Рефаим.
Люди прибывали из общины всю ночь и теперь собрались у могилы. Все загорелые и в расстегнутых рубашках. Джейсон чувствовал себя неуютно в темном костюме и галстуке. В первом ряду вместе с родителями стоял, обнимая мать, Антон, а за руку мистера ван дер Поста цеплялась невысокая темноволосая израильтянка. Несомненно, это была Ева Гаудсмит.
Лица приехавших из Голландии родственников были исполнены горем. Жители общины не стеснялись оплакивать кончину друга.
Но это для них она была только другом. Они не представляли, что значила Фанни для Джейсона Гилберта. Когда ее гроб опустили в землю, что-то внутри него умерло вместе с ней.
Горе было настолько глубоким, что у него даже не осталось слез.
Когда служба закончилась и присутствовавшие начали расходиться, их с Евой инстинктивно потянуло друг к другу. Им не надо было знакомиться.
— Фанни часто говорила о тебе, — сказала она хриплым голосом. — Если кто и заслуживал счастливой жизни, то это она. Это я должна была погибнуть вместо нее.
— И
— Я хочу увидеть, где это произошло.
— В смысле, общину? — спросила она.
Он кивнул.
— Можешь вернуться вместе с нами днем, на автобусе.
— Нет, — ответил Джейсон, — я побуду с ее семьей до утра, пока они не уедут. Я возьму в аренду машину и сам поеду в Галилею.
— Я скажу Йосси, чтобы он все приготовил для тебя. На сколько ты останешься?
Джейсон Гилберт взглянул в сторону крыш Старого города и сказал:
— Не знаю.
Следующим утром в пять часов Джейсон отвез в аэропорт троих людей, которые могли бы стать его родней.
Хотя они пообещали друг другу оставаться на связи, все понимали, что общаться практически не будут. Потому что они потеряли человека, который связывал их жизни.
Развернув карту на пассажирском сиденье, Джейсон двинулся на север. Сначала вдоль средиземноморского побережья, через Назарет и Галилею, и наконец добрался до моря, где два тысячелетия назад Христос ходил по воде. Затем он снова повернул на север и поехал дальше через Кирьят-Шмона; по правую сторону виднелась река Иордан.
К полудню он оказался у ворот в Веред ха-Галиль, заехал внутрь и остановил машину.
Если не считать буйной растительности и цветов, это место, обнесенное колючей проволокой, напоминало небольшую военную базу. Лишь взглянув вдаль на Иордан, он почувствовал спокойствие этого поселения.
В общине, казалось, было безлюдно. Он посмотрел на часы и понял почему. Время обеда. Столовая наверняка находится в единственной крупной постройке позади остальных домов.
Внутри слышалась оживленная беседа. Оглядев столы, он заметил Еву, одетую, как и все остальные, в футболку и шорты.
— Привет, Джейсон, — тихо сказала она. — Хочешь есть?
Только тогда он понял, что в последний раз пил только кофе в Иерусалиме — это было шесть часов назад. Еда оказалась простой — местные овощи, сыр и
Ева познакомила его с жителями общины, сидевшими рядом с ней, и все они поприветствовали Джейсона и выразили ему свои соболезнования.
— Я хотел бы увидеть, где это случилось.
— Сейчас время сиесты, — сказала Рути, одна из социальных педагогов. — Можешь подождать до четырех?
— Думаю, да.
После обеда Ева повела его мимо одинаковых деревянных лачуг к
— Будешь спать на койке Дова Ливая, — сообщила она.
— А ему где спать?
— Дов уехал на
— О не думаю, что останусь так надолго.
Ева взглянула на него и спросила:
— Ты спешишь куда-то вернуться?
— Нет, — признался он, — не думаю.
Джейсон сбросил обувь, лег на скрипучую металлическую кровать и задумался о том, что случилось за последние семьдесят два часа.
В начале этой недели он гулял по кампусу Гарвардской школы права в компании друзей, а его мысли были заняты свадьбой, экзаменами, будущей политической карьерой. И вот теперь он один, на земле, можно сказать, своих предков, и в его жизни не осталось совершенно никакого смысла.
Наконец Джейсон погрузился в тяжелый сон. А проснулся, когда его осторожно толкнул Йосси. С ним был широкоплечий мужчина лет сорока, которого он представил, как Арье, охранника общины.
Джейсон быстро сбросил с себя остатки сна и вместе с мужчинами отправился к детскому жилищу.
— Это кажется мне слегка странным, — сказал он, когда они приблизились к постройке. — Почему все дети спят в одном месте? Разве им не безопаснее со своими родителями?
— Это часть философии общины, — объяснил Йосси. — Дети воспитываются вместе, чтобы понять, что такое братство. Но не испытывают недостатка в любви: они видятся с родителями каждый день.
В вытянутой, прямоугольной формы детской комнате в два ряда стояли кровати, а стены украшали детские рисунки. Не было видно никаких следов разрушений. Видимо, все повреждения быстро восстановили.
— Значит, это случилось здесь? — тихо спросил Джейсон.
— Да, — с болью в голосе ответил Арье, затягиваясь дешевой сигаретой. — У маленькой девочки был тонзиллит, и Фанни ухаживала за ней, когда…
— У вас здесь что, нет охраны? Тут же рядом граница, черт возьми.
— Каждый житель общины раз в месяц совершает ночной обход периметра. Но площадь настолько велика, что если эти фидаи проявят терпение — а они достаточно терпеливы для этого, — то дождутся, когда патруль пройдет мимо, перережут проволоку, сделают свое грязное дело и убегут.
— То есть никого из них не поймали?
— Нет, — устало ответил Арье. — Из-за взрывов поднялся переполох — они ведь еще запустили сигнальные ракеты у водонапорной башни. Кроме Фанни пострадало еще трое детей. К тому времени, когда я организовал поисковую группу, они успели скрыться и перейти границу.
— Почему вы не продолжили их искать?
— Этим занялись войска. Мы просто должны быть уверены, что остановим их в следующий раз.
— Хотите сказать, вы точно знаете, что они вернутся?
— Либо они, либо их родня. Они продолжат свои попытки выгнать нас отсюда, пока мы не убедим их, что это наш дом.
Джейсон попросил побыть в одиночестве. Двое мужчин кивнули.
Он представил, как террористы врываются внутрь через сетчатую дверь и бросают гранаты в спящих детей. Желая застрелить нападавших, он непроизвольно потянулся за пистолетом, который когда-то носил на поясе. Он был полон гнева. Злости на самого
«Я должен был быть здесь и защитить их, — подумал он. — Защитить
Что-то не позволяло Джейсону покинуть Веред ха-Галиль. «Похоже, — говорил он себе, — единственное, что может отвлечь от всепоглощающего горя — это тяжелый физический труд». А вечерние разговоры с жителями общины очищали его беспокойную душу.
Через неделю после своего приезда он сумел дозвониться в Америку по телефону из главной постройки. Связь была плохая, и ему пришлось кричать. Отец сказал, что поговорил с деканом Гарвардской школы права и объяснил ему обстоятельства. Джейсону разрешат сдать пропущенные экзамены следующей весной.
— Когда приедешь домой, Джейсон?
— Точно не знаю, пап. Я много чего не знаю.
Эта община была одной из старейших в стране. Ее основали евреи-мечтатели, которые уехали из Европы с верой, что у них, как и у всех остальных, должна быть родина. Они всегда считали своей родной страной Палестину. И этот идеализм вдохновил их возглавить то, что, как они надеялись, станет массовым возвращением.
— Если эти строения кажутся тебе примитивными, — как-то раз сказал Йосси после ужина, — представь, каким тут все было, когда они только пришли сюда. Круглый год жили в палатках, вспахивали землю без трактора.
— Наверное, это было невыносимо, — заметил Джейсон.
— Неудобно — да, но не невыносимо. Многие наслаждались здесь каждой минутой, даже в ледяной дождь. Потому что этот дождь был создан для
После Второй мировой нас стало больше. Сначала пришли те, кто сбежал от отрядов убийц. А затем те, кто выжил в лагерях. Некоторые из них до сих пор здесь, целыми днями работают в поле вместе с такими юными ребятами, как ты.
Джейсон уже заметил синие цифры у них на предплечьях, которые они не пытались скрывать.
Двоюродный брат Евы, Ян Гаудсмит, сбежал из газовой камеры и добрался до Палестины на одном из многочисленных нелегальных судов. Но британцы поймали и задержали его как нелегального иммигранта.
— Представляешь? Они говорят человеку, что ему не место в его родной стране, — засмеялся Йосси. — В общем, Яна отправили в другой лагерь. Не такой ужасный, как немецкие, вовсе нет. Британцы не обходились с ними плохо. Но колючая проволока никуда не делась. Он сбежал как раз вовремя, чтобы принять участие в войне за независимость. Там мы и встретились. Делили с ним одну винтовку.
— Что-что? — переспросил Джейсон.
— Ты все слышал, мой американский друг. У нас с ним была одна винтовка на двоих. И поверь мне, пуль тоже было немного, так что второму всегда приходилось внимательно считать. А когда все закончилось, я забрал Яна с собой.
— И так я нашла его, — присоединилась к разговору Ева. — Как только у него появился постоянный адрес, он сообщил свое имя в ХИАС[104], где искали выживших. Их комитет в Нидерландах и помог нам связаться.
— Наверное, было тяжело уезжать из страны, в которой ты выросла, — предположил Джейсон. — Ну, учить новый язык и все такое.
— Да, — согласилась Ева, — это было непростое решение. Мне так нравились ван дер Посты. Но что удивительно, они сами убедили меня.
— Не скучаешь по дому? — спросил Джейсон, сразу же пожалев о том, что так выразился.
— Да, я иногда тоскую по Амстердаму, — призналась Ева. — Это один из самых замечательных городов в мире. Я ездила туда несколько раз, чтобы увидеться с Фанни. Но Ян перед смертью убедил меня, что еврей может считать своим домом только одно место.
— Как американский патриот, — сказал Джейсон, — я возражаю.
— Скорее, как американец, прячущий голову в песок, — вклинился Йосси. — Скажи-ка мне, Джейсон, сколько лет евреи уже живут в Америке?
— Если я правильно помню со школы, Питер Стейвесант[105] впервые впустил нескольких из них в Новые Нидерланды в начале семнадцатого века.
— Не торопись с выводами, мальчик мой, — сказал Йосси. — Евреи жили в Германии в два раза дольше. И добились не меньших успехов…
— …И были такой же частью общества, — быстро вставила Ева.
— …Пока какой-то безумный маляр не решил, что они отравляют арийское общество и что их необходимо уничтожить. И тогда вдруг тот факт, что Гейне и Эйнштейн были евреями, а в большинстве их оркестров марш Мендельсона играли евреи, уже ничего не значил. Они должны были нас истребить. И им это едва не удалось.
Джейсон какое-то время сидел молча и пытался убедить себя в том, что это лишь пропаганда, которую распространяют на всех, кто приезжает в Израиль.
К тому же ему с детства прививали мысль о том, что евреи могли спастись от травли и гонений, сопутствующих долгой и мучительной истории их народа. Так, как спасся его отец. С помощью ассимиляции.
И все же, проведя неделю за сбором апельсинов днем и ночными разговорами, он по-прежнему не желал уезжать. Только когда ему напомнили, что Дон Ливай скоро вернется с резервистской службы и снова займет свою койку, Джейсон осознал, что ему надо строить какие-то планы.
— Послушай, я не прошу тебя провести здесь всю жизнь, — убеждал его Йосси. — Но если хочешь остаться на лето, я устрою тебя в домике с другими шестью или семью волонтерами. Что скажешь?
— Думаю, это меня устроит, — сказал Джейсон.
Он сел и написал родителям:
«Дорогие мама и папа!
Простите, что не связывался с вами после того телефонного звонка, просто весь мой мир вдруг рухнул.
В следующем месяце должна была состояться свадьба. Я чувствую такую ноющую боль, что единственное утешение нахожу лишь рядом с местом, где она умерла.
Также мне нужно время, чтобы подумать, что делать дальше со своей жизнью. Потеряв Фанни, я сильно изменился. Я уже не так, как прежде, нацелен на тот «большой успех» — чем бы он ни был.
Восприятие мира жителями общины просто поражает. Конечно, многие юноши хотят стать докторами или профессорами. Но по окончании учебы большинство из них вернется сюда, чтобы поделиться полученными знаниями и умениями со своим сообществом.
Любопытно, что среди людей, с которыми я здесь познакомился, нет ни одного, чья цель состояла бы в обретении славы. Они лишь хотят жить в мире и ценить простые радости жизни. Такие, как тяжелый труд. И дети. И дружба.
Хотел бы я сказать, что я нашел покой, но это не так. Я ощущаю не только печаль. Что-то низменное во мне по-прежнему жаждет мести. Знаю, что это неправильно, но пока не могу избавиться от этих чувств.
Поэтому я решил провести лето как волонтер и поработать бок о бок с остальными жителями общины.
Учитывая, что я умею стрелять, я также буду регулярно помогать охранять это место. И если какому-нибудь террористу хватит глупости, чтобы снова напасть на общину, он глубоко об этом пожалеет.
В общем, спасибо, что позволяете мне справиться со всем этим самому».
Из «Гарвардского вестника для выпускников», июнь 1963 года:
«По результатам зимнего семестра Теодор Ламброс получил степень доктора по классическим языкам. Издательство Гарвардского университета опубликует отредактированную версию его диссертации на тему «Тлемсен: трагический герой Софокла». Осенью он присоединится к коллективу факультета классических языков в качестве преподавателя».
Я позвонил Ламбросу, чтобы поздравить его с тем, что сбылась его мечта — он получил работу на гарвардском факультете. Не говоря уже о том, что его книгу приняли к публикации. Он просто великолепен.
Тед немного поскромничал, сказав мне, что преподавательская должность — это не так уж важно; главное — получить постоянную должность. Но он так торопится. Я знаю, что у него все равно получится. Ему бы только поменьше волноваться.
Потом к телефону подошла Сара, чтобы поздравить
Я возразил, сказав, что все это заслуга Фейт. Ну, я просто как-то вовремя пришел домой из офиса, а она девять месяцев носила маленького Энди.
Сара жаждала обсудить подгузники, кормление грудью и прочие связанные с материнством вещи. Это наводит на мысль, что они с Тедом тоже подумывают об этом. Сейчас в его жизни настал момент, когда можно гордиться достигнутым. Самое время завести детей.
Когда Фейт была беременна, мы потратились и купили большой дом в окрестностях Стамфорда. Оттуда мне удобно добираться в город. Учитывая, что я занимаюсь андеррайтингом — то есть первичным размещением акций — в «Даунс-Уиншип», время в пути я иногда использую, чтобы склонить какого-нибудь приятеля по школе или университету, работающего на Уолл-стрит, вложить деньги в наш новый выпуск ценных бумаг.
За последние годы я многое узнал о банковском деле. В нем есть некоторые формальные моменты, но многое зависит от общения с другими богачами за ланчем в их клубах на Уолл-стрит.
Для меня это не представляет никакой сложности, так что меня пока не выгнали. Напротив, только позавчера один из вице-президентов сказал мне «продолжать в том же духе».
Не знаю, смогу ли я достичь каких-либо больших результатов — только если буду назначать по два ланча в день.
Мне нравится жить в браке. Это не только приятно, но и полезно с точки зрения затрат на время и движение. Все холостяки из моего офиса заняты мыслями о следующем свидании. Я же знаю, что после трудного дня умасливания клиентов я сойду с поезда, проеду еще одиннадцать минут до дома и там меня встретит красавица блондинка с самым сухим мартини в Коннектикуте. Что еще нужно для полного счастья?
Конечно, мы не пропускаем ни одного футбольного матча Гарварда и соблюдаем обязательный ритуал — пикник перед игрой и вечеринку после. Иногда я даже остаюсь в Нью-Йорке после работы и смотрю записи игр с прошлой недели в Гарвардском клубе. А потом мы сидим с ребятами и обсуждаем, что было не так.
Фейт не против. В этом плане она замечательная девчонка.
Если честно, я мечтаю как-нибудь взять с собой на игру сына. Он будет в гарвардском выпуске 84-го года.
Я знаю, что самое интересное из всего, что случилось со мной за всю жизнь, — это когда я стал отцом.
Правда, пока вмешиваться мне особо незачем. У нас замечательная английская няня, так что и Фейт не сильно занята ребенком. Но я действительно жду, когда уже смогу поговорить с Энди, научу его плавать и играть в футбол, жду, что он — хоть какое-то время — будет относиться ко мне с уважением.
И постараюсь оградить его от этого давления «традиций Элиотов».
Я уже разговариваю с ним. Иногда проскальзываю к нему в комнату, когда няни нет рядом, и говорю всякие глупости вроде: «Привет, старина, почему бы нам не пропустить по пивку в «Кронинсе»?»
Мне кажется, он улыбается в ответ, а значит, понимает больше, чем я предполагаю.
В общем, моя жизнь проходит «увлекательно».
Я смотрю в будущее с оптимизмом.
В первую субботу июля волонтеры общины прибыли в Веред ха-Галиль, и Джейсон перебрался в приготовленные для них небольшие лачуги. Они приехали из Скандинавии, Франции и Англии, а также из США и Канады. Почти все были моложе его. И что удивительно, в основном христиане.
Они вставали в пять утра и почти без недовольства работали в апельсиновых рощах до восьми. Затем, после завтрака, когда остальные возвращались в поле, они отправлялись в класс, где изучали основы языка. Джейсон хоть и чувствовал себя среди них стариком, но тоже присоединился.
А по вечерам, пока все развлекались, он один работал в гараже общины, ремонтировал и налаживал средства передвижения. То, что когда-то было приятным увлечением, теперь стало необходимым занятием. Отвлекающим от мыслей.
Поскольку община не была религиозной, в шабат всех волонтеров усаживали в автобус-развалюху и везли по кочкам на бесконечные экскурсии.
Как один из учителей английского, Ева комментировала эти вылазки. В одну из поездок они прибыли в горную крепость Масада, возвышавшуюся над Мертвым морем. Здесь, в первом веке нашей эры, небольшая группа еврейских зилотов два года находилась под осадой римских легионов. И когда они уже находились на волоске от поражения, то решили покончить с собой — лишь бы не быть рабами.
Ева начала с короткого вступления, пока окружавшие их археологи — в том числе сотни волонтеров, приехавших на лето, — продолжали свои раскопки.
— То, что осталось здесь от древнего Израиля, — рассказывала она, — стало для нас символом единения. Это показывает, что мы больше никому не позволим притеснять себя.
Джейсон взглянул на каменную равнину внизу и представил, каково было малочисленным зилотам увидеть, как на них наступает вооруженный враг. «Боже, вот это мужество», — подумал он.
Хотя, опять же, идти им было некуда.
Если Масада вдохновляла, то следующая их поездка приводила в смятение.
Они посетили Яд ва-Шем, иерусалимский мемориал, посвященный шести миллионам жертв холокоста.
На полу темного строения находились таблички с названиями концентрационных лагерей, в которых погибли эти люди. Масштабы этой чудовищной трагедии не укладывались в голове.
Вечный огонь, горевший в память о несчастных мучениках, казался ничтожно малым. Но неугасимо ярким.
Ева размышляла об этом, когда они в мрачном расположении духа ехали обратно.
— Тех, кто следит за этим огнем, так мало по сравнению с количеством погибших, — сказала она. — Вряд ли можно понять, что значит эта страна, не увидев того, что сегодня увидели мы.
Галилейское море сияло лучами заходящего солнца, и их автобусная поездка подходила к концу. Почти целый час они ехали в полной тишине. Затем заговорил американский волонтер по имени Джонатан:
— Ева, меня давно кое-что волнует. Когда бы я ни пытался заговорить с друзьями о холокосте, они всегда задают один и тот же вопрос — почему они покорно шли в газовые камеры? Почему не боролись?
Тихо переговариваясь между собой, пассажиры наклонились вперед, чтобы услышать ответ Евы.
— Были те, кто боролся, Джонатан. Например, храбрые жители варшавского гетто, которые до последнего давали нацистам отпор. Но таких, как они, было мало — это правда. И тому есть объяснение. Когда во всем мире узнали — и поверьте мне, действительно все, включая вашего президента Рузвельта, — что Гитлер хотел уничтожить каждого еврея в Европе, другие страны не распахнули свои двери и не предоставили им убежище. Напротив, я знаю немало ужасных историй о том, как полные беглецов корабли разворачивали и отправляли назад в Германию. И когда евреи поняли, что им некуда идти, многие из них пришли в отчаяние. Они не желали бороться, потому что бороться было
Какое-то время все молчали. Затем юная датчанка подняла руку и спросила:
— Как думаете, такое может повториться?
— Нет, — ответила Ева. — Никогда. И вы поймете, почему я так уверена в этом, посмотрев в окно. У евреев наконец-то есть своя страна.
— Впечатляющая речь, — сказал Джейсон Еве, когда они прогуливались после ужина. Стоял поздний летний вечер, и в воздухе витали ароматы цветов.
— Ты ведь понял, о чем я? — спросила она.
— Да, — ответил он. — Это действительно очень печально.
— Что именно?
— Ну, твоя мысль о том, что евреев нигде полностью не примут, кроме как здесь. Меня воспитывали с совсем другой верой.
— Прости, — сказала она, — но моя семья была такой же голландской, как твоя американская. И все же, когда началась война, все мы вдруг стали евреями и чужаками — просто поразительно.
— Мой отец считает иначе.
Она взглянула на него и с умеренным пылом ответила:
— Тогда твой отец ничего не извлек из истории своего народа. — И быстро добавила: — Извини, если это прозвучало грубо.
— Все в порядке, — искренне сказал он. — Просто меня учили верить, что Америка — особенная страна. Страна, где все в самом деле равны — как говорится в нашей Конституции.
— Ты до сих пор в это веришь?
— Вроде того, — ответил он, на время забыв о некоторых проблемах, которые возникали из-за его происхождения.
— Можно кое о чем спросить тебя?
— Конечно.
— Ты когда-нибудь сможешь стать президентом США?
Он помедлил и потом сказал:
— Нет.
Она улыбнулась.
— В этом и разница — а в Израиле тебя
К середине августа Джейсон овладел элементарными основами иврита. Его коллекция тревожных писем от родителей, интересующихся, когда именно он собирается вернуться, также пополнялась. Ответить он не мог, потому что сам еще не разобрался в своих чувствах.
Хотелось ли ему вообще возвращаться в школу права? Хотелось ли ему уезжать из Израиля?
Наконец он принял решение. Дождался полуночи — после двенадцати связь со Штатами была лучше — и позвонил родителям.
— Слушай, я думаю отложить учебу на какое-то время, — объяснил он, стараясь, чтобы его слова звучали разумно и жизнерадостно.
— Сынок, — умоляющим голосом ответил отец, — ты никогда не подводил меня. Разве ты не можешь собраться и прийти в себя? У тебя впереди прекрасная жизнь.
— Знаешь, пап, я уже взрослый, — терпеливо сказал он. — И буду сам принимать решения.
— Джейсон, это несправедливо. Я давал тебе самое лучшее.
— Папа, ты действительно давал мне лучшее. Но я не уверен, что ты дал мне все.
Когда он повесил трубку и вышел из кабинета главы общины, то увидел, что Ева сидит за одним из вытянутых столов в пустой столовой. Он пошел туда и сел рядом с ней.
— Хочешь лимонад? — предложила она.
— Я бы выпил пива.
Она принесла ему с кухни бутылку и снова присела.
— Итак, кто победил?
— Единодушного решения не нашлось, — ответил Джейсон. — Скажем так, мы оба проиграли.
— Ты остаешься?
— По крайней мере, на следующий год. Ну, мне ведь надо хотя бы выучить язык. Может, я стану израильским Джорджем Келлером.
— Не поняла, — сказала она. — Кто такой Джордж Келлер?
— Сумасшедший венгр и мой однокурсник по Гарварду.
— Судя по твоим рассказам, все твои однокурсники — сумасшедшие.
— Так и есть, — улыбнулся он, — и доказательством тому то, что я, глава церемонии выпускников, потенциальный кандидат в сенаторы США, собираю апельсины на севере маленькой страны на Ближнем Востоке.
— Наоборот, — радостно отозвалась Ева, — это доказывает, что ты единственный нормальный среди них.
Впервые за всю свою жизнь Джейсон Гилберт стал усердно учиться.
Ева помогла ему найти
Занятия длились четыре часа утром, затем был перерыв на обед, потом еще четыре часа учебы. После этого он бегал на стадионе университета, возвращался к себе в комнату в Бейт Бродецки и занимался до тех пор, пока не засыпал. Он делал перерыв лишь с девяти до половины десятого вечера, чтобы посмотреть по телевизору «Мабат», выпуск новостей.
После полутора месяцев этой добровольной пытки он с радостью осознал, что действительно понимает, о чем говорят окружающие.
Сару Ламброс разбудили приглушенные звуки из другой комнаты. Она сонно взглянула на часы у кровати.
Начало седьмого.
— Тед, что ты, черт возьми, делаешь?
— Одеваюсь, дорогая. Прости, что разбудил.
— Ты знаешь, который час?
— Да, и мне лучше поспешить.
— Но куда ты идешь в такую рань?
— На Гарвардскую площадь. Я должен дойти до газетного киоска раньше, чем кто-нибудь из студентов.
— И зачем же?
Тед вернулся в спальню. Он был небрит и небрежно одет — в какую-то потрепанную армейскую куртку на несколько размеров больше и шерстяную шапку.
— Ты пойдешь на улицу вот так? Смахиваешь на бездомного.
— Отлично, Сара. В этом весь смысл. Никто не должен увидеть, как я покупаю «Конфи Гайд»[107] — это очень важно.
Сара со смехом поднялась.
— Так вот в чем дело? Да брось, Тед. Ты же знаешь, что все на факультете читают его.
— Знаю, знаю. Но ты хоть раз заставала за чтением его преподавателя?
— Нет. И черт его знает, как им удается достать его. Подозреваю, они посылают за ним своих жен. И я буду рада сбегать за журналом вместо тебя в обеденный перерыв.
— Боже, нет, я так долго не выдержу. Я должен узнать приговор. Пойду сейчас.
Он быстро поцеловал ее в щеку и ушел. Пересекая быстрым шагом Гарвардскую площадь, он начал потеть. В конце концов, был сентябрь, первый день нового семестра. А он оделся, будто шла середина зимы.
Краем глаза он заметил огромную стопку блестящих журналов с черной обложкой. Наверное, их только что привезли. Сначала он осмотрелся, чтобы удостовериться — рядом никого не было. Затем он с обыденным видом взял «Нью-Йорк таймс», а потом поспешил схватить экземпляр «Тайного справочника по университетским дисциплинам от «Гарвард Кримсона», и тут же завернул его в газету. Он заранее подготовил деньги без сдачи, быстро заплатил и ушел.
Не в силах выдержать напряжение по дороге домой, он торопливо завернул за киоск и зашел в телефонную будку. Достал журнал и дрожащими пальцами открыл раздел классических языков.
Сначала нашел курс греческого. Начало было воодушевляющим: «Доктор Ламброс — настоящий проводник по сложностям этого замысловатого языка. Он заставляет наслаждаться предметом, который вполне мог оказаться унылым».
Затем — заметка про латынь: «Студентам, выбравшим этот предмет, советуем записаться в секцию доктора Ламброса, вероятно, самого энергичного преподавателя на кафедре».
Закрыл журнал, снова завернул его в «Таймс» и мысленно издал радостный крик. К середине дня все в Гарварде уже — так же тайно — прочитают эти студенческие отзывы.
Он добился всего. Если весной у него и были сомнения насчет того, повысят ли его до старшего доцента, теперь их не осталось. Все эти часы, потраченные на подготовку, не прошли зря.
Это еще Сара не знает.
Он вышел из телефонной будки и поспешил домой. Вдруг его окликнул знакомый голос.
— Теодор.
Он замер и развернулся: это был Джон Финли, который — вот уж повезло — совершал, судя по всему, утреннюю прогулку.
— Э-э, здравствуйте, профессор Финли. Я тут просто бегал вдоль реки, чтобы прийти в форму к новому семестру.
— Замечательно, замечательно, — ответил великий профессор. — Не буду тебе мешать.
— Спасибо, сэр, — выдавил Тед и повернулся, чтобы уйти.
— О кстати, Тед, — сказал ему вслед Финли, — поздравляю с прекрасными отзывами.
Думаю, после вчерашнего я изменился навсегда. Газеты называют случившееся в Далласе «греческой трагедией», но для меня это американская трагедия. Если честно, это задело меня так глубоко, будто умер родной мне человек.
Мне кажется, все — богатые и бедные, черные и белые, но в особенности те из нас, кто равнялся на него, потому что он тоже был молодым гарвардцем, — ошеломлены убийством Джона Кеннеди.
Мы как раз готовились к предстоящему матчу между Гарвардом и Йелем, слегка надеясь, что сам президент появится в последнюю минуту на военном вертолете, и вдруг узнали, что он мертв.
Я не единственный, кто считает его эдаким отважным рыцарем. Было в нем что-то такое, отчего изменился настрой во всей стране. С ним мы стали горды. Активны. Полны надежд. Это было началом новой славной главы нашей истории.
Но больше всего меня потрясает тот факт, что, похоже, он был убит без всякой причины. Во время войны его корабль подорвался, а он не только выжил, но и спас жизнь одному из членов экипажа. Если бы он погиб, защищая какие-то принципы, в этом был бы хоть какой-то смысл.
Думаю, с сегодняшнего дня все представители моего поколения изменят свой взгляд на жизнь. Вряд ли успех будет теперь иметь для них то же значение.
Только подумайте, Кеннеди был победителем во всем. Достиг
Но не прожив и половины жизни, он будет похоронен.
Дэнни Росси был в Тэнглвуде, когда узнал, что Мария родила девочку.
Конечно, он планировал быть с ней в ту минуту и улетал всего на сутки, на один-единственный концерт.
Но маленькая Сильви (они заранее обсудили выбор имен) решила появиться раньше.
Мистер и миссис Пасторе уже были у Марии, когда Дэнни вошел в палату с охапкой цветов.
Он обнялся с ними, поцеловал сияющую от радости маму, прошептал ей на ухо несколько нежных слов и поспешил в отделение для новорожденных, чтобы взглянуть сквозь стекло на свою дочь.
Сначала он не мог найти ее. Его взгляд неосознанно падал на кроватки с синими одеяльцами. Наконец медсестра любезно подняла Сильви и поднесла к окну. Теперь он увидел черты Марии — и свои тоже — в ее лице.
— Лучше, чем создать симфонию, а, мистер Росси?
Это был их акушер, который направлялся на обход.
— О да, — поспешил согласиться Дэнни, пожимая доктору руку. — Спасибо за все. Мария говорит, вы замечательный врач.
— Не за что. И не волнуйтесь, вы с этим свыкнетесь.
— С чем?
— С дочерью. Большинство мужчин втайне мечтают о мальчике — по крайней мере, когда рождается первенец. Но я уверен, что Сильви принесет вам много радости.
Дэнни обдумал слова доктора, и ему стало легче. По дороге домой, в самолете, он тщетно пытался справиться с разочарованием от того, что Мария не родила мальчика. Он надеялся, что их наследник продолжит музыкальную традицию, которую он устанавливал. Ведь всемирно известных пианисток крайне мало. Единственная женщина, под которую будут подстраиваться музыканты, — это дирижер. Он не подумал, что девочка может стать, например, прима-балериной.
Сильви окрестили тремя неделями позже, и Росси пригласили к себе двести человек на обед с шампанским. Газеты Филадельфии вышли с большими фотографиями знаменитого помощника дирижера вместе с его милой женой и новорожденной дочкой. Дэнни был в восторге. Похоже, отцовство придало ему новый статус.
Но кое-что его все же озадачивало. Мария была против няни. Она согласилась только нанять ее на первые несколько недель, а потом захотела растить Сильви сама.
— Дэнни, последние девять месяцев я читала книги по уходу за ребенком. Я не желаю, чтобы какая-то служанка в накрахмаленном фартуке говорила мне, что я плохая мать.
— Но ты же ужасно устанешь.
— Не устану, если ты будешь хоть немного помогать.
— Конечно, — улыбнулся он, — но у меня чертовски загруженный концертный график.
— Ты говоришь так, будто стал заложником своей судьбы. Тебе ведь не обязательно
Как он мог ей это объяснить?
— Мария, дорогая, ты же помнишь старое выражение, что музыка — это международный язык? Что ж, теперь это международный бизнес. Мне надо сколько-нибудь ездить по странам — чтобы не терять контакты с людьми.
Мария взглянула на него. Он покраснел.
— Дэнни, я думала, что брак изменит тебя. А когда этого не случилось, я надеялась, что тебя хоть как-то изменит отцовство. Почему ты никак не повзрослеешь, черт возьми?
— Что ты имеешь в виду?
— Почему ты все носишься по свету, как пчела от цветка к цветку? Все еще не можешь жить без людского восхищения? Если меня тебе недостаточно, то знай, тут многие женщины готовы поклоняться тебе.
Дэнни не считал, что обязан оправдываться — таков образ жизни артиста.
— Мария, я предполагаю, что твой гнев — просто результат послеродовой депрессии.
Затем, осознав, что обидел ее, подошел и сел рядом с ней.
— Слушай, это было ужасно с моей стороны. Пожалуйста, прости меня. Я правда люблю тебя, Мария. Неужели ты мне не веришь?
Она кивнула.
— Жаль, что не только меня
Не прошло и пяти месяцев, как Мария снова забеременела. И на следующий год родила вторую дочь.
В этот раз, когда у нее начались роды, Дэнни был в Нью-Йорке и успел приехать в больницу до рождения ребенка.
К январю 1964 года Джейсон закончил шестимесячный языковой курс в ульпане. Придерживаясь строгой дисциплины и используя английский только в еженедельных письмах к родителям, он осознал, что достаточно бегло говорит на иврите.
Старшие Гилберты регулярно оказывали на него давление, призывая в своих письмах вернуться домой на Рождество. Джейсон отказал, сославшись на то, что его занятия прерываются только на еврейские праздники в сентябре. Теперь он снова решил избежать возможности поехать в Штаты, пусть даже ненадолго, объяснив это тем, что его ждет одно «очень важное дело».
Он обсудил это с Евой и Йосси, на иврите, впервые после лета приехав в общину.
— Я пойду в армию, — заявил он.
— Прекрасно! — воскликнул глава общины. — Там нужны такие опытные ребята, как ты.
Ева промолчала.
Йосси заметил мрачное выражение ее лица и спросил:
— В чем дело, разве тебя не радует его решение?
— Я рада, что он остается, — ответила она. — Но мне кажется, что делает это по неправильной причине.
— И что же это за причина? — поинтересовался Йосси.
— Личная месть — за смерть Фанни.
— Меня не волнуют его причины, — будто обороняясь, возразил Йосси. — Кроме того, разве Библия не предписывает возвращать око за око?
— Это банально, и ты это знаешь, — противоречила ему Ева. — Это метафора, ее не стоит понимать буквально.
— Арабы поняли ее буквально, — сказал Йосси.
— Слушайте, довольно спорить. Так вы благословляете меня на службу или нет? — спросил Джейсон.
— Я — нет, — твердо ответила Ева.
— Ну, у тебя есть мое благословение — и всей общины.
— Но я не член общины, — сказал Джейсон.
— Ты станешь им после собрания на этой неделе, — сообщил ему глава. — Если хочешь, конечно.
— Да. Я очень хочу стать ее частью.
Следующие несколько недель, несмотря на то, что была зима, Джейсон добровольно занимался изнурительной подготовкой: рано вставал и бегал под холодным дождем, поднимал гантели в примитивном спортзале общины, а перед обедом снова бегал.
Он провел много времени за разговорами с Евой, пытаясь убедить ее в искренности своего выбора. И просил больше рассказать об истории страны, чтобы заполнить пробелы в его знаниях. Иногда, по ночам, их беседа осторожно подходила к личным темам.
Он расспрашивал ее о детстве. Как ей жилось с семьей Фанни во время войны. Как она пережила холокост и как смирилась с мыслью о том, что ее родителей убили.
Она рассказала о потрясении, которое испытала, узнав о судьбе своих матери и отца. И все равно она считала, что ей повезло больше, чем остальным. В войну она получала любовь и заботу семьи ван дер Пост. А теперь, когда возникло Израильское государство, ее детям никогда не придется страдать так, как ей.
Когда она заговорила про детей, Джейсон нерешительно спросил, почему она не замужем. Сначала она ответила, что, как и у многих других, после холокоста в ней умерли все эмоции. Но Джейсон чувствовал, что она что-то скрывает. И однажды ночью Ева сказала ему правду.
Когда она служила в армии, она познакомилась с молодым офицером по имени Мордекай, и они стали очень близки. Но он был убит в последний месяц боевой службы, причем не вражеским огнем: это случилось во время учебной тренировки с боевыми патронами.
—
— О, я уверена, что вернешься, — неубедительно ответила она. — На вещевом складе никого не убивают.
— С чего ты взяла, что я отправлюсь на квартирмейстерскую службу? — спросил он.
— Говорю же, я была в армии. Большинство призывников попадают туда в восемнадцать лет. Таких, как ты, считают чуть ли не стариками. Хорошо еще, если тебя не направят проверять сумочки в кинотеатрах.
— Я служил в морской пехоте США, — улыбнулся он. — Я был пятым по результатам учебы в своем батальоне. Хочешь пари?
— Ты проиграешь, потому что вскоре столкнешься с лучшим, что есть в Израиле — с армией. И с худшим — с нашей бюрократией.
Дождливым февральским днем Джейсон Гилберт вышел из автобуса в Келете, приемном армейском центре недалеко от Тель-Авива. Лагерь оказался крупным: крыши лачуг, эвкалиптовые деревья и палатки тянулись вдаль.
На севере, в местном армейском управлении, он записался на зимний призыв и прошел серию предварительных психологических и медицинских тестов.
Теперь он стоял в одном ряду с еще одним членом общины, восемнадцатилетним Тувией Бен-Ами, который заметно нервничал. Не столько из-за самой армии, сколько из-за того, что впервые очутился так далеко от дома.
— Не волнуйся, Туви, — сказал Джейсон, показывая на длинный строй молодых ребят, стоявших в очереди на прием. — В этом детском саду ты найдешь много новых друзей.
Когда новобранцев делили на небольшие группы, юный член общины едва не схватился за ремень Джейсона, чтобы остаться вместе с ним.
Затем они все пошли к «мяснику», и тот безжалостно оттяпал им волосы. Для некоторых городских казанов это стало настоящей трагедией. Джейсон не мог не засмеяться, глядя, как они сдерживают слезы, лишаясь своего «оперения» в стиле Элвиса.
Когда настал его черед, он просто сел и позволил армейскому газонокосильщику облагородить его поросль.
Затем пришло время выдачи личных жетонов. Раздающий их офицер предложил Джейсону сменить имя на какое-нибудь более библейское и патриотичное.
— В эпоху эллинов, когда евреи стремились стать мудрыми греками, каждый Иаков становился Джейсоном. Подумай об этом, солдат.
Надев форму цвета хаки, они пошли за своим капралом к палаткам, в которых собирались ночевать следующие три дня.
Тувия шепнул Джейсону:
— Членов общины можно легко отличить от городских неженок по тому, как они смотрят на спальный мешок. Некоторые, наверное, ожидали увидеть перины.
После обеда они прошлись через лагерь, чтобы взглянуть на лачуги, где их должны были опрашивать и распределять по особым подразделениям. На одной из хибар висела табличка с гордой надписью «ОТВАЖНЫМ — В ДЕСАНТНИКИ».
— Вот куда я приду завтра на рассвете, — сказал Джейсон.
— Ты и еще тысяча ребят, — ответил Тувия, — включая меня. Все хотят в «красные береты». И как бы глупо это ни звучало, у меня шансов больше, чем у тебя.
— Правда? Сколько баллов ты получил на экзамене по медицине в прошлом месяце?
— Девяносто один, — гордо сказал Тувия.
— Ну, у меня было девяносто семь, — с уверенностью сообщил Джейсон. — Выше они не ставили. А когда я спросил об оставшихся трех баллах, мне сказали, что Супермен — не еврей.
— Слушай, — улыбнулся Тувия, — даже если бы он и был евреем, его не взяли бы в десантные войска Израиля. Потому что он слишком старый.
К семи часам следующего утра у хижин элитных отрядов уже выстроились длинные очереди.
Джейсон убивал время, занимаясь растяжкой. Наконец в палатке десантников его принял офицер по вербовке — поджарый темноволосый мужчина лет тридцати пяти.
Его первые слова нельзя было назвать ободряющими:
— Проваливай, янки. Я ценю твою инициативу, но по возрасту ты не подходишь.
— Мне всего двадцать семь, и у меня есть опыт — два года военной службы.
— Двадцать семь — это значит, что десять лет уже потеряно. Зови следующего.
Джейсон скрестил руки.
— При всем уважении, я не уйду, пока не пройду тест на физподготовку.
Офицер поднялся, опершись руками о стол.
— Слушай, ты свалишься, едва увидев нашу тренировочную площадку. Мне что, самому тебя отсюда выставить?
— Боюсь, что так, сэр.
— Ладно, — ответил он и быстро вытянув руки, схватил его крест-накрест за воротник.
Бывший пехотинец машинально вырвался из хватки, дернув сжатыми руками вверх, а затем прижал офицера к его столу.
— Прошу вас, сэр, — с особой вежливостью сказал Джейсон, — пересмотрите свое решение.
— Хорошо, — задыхаясь, ответил он, — я дам тебе шанс.
Когда Джейсон ушел, офицер вербовки сел, потирая синяки, и задумался, не связаться ли с военной полицией.
«Нет, — подумал он, — пусть этого самодовольного засранца загоняют на крутых подъемах».
Джейсон медленно шел к испытательному полигону, когда услышал шаги позади. Он повернулся и увидел Тувию.
— Что ж, вижу, ты тоже прошел, — улыбнулся Джейсон. — С тобой он строго обошелся?
— Вовсе нет. Посмотрел на мои документы, увидел, что мы из одной общины, и записал меня. Что у вас там был за шум?
— Просто два еврея пытались уладить разногласия, — скромно ухмыльнулся Джейсон.
Забег был всего на два километра, но вверх по холму. Новобранцы бежали группами по четыре человека — с телефонными столбами.
Тувия умудрился попасть в одну четверку с Джейсоном. Но когда они взбирались на последний подъем, один из их группы не выдержал и упал на колени. Трое других остановились, едва удерживая огромный столб на весу.
— Давай, — подбадривал его Джейсон, — ты сможешь. Всего четыреста метров.
— Не могу, — задыхался новобранец.
— Ты должен, — рявкнул Джейсон. — Ты все испортишь остальным. Вставай, черт возьми! — Его тон, как у командира, настолько поразил юношу, что он поднялся.
Они финишировали и бросили свою гигантскую ношу на землю — та вдавилась в грязь на несколько сантиметров.
Джейсон и Тувия, которые в основном тащили вес на себе, пытались отдышаться и массировали руки.
К ним подошел один из офицеров-вербовщиков.
— Неплохо, — сказал он. А затем показал на парня, который упал: — Тебе лучше вернуться в пехоту, сынок. Остальные могут остаться на следующие испытания.
Он посмотрел на Джейсона.
— Ну что, дедуля, — усмехнулся он, — готов повторить?
— Прямо сейчас? — спросил Джейсон, спеша скрыть свое удивление. — Э-э, конечно, как скажете. Тот же забег?
— Да, тот же забег. Тот же столб. Только на него еще залезу я.
Через два дня от них, прямо как от армии Гедеона, осталась небольшая, но тщательно отобранная группа.
— Что ж, — рявкнул офицер. — Если сегодня вам было трудно, я советую вам выбрать другой отряд. Это были цветочки по сравнению с тем, что вас ждет впереди. Подумайте хорошенько. Так вы сможете избежать нервного срыва. Все свободны.
Джейсон и Тувия потащились назад к своей палатке и повалились на матрасы.
— Ты был крепче всех, — сказал Тувия. — Я видел, как офицеры наблюдали за тобой. Они так довольно улыбались. Ты был так великолепен, что я поделюсь с тобой самым ценным, что у меня есть.
Джейсон почувствовал, как тот положил что-то ему в руку. Он взглянул на ладонь. Это была половина плитки швейцарского шоколада.
Через двадцать четыре часа кандидатов в десантный отряд посадили в автобус и повезли на базу в Тель-Ноф. Во время поездки к Джейсону подошел мужчина. Это был офицер по вербовке десантников.
— Привет, дедуля, — сказал он. — Удивительно, что ты еще с нами. Но я предупреждаю тебя, следующие полгода ты будешь бегать без остановки.
— Ничего страшного, сэр, — ответил Джейсон.
— И еще кое-что, не называй меня «сэр». Меня зовут Цви.
О последующих шести месяцах Джейсон запомнил лишь то, что бегал даже во сне.
В свою первую суточную увольнительную он доехал автостопом до Веред ха-Галиль. Он был рад увидеться с Евой, которая поняла, что больше всего ему надо было поспать.
Когда он наконец проснулся, она рассказала ему кое-какие новости.
— Твой отец звонил. Я сказала ему, где ты, и он ужасно разволновался. Он заставил меня пообещать, что ты позвонишь, как только я увижу тебя.
Джейсон встал, пошел к телефону общины и заказал разговор за счет собеседника.
— Послушай, сынок, я был очень терпелив с тобой, но служба — это уже слишком, — корил его старший Гилберт. — Я хочу, чтобы ты вернулся туда, где твое место. Это приказ.
— Отец, я принимаю приказы только от своего командира. А что касается места, то это мое личное дело.
— Как же твоя карьера? Как же все то, чему ты учился в Гарварде?
— Отец, если Гарвард чему и научил меня, так это находить ценности в жизни. Здесь я чувствую себя нужным. Я чувствую себя полезным. Я чувствую себя хорошо. Черт, что еще в жизни нужно?
— Джейсон, пообещай мне, что сходишь к психиатру.
— Вот что я тебе скажу, папа. Я схожу к психиатру, если ты приедешь в Израиль. Тогда мы сядем и решим, кто из нас сошел с ума.
— Ладно, Джейсон, я не хочу больше спорить. Просто пообещай, что будешь звонить, как только сможешь.
— Конечно, отец. Обещаю. Поцелуй за меня маму.
— Мы скучаем по тебе, сынок. Очень скучаем.
— Я тоже, пап, — тихо ответил он.
Джейсон попал в ту половину отряда, которая выдержала суровые испытания и получила «крылья» и красный берет.
Он сразу же записался на курс повышенной подготовки, чтобы совершенствоваться в вертолетном штурме и изучить каждый сантиметр топографии страны. Не по карте. За следующие полгода он обошел пешком всю Святую землю. Он полюбил спать на открытом воздухе.
После этого он провел неделю в общине — за долгими прогулками с Евой и длинными письмами к родителям. Потом поступил в офицерскую кандидатскую школу под Петах-Тиквой. Единственное, чему он там научился, — это израильскому принципу командования, который выражался лишь двумя словами: «Следуй за мной». Офицеры руководят всеми операциями на передовой.
Ева и Йосси приехали на церемонию окончания школы и наблюдали, как Джейсон промаршировал мимо начальника штаба и отдал ему честь. Рядом с командиром стоял Цви, его первый офицер по вербовке. Когда Джейсон поравнялся с ними, он шептал что-то генералу на ухо.
— Похоже, прозвище так и прилипнет ко мне, — сказал им Джейсон, присоединившись к ним позже. — Теперь все называют меня «саба» — «дедуля».
По пути в общину Йосси спросил у Джейсона, как тот собирался провести десять свободных дней перед началом боевой службы.
— Я хочу вернуться и осмотреть каждый сантиметр земли, по которой я маршировал, — ответил он. — Только на этот раз с машиной… и проводником.
— Библия поможет тебе в этом, — подсказал ему Йосси.
— Знаю, — сказал Джейсон. И затем робко добавил: — Но я надеялся, что Ева станет моим гидом.
В последующие дни они изъездили четыре тысячи лет истории. От копей царя Соломона в Негеве и через суровую пустыню до Беэр-Шевы, родины Авраама, Исаака и Иакова.
Выезжая из Содома — где печально известные развратности, описанные в Книге Бытия, сменились крупными туковыми заводами, — Джейсон сострил:
— Не оборачивайся, Ева. Помни, что стало с женой Лота.
— Я никогда не оборачиваюсь, — с легкой улыбкой ответила Ева.
Оттуда они двинулись на север, к Эйн-Геди, самой низкой точке земли, где они купались — или, скорее, держались на поверхности соленого Мертвого моря.
И, наконец, Иерусалим, город, покоренный царем Давидом за десять веков до Христа, — город, который по сей день остается духовной столицей мира.
Сами его камни источали святость, которую неким образом ощущал даже Джейсон. Они не смогли посетить руины святого Храма Соломона, поскольку тот находился в иорданской части разделенного города.
— Когда-нибудь мы увидим его, — сказала Ева, — когда наступит мир.
— Доживем ли мы до этого? — спросил Джейсон.
— Лично
Во время всего путешествия Джейсон и Ева спали в метре друг от друга. Сначала под открытым небом в Негеве, теперь в дешевом хостеле. И все же они касались друг друга, лишь когда он помогал ей забраться на гору или монумент.
После дней и ночей такой духовной близости между ними появилась особая связь. Однако их дружба оставалась платонической.
К концу их первого дня в Иерусалиме Джейсон сказал Еве, что пойдет в Молодежную христианскую организацию на улице Короля Георга и поиграет с кем-нибудь в теннис. Ева решила прогуляться, договорившись встретиться с ним к ужину.
Она не подумала, что он не взял с собой ракетку. Она была слишком занята мыслями о личном визите, который собиралась нанести.
Полуденные тени уже увеличивались, когда она вошла на кладбище в Эмек Рефаим и неспешно двинулась к тому месту, где была похоронена ее подруга детства. В сотне метров от могилы она вдруг остановилась.
Там уже стоял Джейсон, стоял неподвижно, наклонив голову. Даже с этого расстояния она видела, что он плачет.
Она повернулась и бесшумно ушла, уступив ему возможность выразить свое горе.
1958
Рождение: 6 сентября 1965 года у Теодора Ламброса и Сары Харрисон Ламброс (Рэдклифф, выпуск ‘58) родился сын, Теодор-младший. Не так давно Ламброс получил должность старшего доцента на гарвардской кафедре классических языков.
Забавно, правда? Тед и Сара, мой идеал пары, достигают новых высот супружеского счастья с рождением первенца, тогда как я подтверждаю статистику.
Мы с Фейт, на радость адвокатам, разводимся.
Между нами нет никакой злости, лишь, скажем так, глубокое безразличие. Похоже, быть моей женой оказалось «неувлекательно». Наши адвокаты ссылаются на «непримиримые разногласия», но это только потому, что «дикая скука», как выразилась Фейт, — это недостаточное основание для развода.
Если честно, я не понимаю, чем ее жизнь за городом была скучна. Она крутила столько романов, что ее график, похоже, был просто бешеным.
Когда я впервые заподозрил, что она открыла новую для себя область внебрачных отношений, я забеспокоился о том, что подумают мои друзья. Не стоило. Она соблазнила почти каждого из них.
В некотором роде я жалею, что вообще об этом узнал. Ведь, честно говоря, я даже не думал, что что-то не так. Выходные у нас проходили неплохо. Казалось, она хорошо проводила время. Но, к сожалению, один из моих приятелей по Ланч-клубу счел своей обязанностью в подробностях рассказать товарищу по Гарварду о том, что над ним смеется весь южный Коннектикут.
По пути домой в поезде — доехал я слишком быстро — я пытался придумать, как обсудить все это с Фейт. Но когда она встретила меня у входа, мне не хватило смелости начать этот разговор.
«Черт, — повторял я себе, — может, все это неправда». Все прошло как обычно: алкоголь, ужин, постель. И все же я не спал всю ночь и с бешено бьющимся сердцем размышлял о том, что делать.
Наконец я понял, в чем причина моей гамлетовской нерешительности. Вовсе не в сомнениях о ее неверности. Задумавшись, я вспомнил, как уютно она чувствовала себя со многими парнями в клубе на всех этих танцах по выходным.
Меня до ужаса пугала мысль о том, что я потеряю детей.
Какой распутной вы ни выставите женщину перед судом, опека все равно достанется ей. А я не могу представить, что, вернувшись вечером домой, не услышу крик маленького Энди: «Папа пришел!» — словно я для него властелин всего мира. Или что не услышу, как Лиззи скажет свое первое предложение.
Они не только придали смысл моей жизни, но и помогли осознать, что если что-то действительно хорошо мне удается в жизни, то это быть отцом.
Эти мысли привели меня в такое отчаяние, что около четырех утра у меня появилась безумная идея схватить обоих детей и умчать куда-нибудь на машине. Но это, конечно, ничего бы не решило.
На следующее утро я сообщил в офис, что заболел (не так уж и соврав), чтобы все выяснить с Фейт. Она ничего не отрицала. Мне даже показалось, будто ей хотелось, чтобы я узнал. Она быстро и уверенно сказала «да», когда я спросил, желает ли она развестись.
Я поинтересовался, когда именно она поняла, что больше не любит меня. Она ответила, что в действительности
Теперь, поняв свою ошибку, она считала, что нам лучше расстаться. Я сказал, что она поступила достаточно безответственно, родив двоих детей от того, кто ей особо не нравился.
На что она выдала:
— Вот это меня и раздражает в тебе, Эндрю. Ты просто сентиментальный зануда.
Она спросила, не буду ли я против собрать вещи сейчас и съехать тем же утром, так как ей предстоял трудный день. Я возразил, сказав, что очень даже против и что я никуда не уйду, пока Энди не вернется домой из школы и я не поговорю с ним. Она ответила, что я могу поступать, как считаю нужным, если только уберусь из дома к обеду.
Бездумно побросав несколько рубашек и галстуков в чемодан, я задумался, как мне, черт возьми, объяснить четырехлетнему мальчику, что папа уходит. Я знаю, что нельзя врать детям. Но если я скажу: «Мамочка больше не любит меня», вряд ли это благоприятно подействует на его психику.
К тому времени, когда няня привела его домой, я уже сочинил историю о том, что мне придется жить в Нью-Йорке, чтобы быть ближе к работе. Что ему не стоит волноваться, потому что я буду навещать их с Лиззи каждые выходные. И я был уверен, что мы по-прежнему сможем проводить лето вместе в Мэне. По крайней мере, часть лета.
Рассказывая эти выдумки, я наблюдал за выражением его лица. И понял, что он знал правду. Это разбило мне сердце. Даже в четыре года моего сына расстраивало то, что я не могу быть до конца честен с ним.
— Папа, можно я поеду с тобой? — попросил он.
Я всей душой желал утащить его. Но я объяснил, что он будет скучать по школе. И по друзьям. И теперь ему надо быть хорошим мальчиком и заботиться о своей сестренке.
Он пообещал и, наверное, дабы облегчить мою участь, не плакал, когда я забросил сумку в машину и поехал в Нью-Йорк. Он просто стоял в дверях и молча махал мне.
Дети умнее, чем мы думаем. Именно поэтому мы приносим им столько боли.
День объявления победителей Пулитцеровской премии 1967 года был особенно радостным для корпункта Гарвардского университета. И если в том, что в один и тот же год премию выигрывали двое гарвардцев, не было ничего нового, то одновременная победа двух бывших однокурсников стала большой редкостью — если не случилась впервые.
Эта любопытная деталь была достойна упоминания в прессе. Ведь в категории поэзии премию вручили Стюарту Кингсли, выпускнику 58-го года, а за музыкальные достижения отметили удостоенного множества других наград Дэнни Росси, закончившего Гарвард в том же году.
На самом деле бывшие однокурсники не были знакомы. Стюарт Кингсли из Адамс-хауса был в Гарварде практически незаметной фигурой. Его потрясающие стихи, напечатанные в «Эдвекэт», время от времени нахваливали критики «Кримсона».
В действительности же до того утра, когда Стюарту позвонили из Пулитцеровского комитета, он жил в относительной безвестности. Вместе с женой Ниной (Брин-Мор, выпуск 61-го) и двумя детьми он жил в слегка обветшалой квартире с высокими потолками на Риверсайд-драйв неподалеку от Колумбийского университета, где преподавал курс письменной речи.
Возможность наконец встретиться со своим знаменитым однокурсником на церемонии награждения радовала Стю не меньше, чем само получение премии.
— Только представь, Нина, — восторгался он, — меня, может, сфотографируют с самим Дэнни Росси.
Но затем, к его разочарованию, Стюарт узнал, что никакой церемонии награждения не будет. Звонок от Пулитцеровского комитета, фото в «Нью-Йорк таймс» — и
— Ну и к черту их, — сказала Нина, чтобы развеять досаду своего мужа, — я устрою тебе самую грандиозную вечеринку в жизни. Шампанское «Тейлорс Нью-Йорк Стейт» будет литься рекой.
Он обнял ее.
— Спасибо, я буду рад. Кажется, вечеринку в мою честь еще никто никогда не устраивал.
— Знаешь, милый, если ты так хочешь увидеться с Дэнни Росси, я с удовольствием приглашу его.
— Ага, — усмехнулся он, — уверен, он немедленно согласится.
Нина схватила его за плечи.
— А теперь послушай меня, приятель. Я не видела того балета «Саванарола», за который Росси получил награду, но это вряд ли случилось бы без хореографии Баланчина. В любом случае он должен быть чертовски хорош, чтобы стоять на одном уровне с твоим «Сборником стихов». Так что, позволь заметить, для него это будет честью.
— Это неважно, Нина. В Нью-Йорке важен не столько талант, сколько образ. А Дэнни так харизматичен…
— О ради бога, Стю, это все заслуги его пресс-атташе. Честно говоря, единственное, чем Росси превосходит тебя — так это ярко-рыжей шевелюрой.
— Ага, — улыбнулся Стю, — и парой миллионов баксов. Говорю тебе, он настоящая звезда.
Нина посмотрела на него со снисходительной нежностью.
— Знаешь, почему я так люблю тебя, Стю? Потому что ты единственный из гениев, кто страдает не от мании величия, а от ее полной противоположности.
— Спасибо, милая, — ответил он, собирая свои бумаги и засовывая их в портфель. — Но хватит подкреплять мое самолюбие, а то я опоздаю на семинар в четыре часа. Увидимся около семи. Можем устроить вечер только для нас двоих.
Когда он вернулся, она приготовила ему сюрприз.
— Правда, Нина? Ты серьезно?
— Да, дорогой. У тебя действительно будет обед со своим «харизматичным» однокурсником — завтра в час дня в «Русской чайной». Кстати, ты удивишься, но он очень ждет встречи с
— Как ты с ним связалась?
— О это было пророчество. Я позвонила в офис Юрока и оставила сообщение, а где-то минут через десять он перезвонил.
— Нина, ты просто потрясающая. Вот это событие.
— Да, Стюарт, — нежно сказала она. — Для него.
«Русская чайная» на Пятьдесят седьмой улице, расположенная буквально в одной октаве от Карнеги-холла, известна как любимое прибежище нью-йоркских любителей мировой музыки и литературы. Стюарт до этого дня только слыхал об этом месте, а теперь, волнуясь, стоял у входа и оглядывал столики в поисках Дэнни Росси.
Сначала он кивнул мужчине, которого принял за старого друга. Лысеющий парень в очках краем глаза взглянул на него и отвернулся. Лишь спустя мгновение Стюарт понял, что нечаянно поздоровался с Вуди Алленом.
Он не повторил своей ошибки, заметив Рудольфа Нуриева, направлявшегося к столику, за которым сидели почтенные балетоманы. Он просто улыбнулся от мысли, что находится так близко к живым легендам.
Наконец, он увидел своего однокурсника. Когда их взгляды пересеклись, Дэнни помахал ему, подзывая к кабинке в углу, где стол был завален нотной бумагой.
— Вижу, ты не теряешь ни секунды, — весело заметил Стюарт, пожимая ему руку.
— Да, ты прав. К сожалению, я склонен взваливать на себя непосильные задачи. А «Сюиту Четвертого июля» нельзя откладывать до Рождества, верно?
Дэнни заказал блины, и, начав болтать в духе «а ты слышал, что?», они узнали, что у них много общих друзей среди творческого круга их курса.
— Часто выбираешься сюда из Филадельфии? — спросил Стюарт.
— К сожалению, не меньше раза в неделю. Пришлось даже снять квартиру-студию в апартаментах Карнеги-холла.
— Для твоей жены это, наверное, нелегко, — сказал Стюарт, не в силах даже представить, что проведет хоть день без своей любимой Нины.
— Да, — ответил Дэнни, — но Мария занята с детьми. — Он быстро сменил тему. — Знаешь, я радовался твоей награде не меньше, чем своей. Мне всегда нравились твои работы.
— Ты читал мою поэзию?
— Стюарт, тебя постоянно публикуют в «Нью-Йоркере», — с улыбкой сказал Дэнни. — А это мое любимое чтение в самолете. Так что, пожалуй, я не пропустил там ни одного твоего стихотворения.
— Моя жена в это просто не поверит, — едва слышно пробормотал Стюарт. А затем добавил, уже громче: — Что ты сейчас пишешь, Дэнни? Ну, кроме того, что у нас тут вместо скатерти.
— Только это, Стюарт. Я чувствую, что мне становится как-то тесно в пределах написания одной лишь музыки. Поэтому встреча с тобой — это, можно сказать, судьба. Ты никогда не хотел написать стихи к мюзиклу?
— Хочешь, я кое-что тебе скажу? Это не просто моя тайная мечта, — признался Стюарт, — я уже пару лет вынашиваю одну идею. Правда, она основана на одной заумной книжке.
— В этом нет ничего плохого, — по-доброму ответил Дэнни. — Мне не хотелось бы ставить очередную «Хелло, Долли!». Какой же литературный шедевр у тебя на уме?
— Не поверишь — «Улисс» Джеймса Джойса.
— Ого, великолепная идея. Но ты правда считаешь, что это выполнимо?
— Послушай, — ответил Стю, вдруг поддавшийся потоку творческих мыслей, — я настолько увлекся этой чертовой книгой, что, будь у тебя время, я мог бы написать либретто прямо за этим столом. Но полагаю, что у тебя адски загруженный график.
Дэнни поднялся, не дожидаясь, пока Стю прекратит оправдываться, и как ни в чем не бывало произнес:
— Закажи нам еще кофе, а я пока схожу и переоркеструю свои планы.
Весь день Дэнни зачарованно слушал однокурсника, извергающего свои идеи. Разумеется, нельзя было впихнуть весь огромный роман Джойса в два часа сценического времени. Но они могли сосредоточиться на эпизоде «Ночной город», в котором главный герой, Леопольд Блум, странствует по всяким причудливым местам города.
Им открывались бесконечные возможности музыкальных инвенций. Требовалось лишь одно серьезное изменение. Как сказал Стюарт: «Наше единственное отклонение ради коммерческого успеха».
Нужно было лишь перенести место действия из джойсовского Дублина в Нью-Йорк. У Стюарта даже имелись интересные мысли насчет конкретных сцен и песен. Но уже вечерело, и им пришлось отложить это до следующей встречи.
— Кажется, мы уже слегка перегружены, Стюарт, — подвел итог Дэнни. — Если ты завтра свободен, я буду рад остаться в Нью-Йорке и продолжить.
— Занятий у меня нет. Во сколько хочешь начать? — с энтузиазмом отозвался Стюарт.
— Ну, если сумеешь прийти ко мне, скажем, около восьми, то с меня куча чашек отвратительного, но крепкого «Нескафе».
— Договорились, — ответил Стю, поднимаясь из-за стола. Он взглянул на часы. — Господи, уже почти пять. Нина подумает, что меня сбил автобус. Надо позвонить ей и сказать, что я в порядке.
— Уже правда так поздно? — спросил Дэнни. — Мне пора бежать, иначе у меня под студией заждется один очень сердитый гость.
После второй встречи оба были в восторге.
Они работали весь день, не прекращая разговоров даже за обедом из сэндвичей, заказанных Дэнни из буфета Карнеги.
После восьми часов лихорадочного совместного творчества они не только набросали два акта, но и нашли не меньше полудюжины задумок для песен и выбрали отрывок для секвенции.
Наибольшее восхищение у обоих вызывала мысль о том, что, когда занавес скроет от зрителей сцену прощания Блума со Стивеном Дедалом, в зале у всех будут глаза на мокром месте. А они не упустят ни одной премии.
Дэнни посчитал, что если они оба усиленно возьмутся за работу, то смогут закончить ее довольно быстро. Он предложил снять на лето смежные дома на Мартас-Винъярд. Они могли бы приехать с семьями и — если им удастся привлечь продюсера — начать репетиции сразу после Рождества.
Была лишь одна загвоздка. И Стюарт подошел к этому вопросу с некой робостью.
— Э-э, Дэн, этот дом на Винъярд, ну, он мне немного не по карману.
— Не волнуйся. Я уверен, что с нашими наработками мы найдем продюсера, который даст нам солидный аванс. Но сначала надо найти кого-то, кто будет представлять нашу интеллектуальную собственность. У тебя есть агент?
— У поэтов нет агентов, Дэнни. Мне просто повезло иметь жену, которая не боится разговаривать по телефону.
— Тогда я могу поспрашивать народ и узнать, кто лучше всех подойдет для Бродвея. Ты не против?
— Конечно, нет.
— Хорошо. Слушай, мне правда пора бежать. Как говорил Безумный Шляпник: «Боже мой, как я опаздываю!»
«Это был Белый Кролик», — подумал Стюарт Кингсли. Но не посмел возразить своему старшему партнеру.
Следующим вечером, когда Стюарт и Нина внимательно слушали пластинку с балетом Дэнни «Саванарола», зазвонил телефон. Это был сам композитор.
— Привет, Стюарт, — поздоровался он, слегка запыхавшись, — я спешу на самолет, так что скажу быстро. Слышал что-нибудь про Харви Мэдисона?
— Нет, а кто это?
— Мои источники говорят, это лучший театральный агент в Нью-Йорке. Один парень в офисе Юрока сказал, что его нельзя назвать человеком и на десять процентов.
— И это хорошо? — изумленно отозвался Стю.
— Хорошо? Это великолепно. Для ведения переговоров нужен абсолютно бессердечный говнюк. И по сравнению с этим Мэдисоном даже Аттила, вождь гуннов, кажется святым Франциском Ассизским. Что скажешь?
— Ну, святой Франциск мне всегда нравился, — признался поэт. — Но это ты у нас разбираешься в этом бизнесе.
— Отлично, — сказал Дэнни, заканчивая разговор. — Я прямо сейчас позвоню Харви домой, чтобы он начинал трубить во все трубы. Увидимся, Стю.
Лето на Мартас-Винъярде всегда прекрасно. Но если вы находитесь в разгаре работы над будущим бродвейским мюзиклом, это место становится Благословенным островом.
Стюарта и Нину приглашали на бесконечные барбекю, пикники и званые вечера в компании знаменитостей.
Конечно, будь он просто поэтом, получившим Пулитцеровскую премию, его вряд ли бы включили в общество звезд первой величины. Но он также жил в одном из самых роскошных домов Винъярд-Хейвена, а это было верным признаком того, что баланс счетов столь же положителен, как и успех его стихов.
На самом деле он был обязан всем этим Харви Мэдисону. Именно их новый агент устроил судьбоносную встречу с Эдгаром Уолдорфом, несомненно, лучшим бродвейским продюсером. Знакомство состоялось в единственном подходящем для такой встречи месте — за ланчем в «21».
После двадцати минут ожидания к Стюарту, Харви и Дэнни подошел пухлый, кричаще одетый продюсер. Не успев присесть, он взглянул на композитора и автора текстов и выразительно произнес:
— Мне это
Стюарта это слегка сбило с толку.
— Но мистер Уолдорф, мы же еще ни слова не сказали. Ведь…
Его вежливый ответ на полуслове перебил Харви Мэдисон, вмешавшись с объяснением:
— Эдгар хочет сказать, что ему нравится задумка.
— Нет, мне нравится эта химия между авторами. Когда Харви позвонил и рассказал мне о вас, меня прямо бросило в дрожь. Два гарвардца, два обладателя Пулитцеровской премии пишут постановку для Бродвея — это ши-кар-но. Кстати, вы уже придумали название?
Эдгар дипломатично обратился к ним обоим, но в действительности адресовал свой вопрос только Дэнни — его имя, несомненно, стоит электричества, израсходованного на подсветку неоновых вывесок.
— Ну, как вам известно, в основе постановки лежит «Улисс» Джойса, мы просто сменили место действия на Нью-Йорк… — ответил композитор.
— Мне это нравится. Мне это нравится, — забормотал Эдгар, будто подпевая ему.
— А этот роман, в свою очередь, основан на «Одиссее» Гомера, — продолжил Дэнни. — И раз наше действие сосредоточено на путешествии героя по городу, мы думали дать постановке название «Манхэттенская одиссея».
Эдгар на мгновение задумался, засунул в рот креветку и лишь потом ответил:
— Хорошо, хорошо. Единственный вопрос — не
— Как что-то может быть слишком хорошим? — простодушно поинтересовался Стюарт.
— Ну, так, в целом, — ответил Эдгар, ловко отступая от своих слов. — Ведь большая часть аудитории Бродвея не заканчивала Гарвард. Вряд ли я сумею найти достаточно зрителей, которые знают, что такое «Одиссея».
— Да бросьте, мистер Уолдорф, — не согласился Дэнни, — это известное английское слово.
В этот момент Харви Мэдисон решил направить беседу в другое русло, пока имел такую возможность.
— Знаете, ребята, у Эдгара есть потрясная идея для названия. Вы только послушайте.
Шаровидный продюсер подождал, пока на нем сойдутся все взгляды. И только тогда произнес:
— «Реджойс!»
— Что? — переспросил Дэнни Росси.
— Ты не понял? Автора зовут Джеймс Джойс. Мы возрождаем его произведение. Значит, это
Дэнни и Стюарт с подозрением переглянулись.
— Думаю, это просто великолепно, — сказал Харви Мэдисон, привыкший непроизвольно восхвалять все, что произносит потенциальный источник дохода. — Что думаете, ребята?
— С таким же успехом его можно назвать «Хелло, Молли!», — с издевкой усмехнулся Дэнни Росси.
— Мне нравится «Манхэттенская одиссея», — тихо проговорил Стюарт.
— Но вы слышали, что сказал Эдгар Уолдорф… — вмешался Харви Мэдисон.
— Мне тоже нравится «Манхэттенская одиссея», — согласился Дэнни.
Затем они неожиданно услышали хвалебные слова:
— Я думаю, что «Манхэттенская одиссея» — это просто шикарно. И я, Эдгар Уолдорф, сочту за честь поставить ее.
Затем продюсер начал расспрашивать авторов о сроках, чтобы он мог запланировать репетиции, договориться о гастролях и забронировать театр. Услышав, что ребята смогут закончить работу за лето, если побудут в уединении на Мартас-Винъярд, он великодушно предложил Стюарту воспользоваться его нескромным обиталищем на острове.
— О я так не могу, мистер Уолдорф.
— Прошу вас, мистер Кингсли, я настаиваю. К тому же так я смогу списать его с налогов.
Затем, не прочитав ни слова и не услышав ни одной ноты, он перешел прямо к сути дела.
— Кого из звезд нам заполучить?
— Мне кажется, из Зеро Мостела выйдет отличный Блум, — предложил Дэнни.
— Не отличный, — ответил Уолдорф. — Ши-кар-ный. Его агент — настоящая стерва, но сегодня я возьмусь за это чудовище. О боже, сколько зрителей нам обеспечит Зеро!
Внезапно оборвав этот самопроизвольный поток восхищений, он возразил самому себе.
— Но…
— Что — но? — с тревогой спросил Харви Мэдисон.
— Зеро привлечет заядлых театралов. Нам нужно еще какое-нибудь имя, чтобы зазвать приезжих. Тот, кто ближе более широкой публике. У нас там есть женский персонаж?
— Разве вы не читали книгу, мистер Уолдорф? — спросил Стюарт Кингсли.
— Да, конечно. Ну, то есть студентка, которая у меня работает, вкратце мне ее пересказала.
— Тогда вы помните, что Молли, жена Блума, — это достаточно важная роль, — сказал Дэнни Росси, пытаясь сдержать свое раздражение.
— Конечно, конечно, замечательная роль, — с энтузиазмом согласился продюсер. — Тогда как насчет Теоры Гамильтон?
— Невероятно! — воскликнул Харви. — Гениальная идея, Эдгар. Только согласится ли она на то, что на вывеске будет еще и имя Зеро?
— Предоставь это мне, — гордо сказал продюсер, щелкнув пальцами. — У первой леди американского музыкального театра есть должок перед Эдгаром Уолдорфом, и я этим воспользуюсь.
— Разве это не замечательно, ребята? — восторженно обратился Харви к авторам. — Мостел и Гамильтон. Или, может, придется писать Гамильтон и Мостел. В любом случае очередь за билетами выстроится отсюда до самого Хобокена[110].
— Честно говоря, я, кажется, никогда не видел ее, — робко признался Стюарт.
— Иначе ты бы ее запомнил, — заметил Дэнни. — У нее сиськи, как дирижабли. Талант у нее, правда, не столь велик, как грудь.
Эдгар Уолдорф обратился к Дэнни Росси и прямо спросил:
— Я правильно понимаю, что вы не цените вокальные данные мисс Теоры Гамильтон?
— Я не могу их ценить или не ценить, — спокойно ответил Дэнни, — потому что их у нее нет. Послушайте, мистер Уолдорф, мы со Стюартом хотим написать хорошую постановку, умную и, да, прибыльную тоже. Но если вы опасаетесь, что без этой звезды мы не сумеем привлечь публику и — простите мой каламбур — разденем вас до нитки, то, думаю, нам лучше подыскать другого продюсера.
Харви Мэдисон смущенно кашлянул.
Но Эдгар Уолдорф сменил направление беседы с легкостью «Роллс-Ройса».
— Мистер Росси, прошу вас, давайте пока забудем о главной женской роли и сконцентрируемся на том, что действительно важно в этом деле — на вас, двух талантливых гениях.
И затем поднял руки, будто благословляя их.
— Вперед, ребята. Езжайте на Мартас-Винъярд и создавайте ту изысканность, которая ослепит Бродвей и этого английского ублюдка из «Нью-Йорк таймс». Пишите свой шедевр. А мы с мистером Мэдисоном займемся всякими банальностями.
Отходя от стола, Эдгар наклонился едва ли не в реверансе и сказал:
— Ребята, это самая большая честь в моей жизни.
Затем он повернулся и удалился под фанфары невидимых труб.
Вскоре за ним ушел и Харви Мэдисон, и авторы остались радоваться своему успеху вдвоем.
— Слушай, мне надо позвонить Нине, — сказал Стю. — Можешь подождать, а потом вместе пройдемся по городу?
— Прости, — ответил Дэнни, — у меня через двадцать минут важный дневной концерт.
— Я и не знал, что ты сегодня выступаешь.
Дэнни ухмыльнулся.
— Чисто камерная музыка, Стю. Видел обложку «Вог» в этом месяце?
— Я такое не читаю, — ответил он, все еще не понимая, к чему ведет его партнер.
— Ну, взгляни, когда будешь проходить мимо газетного киоска. Она сегодня — мой почетный гость.
— А-а, — ответил Стюарт Кингсли.
За исключением редких коктейльных вечеринок, младшие и старшие сотрудники кафедры классических языков Гарварда почти никогда не общались. Причиной тому была не только разница в возрасте, но и почти кальвинистское разделение на тех, у кого был постоянный контракт, и тех, у кого его не было.
Поэтому старший доцент Тед Ламброс удивился, когда Седрик Уитман пригласил его отобедать в факультетском клубе, хотя, как они оба с Сарой считали, он был самым гуманитарным гуманитарием из всех, кого они знали.
Когда они сделали заказ, старший преподаватель прокашлялся и сказал:
— Тед, мне звонил Билл Фостер, новый заведующий кафедрой в Беркли. Его коллеги восхищаются твоей книгой, и они хотят узнать, интересует ли тебя постоянная должность на кафедре греческой литературы?
Тед не знал, что и ответить. Он не мог точно понять, что над этим подразумевалось. Может, он намекал, что с ним не собираются заключать постоянный контракт в Гарварде?
— Я… ну, я очень польщен.
— Должен сказать, — продолжил Уитман, — эта кафедра в Беркли — одна из лучших в мире. У них действительно много выдающихся ученых. Если быть прагматичным, то их зарплаты невероятно щедры. Я взял на себя смелость посоветовать Биллу списаться с тобой напрямую. По крайней мере, приглашение поехать в Калифорнию и прочитать лекцию тебе обеспечено.
Тед ощущал себя Агамемноном, который в известной трагедии Эсхила восклицал: «Ох, поражен ударом я смертельным!»[111] Но все же набрался смелости спросить:
— Седрик, это в Гарварде так говорят, что не станут продлевать контракт? Прошу, скажи прямо, я это приму.
— Тед, — без запинки ответил Уитман, — я не могу говорить за всю кафедру. Сам знаешь, мы с Джоном от тебя в восторге. И естественно, не хотели бы тебя отпускать. Но все это будет решаться голосованием, и кто знает, как выскажутся историки, археологи и те, кто слабо знаком с твоей работой. Если ты получишь официальное предложение от Беркли, это может повлиять на их желание оставить тебя.
— Значит, вы думаете, мне стоит хотя бы туда съездить?
— Послушай умудренного опытом человека, — улыбнулся его наставник. — Преподаватель никогда не отказывается от бесплатной поездки в более-менее приличное место. А уж в Калифорнию, ну, это
Сара была рада его видеть.
— Какой приятный сюрприз, — сказала она, спустившись по каменным ступенькам университетского издательства и заметив своего мужа. Он быстро поцеловал ее, но не мог молчать о своих опасениях.
— Седрик за ланчем принес не очень приятные новости.
— Тебе не продлят контракт?
— В этом и проблема, — печально проговорил он. — Он вообще избегал темы Гарварда. Только сказал, что меня хотят взять на постоянную должность в Беркли.
— В Беркли потрясающая кафедра классических языков, — заметила она.
У Теда замерло сердце. Не это он ожидал услышать.
— Значит, ты думаешь, это конец, да? — угрюмо спросил он. Когда она не ответила, он добавил: — Я правда считал, что у меня есть шанс получить постоянный контракт здесь.
— Я тоже, блин, — честно ответила она. — Но ты же знаешь их систему. Они никогда не продвигают работника вверх. Отправляют его куда-нибудь и наблюдают, какую репутацию он себе создает. И если у него все получается, его тащат назад.
— Но это в Калифорнии, — пожаловался Тед.
— И что? Мы не выживем в четырех с половиной тысячах километров от Гарварда?
Через два дня позвонил Билл Фостер и официально предложил провести лекцию. Они договорились, что он приедет ближе к пасхальным каникулам в Гарварде.
— Обычно мы так не делаем, — добавил он, — но мы также хотели бы пригласить и вашу жену. Ребята из издательства Калифорнийского университета желают с ней познакомиться.
— Ну, это отлично, — сказал Тед, подумав про себя: «Они знают обо мне все. Будто я бейсбольный игрок, выставленный на продажу. Они наблюдали за моими ударами и поведением на поле — и, возможно, за умением работать в команде».
Он еще сильнее убедился в том, что в некотором роде потерпел неудачу.
В последнее воскресенье марта Тед и Сара, оставив сына с не чающими в нем души дедушкой и бабушкой, сели на вечерний рейс в Сан-Франциско.
— Разве не здорово? — радовалась Сара, пристегивая ремень. — Наша первая бесплатная поездка, и все благодаря твоему уму.
Три часа спустя Тед посмотрел на часы. Они насилу пересекли полматерика.
— Какой же это бред! — сказал он. — Где это место вообще находится? Это же невообразимо далеко от цивилизации!
— Тед, успокойся, — по-доброму упрекнула его она. — Тебе сейчас может открыться кое-что чудесное об этом мире.
— Что, например?
— Например, то, что умственная деятельность не прекращается за пределами Массачусетса.
Когда они сошли с самолета в Сан-Франциско, их встретил преподаватель средних лет с более молодым коллегой, в качестве опознавательного знака державшим в руках книгу Ламброса о Софокле. Этот уважительный жест поднял Теду настроение: за последние несколько часов в пути оно колебалось лишь от мрачного до равнодушного.
Билл Фостер тепло их встретил и представил Джоакима Мейера, специалиста по папирусным текстам, недавно переехавшим в Калифорнию из Хайдельберга. Они оба были невероятно гостеприимны и настояли на том, чтобы донести их чемоданы до машины.
Хотя уже наступал вечер, на главной улице Беркли было людно.
— Похоже, я вижу немало хиппи, — слегка неодобрительно заметил Тед.
— А я слышу музыку, — сказала Сара.
Билл Фостер отозвался на слова Теда.
— Это обманчивое впечатление, Тед. Пусть эти студенты и ходят в джинсах, а не в твидовых костюмах, таких умных ребят ты нигде не встретишь. Они сведут тебя с ума своими проницательными вопросами. Это не дает уму засохнуть. Мы можем посетить какие-нибудь занятия, если захотите.
— Да, — ответил Тед, — с удовольствием.
— И я тоже буду рада, — согласилась Сара.
—
Тут они дошли до конца улицы, и Билл Фостер сообщил:
— Мы с Мейером отведем вас к новому факультетскому клубу. Если вы не сильно устали, советую пройтись по Телеграф-авеню и выпить пива в каком-нибудь местечке вроде «Ларри Блейкс». Просто чтобы прочувствовать вечерний город.
— Потрясающие люди, что скажешь? — спросила Сара, распаковывая вещи. — Ну, я имею в виду, общительные и дружелюбные. По Мейеру не скажешь, что он стал профессором уже в тридцать один год. И он не похож на типичного немца. Может, его окалифорнили.
— Да ладно тебе, — сказал Тед, — они просто обхаживают нас. Ты заметила, что им известна даже тема твоего диплома?
— Заметила, и мне это было
— Ну, меня еще не обольстили, — непреклонно заметил Тед.
— Что ж, мысли шире, и давай посмотрим, что там на Телеграф-авеню.
Поначалу казалось, что ему ничем нельзя было угодить. Ни оживленными улицами, ни книжными магазинами, ни ярко одетыми менестрелями с гитарами. Но уже через квартал Сара поняла: кое-что в этом кипящем жизнью городе заинтересовало ее мужа.
— Ага, — улыбнулась она, — по крайней мере, тебе понравились местные виды?
— О чем ты говоришь?
— Мы только что прошли мимо шести девушек без лифчиков, на которых вы не преминули поглазеть, доктор Ламброс. И не говори мне, что это не так — я видела, какое у тебя было лицо.
— Это не так, — поджав губы, сказал Тед. — Их было семь, не меньше, — наконец улыбнулся он.
Из-за трехчасовой разницы во времени они проснулись слишком рано и думали, что будут первыми в столовой факультетского клуба. Но ошиблись.
За столиком в углу уже сидел один человек. В одной руке он держал ложку, которой ел хлопья, в другой — книгу из серии «Оксфордские классические тексты».
— Ты видишь то же, что и я? — прошептала Сара. — Мы находимся в одной столовой с профессором королевской кафедры греческого языка в Оксфорде.
— Боже, ты права. Это Кэмерон Уайли. Какого черта он здесь делает?
— То же, что и мы, — улыбнулась Сара. — Кстати, это не он читает Сезеровские лекции[114] в этом году?
— Слушай, и правда. Что-то по Гомеру и Эсхилу. Думаешь, мы сможем попасть?
— Почему бы тебе не подойти к нему? Представься и спроси сам.
— Не могу, — вдруг оробев, возразил Тед. — Он ведь такой великий человек.
— Да брось ты, хвастливый грек. Куда делась твоя хваленая смелость? Или хочешь послать меня в качестве разведчика?
— Нет-нет, я справлюсь. Просто не знаю, с чего начать, — неохотно поднимаясь, ответил Тед.
— Попробуй сказать «здравствуйте». Это приветствие проверено временем.
— Ага, — коротко отозвался Тед. Его чувство юмора совсем исчезло из-за внезапно нахлынувшей неуверенности.
Он пересек пустую столовую, нервно вслушиваясь в звуки собственных шагов.
— Прошу прощения, профессор Уайли, надеюсь, я вас не побеспокою, но я просто хотел сказать, что восхищаюсь вашей работой. Ваша статья об «Орестее» в прошлогоднем «Джей-Эйч-Эс»[115] — это лучшее, что было написано по Эсхилу.
— Спасибо, — с нескрываемым удовлетворением ответил англичанин. — Не желаете присоединиться?
— Если честно, мы с женой хотели попросить вас присоединиться к нам. Она вон там.
— Ах да, я не мог не обратить на нее внимания, когда вы зашли. Спасибо, буду очень рад. — Он поднялся, взял свою миску с хлопьями и оксфордскую книгу и пошел за Тедом к их столу.
— Профессор Уайли, это моя жена Сара. О и я забыл сказать, что меня зовут Теодор Ламброс.
— Здравствуйте, — англичанин пожал руку Саре и сел. Затем обратился к Теду: — Слушайте, это не вы, случайно, писали о Софокле?
— Вообще-то я, — ответил Тед, едва не упав в обморок от того, что тот его знает. — Я приехал сюда прочесть лекцию.
— На мой взгляд, ваша книга превосходна, — продолжил Уайли. — Совершенно новый взгляд на изучение Софокла. Я уже добавил ее в программу оксфордского экзамена для бакалавров. Кстати, автор книги о Софокле с такой фамилией — это восхитительно. Так логично.
Тед не уловил связи, но не желал показывать свою неосведомленность перед таким великим ученым. Сара приняла удар на себя, пожертвовав собой на алтаре наивности.
— Боюсь, я вас не поняла, сэр, — уважительно сказала она.
Профессор с удовольствием пояснил:
— Ну, как известно вашему мужу, некий парень по имени Лампрос учил Софокла танцам и музыке.
— Какое совпадение, — заметила Сара, искренне заинтересованная этим поразительным фактом. И задала вопрос, который, несомненно, волновал Теда: — Не подскажете, в каком источнике это упоминается?
— О, их поистине много, — ответил профессор королевской кафедры. — Афиней, книга I, строка 20, отсылки в краткой биографии и многих других сочинениях. Хороший, судя по всему, был парень этот Лампрос. Аристоксен ставит его в один ряд с Пиндаром. Конечно, тот отрывок из Фриниха не стоит воспринимать серьезно. Вы тоже эллинист, миссис Ламброс?
— Не в профессиональном смысле, — робко произнесла Сара.
— Моя жена немного скромничает. Она получила диплом Гарварда с отличием по классическим языкам.
— Блестяще, — затем он спросил Теда: — Какова тема вашего выступления?
— Ну, я хочу развить несколько идей по поводу влияния Еврипида на знаменитого ученика Лампроса.
— Я уже предвкушаю. Когда ваша лекция?
На долю секунды Тед засомневался. Он не был уверен, что хочет подвергнуть свои начальные теории критике со стороны такого великого ученого.
Сару же это не тревожило.
— Завтра в пять в Двинелл-холле, — сообщила она.
Англичанин достал авторучку и маленький оксфордский блокнот, чтобы записать.
В этот момент появился Билл Фостер.
— Что ж, вижу, двое наших гостей-классицистов уже познакомились, — оживленно сказал он.
— Трое, — поправил его англичанин, предостерегающе подняв палец. — Ламбросы — оба
Затем знаменитый ученый поднялся, взял свою книгу (которая оказалась его же сочинением по Фукидиду) и побрел в сторону библиотеки.
Билл Фостер устроил им обстоятельную экскурсию по кампусу, и Тед был вынужден признаться сам себе, что здесь было красиво. Но все равно колокольня и здания в стиле испанской архитектуры конца девятнадцатого века почему-то не казались ему подходящими для университета. Стремление к высшему образованию всегда ассоциировалось у него с георгианской архитектурой — например, с величественными башнями Лоуэлла или Элиот-хаусом.
Библиотека, бесспорно, впечатляла (и могла похвастать собственным рейсовым автобусом, который здесь прозвали Гутенбергским экспрессом — он шел прямо до библиотеки Стэнфордского университета). И вся эта массивная умиротворяющая архитектура составляла полную противоположность бурному калейдоскопу студенческих мероприятий, которые были сосредоточены в одном шумном месте — прямо как на агоре в Афинах — на Спроул-плаза между зданием администрации и студенческим союзом.
Посетив оживленное обсуждение на занятии по латыни, троица протиснулась в тесный ресторанчик здорового питания, где можно было плотно пообедать.
Одна мысль не давала Теду покоя.
— Какой он из себя, этот Кэмерон Уайли? — спросил он Билла, стараясь, чтобы вопрос выглядел небрежным.
— И хищный зверь, и настоящий душка. Он прекрасно обращается с нашими студентами. Но что до преподавателей, он не терпит глупцов. К примеру, на прошлой неделе, когда к нам приезжал Ганс-Петер Цимссен, на вопросах после лекции Уайли просто растер его в порошок.
— О боже, — пробормотал Тед.
Следующие несколько часов Тед провел будто в тумане — от страха. Сара заставила его повторить всю лекцию перед ней. А потом совершенно искренне сказала:
— Ты готов, чемпион, действительно готов.
— Как и Даниил, когда он заходил в пещеру со львами.
— Внимательнее читай Библию, милый. Если помнишь, его там не съели.
Зайдя в лекционный зал, Тед решил, что покорится Судьбе.
В аудитории собралось около сотни человек. Все они казались ему безликими, за исключением троих. Кэмерона Уайли — и двух собак породы колли. Собаки?
— Готовы? — прошептал Билл Фостер.
— Думаю, да. Но Билл, эти, ну — слушатели семейства псовых? Это разве…
— О для Беркли это вполне обычно, — улыбнулся Фостер. — Не волнуйся. Вообще-то это одни из самых внимательных слушателей.
Он установил кафедру и представил сегодняшнего приглашенного оратора.
Раздались вежливые аплодисменты.
Оставшись наедине с публикой, Тед начал с яркого описания.
— Представьте, как Софокл — признанный драматург, которому уже за сорок и который одолел в драматическом состязании даже великого Эсхила — сидит в театре Диониса и смотрит первую постановку юного автора по имени Еврипид…
Он завладел аудиторией. Его слова перенесли их в Афины, в пятый век до нашей эры. У студентов возникло чувство, будто им рассказывают о
Подводя итог, он взглянул на часы на дальней стене. Он читал лекцию ровно сорок девять минут. Уложился идеально. Последовали всеобщие — и явно искренние — аплодисменты. Казалось, даже обе собаки остались довольны.
Билл Фостер поднялся, чтобы пожать ему руку, и прошептал:
— Просто великолепно, Тед. Что скажешь, остались силы на пару вопросов?
Это была ловушка: Тед знал, что, отказавшись, он проявит себя трусом.
Словно претворяя в жизнь его кошмар, первым поднял руку Кэмерон Уайли. «Что ж, — подумал Тед, — хуже того, что я себе навоображал, быть уже не может».
Англичанин встал.
— Профессор Ламброс, ваши идеи заставляют задуматься. Но мне интересно, заметили ли вы важное влияние Еврипида в «Антигоне»?
Тед облегченно вздохнул. Уайли вовсе не закидал его камнями, а похвалил.
— Конечно, с хронологической точки зрения это возможно. Но я не разделяю романтизированных взглядов на «Антигону», характерных для девятнадцатого века.
— Верно, верно, — согласился Уайли. — Интерпретации в духе романтизма — это полная чушь, в тексте не имеется для этого никаких оснований.
Одобрительно улыбаясь, Уайли сел на свое место, но тут Тед заметил, как на заднем ряду активно машет рукой девушка с кудрявыми волосами.
Она встала и осуждающе выдала:
— Мне кажется, мы все упускаем самое главное. В смысле, какое значение эти люди, которых вы обсуждали, имеют для
Публика недовольно вздохнула. Откуда-то послышалось: «Вот черт!»
Билл Фостер показал ему, что Тед может пропустить этот вопрос, если не хочет отвечать. Но Теда заинтересовало это утверждение, и он решил ответить на вопрос студентки.
— Начнем с того, что, раз каждая древнегреческая драма исполнялась для всего населения города-государства, она по умолчанию была политической. Насущные проблемы того времени были так важны для них, что комедианты не высказывались ни о чем другом. И никто не ограничивал Аристофана и остальных в их высказываниях — у греков это называлось «паррезией». В каком-то смысле их театр неизменно доказывал существование демократии, которую они помогли создать.
Задавшая вопрос девушка была поражена. Прежде всего тем, что Тед воспринял ее всерьез — ведь она просто хотела устроить небольшой интеллектуальный переполох, — а также глубиной его ответа.
— Вы классный, профессор, — пробормотала она и села.
Зато поднялся сияющий от удовольствия Билл Фостер.
— На этой волнующей ноте, — сказал он, — я хочу поблагодарить профессора Ламброса за прекрасную речь, которая была и логичной, и филологичной.
Тед ликовал.
Прием в их честь проходил в доме Фостеров в Беркли-Хиллз. Туда явилась вся Область Залива, имевшая хоть какое-то отношение к научному сообществу, не говоря уже о выдающемся профессоре из Оксфорда.
Настроение было праздничным, и Тед был в центре всех бесед.
— Говорят, ваша лекция была даже более увлекательна, чем наш последний студенческий бунт, — пошутила Салли Фостер. — Жаль, я не смогла присутствовать. Но кто-то же должен был остаться и готовить угощение. А Билл утверждает, что ради моих тако вы останетесь в Беркли.
— Меня вы ими уже соблазнили, — со счастливой улыбкой ответила Сара.
Заметив, что ее брошенное вскользь замечание слегка смутило Теда, Салли поспешила добавить:
— Конечно, я не должна была этого говорить, верно? Вечно ляпну что-то, не подумав. В любом случае, Тед, мне строго наказали следить за тем, чтобы вы общались с разными мастерами литературы.
Воздух в самом деле искрился от количества собравшихся интеллектуалов Сан-Франциско. Тед заметил, что Сара оживленно беседует с кем-то, невероятно похожим на поэта-битника Аллена Гинзберга. Присмотревшись, он увидел, что это и
Тед не мог не познакомиться с автором «Вопля», радикального крика души в стихах, из-за которого в его студенческие годы рождалось столько литературных споров. Подходя к ним, он расслышал, как Гинзберг описывал некий личный апокалиптический опыт.
— Я глядел в окно на небо, и мне вдруг показалось, будто я смотрю в глубь вселенной. Небеса внезапно показались такими
— Привет, милая, — улыбнулся Тед, — надеюсь, я не помешал.
— Вовсе нет, — ответила она, а затем представила своего мужа бородатому поэту.
— Кстати, говорят, вы, ребята, думаете переехать на Запад, — сказал Гинзберг. — Надеюсь, так и будет — здесь чувствуется настоящая
В этот момент в разговор вмешался Билл Фостер.
— Прости, что перебиваю, Аллен, но декан Ротшмидт жаждет перед уходом переговорить с Тедом.
— Классно. А я пока буду очаровывать его супругу.
Декан гуманитарного факультета хотел выразить свое восхищение лекцией Теда и спросить, не зайдет ли тот к нему в кабинет завтра в десять утра.
Когда Тед шел назад к Саре, его перехватил Кэмерон Уайли.
— Должен сказать, профессор Ламброс, ваша лекция была превосходной. С нетерпением жду, когда она выйдет в печати. И очень надеюсь, что вы как-нибудь доставите нам удовольствие и выступите в Оксфорде.
— Для меня это станет огромной честью, — ответил Тед.
— Что ж, когда у вас наметится следующий отпуск, я с удовольствием все организую. В любом случае, надеюсь не терять с вами связь.
Вдруг Теда осенило.
Два дня назад Кэмерон Уайли восторженно отзывался о его книге про Софокла. Сегодня он похвалил прочитанную им лекцию. Может, письмо от профессора королевской кафедры греческого из Оксфорда, в котором он повторит свои слова, поможет перевесить чашу гарвардских весов в сторону Теда?
По крайней мере, он ничего не потеряет, воспользовавшись этим подходящим случаем.
— Профессор Уайли, я… ну, я хотел спросить, не окажете ли вы мне одну услугу…
— Конечно, — по-доброму ответил профессор.
— Ну, в общем, в следующем году мою кандидатуру будут рассматривать на постоянную должность в Гарварде, и я подумал, не могли бы вы написать мне рекомендацию.
— Ну, я уже набросал довольно хвалебное письмо для Беркли. И буду не против повторить то же самое для Гарварда. Не стану спрашивать, почему вы решаете в пользу холодных кембриджских зим. В любом случае, мне уже пора ложиться, так что я пойду. Пожелайте Саре от меня доброй ночи. Она болтает с каким-то лохматым типом, а я не хотел бы поймать от него блох.
Он развернулся и ушел.
Тед восторженно улыбнулся. Его грудь распирало от пылающих амбиций.
— Ты был великолепен, Тед! Я никогда так тобой не гордилась. Ты всех сразил.
Направляясь к своей комнате в факультетском клубе, Тед не мог дождаться, когда поделится с ней хорошей новостью.
— Даже старик Кэмерон Уайли, похоже, был впечатлен, — небрежно заметил он.
— Знаю. Я слышала, как он рассказывал об этом паре-тройке человек.
Он закрыл за ними дверь и оперся о нее.
— Послушай, миссис Ламброс, а что, если нам не придется уезжать из Кембриджа?
— Не поняла, — ответила Сара, слегка удивившись от неожиданности.
— Вот что, Уайли напишет в Гарвард насчет меня, — с радостью признался он ей. — Как думаешь, его письмо позволит мне ощутить райское блаженство от постоянного контракта?
Сара задумалась. Она так здорово провела этот вечер и была в таком восторге от всего пребывания в Беркли, что эта «хорошая новость» на самом деле стала для нее разочарованием. Точнее, даже двойным разочарованием. Потому что в душе она чувствовала, что в Гарварде уже все решено и ничего нельзя изменить.
— Тед, — с трудом подбирая слова, ответила она, — не знаю, как сказать тебе это, не задев твоих чувств. Но письмо Уайли может лишь подтвердить, что ты прекрасный ученый и хороший преподаватель.
— Господи, разве этого недостаточно? От меня же не требуют пробежать милю за четыре минуты.
Сара вздохнула.
— Послушай, им не нужно письмо от оксфордского профессора, в котором сказано то, что им и так известно. Пойми, они не просто оценивают твои ученые качества. Они решают, стоит ли впустить тебя в их клуб на следующие тридцать пять лет.
— Хочешь сказать, я им не нравлюсь?
— О ты им нравишься, это точно. Вопрос в том,
— Черт, — пробормотал Тед.
Его восторг вдруг упал в бездну отчаяния.
— Теперь я не знаю, что мне делать.
Сара обняла его.
— Тед, если это поможет тебе в твоей экзистенциальной дилемме, знай: у тебя всегда будет контракт со мной.
Они поцеловались.
— Тед, — обратился к нему на следующее утро декан Ротшмидт, — в Беркли есть постоянное место на кафедре греческой литературы, и ты, несомненно, наш главный кандидат. Для начала мы готовы предложить тебе десять тысяч в год.
Тед задумался: знал ли Ротшмидт, что в Гарварде он зарабатывал почти на три тысячи меньше. Конечно, знал. И на эту прибавку можно купить первоклассную новую машину.
— И естественно, мы оплатим ваш переезд с востока, — поспешил добавить Билл Фостер.
— Я… я польщен, — ответил Тед.
Но это было еще не все. Ротшмидт продолжил задабривать его.
— Не знаю, запомнила ли Сара во вчерашней суматохе у Билла, что седой джентльмен, с которым она перекинулась парой слов, — это Джед Ропер, глава издательства Калифорнийского университета. Он готов предложить ей должность младшего редактора и обсудить зарплату.
— Боже, она будет в восторге, — сказал Тед и как бы мимоходом добавил: — Насколько я понимаю, мне пришлют официальное предложение письмом.
— Конечно, — ответил декан, — но это просто формальность. Уверяю вас, это реальное предложение.
На этот раз он сам позвал Уитмана на обед в факультетский клуб.
— Седрик, если кто-то еще имеет намерение оставить меня в Гарварде, то у меня есть новые преимущества.
Его наставник, похоже, был рад новостям Теда.
— Что ж, думаю, это серьезно укрепляет твое положение. Я попрошу заведующего кафедрой, чтобы он связался с Уайли по поводу рекомендаций, и мы вынесем вопрос о твоем постоянном контракте на следующее собрание.
«О моем контракте, — подумал Тед. — Он так и сказал: «о моем контракте».
Официальное голосование состоялось через двадцать четыре дня. На рассмотрение кафедре предоставили библиографию Теда (четыре статьи, пять критических отзывов), его книгу о Софокле (и рецензии, в которой ее называли «серьезной» и «значительной» работой) и несколько рекомендательных писем от знатоков этой области науки, не все из которых были ему знакомы. Но одно из них точно принадлежало профессору королевской кафедры в Оксфорде.
Тед и Сара тревожно ожидали решения в своей квартире на Гурон-авеню. Время тянулось мучительно долго. Они знали, что собрание началось в четыре, но уже была половина шестого, а вестей по-прежнему не приходило.
— Что думаешь? — спросил Тед. — Это хороший или плохой знак?
— Говорю тебе в последний раз, Ламброс, — решительно ответила Сара, — я не знаю, что там, черт возьми, происходит. Но я твердо уверена — и как твоя жена, и как классицист, — что ты действительно заслуживаешь постоянное место в Гарварде.
— Если боги будут справедливы, — поспешил добавить он.
— Конечно, — кивнула она. — Но не забывай, в научном обществе
Зазвонил телефон.
Тед схватил трубку.
Это был Уитман. Его голос ничего не выдавал.
— Седрик, прошу, положи конец моим мукам. Как они проголосовали?
— Не могу обсуждать подробности, Тед, но скажу, что ты был очень, очень близок. Мне жаль, но ты не прошел.
Тед Ламброс забыл об изящных гарвардских манерах, которые он оттачивал уже десяток лет, и ответил так же, как и в год поступления, когда ему отказали в полной стипендии.
— Вот дерьмо!
Сара тут же оказалась рядом с мужем и обняла его, чтобы утешить.
Он не повесит трубку, пока не задаст последний волнующий его вопрос.
— Седрик, — как можно спокойнее сказал он, — можно мне хотя бы узнать, под каким предлогом — то есть на каких основаниях — в общем, чего мне не хватило?
— Трудно сказать точно, но они обмолвились, что нужно «подождать второй серьезной книги».
— Понятно, — ответил Тед, с горечью подумав, что некоторые постоянные работники не написали и
— Тед, — с сочувствием в голосе продолжил Уитман, — мы с Энн хотим позвать тебя сегодня на ужин. Это не конец света. Это вообще не конец чего-либо. Ну, так ты придешь?
— На ужин сегодня? — отвлеченно переспросил Тед.
Сара энергично закивала.
— Что ж, спасибо, Седрик. Во сколько вы будете нас ждать?
Стоял теплый весенний вечер, и Сара настояла на том, чтобы прогуляться до дома Уитманов пешком — идти было километра полтора. Она знала, что Теду нужно время собраться с мыслями.
— Тед, — обратилась она, заметив, как удрученно он шел, — я уверена, в твоей голове сейчас крутится с десяток всяких известных слов, и мне кажется, дабы сохранить рассудок, тебе надо прокричать их прямо здесь, на улице. Видит бог, мне тоже хочется покричать. Это естественно, тебя ведь прокинули.
— Нет, меня
Сара улыбнулась.
— Но, надеюсь, их жен ты не тронул бы.
— Нет, конечно, нет, — рявкнул он.
И затем, осознав, насколько ребяческим должен казаться его всплеск эмоций, он засмеялся.
Хохоча, они прошли целый квартал, как вдруг смех Теда превратился во всхлипы. Он уткнулся головой Саре в плечо, и она старалась утешить его.
— Господи, Сара, — плакал он, — я чувствую себя таким глупцом. Но я так хотел эту работу. Так хотел, черт возьми.
— Знаю, — нежно шептала она. — Знаю.
Для Стюарта и Нины это лето было лучшим в жизни.
Каждое утро он садился на велосипед и ехал к дому Росси, часто встречая по пути Марию с двумя девочками, направлявшихся на частный пляж Эдгара Уолдорфа к Нине и мальчишкам.
Стю возвращался ранним вечером, уставший и взволнованный, хватал Нину за руку и вел ее на долгую прогулку по морскому берегу.
— И как великому классическому композитору даются мелодии для мюзикла? — спросила она во время их таких прогулок.
— О, он настолько разносторонний, что мог бы писать левой рукой рондо, а правой — регтайм. Но он не желает потворствовать.
— В смысле?
— Ну, он осознает уровень интеллекта своей аудитории. Некоторые из его мелодий, как бы сказать, достаточно сложные.
— Я думала, что успех на Бродвее заключается в простоте, — заметила Нина.
— Не волнуйся, милая, он не пишет новый «Воццек»[117].
— Это все так здорово. То есть я знаю, что твои тексты прекрасны. Но я очень хотела бы услышать, что с ними сделал Дэнни. Мария говорит, он даже ей ничего не сыграл.
— Ну, наверное, у каждого артиста свой нрав, — сказал Стюарт, подняв какую-то деревяшку и забросив ее в море.
— Как и у каждого брака, — добавила Нина. — Как думаешь, они счастливы?
— Слушай, дорогая, я его текстовик, а не психолог. Мне лишь известно, что с ним отлично работается.
В выходные на День труда Эдгар Уолдорф прилетел вместе с Харви Мэдисоном, чтобы послушать плоды летних трудов двух юных гениев.
Как всегда великодушный, он привез кучу подарков для сыновей Кингсли, дочерей Росси и жен авторов. А что касается «мальчиков», это
После плотного ужина из итальянских блюд двое гостей, авторы и их жены отправились в гостиную, чтобы впервые услышать музыку к «Манхэттенской одиссее».
Дэнни сидел за фортепиано, а Стюарт комментировал, то и дело вставляя диалоги, чтобы показать, как искусно он оживил Джойса для театра. Затем он перешел к песням. Стихи были удивительно подобраны. Музыка звучала мощно, а рифмы — четко.
После оживленного октета в знаменитом публичном доме Беллы Коэн малочисленная избранная публика разразилась аплодисментами. Затем Дэнни с гордостью подметил:
— В Бродвее нечасто можно услышать песни, написанные в пятерку.
— Что значит «в пятерку»? — спросил Эдгар Уолдорф.
— Это такой хитрый ритм, пять четвертей. Не обращайте внимания — главное, что вам нравится, как звучит.
— Нравится? — воскликнул Эдгар. — Да мне очень, очень нравится! Может, пятерка — это знак, что мы будем собирать полные залы целых пять лет.
— Зачем останавливаться на пяти? Почему не шесть или семь? — вмешался Харви Мэдисон, не устояв перед типичным для агента порывом поднять планку.
Авторы вместе спели финальный дуэт Блума и Стивена, его суррогатного сына. Затем посмотрели на родных и критиков в ожидании вердикта.
Сначала стояла лишь благоговейная тишина.
— Ну что, Нина? — нетерпеливо спросил Стюарт свою жену. — Ты бы купила билет на такое?
— Думаю, я ходила бы на это каждый вечер, — ответила она, восхищаясь мастерской работой своего мужа.
— А что насчет одобрения
— Не то чтобы я профессиональный критик, — робко начала Мария, — но мне действительно кажется, что лучшей музыки я не слышала — ни в одном спектакле.
Эдгар Уолдорф поднялся на ноги, чтобы объявить:
— Леди и джентльмены — и гении, — для меня было честью побывать на первом прослушивании, несомненно, самого шикарного мюзикла, который когда-либо покорял Бродвей.
Потом он обратился к авторам.
— Мой единственный вопрос вот в чем — что вы, ребята, будете делать с десятью миллионами, которые это вам принесет?
— Девятью, — поспешил поправить Харви Мэдисон, даже в самый радостный момент оставаясь профессионалом.
Теперь пришла пора мужчинам прогуляться по пляжу.
Эдгару нужно было найти финансирование. Он надеялся, что в этом ему поможет кассета, которую он привез с собой в Нью-Йорк. Но им все равно еще оставалось обсудить кандидатуры режиссера и звезд.
Дэнни, всегда восхищавшийся работой Джерома Роббинса над «Вестсайдской историей», хотел, чтобы тот стал режиссером и хореографом их постановки.
Стюарт охотно согласился.
Но Эдгар, одержимый идеей о британском происхождении критика из «Таймс», предлагал сэра Джона Челкотта, чья недавняя постановка в театре «Олд-Вик» получила превосходные отзывы.
— В конце концов, мы имеем дело с великим классиком английской литературы, — рассуждал продюсер. — Почему бы не поручить это тому, кто приспособлен работать с бессмертными произведениями?
— «Бессмертные» иногда ничем не отличаются от «мертвых», — вставил Дэнни Росси.
— Прошу тебя, Дэниел, мне это подсказывает интуиция, — возразил Эдгар. — Думаю, имя сэра Джона прибавит нам веса.
Еще через полкилометра он сумел уговорить их.
Затем разговор зашел об исполнителях главных ролей. Начали они с воодушевленного единогласия. Не только они сошлись на Зеро Мостеле, но и сам знаменитый актер выразил свою готовность, лишь узнав, какой роман лег в основу постановки.
Выбор женской роли оказался более трудным. У Дэнни была, как он считал, потрясающая идея. Он написал роль Молли — которая является профессиональной певицей даже в книге Джойса — для актрисы с хорошими вокальными данными. Поэтому предложил главный, по его мнению, голос эпохи — Джоан Сазерленд.
— Оперная певица в бродвейском шоу? — сморщился Эдгар Уолдорф. — Она все равно ни за что не согласится.
— Во-первых, — сказал Дэнни, — я познакомился с ней, когда дирижировал «Лючией» в Ла Скала. Она потрясающая женщина. И достаточно смелая, чтобы покорять новые вершины.
— Слушай, я ничуть не сомневаюсь в таланте мисс Сазерленд, но опера и Бродвей — не лучшее сочетание, — возразил рассудительный Эдгар Уолдорф.
— А как насчет Эцио Пинцы в «Юге Тихого океана»? — спросил Стюарт.
— Повезло, просто повезло, — сказал Уолдорф. — К тому же шоу вытянула Мэри Мартин. И мы все равно не сможем позволить себе Сазерленд. Нет, скажем так, нам нужен тот, кто привык к восьми выступлениям в неделю. Тот, кто будет испытанной приманкой — притягательной, живой, волнующей…
— И может, еще с большими сиськами? — весело предложил Дэнни.
— Это тоже не помешает, — ответил продюсер, стараясь быть откровенным.
Дэнни Росси остановился, упер руки в бока и замер, будто небольшая статуя в песках Мартас-Винъярд.
— Знаешь, Эдгар, Теора Гамильтон попадет в нашу постановку только через мой труп. У меня тоже есть принципы.
— Я с ним согласен, — добавил Стюарт.
— Спокойно, ребята, спокойно. Никто не собирается попирать ваши принципы. — Харви Мэдисон вмешался в роли посредника. — В американском театре миллион талантливых женщин, и я уверен, мы найдем ту, которая подойдет запросам каждого из вас. А теперь, пожалуй, нам пора возвращаться? Коктейли подали уже полчаса назад.
Когда их квартет вернулся, Мария Росси, разжигавшая огонь вместе с Ниной Кингсли, подняла на них взгляд и спросила:
— Ну, джентльмены, вы решили все свои проблемы?
— Естественно, — сказал Харви Мэдисон. — Великие умы на одной волне.
И среди сумерек, опускающихся на уединенный пляж, Эдгар Уолдорф провозгласил:
— С огромным удовольствием сообщаю вам, что репетиции «Манхэттенской одиссеи» под руководством режиссера сэра Джона Челкотта начнутся двадцать шестого декабря. А седьмого февраля начнутся предварительные показы в театре Шуберта в Бостоне.
К премьере в Нью-Йорке двадцать четвертого марта все билеты, несомненно, будут раскуплены на год вперед. Ведь она не только гениально написана, но и будет обладать двойным ударом, который нанесут невероятный мистер Зеро Мостел… — он сделал эффектную паузу, — и мисс Теора Гамильтон.
Жены авторов изумленно взглянули на своих мужей, на чьих лицах отразилось странное смирение.
За барбекю они продолжали болтать ни о чем. Затем все ушли с пляжа и молча расселись у телевизора, где восхищались виртуозной игрой питчера Сэнди Коуфакса, чей мяч не мог взять ни один отбивающий из «Сан-Франциско Джайентс».
— Как он вас уговорил? — спросила Мария по дороге домой.
— Сам не пойму, — признался Дэнни. — Он говорил так мудрено, что у меня до сих пор голова кругом идет. Я чувствовал себя генералом Кастером. Каждый раз, как я отмахивался от одного его удара, он снова оказывался за моей спиной с очередным томагавком.
— Но Дэнни, вы ведь авторы, — не унималась Мария. — Последнее слово должно быть за тобой и Стюартом.
— Последнее слово было за мной, — усмехнулся Дэнни. — Только Эдгар привел еще тысячу аргументов
— А вы не могли сойтись на ком-то другом?
Дэнни робко взглянул на нее и признался:
— Похоже, инвесторы Эдгара не в восторге от Джеймса Джойса. И будет трудно найти другую звезду, чей муж готов вложить полмиллиона баксов, если мы дадим ей роль.
— Вот оно что, — проговорила Мария со смешанным чувством удивления и разочарования. — Что ж, говорят, все бродвейские пьесы рождаются, как Венера, из моря компромиссов.
— Ага, — ответил Дэнни, уже не скрывая своего расстройства, — но это будет последний компромисс. Самый последний.
Уже через несколько часов после того, как Гарвард отказал Теду Ламбросу в постоянном контракте, с ним стали связываться из всех крупных университетов Америки.
Одни просто выражали сочувствие. Другие спрашивали, правда ли это. Они подразумевали, что если Ламброса отвергли, то шанс может появиться у
Когда Тед и Сара вернулись от Уитманов, его депрессия сменилась на запоздалую эйфорию. Эдакий парадоксальный «кайф» от разочарования.
Уол Хьюлетт из Техасского университета позвонил, чтобы поделиться тайными сведениями.
— Тедди, я знаю, что тебя прокинули мусорологи.
Так Уолт называл археологов, которые, по его мнению, просто копались в мусорных баках древних цивилизаций.
— Почему ты так уверен в этом, Уолт?
— Слушай, эти ребята настроены невероятно враждебно ко всему, что написано в книгах. Они доверяют лишь порнографическим рисункам на древнеримских писсуарах. Так ты, видимо, переедешь в Беркли?
Тед изумился. Он не понимал, откуда классицисты все знали друг о друге.
— Точно не знаю, — уклончиво ответил он. Сегодняшний опыт преподал ему очень важный урок по законам академических джунглей.
— Уолтер, дружище, мне очень приятно, что ты позвонил. Но уже за полночь. И если мне не дали постоянный контракт, это еще не значит, что я могу пропустить завтрашнее занятие в девять утра.
Он повесил трубку и посмотрел на Сару, которая уже тоже смеялась.
— Это просто комедия, Тед. Давай оставим трубку снятой и пойдем спать.
В этот момент телефон опять зазвонил.
Это был Билл Фостер.
Не его ожидал услышать Тед в поздний час, когда сам был уставшим и слегка пьяным. Но, к счастью, говорил в основном звонивший.
— Послушай, Тед, я знаю, что у вас уже поздно, так что постараюсь покороче. Мы очень хотим заполучить тебя и ждем письменное согласие, чтобы внести твое имя в каталог.
— Спасибо, Билл, — ответил Тед, стараясь говорить трезвым и искренним голосом. И еле-еле с этим справляясь.
Следующий день стал самым мучительным в жизни Теда. И не только из-за ужасного похмелья. Но и из-за того, что ему надо было собраться с мужеством и зайти в Бойлстон-холл. На факультет классических языков. Поздороваться с секретарем так, будто все было как всегда.
И, что еще хуже, встретиться со старшими профессорами и обменяться банальными любезностями, подавляя все любопытство — и ужасный гнев, — что копились внутри него.
Проходя по Гарвард-ярду мимо памятника Джону Гарварду, он боялся даже столкнуться с Джоном Финли — вдруг его кумир разгневается на своего ученика, который стал «неудачником».
Но он понял, что ему придется делать вид, что все нормально. Он не мог хандрить, как Ахилл в своей палатке. Конечно, не мог, особенно учитывая, что он уже не был героем — по крайней мере, не для Гарварда. Ему отказали. Выгнали из клуба.
С девяти до десяти он, будто во сне, провел занятие по греческому. А после него, отправившись за своей почтой в секретариат кафедры, намеренно старался сохранить это состояние оцепенения.
К счастью, там никого не оказалось, и ему пришлось обменяться банальными приветствиями только с секретарем. Тед не мог не поразиться ее способности скрывать свою осведомленность — а ей уж
Но направляясь на свою одиннадцатичасовую лекцию, он снова ощутил прилив адреналина. «Какого черта, — подумал он, — я не собираюсь портить жизнь этим ребятам только потому, что какие-то ублюдки задели меня за живое».
С темой занятия ему повезло — он мог взяться за трагедию Еврипида «Ипполит» и порассуждать о несправедливости богов.
Тед встал к кафедре и прочел одну из самых вдохновляющих лекций за свою жизнь.
Студенты аплодировали — редкий случай для середины семестра.
«К черту мусорологов. Хотел бы я посмотреть, умеют ли эти зануды так разжечь аудиторию. Нет, черт возьми, пусть они и раздавили мою карьеру, как бумажный стаканчик, меня им не сломать».
Сын встретил его у двери. «Вот, — подумал Тед, — хоть один человек, который по-прежнему считает меня замечательным».
Он поцеловал Сару и, пока она готовила ужин, занялся ритуалом укладывания сына в постель. Его кульминацией стало фальшивое исполнение Тедом греческой колыбельной «Nani to moro mou, nani».
Затем он сел на кухне за стол вместе с Сарой и постепенно избавился от мысленной брони, которую носил весь день.
— Ты в ужасном отчаянии или в отчаянном ужасе? — осторожно спросила Сара.
— Ну, в свой первый день в роли изгоя я никому не врезал и не прыгнул в Чарльз.
— Это хорошо, — улыбнулась она.
Зазвонил телефон.
— Извини, Тед, я забыла снять трубку, когда мы садились ужинать. Я отделаюсь от него, кто бы это ни был.
Но Сара не стала сразу вешать трубку.
— Это Робби Уолтон, — крикнула она. — Думаю, тебе лучше поговорить с ним. Он очень расстроен из-за тебя.
Тед кивнул и подошел к телефону. Когда Роб, его первый дипломник, окончил Гарвард и отправился преподавать в колледж Кентербери, он поклялся вечно быть ему благодарным.
— Как в Гарварде могли так поступить с вами? — с болью спросил Роб.
— Ну, так случается. Пусть это будет уроком всем нам.
— В общем, я надеюсь, что у вас есть миллион других вариантов. По крайней мере, вы этого заслуживаете.
— Парочка есть, — уклончиво ответил Тед. — Как дела в Кентербери, Роб?
— Неплохо. Некоторые ребята очень умные, а само место — просто потрясающее. Правда, на кафедре классических языков как-то тихо. У них же нет никого вроде Теда Ламброса.
— Может, потому что они его не звали, — сказал он лишь с долей шутки.
— Хотите сказать, вы правда согласились бы приехать сюда?
— Честно говоря, в данный момент я вообще не знаю точно, чего я хочу. Пока буду просто действовать по обстоятельствам.
Вдруг Робби оживился:
— Слушайте, если вы правда серьезно насчет Кентербери, утром я первым делом скажу об этом декану. Боже, он с ума сойдет от радости!
— Ну, мне будет интересно узнать, что случится, если ты упомянешь об этом, — небрежно сказал Тед. — Спасибо, Роб.
— И что за коварный план ты теперь задумал? — спросила Сара, когда он вернулся.
— Милая, этот хитрый ход называется свободой выбора.
— Я бы назвала его грязной игрой.
— Сара, разве ты еще не поняла? На университетском поле можно играть только «по-грязному».
Робби позвонил через два дня. Он прыгал от радости.
— Я знал, — восторженно выпалил он. — Я дал вашу книгу Тони Тэтчеру, декану гуманитарного факультета, и он очень заинтересовался. Он попросил пригласить вас прочитать лекцию и договориться о дате. Как насчет четырнадцатого в среду?
— Хорошо, — ответил Тед, стараясь скрыть свое удовлетворение, — мне подходит.
За следующие несколько дней Тед поглотил всю информацию по колледжу Кентербери, какую смог найти. Основанный в 1772 году, он входил в число старейших колледжей Америки. И в отличие от Гарварда и Йеля, названных в честь мещан 118, он имел благородное происхождение. Колледж был учрежден по приказу Фредерика Корнуоллиса, архиепископа Кентерберийского при короле Георге III, для подготовки священников колоний.
Но для Сары Кентербери всегда был лишь соперником по футболу из далекого от цивилизации Вермонта. Хотя она была наслышана о красоте их кампуса, о достоинствах классической кафедры колледжа ничего не знала.
Если бы Сара осмелилась говорить полностью откровенно, то призналась бы, что Беркли ей нравился даже больше, чем Гарвард. Но, похоже, идея съездить в Кентербери подняла Теду настроение. В конце концов, там он будет бесспорным царем горы. Единственным опасением Сары — конечно, невысказанным, — была вероятность остаться жить на этой горе.
После неспешной поездки они заселились в простоватый, но красивый отель «Виндзор Армс» и сразу решили посидеть на веранде, откуда можно было насладиться сказочным видом на здешние просторы. Прямо впереди, среди пышной зелени, располагалась библиотека Хиллиер; ее белая башня в георгианском стиле гордо простиралась ввысь к безоблачному небу.
— Боже, Сара, она даже внушительнее Элиот-хауса, правда?
— Нет, — ответила она, — но очень красиво.
В этот момент появился Робби с бурными приветствиями. На нем был оранжевый пиджак, строгая белая рубашка и репсовый галстук.
— Меня официально назначили вашим гидом, — сказал он. — Мы успеем провести обстоятельную экскурсию и выпить по чашке чая перед твоей лекцией.
Роб был страстным приверженцем кентерберийского образа жизни.
— Вдохни этот воздух, — сказал он. — Чище его твои легкие еще не вдыхали. Здесь нет никаких городских выхлопов.
— И самого города тоже, — сухо добавила Сара.
Позже, когда они подходили к Кентербери-холлу, Робби немного смутился.
— Э-э, Тед, я… ну, я надеюсь, ты не против, если не соберется большая аудитория.
— Ничего страшного. Я буду рад, даже если там будешь только ты и Сара.
— Верно, — пробормотал Роб, теперь совсем растерянный. — Конечно, я объявил о лекции в своих группах, но с афишами чуть-чуть запоздали.
— Насколько запоздали? — поинтересовался Тед.
— Ну, боюсь, их повесили только сегодня утром, — ответил Робби, когда они подошли к главному входу в здание.
В голову Сары полезли неприятные мысли.
В большой аудитории сидели вразброс человек двадцать, не больше. Тед с трудом скрывал свое разочарование.
— Не волнуйся, — прошептал Роб, — декан и проректор здесь — а это самое главное.
— А кто-нибудь с кафедры?
— Конечно, — поспешил сказать Роб, — пара преподавателей тоже пришли.
И Тед, и Сара понимали, что это значило. Некоторые из профессоров — которые знали о мероприятии без всяких афиш — решили бойкотировать его лекцию.
Хотя его бывший студент представил Теда весьма красноречиво, Сара не могла не удивиться, почему это не поручили кому-нибудь более высокопоставленному. В конце концов, он был автором книги, которую «Американский филологический журнал» назвал самой важной работой десятилетия, посвященной Софоклу.
Не обращая внимания на пустоту зала, Тед прочитал лекцию спокойно и уверенно.
По окончании немногочисленные счастливчики энергично зааплодировали.
Изысканно одетый джентльмен с седеющими висками первым подошел пожать ему руку.
— Тони Тэтчер, декан гуманитарного факультета, — представился он. — Мне очень понравилось ваше выступление. Мы можем встретиться за завтраком, скажем, завтра в восемь?
— Хорошо, — ответил Тед.
Затем он повернулся к аудитории, чтобы ответить на вопросы некоторых студентов, после чего Робби познакомил его с моложавым преподавателем, носившим очки в роговой оправе и усы в стиле Кларка Гейбла.
— Тед, это наш латинист и заведующий кафедрой Генри Данстер. Он проводит тебя на ужин.
— Здравствуйте, профессор Ламброс, — сказал Данстер низким баритоном, который звучал словно из эхокамеры. — Полагаю, вам сейчас не помешает бокал сухого мартини.
— Спасибо, — поблагодарил его Тед, стараясь не обращать внимания на то, что Данстер ни словом не обмолвился о его лекции. — Я позову Роба и Сару.
— Нет, Роб с нами не пойдет, — нараспев произнес Данстер. — Я подумал, что для знакомства со старшими коллегами будет уместен ужин в тесном кругу. Так вышло, что у Кена Бантинга на это время уже назначена другая встреча и он не сможет прийти. Но я знаю, что он еще захочет поговорить с вами.
Он проводил двух почетных гостей из аудитории, и Сара не могла не почувствовать жалости к Робби.
Они вошли в освещенный свечами ресторан «Виндзор Армс», где за столиком в углу их ожидали остальные важные фигуры классического отделения.
— Ну и ну, профессор Ламброс, — пробормотал Данстер, — вы вытащили кафедру в полном составе.
Когда они подошли к столику, трое профессоров поднялись. Данстер представил всех друг другу.
— Профессор и миссис Ламброс, это Грэм Фоули, наш археолог…
Лысеющий мужчина шаровидной формы поднялся и молча пожал им руки.
— И Дигби Хендриксон, наш историк.
Стройный мужчина небольшой роста первым из всех улыбнулся.
— Привет, зовите меня Дигби. — Можно мне называть вас Тед и Джейн?
— Если хотите, — с вежливой улыбкой ответил Тед, — но мою жену вообще-то зовут Сара.
— А это, — проговорил Данстер, последним представляя высокого мужчину средних лет с зачесанными на лоб соломенными волосами, явно выпускника частной школы, — наш отсутствовавший эллинист, Кен Бантинг.
— Простите, что пропустил вашу лекцию, Ламброс, — извинился он. — Но я ведь, конечно, смогу прочитать ее, когда ее опубликуют?
— Не знаю, — ответила Сара, быстро поняв ситуацию. — Тед просто объединил в одну лекцию некоторые свои задумки. Их еще нужно серьезно доработать.
Сначала Тед поразился тому, что жена приуменьшила его заслуги. Это чувство быстро сменилось благодарностью, когда он услышал, на какой дружелюбный ответ ее недооценка сподвигла кентерберийского эллиниста.
— Действительно, — сказал Бантинг. — Эта вечная спешка с публикацией работ — для Гарварда это характерно, да?
— Ну, думаю, да.
— Что ж, сделаем заказ? — предложил заведующий кафедрой Данстер. — Все будут мартини?
Его коллеги единогласно одобрили выбор, хотя археолог всего лишь согласно кивнул.
К половине восьмого за столом были только огромные бокалы с коктейлями и светская беседа. Сара старалась не дать опьянеть себе и Теду, закусывая хлебными палочками с маслом, щедро намазывая сырным соусом крекеры «Ритц» и с явным намеком замечая:
— Говорят, здесь очень вкусный лосось. Что вы посоветуете нам из
Тед лихорадочно размышлял, где в этой группе был центр тяжести. Готовясь к поездке, он прочитал все статьи, опубликованные преподавателями-классицистами Кентербери. На это не ушло много времени. Он решил заговорить со специалистом по греческому о его важнейшей работе под названием «Символика перечисления кораблей у Гомера».
— Профессор Бантинг, меня заинтересовала ваша статья в «ТАПА»[118] о конечном отрывке из второй песни «Илиады». Ваша теория насчет Аттического завершения…
В этот момент заведующий кафедрой Данстер перебил его, сладкозвучным голосом объявив:
— Мадемуазель готова принять наш заказ.
Сара подумала: «Слава богу».
Вдруг молчаливый археолог встал и совершенно ошарашил Теда и Сару, сказав:
— Мне уже пора спать, — заявил он, не обращаясь ни к кому конкретно. — Всем спокойной ночи. Спасибо за бесплатную выпивку.
Снова будто онемев, он кивнул почетным гостям и ушел.
— Он врет, — усмехнулся Данстер. — Он просто хочет посмотреть дома телик. Можете себе представить, — обратился он к Саре Ламброс, — что мужчина смотрит телевизор?
— Многие смотрят, — уклончиво ответила она.
— Ваш муж склонен к этому средству информации? — поинтересовался он.
— О, у нас нет телевизора, — обыденно сказала она. При этом подумав: «Пусть считает нас хоть бедняками, хоть снобами, главное, что одобряет».
В следующие два часа в беседе ни разу не упоминался ни один греческий или латинский автор. Тед изо всех сил пытался осмыслить происходящее. Но вспомнил слова Сары: «Это их клуб, они пытаются решить, достоин ли ты войти в их клуб».
— Вы играете в теннис, Ламброс? — поинтересовался эллинист Бантинг.
— О, немного, — соврал Тед. — Честно говоря, сейчас стараюсь больше практиковаться, — добавил он, мысленно заметив, что ему придется взять пару уроков у брата Сары, если он получит эту работу.
— Старина Бантинг — звезда всей нашей кафедры, — заливался историк Дигби. — Занял второе место на соревнованиях студенческой ассоциации в 56-м. Кстати, сегодня у него была важная игра — с новым преподавателем кафедры государственного управления. — И повернувшись к почти чемпиону, спросил: — Задал ему жару, Кен?
Профессор Бантинг скромно кивнул.
— Шесть-четыре, пять-семь, шесть-три, шесть-один. Играли так долго, что я едва не опоздал на ужин.
— Ого! — воскликнул Дигби. — Выпьем за это.
Поднимая бокал за ничтожную теннисную победу Кеннета Бантинга, Сара подумала: «Ах ты, напыщенный качок. Неужели не мог отложить свой матч и прийти на лекцию моего мужа?»
Позже, когда они остались наедине, Тед наконец позволил себе высказать то, о чем они оба думали весь вечер.
— Боже, какие говнюки!
— Знаешь, Тед, — сказала Сара, у которой голова шла кругом после насыщенного дня, — в Гарварде то-же полно говнюков. Но эти — просто кучка
Проснувшись на рассвете, она увидела, что ее муж смотрит в окно.
— В чем дело, милый? — заботливо спросила Сара. — Тебя все это расстроило?
— Нет, — спокойно ответил он, продолжая разглядывать покрытую зеленью площадку, — как раз наоборот.
— То есть ты доволен тем, как они с тобой вчера обращались?
— Нет, все дело в этом месте. Дух захватывает. Мне кажется, мы могли бы быть очень счастливы здесь.
— С кем мы тут будем
Он опустил голову.
— Студенты вчера задавали довольно неплохие вопросы.
Она не отреагировала.
— Библиотека потрясающая…
Она продолжала молчать.
— У них замечательные кафедры. Французская, например. И этот Липтон с факультета физики работал над атомной бомбой…
— Послушай, Тед, — осторожно перебила его Сара, — тебе не надо сыпать передо мной аргументами. Здесь правда чувствуется история. И я знаю, что ты по-прежнему не готов выйти в свет без эполетов «Лиги плюща». Мне этого не понять, но принять я должна.
— Это красивое место, Сара.
— Да, всего в трех часах езды от Гарварда.
— В двух с половиной, — мягко поправил он.
Столовая была похожа на апельсиновую рощу. За каждым столиком сидели одноцветно одетые пары среднего возраста и старше. На мужчинах были оранжевые пиджаки, на женщинах — кентерберийские шарфики.
— Это что, встреча выпускников? — спросил Тед у Тони Тэтчера, присоединяясь к декану за завтраком.
— Нет, — ответил Тэтчер, — здесь всегда так. Бывшие студенты приезжают не только на футбольные матчи, они постоянно наносят эти «сентиментальные визиты».
— Я понимаю их чувства, — заметил Тед.
— Я рад, — сказал декан, — потому что я желал бы видеть тебя здесь, в Кентербери.
— Судя по тому, что вы говорите от первого лица, не все на кафедре вас поддерживают.
— Думаю, они не проголосуют единодушно даже за повышение зарплаты. Честно говоря, нам нужна сила сцепления — серьезный ученый, который реалистично смотрит на вещи. Я хочу, чтобы Кентербери стал лучшим среди небольших колледжей страны. Даже лучше, чем Дартмут и Амхерст. А нам этого не добиться без людей вашего калибра. Так что с одобрения проректора я предлагаю вам место адъюнкт-профессора с кандидатурой в штатную должность.
— Что это значит?
— Через год должность станет постоянной. Как вам такой вариант?
— Честно говоря, наличие испытательного периода меня беспокоит.
— Это просто формальность, — обнадеживающе ответил декан. — Кроме того, здесь понимают, насколько вы важны для нас.
— Тед, я справлюсь. Правда, справлюсь.
По дороге домой Сара ясно объяснила ему, что, выйдя замуж, будет с ним в горе и в радости. И в последний раз сказав, что Беркли был для нее радостью, а Кентербери — горем, она уверила его, что научится любить эту тихую местность.
— Сара, однажды нас ждет триумфальное возвращение, — ответил Тед, обнадеживая не только ее, но и себя. — В спокойной обстановке я напишу книгу по Еврипиду, которая будет так чертовски хороша, что Гарвард будет на коленях умолять меня вернуться. Вспомни, как приползли к Кориолану изгнавшие его римляне.
— Да, но в итоге ему все равно воткнули нож в спину, — возразила она.
— Туше, — улыбнулся Тед. — И зачем я женился на такой умной женщине?
— Потому что хотел умных детей, — так же с улыбкой ответила она.
Но при этом подумала: «Если бы ты действительно уважал мой ум, то последовал бы моему совету».
Джейсон Гилберт принял два важных решения, которые отразятся на всей его оставшейся жизни. Он понял, что предыдущие два с половиной года отдавал должное предкам, защищая их землю. А значит, останется и устроится жить там.
И все же одиночество давило на него. Наблюдая за тем, как играют дети общины, он чувствовал, что хочет стать отцом.
Но он не был уверен, что готов отдаться этому всем сердцем. Он все еще злился. Все еще оплакивал потерю.
Тем не менее, как только ему давали увольнительную, они с Евой садились в огромной пустой столовой и разговаривали до самого утра. В эти часы Джейсон сильнее всего чувствовал себя человеком.
Как-то поздним вечером он признался ей:
— Не знаю, что я буду делать, когда ты выйдешь замуж. Кто будет не спать всю ночь и слушать, как я жалуюсь на жизнь?
— Я тоже об этом думала, — робко ответила она. — После твоего появления мне было кому, так сказать, поплакаться.
— Но ты никогда не плачешь.
— Это такое выражение.
— Конечно. Я тоже могу сказать, что ты единственный человек, кто держит меня за руку. Просто метафора.
— Да. Мы оба… метафоры.
Их взгляды встретились.
— Я хотел бы по-настоящему держать тебя за руку, — сказал он.
— А я хотела бы действительно тебе поплакаться.
Они обняли друг друга.
— Ева, ты очень дорога мне. Я хотел бы сказать, что люблю тебя, но я правда не знаю, способен ли еще на любовь.
— Я чувствую то же самое, Джейсон. Но мы можем попробовать.
Затем они поцеловались.
Церемония прошла в Веред ха-Галиль в первый день тридцатидневного отпуска, который Джейсон получил перед поступлением на сверхсрочную службу. Жители общины радовались тому, что пара решила остаться с ними, хотя Джейсон долгое время будет отсутствовать из-за военной службы в различных — в основном секретных — местах страны.
Община заменила Джейсону семью. Он полностью отдалился от родителей. Ева просила пригласить их на свадьбу. Но он отказался. Вместо этого в ночь перед торжеством, устроившись в их новом жилище — это был двухкомнатный
«Дорогие мама и папа!
Завтра я женюсь. На Еве Гаудсмит, той девушке, которую семья Фанни прятала у себя во время холокоста. Именно благодаря ей я понял, что для меня значит Израиль.
При обычных обстоятельствах я пригласил бы вас. Но я знаю, насколько велико ваше неодобрение выбранного мной пути, а завтрашние клятвы станут лишь доказательством того, что вам, судя по всему, кажется возмутительным.
Первые двадцать четыре года своей жизни я следовал вашему плану действий, не замечая небольшие компромиссы, на которые мне приходилось идти, а вы, наверное, не замечали свои. Я знаю, что вы хотели как лучше. Хотели, чтобы ваши дети не страдали от клейма еврейского происхождения.
И именно этого я хочу для
Здесь быть евреем — это почет, а не позор. Пусть мои дети вырастут в небезопасном месте, зато они не будут стыдиться.
Я никогда не забуду все то, что вы для меня делали, пока я рос. И теперь, когда я
Ваш любящий сын Джейсон».
Их медовый месяц, оплаченный общиной, прошел в Эйлате, самой южной точке Израиля на краю пустыни Негев. Порт Красного моря был заложен царем Соломоном, чтобы вывозить руду из его шахт. Здесь он когда-то встречал царицу Савскую.
Джейсон научил Еву нырять. И по утрам они плавали под водой, разглядывая разноцветные кораллы.
А ночью прогуливались, держась за руки, от дешевых на вид (но дорогих по ценам) закусочных с шиш-кебабом до безвкусных (и еще более дорогих) дискотек.
Но оба были счастливы.
— Наверное, так же выглядит Французская Ривьера, — сказала как-то Ева, когда они ночью ходили по пляжу.
— Ну, примерно, — ответил Джейсон, не желая рассеивать иллюзий жены. — Разница только в том, что, если заплывешь далеко, окажешься в Саудовской Аравии.
— Да, — согласилась она. — Арабы довольно замкнутые, так ведь?
— Наверное, то же они думают о нас. Но и их, и наши дети, скорее всего, будут играть вместе.
— Надеюсь, — нежно ответила Ева. — В смысле, надеюсь, что у нас будет много детей.
Этот брак должен стать хорошим и крепким. Потому что он не основан на иллюзиях. Они дорожили одними и теми же вещами. Одними и теми же людьми. И друг другом. Их любовь была омыта слезами непреодолимого горя. И в то же время скреплена общей потерей.
Весь следующий год арабы не прекращали обстреливать общины на севере Израиля с Голанских высот. Террористы успешно проникали в страну на границах с Иорданией и Ливаном, наносили удары по гражданским мишеням и убивали мирных жителей. Женщин на людном рынке утром в пятницу. Детей на школьной площадке.
Разгневанное население Израиля требовало ответных действий. Если фидаи продолжают переходить границу, надо сделать что-то, чтобы не подпускать их к ней. Элитной группе десантников поступил приказ применять репрессалии.
Джейсон Гилберт участвовал в операции, которая несколько недель готовилась нанести удар по чужой границе.
В ночь перед этим они ночевали в поле в нескольких сотнях метров от границы с Иорданией. С первыми лучами они расселись по машинам и помчались к горному поселению Самуа, в котором, по информации разведки, располагалась база группировки «Эль-Фатах». В полукилометре от поселка они остановились и проделали остальной путь пешком, карабкаясь наверх с винтовками в руках.
Над ними появился израильский самолет. Он полетел дальше, за Самуа, чтобы сбросить бомбу, отвлекая таким образом иорданскую армию и не давая ей вмешиваться в ход операции.
Когда до поселения оставалось меньше сотни метров, Джейсон побежал вперед и подал сигнал своим людям открывать огонь, чтобы создать суматоху. Пока они пробирались по крутому склону, в окнах домов показалось оружие, и началась ответная стрельба.
Солдату справа от Джейсона попали в грудь, и он повалился назад. На мгновение Джейсон замер, глядя, как расползается пятно крови по одежде человека, которого он знал просто как Ави.
Впервые при нем кого-то ранили в схватке. Он продолжал тупо смотреть. Только когда к ним подбежал офицер-медик, Джейсон развернулся и разгневанно двинулся дальше вверх.
Бросаясь в атаку, он снял с пояса гранату, вытащил чеку и швырнул ее к центру поселка. Она взорвалась на одной из крыш.
К тому времени, когда в Самуа появились десантники, террористы сбежали; осталось лишь несколько старых и растерянных жителей. Израильтяне быстро обыскали дома и увели толпу напуганных обитателей поселения.
Они запустили сигнальную ракету, обозначив, что в Самуа чисто. Джейсон вместе со взрывниками принялся с молниеносной скоростью устанавливать заряды в домах. Десять минут спустя израильская диверсионная группа собралась в двухстах пятидесяти метрах ниже. Один из саперов подорвал первый снаряд. Один за другим каменные дома быстро взлетели на воздух.
Через семнадцать минут они перешли границу обратно. Джейсон ехал на вездеходе с главнокомандующим Йорамом Захави.
— Что ж, — сказал Йорам. — Операция Самуа прошла полностью успешно.
Джейсон повернулся к нему и с горечью заметил:
— Скажите это родителям Ави.
Командир кивнул, покачал головой и тихо сказал:
— Знаешь,
Они провели еще несколько операций, подобных Самуа, но израильтяне по-прежнему не могли справиться с наплывом террористов, пересекающих границу.
С начала 1967 года атаки партизан стали еще более дерзкими и жестокими. Обстрелы общин в долине Хула с Голанских высот совершались все чаще.
На южном фронте радио Каира передавало речь египетского лидера Насера, кричавшего: «Сотни миллионов арабов ждут того дня, когда израильских империалистов поглотит морская пучина».
В конце мая 1967-го капитан Джейсон Гилберт находился дома и отмечал вместе с Евой рождение их первенца — сына, которого они назвали Иешуа в честь отца, — и в этот день по радио объявили о всеобщей мобилизации. Созывали все резервные войска.
Весь следующий день «Голос Израиля» непрерывно сообщал на первый взгляд чепуху вроде: «Праздничный торт покрывают шоколадным кремом», «Жирафы любят арбузы», «Микки-Маус не умеет плавать». Это были кодированные сообщения с информацией о точках сбора солдат запаса.
Насер сосредоточил стотысячную армию с советским вооружением и тысячей танков на Синайском полуострове у южной границы Израиля.
Война была неизбежна. Единственный вопрос заключался в том, сможет ли Израиль выстоять в ней.
С 1956 года Египет и Израиль формально разделяли силы особого назначения ООН, размещенные вдоль границы. Насер приказал подразделению убраться с его пути. Когда представители ООН покинули территорию, между двумя странами остался лишь песок.
Король Иордании отдал свою армию под верховное командование Египта; к ним присоединились отряды и из других арабских стран.
Теперь Израилю противостояли войска численностью в четверть миллиона, две тысячи танков и семьсот воздушных судов. Стране грозила опасность со стороны трех границ. С четвертой стороны было море. Куда арабы и собирались загнать их.
При таком значительном перевесе и отказе остальных стран предпринять хоть какие-то действия вместо того, чтобы просто призывать к сдерживанию конфликта, они могли действовать лишь на свой страх и риск.
Взвод Джейсона Гилберта, 54-й десантный дивизион, мобилизовали более чем на неделю. Их лагерь был разбит в оливковой роще неподалеку от Тель-Шахара.
По приказу командира дивизиона они без конца тренировались с носилками на случай ускоренной эвакуации раненых. Вряд ли эта тренировка поднимала им дух. К тому же у большинства солдат были переносные радиоприемники, и они следили за новостями об ухудшающейся ситуации. Британские и американские посольства посоветовали своим работникам покинуть Израиль.
Каждый вечер с наступлением темноты Джейсон старался поддерживать духовный настрой своих солдат. Но с течением дней и ростом напряжения его слова звучали все менее убедительно. Особенно учитывая, что он сам знал о происходящем очень мало.
Наконец, вечером четвертого июля он получил официальное сообщение: «Подготовиться к перемещению завтра в 06.00». Куда именно, не уточнялось.
Когда он сказал об этому своему взводу, они даже приободрились. Наконец-то они займутся
— Постарайтесь поспать, ребята, — посоветовал им Джейсон. — Завтра нас ждет дело.
Когда все разошлись и направились к своим спальным мешкам, один молодой резервист в кипе подошел к Джейсону и, достав из нагрудного кармана небольшую кожаную книжечку синего цвета, спросил:
—
— Ладно, Барух, — ответил Джейсон. — Может, сегодня Господь прислушается. Но какие молитвы ты можешь прочесть перед… перед наступлением?
— Псалмы подойдут в любое время,
— Верно, — с грустью улыбнулся Джейсон, — главное, проси избавления по трем фронтам.
Юный солдат кивнул и отошел в сторону, чтобы не мешать сну своих товарищей. И начал очень тихо напевать псалмы. Снова и снова.
Джейсон лег в спальный мешок, думая, увидит ли когда-нибудь снова жену и сына.
В понедельник, пятого июня, на рассвете прибыли автобусы. Это были те же трясущиеся развалины, на которых некоторые из солдат ездили на работу в Тель-Авив. Сегодня они везли их к Синайскому полуострову. На военно-воздушную базу в глубине пустыни Негев, где их ожидали вертолеты Сикорского.
Солдаты вышли из автобусов и с тревогой взглянули в небо, интуитивно чувствуя, что начались военные действия. И находясь так близко к границе, они опасались атаки воздушных войск Египта.
Джейсон занимался перегруппировкой своих солдат, разделяя их на группы по восемь человек для каждого вертолета, когда его подозвал старший офицер. К своему взводу он вернулся бегом, сияя от радости.
— У меня есть любопытная информация, ребята, — сообщил он. — Похоже, в 07.45 утра наши самолеты нанесли упреждающий удар по вражеским аэродромам. Египетских воздушных войск больше не существует. Воздушное пространство принадлежит Израилю. Нам осталось взять сушу.
Не успели они радостно воскликнуть, как один юный солдат поднял руку. Это был Барух. Показывая на свою книжечку с молитвами, он воскликнул:
— Видишь,
В то утро в израильской армии не было агностиков.
— Ладно, — сказал Джейсон, — вот наш план. Мы все выдвигаемся. Танки, пехота, все. Отправимся прямо через Канал и навестим пирамиды. Сначала надо выполнить только одно небольшое дельце. Египтяне прочно обосновались в Ум-Катефе, вратах Синая. Танки близко не подберутся, поэтому наша задача — вытравить их оттуда ко всем чертям. Мест на всех не хватит, так что беру добровольцев.
Все подняли руки. И даже когда он отобрал солдат, остальные все равно втиснулись в вертолеты.
Как только полностью стемнело, они начали приземляться в дюнах к северу от египетского опорного пункта. Вертолеты летали туда и обратно, перевозя солдат, словно бизнесменов, попавших в час пик в метро. Последние приземления проходили под обстрелом.
По предварительной договоренности они разделились на группы штурма и прикрытия. Джейсон вел своих людей в сторону египетских артиллеристов; приближаясь, они открыли огонь из винтовок, «узи» и базук.
Вдруг одна из их собственных ракет попала в конвой с боеприпасами. Раздался взрыв, поразивший обе стороны. В отсветах столба пламени Джейсон насчитал пять тел без движения и десятки раненых среди его товарищей. Он приказал своим солдатам прекратить наступление и ждать, пока принесут носилки. Они четко справились с ситуацией, для которой так долго тренировались.
Наконец он поднял оружие и вернулся к своей бесчеловечной задаче — убийству. Ради мира.
К концу первого дня угрозы полного уничтожения уже не было. Иорданские и сирийские воздушные войска постигла та же участь, что и египетские. Южное командование продвигалось к Суэцкому каналу почти беспрепятственно.
Израиль хоть и воевал на трех фронтах, но у страны не было трех армий. Единственному воинскому подразделению приходилось обстреливать как север, так и юг. Поэтому, как только 54-й десантный дивизион расчистил подход к Синаю, солдаты направились в сторону севера, где шла ожесточенная битва за Голанские высоты.
И пока они находились в пути, в самом разгаре было яростное сражение за главную цель — Иерусалим.
Утром в среду в Голане их встретили вестью о том, что десантники отвоевали Старый город. А затем остановились у главной еврейской святыни — Стены Плача.
Тем временем дивизион Джейсона захватил сирийские позиции к востоку от Дар-Башии. Выстрелы, годами гремевшие в северных общинах, наконец затихли.
Война закончилась за шесть дней. И облик Израиля изменился. На юге вся Синайская пустыня стала буферной зоной. Оттуда контролировалась вся территория к востоку до реки Иордан, которую теперь было легко оборонять. А на севере израильтяне теперь заняли Голанские высоты, представляя угрозу для Сирии, а не наоборот.
Это был успех во всех отношениях, кроме одного. Это не привело к миру.
Первого сентября на совещании арабских стран на высшем уровне в Хартуме было принято три решения: не вести переговоры с Израилем, не признавать Израиль официально, не заключать мир с Израилем.
Укачивая сына на руках, Джейсон Гилберт сказал своей жене:
— Они могли бы добавить: «Не давать Израилю
Пока он говорил, контуженые и разбитые арабы уже готовили новую войну со своим врагом. Террористические и подрывные операции. Они создали Организацию освобождения Палестины, официальной целью которой было «национальное освобождение» людей, которые никогда не были нацией.
Казалось, никакими мерами нельзя предотвратить проникновение этих новых террористов на израильскую землю. Они могли проскользнуть через реку Иордан, спрятаться в пещерах, нанести удар и затем либо вернуться, либо двинуться на север и скрыться за ливанской границей. Сначала израильская армия пыталась устраивать карательные рейды, которые оказывали достаточное действие до войны. Но теперь это приносило мало пользы.
Они заминировали берег Иордана и даже прочесывали тропы, и утреннему патрулю было понятно, проходил ли там кто-нибудь ночью. Но, как и у Гидры из древнегреческих мифов, на месте каждой отрубленной головы у захватчиков вырастали две новые.
Чтобы справиться с этой проблемой, лучшие коммандос каждого подразделения были отобраны для главной контртеррористической группы «Сайерет Маткаль» — спецподразделения Генерального штаба.
Джейсон намеревался попасть в эту группу. Он отправился в штаб, готовый отпираться от привычного «Ты слишком стар», как и пятью годами ранее.
Но когда он встретился с офицером по вербовке, то понял, что делать этого ему не придется. Потому что им оказался не кто иной, как Цви Дорон, с которым он когда-то «обстоятельно» поговорил в лачуге, где шел набор десантников. На этот раз двое долго смеялись, прежде чем Цви озвучил свое единственное сомнение по поводу желания Джейсона присоединиться к группе.
— Слушай,
— Знаешь, я в Израиле не для того, чтобы собирать апельсины, — ответил Джейсон. — Я остался здесь, чтобы выполнять свое дело. И пока я могу быть полезен, я пойду на любой необходимый риск. Так ты возьмешь меня?
— Только если ты пообещаешь обсудить это со своей женой.
— Идет.
Ева понимала его слишком хорошо, чтобы спорить. Она знала, что вышла замуж за человека, у которого в груди горел огонь. И в каком-то смысле именно этот огонь согревал их брак. Она не стала ему препятствовать, а лишь заставила пообещать, что он не будет рисковать понапрасну.
Ведь он стал семейным человеком, у него теперь были жена и сын. И через четыре месяца должен был появиться второй ребенок.
Джордж Келлер работал едва ли не в Музее современного искусства. Последние четыре года — или, если точнее, начиная с Дня труда 1963-го, — каждое утро он направлялся к Рокфеллер-плаза, 30, в Нью-Йорке, проходил кучу проверок службы безопасности на входе и наконец поднимался на лифте на пятьдесят шестой этаж. Там он входил в дверь, на которой было просто написано «Офис 5600».
По дороге к своему роскошному офису он шел коридорами, стены которых были увешаны работами Ренуара, Пикассо, Сезанна и Ван Гога. Не говоря уже о бесценных скульптурах. Ведь здесь находилась одна из лучших частных коллекций произведений искусства в мире.
Именно на этой головокружительной высоте вели свои дела губернатор Нельсон Рокфеллер и его братья, каждый из которых занимался попечительством, благотворительностью, политикой или всем перечисленным сразу в своей сфере интересов.
По рекомендации Генри Киссинджера Джорджа взяли в отдел, который занимался подготовкой меморандумов по международным делам губернатора. Как сказал Генри: «Будешь закладывать основы внешней политики для грядущего президентства Рокфеллера».
Если у него и были сомнения насчет ухода из Гарварда, они развеялись при мысли о том, что уже через год после окончания аспирантуры он зарабатывал не меньше профессора.
У него не было недостатка в заманчивых предложениях. С каждым годом он все больше рос в глазах Киссинджера, и на летнем Международном семинаре Гарварда ему поручали все более ответственную работу. Докторскую степень он получал уже соредактором «Конфлуэнс», главного издания семинара.
Генри рьяно поддерживал своих протеже и никогда не колебался, если появлялась возможность для его продвижения. И вовсе не из-за слепой привязанности. Джордж действительно был ценным работником благодаря своему блестящему уму и прирожденному дипломатическому чутью. Это был если не союз равных, то, по меньшей мере, полноценное сотрудничество.
Естественно, в Гарварде хотели, чтобы он остался. Заведующий кафедрой даже вызвал к себе Киссинджера, чтобы обсудить, как им уговорить молодого ученого остаться в академической среде. На что его научный руководитель ответил, что Джордж — юноша волевой.
— Как я понимаю, его стремления связаны с Вашингтоном, а не с Кембриджем. Но я сделаю все возможное.
Киссинджер не стал сильно давить на Джорджа, чтобы тот остался в Гарварде. Ведь он мог использовать своих солдат для лучшей цели — укомплектовки авангарда собственной карьеры. Поэтому, отправив Джорджа к Рокфеллерам, своим давним покровителям, он получал союзника, на которого мог рассчитывать в «реальном мире».
В июне 1963 года Джордж Келлер не только защитил докторскую, но и — что, вероятно, еще важнее, — принял присягу на верность Конституции США. Став таким образом гордым и патриотичным американцем.
Получение гражданства не было для него чем-то вроде запоздалого свидетельства о рождении. К этому времени он не только обеспечил себе будущее, но и практически избавился от прошлого.
Как будто он вообще никогда не был венгром. И никогда не имел отца и матери. И сестры. И невесты по имени Анико. Очень редко ему снились кошмары о том, как он заблудился в метель и не мог найти дорогу домой. Он даже намеренно не читал венгерских газет, если только это не требовалось для его диссертации. Он был как Афина, появившаяся в греческой мифологии из головы Зевса. Только его создателем был Генри Киссинджер.
Так Джордж Келлер отправился в Нью-Йорк — величайший, по мнению некоторых, город в мире. В его представлении он был лишь пригородом Вашингтона.
Его подход к приобретению новой одежды основывался на личной теории о том, что сшитое на заказ всегда лучше. Он узнал, кто был портным покойного президента Кеннеди, и заказал несколько новых костюмов всех «изысканных» цветов.
И стал привлекать в свою модную веру других. Он даже бранил Эндрю, с которым иногда встречался в нью-йоркском Гарвардском клубе за ланчем или игрой в сквош.
— Хоть убей, Элиот, но я не могу понять, почему ты до сих пор одеваешься в магазинах. Ты ведь такой энергичный банкир, в конце концов.
— Я только стажер, — дружелюбно поправлял его однокурсник. — Кроме того, уроженцев Новой Англии учат быть бережливыми.
Ни Джордж с его непревзойденным чувством такта, ни он сам не упомянули о том, что два года назад, когда ему исполнилось двадцать пять, Эндрю вступил во владение трастовым фондом в несколько миллионов долларов.
В работе на фирму Рокфеллеров были и другие преимущества. Например, доступ к билетам на концерты и спектакли, которые нельзя было достать. Не говоря уже об очаровательных юных красавицах, которые тоже работали в офисе 5600.
Джордж с радостью пользовался всеми этими возможностями. Наслаждался великолепными премьерами в опере и важными театральными событиями. Забронировал себе места, когда Фонтейн и Нуриев впервые представляли в Америке новую русскую версию «Лебединого озера». А когда Дэнни Росси играл Концерт № 2 для фортепиано Бартока с Нью-Йоркским филармоническим оркестром, Джордж сидел в семейной ложе Рокфеллеров с Салли Бейтс, красивой и милой помощницей губернатора по городским делам.
Когда Дэнни вышел на сцену, Джордж не удержался и прошептал Салли:
— Я будто очутился дома. Барток был венгром. А Росси — из Гарварда. Мой однокурсник.
— Ты знаком с ним лично? — впечатленная, спросила она.
— Мы оба жили в Элиот-хаусе, — уклончиво ответил Джордж.
— О, как здорово. Мы сможем встретиться с ним за кулисами после концерта?
— Ну, думаю, не стоит, — как можно вежливее отказал он. — Дэнни всегда так устает после выступлений. В другой раз.
Обычно спокойная обстановка в офисе 5600 накалилась в те дни 1964 года, когда Нельсон Рокфеллер пытался выдвинуть свою кандидатуру на пост президента от республиканской партии. Киссинджер так задерживался в офисе, что Джордж недоумевал, как тот успевает еще и преподавать.
Формально Генри числился у Рокфеллера советником по внешней политике. Но он поручил Джорджу подготовку документов о политической позиции, а сам уединился с Роки в его кабинете, чтобы обсудить стратегию кампании.
Вместе с другими приближенными Джордж отправился в Сан-Франциско на съезд республиканской партии. И даже после того, как вместо их шефа республиканцы выставили кандидатуру Барри Голдуотера, он остался, чтобы помочь Киссинджеру с подготовкой параграфов по внешнеполитическому курсу для партийной платформы.
В ночь после выборов Джордж и Генри стояли в углу переполненного зала в гостинице и наблюдали, как с каждым голосом их кандидат все сокрушительнее проигрывает Линдону Джонсону.
— Что ж, Генри, похоже, игра окончена.
— Вовсе нет, Джордж, вовсе нет.
— Что ты имеешь в виду? Нас обходят почти в два раза.
— Не
Джордж подумал, что его бывший учитель просто пытался сделать хорошую мину. Киссинджер должен был вернуться в аудиторию, как он сам — в офис 5600.
Однако три года спустя, когда Линдон Джонсон беспомощно завяз в смертельном болоте Вьетнамской войны, гарвардский профессор политологии появился в офисе министра обороны Роберта Макнамары. Ученый предложил передать секретные сообщения Хо Ши Мину, главе Северного Вьетнама, через некие контакты во Франции.
Пентагон это впечатлило. И Генри Киссинджера решили сделать тайным посланником, что удивило многих, но, конечно, не самого профессора.
Естественно, по «оговоркам», которые Киссинджер допускал в их беседах, Джордж в конце концов догадался, какую игру вел этот мастер стратегии.
Как-то раз они говорили о еде, и Генри сказал:
— Недавно в «Прунье» я пробовал великолепные
— Это где? — спросил Джордж.
— О, в Париже, — довольно небрежно ответил он. — Я летал туда всего на несколько часов… передать документы.
Джордж отсеивал из разговоров крупицы правды. Киссинджер явно был вовлечен в секретные дела по поручению правительства Штатов.
Но он по-прежнему не мог понять, почему, находясь у власти, демократы наняли малоизвестного профессора, который к тому же работал на их противника в предыдущей кампании? Неужели у них не было собственных контактов? Почему именно Генри?
Когда участие Киссинджера наконец стало достоянием общественности, Джордж осмелился спросить, почему тот был настолько уверен, что его дерзкое предложение вообще воспримут всерьез.
— Что ж, — ответил Генри, — я бы мог сейчас отмахнуться цитатой из трактата Клаузевица «О войне». Но если ты хочешь узнать неприукрашенную правду, то я просто решил, что стоит попробовать. Возможных ответов всего два, так что шансы у меня были пятьдесят на пятьдесят.
— Вот как, — лаконично ответил ошеломленный Джордж Келлер. И подумал: «Он просто гений».
Полной противоположностью изящной реальной политики наставника Джорджа была наивная сентиментальность его первого соседа по комнате. За обедом Эндрю часто спрашивал мнение Джорджа по поводу недуга, отравляющего их нацию. В начале июня 1968 года он пребывал в полнейшем смятении.
— Джордж, что творится с этой страной? Неужели война погубила наш рассудок? Почему мы убиваем друг друга? Не прошло и двух месяцев, как застрелили Мартина Лютера Кинга — и теперь убит Бобби Кеннеди. Ты можешь как-нибудь объяснить это безумие?
Джордж ответил ему с невозмутимой отчужденностью:
— Думаю, все это говорит о том, что в ноябре победят республиканцы.
Но чем бы ни занимался Киссинджер в свои тайные визиты в Париж, этого явно было недостаточно. Ситуация с вьетнамским конфликтом ухудшалась. От него пострадал сам Линдон Джонсон, который под натиском волны протестов решил не идти на второй срок. И переложить ведение войны на плечи человека, у которого не было столько шрамов и который еще не пал духом.
В некотором смысле Линдон Бейнс Джонсон сам отдал пост президента Ричарду Никсону. Ведь этому проницательному политику не требовались советы таких блестящих стратегов, как Киссинджер и его юный помощник Келлер. Здравый смысл подсказывал ему, что получить место в Белом доме можно простым обещанием закончить войну.
Так и случилось.
Джордж, в свою очередь, потерял место в Рокфеллеровском центре. С досадой от того, что больше не будет видеть Ренуара и Ван Гога по утрам, ему помогало справиться то обстоятельство, что его новое место работы хоть и было тесным и душным, но имело очень удобное расположение.
На цокольном этаже Белого дома, в пятидесяти метрах от советника по вопросам национальной безопасности Генри Киссинджера.
Бродвейские мюзиклы никогда так не хороши, как в первый день репетиций. Именно тогда авторы сами читают пьесу и тексты вокальных партий в их первоначальной, неисправленной форме.
Когда Стю и Дэнни закончили свое представление двух актеров, состав исполнителей восторженно зааплодировал. Сэр Джон Челкотт, режиссер постановки, поднялся для вступительной речи.
— Думаю, мы все понимаем, какое восхитительное театральное произведение сейчас услышали. И как профессионалы, мы обязаны воплотить весь замысел авторов. На это и будут нацелены все наши усилия в следующие шесть недель.
Вежливые аплодисменты.
Теперь встал Зеро Мостел.
— Это вам не какая-то бродвейская халтура. Я действительно считаю, что Джеймс Джойс одобрил бы работу Стю и Дэнни. Так что, ребята, мы ради вас готовы в лепешку разбиться.
Снова аплодисменты.
Сэр Джон повернулся к исполнительнице главной роли и спросил:
— Мисс Гамильтон, хотите что-нибудь сказать?
Она хотела.
Имитируя ради режиссера английский, как ей казалось, акцент, она поинтересовалась:
— Кто-нибудь из вас, мистер Кингсли и мистер Росси, может мне объяснить, почему петь последний номер досталось мистеру Мостелу?
Подобного сэр Джон не ожидал. Но актеров, похоже, это вовсе не удивило. Они лишь повернулись к авторам в ожидании ответа.
Дэнни встал из-за фортепиано и подошел к столу, за которым собрались исполнители.
— Послушайте, мисс Гамильтон, такова наша задумка. Мы со Стю хотим особо выделить джойсовскую тему поиска: Стивен ищет своего отца, а Блум — погибшего сына. Мы считаем, что должны показать эмоциональное напряжение между ними.
— Но при этом, мистер Росси, роман заканчивается монологом Молли. Неужели вы искажаете классику ради того, чтобы, как я понимаю, польстить самолюбию мистера Мостела?
Не успел Дэнни ответить, как раздалась лаконичная реплика от исполнителя главной мужской роли.
— Чушь собачья!
Теора Гамильтон повернулась к своему звездному коллеге и решительно, с еще более аристократическим, чем обычно, акцентом сказала:
— Мистер Мостел, такая грубость недостойна профессионала, которым вы хотите казаться.
На что Зеро просто повторил:
— Чушь собачья!
Сэр Джон Челкотт снова поднялся.
— Мисс Гамильтон, леди и джентльмены, я уверен, что все мы знакомы с шедевром Джойса. И благодаря этому можем понять, как искусно наши авторы передали его дух. И у вас все же имеется музыкальная версия монолога в предпоследней сцене, где вы поете «Розы, огонь и закат». Я думаю, что на
— Я все равно считаю, что должна повторить свой номер в самом конце, — ответила она. — На кого, в конце концов, пойдут люди, если не на Теору Гамильтон?
На что Зеро Мостел ответил:
— На Зеро Мостела.
Первая леди американского музыкального театра снова повернулась к своему коллеге и без капли английского акцента сказала:
— Чушь собачья!
Начались репетиции.
Шесть недель спустя перед отъездом в Бостон они устроили предварительный показ в Нью-Йорке. После него Эдгар Уолдорф сообщил, что несколько приглашенных профессионалов хвалебно отзывались о постановке. Некоторые даже признались, что были тронуты до слез прекрасным финальным дуэтом.
Дэнни и Стюарт радостно обнялись.
— Только подумай, — с восторгом говорил поэт, — наше триумфальное шествие начнется неподалеку от Гарвард-ярда. Разве это не здорово?
— Ага, правда здорово.
— Слушай, вы с Марией не хотите поехать на поезде вместе со мной и Ниной? — предложил Стюарт. — Поддержим друг друга.
— Спасибо, но Мария останется в Филли. Она на таких мероприятиях чересчур волнуется. На выходные я поеду домой, дам два концерта и прилечу в Бостон в воскресенье. Можем встретиться и выпить в моем номере в «Ритце».
— Отлично. Знаешь, Дэнни, я уже говорил тебе, но, как сказал бы Гамлет, пусть это в памяти твоей увековечится. Я всегда буду благодарен тебе за то, что ты решил сотрудничать со мной…
— Сью, ты невероятно талантливый…
— Ладно тебе, Дэнни, ты мог выбрать любого автора текстов, но дал шанс парню, у которого не было в этом никакого опыта. Знай, что я никогда не забуду твоего благородства.
— Что ж, Стюарт, теперь моя очередь. Все это было просто замечательно. Мы теперь не просто партнеры. Мы почти братья.
Незыблемое правило театра гласит, что мюзиклы не пишут. Их переписывают.
— Для этого и нужны пробные спектакли в таких городах, как Нью-Хейвен и Бостон, — объяснял Эдгар Дэнни и Стю. — Бостонцы — такие же искушенные зрители, как и ньюйоркцы, но при этом более толерантные. Они ценят то, что мы готовы урезать, подогнать и отшлифовать. Даже критики могут дать вам пару советов.
— А если он пройдет идеально? — усмехнулся Стюарт.
— Тогда мы сделаем его
Премьера «Манхэттенской одиссеи» состоялась в Бостоне двенадцатого февраля 1968 года. Первые отзывы оказались не столь восторженными, как предполагал Эдгар Уолдорф. Скорее, они были не очень хорошими. А точнее — разгромными.
Единственный совет, который им дала «Бостон глоуб», — «как можно скорее сворачиваться и бежать, пока остальные не увидели этот кошмар». Тексты песен показались критику вычурными, а музыка — нелепой.
Дэнни был поражен. Такого враждебного приема он не помнил с тех пор, как «Кримсон» разнес в пух и прах его «Аркадию».
Услышав о том, как ужасно восприняли шоу, Мария предложила прилететь и поддержать его.
— Нет, — ответил он ей по телефону, — я чувствую, что нам придется работать день и ночь. Тебе лучше не появляться на линии огня.
— Дэнни, такое нередко случается с постановками в других городах, — обнадеживающе сказала она. — У вас еще много времени, чтобы все исправить.
— Да. К тому же бостонские критики отнеслись к нам слегка по-снобистски. Посмотрим, что напишут в «Вэрайети». Я доверяю только их мнению.
В «Вэрайети», уважаемом издании о мире шоу-бизнеса, привыкли говорить без прикрас и в своей неповторимой манере. И по заголовку «У Джойса нет повода для радости» стало ясно, что это полная катастрофа.
Дэнни просмотрел неодобрительные замечания о текстах Стюарта, постановке сэра Джона, героических попытках звезд справиться со слабым материалом и остановился на абзаце, который был посвящен конкретно его работе.
«Что до музыки, то Росси явно не в своей стихии. Кажется, что здесь он писал какой-то шум, а не сопровождение. Его сочинение совершенно немузыкально. Он словно пренебрегает мелодией, что, может, и ценится в классических кругах, но точно не вызовет восторга у обычного зрителя.
Одним словом, над «Манхэттенской одиссеей» придется немало поработать, чтобы она добралась до Театрального квартала».
Сидя в уединении в своем роскошном номере «Ритц», Дэнни несколько раз перечитал критическую статью и все никак не мог в это поверить.
Откуда у критиков столько злобы? Это лучшая музыка, которую он когда-либо написал. Он был в этом уверен. По крайней мере, до этой минуты.
В дверь постучали. Он быстро взглянул на часы. Уже за полночь, двадцать минут первого. Но, как часто напоминали ему друзья в Нью-Йорке, период предварительного прогона напоминает будни в родильном отделении. В нем не бывает дня и ночи.
Его ночным гостем оказался Эдгар Уолдорф, их продюсер, уже не столь пышущий энтузиазмом.
— Я не разбудил тебя, Дэн?
— Нет, я как раз собирался выпрыгнуть из окна.
— Значит, уже видел «Вэрайети»?
— Ага.
Эдгар уселся на диван и театрально вздохнул.
— Знаешь, Дэн, у нас проблемы.
— Эдгар, я в курсе, что у нас полно недочетов. Но разве не для этого нужны предварительные показы?
— Стю надо заменить, — спешно ответил он. — Конечно, он талантлив, невероятно талантлив. Но у него слишком мало опыта. Он никогда не работал под таким давлением.
Дэнни не знал, как ему реагировать. Его друга и однокурсника — а также прекрасного и находчивого автора — собирались бесцеремонно уволить.
Какое-то время он молча размышлял, а затем тихо сказал:
— Он ранимый парень, его это убьет…
— Нет, — ответил продюсер. — Он большой мальчик. Он это переживет и напишет что-нибудь еще. А выжить ему поможет авторский гонорар, который он получит, когда мы спасем постановку. Но именно сейчас нам нужен тот, кто переделает пьесу — тот, кто пишет искусно, смешно и
— Ну, и кто у тебя на примете? — спросил Дэнни, с ужасом представляя, что может случиться с изящными диалогами Стюарта.
— Моя жена сейчас звонит в Нью-Йорк, чтобы узнать, кто свободен.
— Но Стю все равно останется, как автор текста…
— Видит бог, с этим нам тоже нужно поработать, — ответил Эдгар, и в его голосе явно почувствовалась неловкость. Он быстро добавил: — Стю вернулся в Нью-Йорк. Мне нужен другой автор текстов.
— Черт побери, Эдгар, почему ты не дал
— Это не я жесток, Дэн, это бизнес. Пан или пропал: Бродвей — это либо на один вечер, либо на десять лет. Это чертова война между артистами и «Нью-Йорк таймс»!
— Ладно, ладно, я понял, — уступил Дэнни. — Но кто будет работать со мной автором?
Теперь Эдгар сделал невероятно тяжелый вздох. Будто весь гостиничный номер вдруг превратился в кислородную палатку. Он поерзал, положил руку на сердце и сладчайшим низким голосом проговорил:
— Дэнни, насчет музыки нам тоже нужно поговорить.
— Что с ней не так?
— Она потрясающая, сенсационная, гениальная. Только, может,
— В каком смысле?
— Ну, не все способны оценить такой уровень. Ты же видел отзывы.
«Нет, — подумал Дэнни, — не может быть. Он ведь не собирается уволить меня!»
— Нам нужны песни, — объяснил Эдгар. — Ну, ты понимаешь, мелодии.
— Я читал «Вэрайети», Эдгар. Я упрощу их. Напишу так, чтобы они легко запоминались. — Его охватила паника, и его голос невольно зазвучал так, словно это была мольба.
— Дэнни, ты классический композитор. Как знать, может, ты Моцарт нашего времени!
Он использовал эту ничтожную похвалу в свою защиту.
— В этом и суть, Эдгар. Моцарт мог писать в любом стиле — от «Реквиема» до «Мерцай, мерцай, маленькая звездочка»[120].
— Верно, — ответил продюсер. — Но он сейчас недоступен. Поэтому, парень, тебе понадобится помощь.
Настала пугающая пауза. Что собирался предложить этот остолоп?
— Ты должен понять, что в этом нет ничего личного, Дэн. Это ради постановки. Мы должны сделать это, чтобы ее спасти. Слышал что-нибудь про Леона Пошкениана?
Да, к его неописуемой досаде, Дэнни о нем слышал. Среди серьезных музыкантов, с которыми он дружил, творчество Пошкениана называли «
— Он пишет
— Мне все равно, как ты это назовешь, — возразил Эдгар. — Леон знает свое дело, и он нам нужен. Слышишь? Твое внушительное эго хоть иногда спускается с небес на землю? Как полям нужно удобрение, этой постановке
Дэниел Росси задыхался от гнева и унижения.
— Эдгар, мне известны мои права по контракту Гильдии драматургов. Ты не можешь взять нового композитора без моего согласия. И я заявляю о своем несогласии.
— Хорошо, мистер Росси, — спокойно сказал Уолдорф, — я тоже знаю о своих правах. Эта постановка — отстой. Твоя музыка отвратительна. Зрители от нее в ужасе. Поэтому, если ты не принимаешь помощь мистера Леона Пошкениана, у тебя остается простой вариант. Можешь помереть в этом Бостоне и быть похороненным в своем любимом Гарварде-ярде. Потому что, если ты скажешь: «Никакого Леона», я пойду прямо в театр и сменю афишу.
Напыщенно вздохнув, он пулей вылетел из номера, зная, что Дэнни уже сдался.
На самом деле Эдгар спустился и сразу пошел к телефону, чтобы позвонить в отель «Статлер» Леону Пошкениану, который принялся за работу еще утром.
Дэнни принял транквилизатор, который, судя по всему, никак не подействовал. Затем он начал искать любое возможное утешение. Сначала у его агента, Харви Мэдисона, который ждал его звонка и который поспешил убедить своего знаменитого клиента, что во время вчерашней долгой битвы с Эдгаром Уолдорфом он сумел добиться того, чтобы целостность его работы осталась в сохранности. Имени Леона Пошкениана на афишах не будет.
— Слушай, Дэн, так делается каждое бродвейское шоу, — объяснял Харви. — Его сшивают из лоскутов десятки разных людей. И если тебе повезет, критики решат, что это прекрасный шелк, а не какая-нибудь старая туалетная бумага.
Дэнни был полон гнева из-за такого предательства.
— Харв, в тебе нет ни клочка целостности! — крикнул он.
— Дэнни, очнись. В театре «целостным» считается то, что ставят на вечер субботы. Хватит строить из себя примерного мальчика — ты должен быть благодарен за то, что Пошкениан согласился за тебя писать. В общем, мы еще поговорим, приятель. Как только появится новый материал, я прилечу в Фасолевый город[121] и мы с тобой где-нибудь поужинаем и поговорим по душам. Не беспокойся.
Дэнни швырнул трубку и подумал, не напиться ли ему. Но потом, к собственному негодованию, вдруг осознал, что забыл о преданном ему Стюарте Кингсли, которого так бесчеловечно прогнали.
Он позвонил в Нью-Йорк. Нина сказала, что ее муж не может подойти к телефону.
— Дэнни, ты беспощадный хладнокровный ублюдок, — прошипела она. — Есть хоть что-нибудь или кто-нибудь, ради кого ты не будешь готов продаться? Он считал тебя своим другом. Видит бог, он вступился бы за тебя…
— Нина…
— Надеюсь, что эта постановка вылетит в трубу, и ты вместе с ней. Там вам всем и место!
— Прошу тебя, Нина, дай мне поговорить со Стюартом.
Она молчала. А затем, сдерживая гнев, ответила:
— Он в Хартфорде, Дэнни.
— Какого черта он делает… — Но он понял все прежде, чем закончил свой вопрос. — Он в психиатрическом?
— Да.
— Что случилось?
— Его друг всадил ему нож в спину.
— В смысле, что он сделал?
— Запил бутылкой скотча пару десятков таблеток. Хорошо, что я пришла домой рано…
— Слава богу. Нина, я…
— О, успокойся, Дэниел. Врачам полностью ясен его случай…
— Это радует, — с искренним облегчением ответил Дэнни.
— …Они думают, что в следующий раз у него наверняка получится.
К счастью, следующие несколько дней Дэнни был вдалеке от Бостона. Сначала он дирижировал на паре концертов в Лос-Анджелесе, затем ночным самолетом отправился прямо в Нью-Йорк. Он прилетел в шесть утра, немного подремал в гримерке, выпил пару бодрящих «allegro vivaces» и начал трехчасовую репетицию.
В тот вечер его сложный концерт для фортепиано Шенберга встретили такими восторженными овациями, что пришлось сыграть на бис.
По его выбору произведений — отличавшемуся полным музыкальным контрастом, — было ясно, что все его мысли занимал Бостон. Он сыграл «Вариации» до мажор Моцарта (K.265), так же известные, как «Мерцай, мерцай, маленькая звездочка».
Наконец он вернулся в Бостон. Было двадцать пять минут первого. Когда он зашел в свой номер в «Ритц», звонил телефон.
— Да? — ответил он, устало вздохнув.
— Добро пожаловать домой, Дэнни, ты свободен? — Это был Эдгар.
— Привет, я устал как собака. Это не подождет до утра?
— Нет, репетиция назначена на одиннадцать, и я хочу, чтобы все партии были готовы.
— Какие партии?
— Новый материал Леона. Можно нам подняться к тебе?
О нет, ему и правда придется
— Эдгар, тебе не требуется мое одобрение. Я уже сдался. Мне не надо слышать это — я и так знаю, что будет ужасно.
— Тогда позволь Леону сыграть для тебя: может, передумаешь. Или даже предложишь пару идей.
Дэниел Росси был способным учеником. Он, можно сказать, знал всю партитуру. Хотя он отказался от своего права накладывать запреты на дополнительные партии Леона Пошкениана, за ним осталась одна привилегия — пусть это был лишь пустой жест.
Согласно контракту он все еще мог запретить упоминать свое имя в связи с постановкой. А это, черт возьми, хоть что-то да значит. Разве его имя на афишах не говорило о ее качестве? Разве его репутация серьезного музыканта не обеспечивала уважение со стороны критиков? Эдгару
— Ладно. Только как можно быстрее.
— Как «Минутный вальс», — выпалил Эдгар. И сразу же повесил трубку.
Едва Дэнни успел проглотить очередную «allegro», как к нему уже постучали. Он с волнением открыл дверь. Перед ним стояла странная парочка. Элегантный арбузообразный Эдгар Уолдорф и моложавый смуглый мужчина с волосами, похожими на мочалку. На последнем был черный вельветовый костюм и белая рубашка, расстегнутая настолько, чтобы был виден золотой медальон на его выпуклой волосатой груди.
— Привет, — улыбнулся Леон Пошкениан, протягивая руку.
— Болянже, — сказал Эдгар Уолдорф, протягивая большую бутылку шампанского.
Дэнни ничего не ответил. Не стоит тратить патроны во время осады. Двое мужчин зашли в номер, и за ними вдруг появился официант с подносом. Он взял бутылку, открыл ее и разлил содержимое по трем охлажденным бокалам.
— Ты замечательно играл сегодня, — сказал Пошкениан.
— Спасибо, — с сарказмом пробормотал Дэнни, зная, что пудрить мозги — обычное дело для шоу-бизнеса. — Ты был в Нью-Йорке?
— Нет. По телевизору была прямая трансляция.
— Вот как.
— Давайте все выпьем, — вмешался Эдгар, подавая бокалы с шампанским двум композиторам. Затем взволнованно взял свой и произнес тост: — За Шоу.
Леон поднял бокал, но пить не стал. Дэнни просто осушил свой и присел.
— Ладно, давай посмотрим, что у тебя есть, — сказал он, потянувшись к кипе листов Пошкениана.
— Пусть он сыграет, — настаивал Эдгар.
— Я умею читать ноты, — отрезал Дэнни.
— От выпускника Гарварда я другого и не ожидал, Дэниел, — ответил Эдгар. — Но, к сожалению, я не настолько образован. Кроме того, мне нравится исполнение Леона. Давай, Ли, покажи нам материал. — И повернувшись к Дэнни, изложил свое мнение: — Это шикарно! Ши-кар-но!
Дэйни поднял руку.
— Хватит. Я услышал достаточно.
— Подожди, подожди, — возразил Эдгар, — он только разогревается.
Дэнни со вздохом сдался и снова наполнил свой бокал.
Постепенно среди грохота стали различимы некоторые звуки. Тоника, параллельный минор, секунда, доминантовая септима. Можно ли было ожидать чего-то большего, чем банальные заезженные аккорды поп-музыки?
В жизни Дэнни случались времена, когда он мечтал стать Бетховеном. Теперь все, чего ему хотелось — это оглохнуть. Потому что помимо остальных своих талантов Леон Пошкениан обладал еще и голосом раненой гиены.
Время от времени Дэнни различал кое-какие слова. Там упоминалась «луна» — значит, рядом для рифмы должна быть «одна». Он угадал, как и в следующих строках про «слезы» и «грезы». Наконец, на самом пике вокального оргазма, Леон провизжал «кровь», дополнив свой крик септимой в ми мажор.
Окончание было близким и предсказуемым, и Дэнни едва удержался, чтобы не выпалить неизбежное последнее слово «любовь».
К этому моменту Эдгар уже делал пируэты по комнате. Он бросился к Пошкениану, поцеловал его в щеку и заявил:
— Ему нравится, Дэнни
Переводя дыхание, вспотевший Леон взглянул на титана современной музыки.
— Что скажете, мистер Росси? — спросил он, будто взволнованный новичок.
— Леон, это придает совершенно новый смысл слову «дерьмо».
— Он шутит, просто шутит, — нервно засмеялся Эдгар.
— Он не шутит, — сказал молодой человек за фортепиано — спокойно, но уже не так робко. И затем, обратившись к Дэнни, спросил: — Могу я поинтересоваться, что конкретно не так?
— Конкретно, Леон, аккордовая последовательность 1–6–4–5–1 — это избито.
— Избитым это кажется вам, мистер Росси, — ответил Леон. — Ричард Роджерс прекрасно использовал ее в «Голубой луне».
— Ты не Ричард Роджерс, а эта бессмысленная последовательность аккордов — не музыка.
Пошкениан был молод, но знал себе цену, особенно в этот момент. После шквала оскорблений он не стал обращаться к маэстро с уважением.
— Слушай, Росси, у меня есть дела поважнее, кроме как сидеть тут и выслушивать критику от такого надменного переоцененного засранца, как ты. Я и сам знаю, что эти чертовы аккорды банальны. Но в этом и суть. Благодаря клише они думают, что уже слышали нечто подобное. И припоминают что-то подобное, даже не дослушав. А значит, могут начать напевать эту мелодию в антракте. Именно
Но в этот момент Эдгар Уолдорф почувствовал, что обязан защитить звезду, которая обеспечивала им пусть не успех, но хотя бы известность.
— Мистер Росси — один из величайших композиторов нашего времени, — сказал он.
Но Пошкениан слишком распалился, чтобы останавливаться.
— В каком жанре? — усмехнулся он. А затем повернулся к Дэнни: — Ты и в классике-то не очень хорош. В Джуллиарде[122] мы проходили последнюю часть твоего псевдо-Стравинского балета «Саванарола» — как пример тяжеловесной оркестровки. Ты просто ловкач из Лиги плюща.
В ужасе от того, какие слова он позволил себе сказать, Леон замолк так же внезапно, как и заговорил.
Дэнни ничего не мог ответить. Потому что частички правды в безумной вспышке гнева Леона задели его за живое.
Они просто стояли, сердито глядя друг на друга и с тревогой думая о том, кто не выдержит первым.
Удивительно, но первым оказался Леон Пошкениан. Он заплакал. Он достал из кармана платок, вытер щеки и потом тихо произнес:
— Простите, мистер Росси. Я наговорил лишнего.
Дэнни не знал, что сказать.
— Ну же, — умоляюще обратился к нему Эдгар, — он же извинился.
— Мне правда очень жаль, — кротко добавил Пошкениан.
Дэнни решил, что избежать позора он сможет, лишь проявив великодушие.
— Забудь, Леон, нам надо думать о постановке.
Эдгар Уолдорф восстал, будто феникс, со своего дивана отчаяния.
— О господи, я обожаю вас обоих. Вы самые замечательные люди на свете.
Каким-то чудом оба увернулись от его страстных выпадов. Затем он взял нотные листы Леона и подал стопку Дэнни.
— Держи, выжмешь у них слезу своим виртуозным исполнением.
— Что?
— Завтра утром ты должен сыграть эти мелодии актерскому составу.
Что за очередное унижение? «Выжимать слезу» музыкальным гуано Леона, пока этот халтурщик будет смотреть на него и злорадствовать?
— Почему
— Потому что это должна быть твоя музыка, Дэн.
— Они не знают про Леона?
Эдгар решительно покачал головой.
— И никогда не узнают.
Дэнни потерял дар речи. Он повернулся к молодому композитору, у которого глаза все еще были красными от слез, и спросил:
— Ты правда отказываешься от упоминания авторства?
Леон скромно улыбнулся.
— Таков бизнес, мистер Росси. Уверен, вы сделали бы для меня то же самое.
— Они напевают! Слышишь меня, Дэнни? Они напевают!
Эдгар Уолдорф звонил из кабинета директора театра Шуберта. Это был первый антракт в шоу, которое сегодня начали показывать с музыкой Леона. Они даже поставили в конец репризу «Звезд недостаточно», которую Теора Гамильтон теперь будет исполнять как раз перед занавесом (сэр Джон Челкотт пригрозил уйти, если это изменение будет внесено в постановку, и уже летел обратно в Лондон).
Дэнни не мог заставить себя прийти в театр, потому что боялся — сам не зная чего. Боялся, что новые песни провалятся? Или, что еще хуже, окажутся успешными?
— И еще, Дэнни, — восторженно добавил Эдгар, — я чувствую запах успеха. Мы нашли золотую жилу! Поверь Эдгару Уолдорфу, это фурор!
Ближе к полуночи послышалось осторожное «тук-тук» в дверь.
Это была прославленная — и до сих пор холодно-сдержанная — исполнительница главной роли. Мисс Теора Гамильтон принесла «газировку» — так в среде шоу-бизнеса называли шампанское.
— Мистер Росси, — промурлыкала она, — я пришла, чтобы выпить за гения. Эта новая баллада, которую вы написали для меня, просто великолепна. Когда опускался занавес, я видела слезы в глазах зрителей.
Дэнни никогда особо не прислушивался к ее мнению, но всегда питал некий интерес к ее груди. Он был рад увидеть, что она не преминула захватить ее с собой.
— Ну, мне можно войти, или мы будем пить в прихожей?
— Мадам, — галантно поклонился Дэнни, —
Легендарная Теора впорхнула внутрь. Сначала бутылка, потом грудь, затем скрывающееся в ней пылкое сердце. В ту ночь все это принадлежало ему.
Да, музыка очаровывает. Даже если она написана Леоном Пошкенианом.
В вечер нью-йоркской премьеры Дэнни попросил своего водителя забрать Марию из Филадельфии и подвезти прямо к театру. Она отправилась в зал смотреть постановку, а Дэнни и Эдгар беспокойно мерили шагами пустой холл. Всякий раз, когда доносился смех или аплодисменты, они переглядывались, бормоча что-то вроде:
— Как думаешь, им нравится?
После, по дороге на вечеринку, Дэнни взволнованно спросил у Марии, что та думает.
— Ну, если честно, мне больше по вкусу оригинальная версия. Но публике, похоже, понравилось, и это, я думаю, самое главное.
— Нет, самое главное — это мнение критиков.
— Я смотрела повсюду, — сказала она, — но так и не увидела Стюарта и Нину.
— Они слишком разволновались, — сочинил на ходу Дэнни. — Честно говоря, они вряд ли будут и на приеме тоже. Наверное, просто будут сидеть дома и ждать отзывов по телевизору.
К половине двенадцатого высказались почти все важные критики. Телевизионные обозреватели были единодушно благосклонны. Все хвалили либретто Стюарта Кингсли (жена Эдгара, занявшаяся текстами, когда Нил Саймон отказался их переписывать, великодушно позволила не упоминать ее имени). И все отметили «выразительные мелодии» Дэнни Росси (канал Си-би-эс). Теперь не оставалось сомнений в том, что «Таймс» выскажется не менее восторженно.
Так и случилось. Более того, в тот момент Эдгар стоял на платформе для оркестра и со слезами на глазах зачитывал слова, благодаря которым все они станут богатыми и известными — навсегда.
— Это признание, — кричал он, размахивая над головой желтым листком бумаги, — настоящее любовное признание. Только послушайте, черт возьми, этот заголовок: «Мелодичность с блеском возвращается на Бродвей».
Раздались восторженные возгласы актеров, инвесторов и представителей высшего света. Эдгар поднял руку, призывая к тишине. Наконец они затихли, чтобы послушать дальше. Слышался лишь легкий звон бокалов, изредка перемежающийся театральными женскими вздохами и одобрительным шепотом.
Тем временем Эдгар продолжил чтение священной статьи.
— Сегодня в театре Шуберта Дэниел Росси подтвердил, что он, несомненно, является мастером в любой музыкальной форме. Ничто так не демонстрирует широчайший диапазон талантов композитора, как сравнение его сложного, мощного и практически атонального балета «Саванарола» со сладкозвучными и бессовестно простыми мелодиями из «Манхэттенской одиссеи». Бесспорными хитами станут такие песни, как «Этот вечер похож на все остальные» и в особенности «Звезд недостаточно».
Поэт Стюарт Кингсли также проявил потрясающий театральный талант…
Сразу после решающего заключительного залпа критика («Надеюсь, оно останется на сцене вечно») музыканты заиграли «Звезд недостаточно». И все, молодые и старые, пьяные и трезвые, начали петь. Кроме Дэнни Росси.
Пока гости пели куплет за куплетом, Мария наклонилась и прошептала своему мужу на ухо:
— Это очень здорово, Дэнни.
Он поцеловал ее в щеку. Не в ответ на то, что она наивно считала похвалой, а потому, что на них смотрели фотографы.
В марте следующего года на вручении премии «Тони» «Манхэттенская одиссея» победила в номинации «лучший мюзикл года». Вполне ожидаемо, Дэнни Росси получил награду за лучшую музыку к спектаклю. Получая приз за Стюарта Кингсли, которого отметили за лучшее либретто, Эдгар Уолдорф произнес краткую трогательную речь о том, что Стю не смог приехать, так как был занят в университете.
После сумасшедшей процедуры торгов права на экранизацию получила «Метро-Голдвин-Майер» за рекордную сумму в почти семь миллионов долларов.
Вскоре после этого фотография Дэнни Росси появилась на обложке «Тайм».
Долгое время Дэнни стыдился того, какую унизительную тайну хранила «Манхэттенская одиссея». Хотя кроме него об этом знали всего два человека, он все равно чувствовал себя неудачником.
И все же человеческая душа обладает уникальной способностью восстанавливаться. Спустя несколько лет и множество записанных версий, количество которых приближалось к двум сотням, Дэнни постепенно начал верить в то, что это
И, черт возьми, будь у него хоть малейший шанс, он, возможно, и сочинил бы ее.
По сути, проживая в нью-йоркском отделении Гарвардского клуба, я, наверное, был первым человеком за пределами Кембриджа, кто увидел копию «Десятилетнего отчета», описывающего достижения выпускников нашего университета в первые десять лет после окончания учебы.
Хочется отметить, что менее успешные ребята склонны писать о себе более длинные истории, чем их коллеги, имеющие высокие достижения.
Например, один такой деятель довольно нудно и с утомительными подробностями описывает, как служил в армии, как познакомился с женой, сколько его дети весили при рождении и тому подобное. В другом месте он описывал нелегкие перипетии обувного бизнеса своего папаши («Мы были вынуждены перенести деятельность нашей фирмы из Новой Англии в Пуэрто-Рико, а сейчас изучаем возможность переезда на Дальний Восток»).
Единственное, о чем он не распространяется, так это о своем разводе. Там-то я нашел бы, в чем ему посочувствовать. Короче говоря, ясно, что за высокопарным многословием его речей он пытается скрыть жизнь, полную отчаяния. В конце он приводит философское наблюдение: «Если обувь как раз, ее приходится носить».
Другими словами, он исписал четыре страницы, чтобы донести до нас, что находится на пути к полному провалу всей жизни.
А у Дэнни Росси просто перечислены даты брака и рождения дочерей, его работы и полученные призы. И все. Он даже не удосужился написать в заключение что-нибудь вроде: «Мне очень повезло» или «Всем, чего я достиг, я обязан хлопьям «Уитиз»[124].
А кто еще не видел его фотографий в газетах и по меньшей мере полудюжины статей, в которых его разве что не боготворили?
Готов поспорить, многие парни, ранее считавшие его дохляком, сейчас хвастаются своим женам и детям, что дружили с ним в студенческие годы. Честно говоря, я тоже преувеличиваю значение нашей тогдашней дружбы.
Тед Ламброс также пишет о себе очень кратко и по существу. Они с Сарой провели в Гарварде десять лет. Он был рад, что его книга о Софокле получила благоприятные отзывы, а теперь вместе с семьей предвкушает перемены, связанные с жизнью и преподаванием в Кентербери.
Ни Джейсон Гилберт, ни Джордж Келлер в отчете не упоминаются по хорошо известным мне причинам. Джейсон, с которым я до сих пор переписываюсь, порвал со всем этим.
А Джордж — просто старый подозрительный параноик. Он не удостоил отчет даже теми скудными сведениями, которыми поделился со мной, когда мы с ним обедали.
Полагаю, в отличие от многих своих однокурсников, я старался быть в этой краткой автобиографии честным. Два года службы в военно-морском флоте уместились в одно предложение, и мне не хотелось особо ими хвастаться. Затем я просто отметил, что после семи лет в «Даунс-Уиншип» меня избрали вице-президентом. Дальше написал, что самым большим счастьем в моей жизни было наблюдать, как растут мои дети. А самым большим разочарованием стал развод.
Не думаю, что мои записи будут интересны многим, но все же я не стал особо в них раскрываться.
Я не отметил, что в сфере инвестиционных банковских операций мои успехи не столь велики. Своим продвижением я обязан тому, что мы с парой приятелей смогли поднять «Кинтекс», который стал крупнейшим в мире производителем противозачаточных средств. Он взлетел, как бешеный фейерверк. (Счастливая случайность — или мое подсознательное сожаление о том, что позволил себе иметь детей от такой негодной матери?)
Также я не упомянул, что, несмотря на появляющиеся по всей Первой авеню тысячи новых кафе для так называемых успешных парней вроде меня, желающих встретить довольно милых женщин, я по-прежнему безнадежно одинок.
Каждые выходные я пытаюсь наладить контакт с детьми (Энди сейчас семь, Лиззи четыре), но выходит слабо. А Фейт, судя по ее лицу, окончательно предпочла выпивку сексу. И видимо, каждый раз, когда ей удается протрезветь, она рассказывает детям, какой я ублюдок. И у меня в распоряжении всего пара часов по субботам, чтобы бороться с этой клеветой.
Единственным моим утешением остается Гарвард. Хотя я купил себе навороченную квартиру в новой многоэтажке на Восточной 61-й улице, большую часть времени я провожу, играя в сквош в Гарвард-клубе и общаясь с ребятами. Я помогаю Студенческому комитету набирать хороших кандидатов, «подающих надежды». Подумываю даже вступить в совет выпускников — это даст мне удобный повод снова появляться на территории кампуса.
Короче говоря, я не счастливее болтливого продавца обуви. С другой стороны, я полагаю, что мне это скрыть немного легче.
Тед Ламброс готовился к новой жизни в Кентербери со свойственным ему запалом. Он провел лето 68-го, упаковывая книги и блокноты, штудируя старые лекции и — что самое важное — пытаясь научиться играть в теннис на «Солджер-филд».
Когда они заселялись в ветхий дом, который получили от колледжа на Норд-Виндзор-стрит, Сара предупредила его:
— Знаешь, дорогой, если ты действительно обыграешь Бантинга, он никогда за тебя не проголосует.
— Милая, — шутливо ответил он, — тут требуется большая тактичность. Я должен быть достаточно хорош для него, чтобы оставаться его спарринг-партнером, или как там он меня называет.
Но их волновали не только теннисные соревнования. На кафедре было трое других старших классицистов — и их влиятельных жен.
Естественно, с каждой парой нужно было провести отдельный ужин. Генри Данстер сделал первый шаг и пригласил их. Присутствовавшая при этом миссис Данстер была уже третьей по счету, и налицо были все признаки того, что она не последняя. Как и следовало ожидать, он положил глаз на Сару. Что ей совсем не льстило.
— Нет, он не был груб или вульгарен, — жаловалась она Теду, пока они ехали домой. — Но он до смешного осторожен. Ему даже недостает мужества, чтобы по-нормальному флиртовать. Боже, какой противный тип!
Тед потянулся и взял Сару за руку.
— Один позади, — прошептал он, — осталось трое.
Следующим препятствием на этом тернистом пути к обладанию жильем был ужин с Хендриксонами: Дигби, историком, и его любящей женой Амелией. Они были супругами, чей брак свершался на небесах, — они даже думали, как один человек. Оба увлекались пешим туризмом и альпинизмом, а также разделяли неизлечимую параноидальную мысль о том, что каждый на кафедре покушается на курс истории, который вел Дигби.
— Думаю, это ужасно, — прокомментировала Сара. — Но в какой-то степени их ревность объяснима. В конце концов, история — основа любого классического курса.
Дигби полностью с ней согласился и даже зашел немного дальше:
— Не просто основа, Сара, история — это все. Литература, конечно, прекрасная вещь, но, черт возьми, как ни крути, это всего лишь слова. История же — это факты.
— Не буду спорить, — ответил Тед Ламброс, специалист по литературе, наступая на горло собственной гордости.
Сара начала продвижение на женском фронте. Ее «дружба» с женой Кена Бантинга вскоре превратилась в еженедельные встречи за обедом в ресторане «Хантсмэн».
Дотти была самопровозглашенным судьей общества и делила всех жен в Кентербери на две категории: «высший класс» и «не класс вовсе». И Сара Ламброс из нью-йоркского клана банкиров Харрисонов принадлежала к настоящим сливкам общества, а не суррогатному продукту. А поскольку Дотти была, по ее собственному выражению, аристократкой из Сиэтла, она сразу увидела в Саре родственную душу.
Разница была лишь в их браке.
— Скажи, — вкрадчиво спрашивала Дотти, — как так получилось, что ты вышла замуж, ну, за латиноамериканца?
Изо всех сил стараясь сохранять спокойствие, Сара терпеливо объясняла, что греки, хоть и немного смуглые и темноглазые, все же не совсем «латиносы». Тем не менее она поняла скрытый смысл этого допроса и ответила, что, по ее мнению, все мужчины в главном одинаковые.
— Вы хотите сказать, у вас их было много? — спросила Дотти Бантинг, крайне заинтригованная.
— Нет, — спокойно ответила Сара. — Я просто имею в виду, что — ну, вы понимаете — у всех мужчин инструмент одинаковый.
Дотти Бантинг залилась краской.
Сара быстро сменила тему, расспросив Дотти о местных детских стоматологах из «высшего класса».
Одно было ясно: в случае необходимости голос Дотти был на стороне Сары. Предстояло только выяснить, какое влияние она имеет на своего мужа. А это нельзя было определить до тех пор, пока две пары не встретятся за ужином. Опять же, по установившейся традиции Бантинги пригласили их к себе домой. Разговор, как и следовало ожидать, касался в основном тенниса. Бантинг шутливо обвинил Теда в уклонении от бесчисленных приглашений «пойти немного поиграть». Тед отшутился тем, что так занят обустройством дома и началом занятий, что его игра сейчас была бы слабоватой и он не смог бы составить Бантингу даже символическую конкуренцию.
— О, я уверена, что он скромничает, Сара, — воскликнула Дотти Бантинг. — Наверняка он играл даже за университетскую команду.
— Нет-нет-нет, — возразил Тед. — Я для этого был недостаточно ловким. Теннис — один из немногих видов спорта, в котором Гарвард реально может себя проявить.
— Да уж, — согласился Кен, — именно парень из Гарварда сделал меня в матче на студенческой ассоциации в 56-м.
Тед невольно оживил одно из самых болезненных спортивных воспоминаний Кена. Теперь эта рана снова закровоточила.
— На самом деле, я должен был выиграть. Но этот Джейсон Гилберт был самым хитрым из ньюйоркцев. У него была тысяча тайных приемчиков.
— Никогда не думала, что они отличаются особенной хитростью, — простодушно сказала Сара. — Я ведь тоже из Манхэттена.
— Конечно, Сара, — тут же ответил Бантинг извиняющимся тоном. — Но Гилберт — вряд ли его семья давно носит эту фамилию — был одним из таких, понимаете ли, вертких еврейчиков.
Возникла неловкая пауза. Сара сдержалась, чтобы муж мог выступить в защиту их гарвардского однокурсника.
Но, видя, что Тед не может найти достойного ответа, Сара как бы между прочим упомянула:
— Джейсон был выпускником 58-го года, как и мы с Тедом.
— О, — воскликнула Дотти Бантинг, — ты его знаешь?
— Не очень хорошо, — ответила Сара. — Но он встречался с несколькими девушками из нашего общежития. Он был очень хорош собой.
— Вот как, — снова воскликнула Дотти, сгорая от любопытства.
— Скажите-ка, — перебил Кен. — Что все-таки случилось со стариной Джейсоном? Его имя, кажется, исчезло со страниц истории большого тенниса.
— Кажется, я слышал, что он в Израиле, — ответил Тед.
— Правда? — улыбнулся Бантинг. — Ну, тогда он должен быть там счастлив.
Тед взглянул на Сару, умоляя посоветовать ему, что на это ответить. Но на этот раз она и сама растерялась.
— Изумительный десерт. Я должна взять у вас рецепт. — Вот и все, что она смогла произнести.
Последними, но самыми крепкими орешками оказались супруги Фоули — археолог с каменным лицом и его такая же непробиваемая жена. Сара бесчисленное количество раз пыталась договориться с ними о встрече, но у них всегда были другие планы. Наконец, мысленно сдавшись, она сказала им:
— Назовите любой вечер, когда вы свободны, мы с удовольствием встретимся с вами.
— Мне очень жаль, дорогая, — весело ответила миссис Фоули, — но мы будем заняты.
Сара повесила трубку и ласково обратилась к Теду.
— Черт возьми, из четырех пар мы побывали у трех. Этого должно хватить.
Если не брать во внимание коллег по работе, Теду все больше и больше нравилась жизнь в Кентербери. Он был рад, что Сара приспособилась к провинции и, похоже, оценила богатство раздела классической литературы в местной библиотеке. Она читала все последние журналы от корки до корки и за обедом пересказывала ему последние новости Древнего мира.
Студенты были от него в восторге, и он от них тоже. И конечно, его самолюбие не могло остаться равнодушным к тому, что читаемый им курс греческой драмы собирает самую большую аудиторию на факультете. Восторженные отзывы о его предмете вскоре достигли кабинета декана. И Тони Тэтчер решил, что настало время услышать мнение других преподавателей, ведущих классические курсы. Он получил положительные отзывы от эллиниста, латиниста и историка. И даже археолог снизошел до одобрительного кивка. Все прошло бы без сучка и задоринки, если бы не случай с юным Крисом Джастроу.
При определенных обстоятельствах это было бы трогательным зрелищем — мускулистый Адонис в оранжевом свитере с высоким воротом и литерой «К» спереди спит, как могучий лев под жарким солнцем. Но, к сожалению, это происходило посреди лекции по латыни, которую вел Тед. И его это не тронуло.
— Проснитесь, Джастроу! — вскрикнул он.
Кристофер Джастроу медленно поднял свое красивое лицо и посмотрел на Теда из-под полуприкрытых век.
— Да, профессор, — пробормотал он с подчеркнутой вежливостью. И убрал ноги со стола.
— Прошу прощения, что прерываю вашу сиесту. Не будете ли вы так добры проспрягать глагол voco в страдательном залоге?
— Voco?
— Да, voco, — повторил Тед. — Как вы помните, это первое спряжение. И я хотел бы, чтобы вы назвали его формы в страдательном залоге.
Повисла короткая пауза.
— Боюсь, что я не подготовил задание на сегодняшний день, сэр.
— Вы хотите сказать, что вы не были в прошлый раз и не стали никого спрашивать, что было задано на сегодня?
— Ну…
— Мистер Джастроу, я хотел бы видеть вас сегодня в своем кабинете — я буду ждать вас с четырех до пяти.
— Мне очень жаль, но я не смогу прийти, сэр, — вежливо ответил Крис. — У меня тренировка.
— Послушайте, — строго предупредил Тед, — будь у вас хоть встреча с президентом США, меня это не волнует. Вы должны быть у меня между четырьмя и пятью, остальное — ваши проблемы.
И хотя до конца лекции оставалось еще десять минут, Тед не мог продолжать.
— Вы свободны, — произнес он в раздражении.
Когда студенты медленно потянулись к дверям, второкурсник Том Герман остановился у стола Теда и сочувственно сказал:
— Простите, профессор Ламброс, если мои слова оскорбят вас…
— Том, — перебил его Тед, — вы не можете сказать ничего такого, что оскорбит меня больше, чем отношение Джастроу к моему предмету.
— В том-то и дело, профессор, — робко продолжил Герман. — Может, вы не знаете, кто он.
— Я читал нашу газету, — ответил Тед. — И знаю, что Джастроу — первоклассный квотербек нашей команды. Но я все равно вышвырну его из класса, если он не начнет учиться.
— Сэр, при всем уважении, у вас это не получится. Я имею в виду, без него мы не выиграем чемпионат.
Храбро произнеся это, он повернулся и вышел из класса.
В тот день Тед просидел в своем кабинете с четырех до половины шестого. Несколько студентов зашли по каким-то интересующим их вопросам. Некоторые просто, чтобы заработать дополнительные баллы.
Но Крис Джастроу не явился.
Тед взял свой (гарвардский) шарф, надел пальто и стал спускаться в вестибюль. По дороге он заметил, что кафедра классических языков была еще открыта, а секретарша Леона что-то печатала. Он просунул голову в дверь.
— Привет, Ли, есть время набросать для меня пару строк?
— Конечно. — Она улыбнулась, потом заправила чистый лист в печатную машинку и сказала: — Поехали.
— Энтони Тэтчеру, декану гуманитарного факультета: в настоящее время успеваемость Кристофера Джастроу, будущий выпуск 69-го, по латыни неудовлетворительна. Его отношение к предмету расцениваю как легкомысленное, граничащее с высокомерным. Исключая возможность внезапного чудесного изменения ситуации, не вижу никакой возможности перевода его на следующий семестр. С уважением и все такое.
Тед продиктовал текст на одном дыхании, обхватив голову руками. Когда он поднял глаза, то понял, что Леона странно смотрит на него.
— Да, я
И когда она допечатала, он добавил, как бы избавляя ее от соучастия:
— Я сам подсуну его под дверь декану.
На следующий день у него не было занятий, и он в полной мере воспользовался богатством Кентерберийской библиотеки, чтобы продолжить свое исследование. Он вышел оттуда только через восемь часов абсолютного растворения в полном собрании сочинений Еврипида, а его зеленый портфель отяжелел от ценных изданий европейских журналов, которые он — и Сара — с жадностью прочитают в следующие выходные.
Что-то заставило его взглянуть вверх на Кентербери-холл. В окнах факультета не было ни огонька. «К черту, почему бы и не забрать почту», — подумал Тед.
В дополнение к обычной корреспонденции, там было и письмо со спортивного факультета.
Он едва ли не ждал этого. Взглянув на часы, он увидел, что еще есть время, чтобы поставить этого развязного ублюдка на место. Он зашагал в сторону спортивного зала.
Чет Бигелоу мрачно смотрел на Теда через стол, словно между ними лежала добыча, которую они собирались делить.
— Ну что ж, профессор, — начал он. — Я понимаю, что у нашего мальчика, Джастроу, трудности с латынью. Но, возможно, вы не знаете, как тяжело приходится нашим ребятам в этом сезоне.
— Честно говоря, мистер Бигелоу, это не мое дело. В первую очередь меня интересует, почему вообще Джастроу выбрал латынь в списке курсов.
— Таковы правила колледжа, и вы их знаете, профессор, так же, как и я. Для получения диплома парню нужно знать иностранный язык. Верно?
— Но почему латынь? Почему ваш драгоценный защитник выбрал из всех языков тот древний, который, пожалуй, вдвое сложнее любого современного?
— Он не так сложен, если его хорошо преподают, — пояснил Бигелоу.
— Что?
— Большинство ваших коллег-классиков замечательно к нам относились все эти годы, — вспоминал Чет. — Например, Генри Данстер был просто чудо. И конечно же, мы отвечали им тем же.
— Тренер Бигелоу, боюсь, я вас не понимаю.
— Ладно, Тедди, давай другими словами. Если у вас вдруг станет больше студентов, выбравших в качестве иностранного языка латынь, у вас становится больше ставок для преподавателей, верно?
— Мне не нравятся эти ваши намеки, — с отвращением произнес Тед.
— А на что, по-вашему, я намекаю, профессор?
— Я, конечно же, просто болван из Гарварда. Но мне кажется, вы предполагаете, что если ваша футбольная команда заполнит наши аудитории своими теплыми телами, то мы должны быть настолько благодарны, что позволим им спокойно плыть по течению безо всяких усилий.
Повисла пауза. Тренер молча уставился на Теда. Потом улыбнулся.
— Вы четко поняли правила игры, профессор. А теперь я предлагаю вам играть по этим правилам. Потому что вы, как я понимаю, хотите задержаться здесь надолго. И вам, так же, как и нам, нужен хороший сезон.
Тед встал.
— Если вы хотите войны, тренер, — прошептал он, — вы ее получите. Завтра промежуточный экзамен. И если Джастроу провалит его, он найдет много проблем на свою задницу.
— Валяйте, Тед. Только помните, что имеете дело с человеком, который не проиграл ни единого раза за шесть сезонов.
На следующее утро Джастроу вообще не явился на экзамен. Как только все закончилось, Тед Ламброс решительно ворвался в деканат и попросил встречи с деканом гуманитарного факультета.
— Тони, извини, что вот так вторгаюсь…
— Все в порядке, — ответил декан. — На самом деле можешь считать, что твой визит был запланирован.
— Тренер Бигелоу?
Он кивнул.
— Да, Чет чересчур печется о своих ребятах. В любом случае, сядь и расскажи мне обо всем.
Декан Тэтчер слушал, как Тед высказывает свои обвинения, и постепенно на его лице появлялось озабоченное выражение. Выдержав некоторую паузу, он ответил.
— Слушай, Тед, я не думаю, что завалить Джастроу — лучший выход из этой ситуации.
— Есть альтернатива?
Декан развернулся на стуле на девяносто градусов и посмотрел в окно на Виндзор-стрит.
— Ну, — задумчиво произнес он, — как красноречиво выразился Джон Мильтон: «Может быть, не меньше служит тот высокой воле, кто стоит и ждет». — Затем он повернулся назад и посмотрел на Теда.
— Мильтон был слеп, когда писал это. Но я-то нет.
Декан Тэтчер тщательно обдумал его ответ, а затем расплылся в благодушной улыбке.
— Тед, я хотел бы сказать тебе пару слов, так сказать, не для печати. Ты знаешь, как высоко я тебя ценю. И я чувствую, что ты находишься в начале весьма многообещающей академической карьеры.
— Какое отношение это имеет к моему профессиональному будущему?
Тот, не моргнув глазом, ответил:
— Самое прямое.
— Не мог бы ты объяснить?
— Послушай, — терпеливо ответил декан, — ты, кажется, не понимаешь. Если Джастроу не сможет играть, моя голова покатится с плеч вслед за твоей.
— Почему? Ты заслуженный профессор. У тебя постоянный контракт.
— А еще трое детей и ипотека. Они могут заморозить мне зарплату навсегда. Ты должен понимать, что выпускники Кентербери имеют очень большое влияние. И они сильно заботятся о престиже родного университета.
— И его футбольной команды, — насмешливо добавил Тед.
— Да, черт возьми, и футбольной команды! — раздраженно отрезал декан. — Как ты не понимаешь, что каждый раз, когда мы обыгрываем Йель или Дартмут, выпускники расценивают это как знак, что мы во всем выше других университетов? И позволь тебе заметить, в понедельник, следующий после такой победы, дотации льются к нам, как манна небесная. Победный сезон буквально означает миллионы долларов. И я не собираюсь сидеть и позволять таким недобитым ханжам, как ты, портить всю эту систему. Я имею в виду, ты, кажется, не особо-то благодарен за то, что оказался тут.
— А почему я должен быть благодарен, черт побери? — возразил Тед. — У меня уже больше публикаций, чем у всей остальной кафедры, вместе взятой.
Декан покачал головой.
— Ты меня удивляешь. Ты до сих пор считаешь, что только от этого зависит успех в академических кругах.
— Я хороший преподаватель и написал серьезную книгу. Я полагаю, что этого достаточно.
Тони Тэтчер улыбнулся.
— Этого недостаточно для Гарварда, не так ли? Я имею в виду, они, кажется, не хотят принимать в свои ряды профессора не из кембриджского городка. И честно говоря, некоторые наши ребята думают так же.
Тед бывал в уличных боях. Он дрался ногами и кулаками и ходил в синяках. Но теперь чувствовал внутренний надрыв. Он допускал, что в такой провинции, как Кентербери, о нем могут судить по социальному статусу, но никогда не позволял себе думать, что отказ ему от места в Гарварде был основан на чем-то кроме академических критериев отбора.
Но теперь он сомневался во всем. Он не знал, должен ли он остаться или уйти. И поэтому так и застыл в кресле, ожидая — и опасаясь, — что же Тэтчер скажет дальше.
Наконец декан обратился к нему мягким, отеческим тоном.
— Тед, позволь мне объяснить тебе, что будет дальше. Ты позволишь Крису Джастроу сдать экзамен. А он, в свою очередь, будет пробивать многочисленные пенальти — на радость нашим щедрым выпускникам. Мы оба, конечно же, знаем, что парень ничего не смыслит в латыни. Но мы также знаем, что, по сути вещей, это не очень-то важно. А важно то, чтобы никто не раскачивал лодку. И так будет лучше и удобней для всех — в том числе и для тебя.
Он поднялся и протянул руку, завершая разговор.
— Прошу прощения, — тихо сказал Тед. — Но ты меня все равно не убедил.
— Профессор Ламброс, — сердечно ответил декан, — позвольте напоследок высказать вам одну мысль для размышления. Если мы будем вынуждены отказать вам в сотрудничестве в конце этого года, вы уже не сможете найти работу в преподавательской сфере.
— Это еще неизвестно.
— Нет, это факт. Потому что независимо от того, сколько у тебя публикаций, декан того факультета, на который ты решишь перейти, прежде чем принимать тебя в штат, захочет услышать наше мнение. Ну, чтобы выяснить, насколько ты «неконфликтный». — Он помолчал, и добавил уже почти шепотом: — Мне продолжать?
— Нет, — ответил Тед, едва слыша собственный голос.
Сара была в вне себя от ярости.
— Они не смеют так поступить с тобой! Это дикость и варварство! В конце концов, это совершенно неэтично.
— Ты права. И все же это вполне возможно, и это пугает.
Он сидел на своем старом диване, совершенно утратив веру в себя. Сара никогда не видела его таким подавленным. Она села рядом и обняла его.
— Тед, на Кентербери свет клином не сошелся. Есть другие университеты, где тебя с руками оторвут, даже если эти ребята наговорят про тебя все это дерьмо.
Несколько минут он просто сидел, опустив голову. Потом наконец заговорил:
— А что, если он не блефует? Предположим, Тони Тэтчер действительно способен внести меня в черный список. Что тогда?
Сара Ламброс подумала и ответила, тщательно взвешивая каждое слово:
— Тед, я люблю тебя, потому что ты храбрый, хороший и честный. И я буду всегда с тобой, что бы ни случилось. Разве этого не достаточно?
Он поднял голову и посмотрел на нее.
— Сара, я не буду тебе лгать. Мне никогда в жизни не было так страшно.
Прежде чем кто-либо из них успел произнести хоть слово, в комнату с радостным щебетом ворвался их сынишка.
— Папа, папа, — лепетал он, забираюсь на руки отцу, — а Джейми Эмерсон снова хотел меня побить.
— Опять? — смущенно спросил Тед, усаживая сына на колени.
— Ага. Но на этот раз я сделал так, как ты велел. Дал сдачи. Как врезал ему! А он заревел.
Тед улыбнулся, подумав, что по крайней мере один боец в их семье имеется.
За ужином они почти не разговаривали. Сара думала, что муж просто эмоционально выдохся и благодарен за эту передышку. Поэтому она была несколько удивлена, когда он встал и потянулся за одеждой.
— Куда ты собрался? — спросила она.
— Не знаю. Схожу погуляю в Кентербери-холл. Это прекрасное место, там никого нет. Мне сегодня вечером проверять экзаменационные работы — хочу отвлечься от всего этого дела.
— Хорошая идея, — ответила она, чувствуя, что он уже немного оправился. — Я могу посидеть здесь и проработать пару частей из
Он поцеловал ее в лоб.
— Сара, ты моя десятая муза.
— Спасибо, спортсмен, но мне больше нравится быть просто миссис Ламброс. Теперь иди, готовься, а потом возвращайся в мои любящие объятия.
Он сидел в своем крошечном кабинете и смотрел на улицу. Рано выпавший снег уже присыпал землю, и она светилась в спокойном лунном свете. Прошли студенты, и за окном еще долго слышался их смех.
Пробило десять. Пора было завершать работу. Он повернулся к стопке тетрадок на столе и приступил к записи результатов экзамена, которые следовало представить в офис декана. В целом неплохо. Несколько «отлично», два «удовлетворительно», остальные — «хорошо». Преподаватель иностранного языка может гордиться такими результатами.
Конечно, не считая неявки футболиста. Но это было совсем другое дело.
Ему потребовалось меньше двух минут, чтобы все заполнить. Только клеточка напротив имени Кристофера Джастроу осталась пустой. Свежей и чистой, словно первый снег на улице.
Что же туда вписать? «Неудовлетворительно» или «отсутствовал на экзамене»? Любая из отметок поставит крест на футбольной карьере этого ублюдка.
Он сидел, уставившись в лист и так ничего не написав. Сначала он вообще не имел ни малейшего представления, что собирается делать. Но постепенно до него стало доходить, что он ушел из дома и сидит в одиночестве в холодном кабинете по вполне определенной причине. Чтобы его не видела Сара. Чтобы ускользнуть от маяка своей совести. Сара была не в состоянии понять охвативший его страх. Ее семья состоятельна, обеспеченна и потому в безопасности. А он все еще чувствовал себя иммигрантом, отчаянно желающим пустить корни в новой стране. Возможно, ее предки тоже шли на компромиссы в прошлых поколениях. Но в настоящее время они прочно держались на незыблемом фундаменте респектабельности.
А ведь нужно сделать такую малость. Годами из ложной бравады он был бунтарем. Но здесь не древние Афины. И он не Сократ. Так какого черта он должен пить цикуту из-за какой-то мимолетной футбольной звезды? Какой высокий принцип он отстаивает, заваливая Джастроу?
«Нет, — сказал он себе. — Все наше будущее поставлено на карту. Это просто самозащита».
Он взял ручку и в клеточке с именем Джастроу поспешно поставил тройку. Уходя, он оставил ведомость в деканате. Когда он вошел домой, то услышал, как Сара в спальне разговаривает с кем-то по телефону. В такой час?
Он подошел к открытой двери. Она была так поглощена разговором, что не заметила, как он вошел.
— Я просто не знаю, что делать, — жалобно говорила она. — Это такой удар для Теда, и я не могу ему помочь…
Она замолчала, слушая ответ. Он стоял тихо, ничем не выдавая своего присутствия.
— Неужели? — воскликнула она с нетерпением. — Думаю, это действительно может помочь.
С кем же она разговаривает? С кем она может обсуждать их самый сокровенный секрет?
— Сара, я дома, — тихо сказал он.
Она взглянула на него, улыбнулась и тут же закончила разговор.
— Он только что пришел. Спасибо за все. Я позвоню утром.
Быстро повесив трубку, жена подбежала к нему и поцеловала.
— Как ты себя чувствуешь, дорогой? Может, хочешь что-нибудь перекусить?
— Не откажусь от пива, — сдержанно ответил Тед.
Когда они пошли на кухню, он спросил спокойно, но с явным неодобрением:
— С каким же членом общества ты обсуждала наш маленький моральный кризис?
— Ох, Тед, я так рада, что не придется ждать, чтобы рассказать тебе. У меня только что был долгий разговор с папой.
Она открыла холодильник, достала две банки пива и протянула одну ему.
— Зачем ему было знать об этом? — спросил Тед.
— Потому что я думала, что он может помочь, и он правда может. Он знает Уитни Вандербилта — самого влиятельный выпускника Кентербери. Папа уверен, что сможет встретиться с ним, и тот вмешается и поможет нам. Разве это не здорово?
Тед почувствовал, как в нем закипает гнев.
— Значит, ты побежала к папе с нашей проблемой? Моей проблемой, если быть точнее. Мне кажется, это по меньшей мере немного неправильно.
Она была потрясена.
— Неправильно? Бога ради, Тед, ты был на грани самоубийства, когда уходил. Я готова была сделать все, чтобы помочь, даже задушить Тони Тэтчера голыми руками. Я не понимаю, неужели ты не рад, что мой отец на самом деле в силах помочь нам…
Она постепенно замолачала, поняв, насколько он разозлен.
— Сара, ты не должна делать это, не посоветовавшись со мной. Кто из нас мужчина в семье?
— При чем тут это, черт возьми? Хочешь погибнуть, лишь бы сохранить свое мужское эго?
— Да ну тебя к черту! — Тед взорвался и с силой грохнул бутылкой об стол. Та разбилась. Прежде чем они успели что-то сказать, раздались испуганные рыдания и крики «мамочка!» из спальни маленького Тедди. Какое-то время они просто смотрели друг на друга. Наконец она прошептала:
— Я лучше пойду к нему.
Минут двадцать Саре потребовалось, чтобы успокоить испуганного шестилетнего малыша. Когда она вернулась на кухню, Тед уже вытер лужу и выбросил разбитое стекло. Она пошла в гостиную. Он сидел, глядя на огонь, со стаканом виски в руке и даже не обернулся, услышав ее шаги.
— Ты хочешь поговорить? — спокойно спросила она. Продолжая сидеть к ней спиной, он коротко сказал:
— Я поставил Джастроу тройку.
К тому времени она уже сама догадалась об этом. И понимала, что должна подавить — или по крайней мере отложить — проявление своего гнева.
— Тед, — мягко начала Сара, — это было твое решение. Я же просто хочу, чтобы ты доверял мне. Доверял настолько, чтобы разделить свое страдание по поводу этого компромисса.
Он сидел неподвижно, как статуя, и молчал.
— Я же сказала, что буду с тобой. И если для тебя так важно пребывание в Кентербери, мы будем за это расплачиваться. Мы будем счастливы везде, до тех пор, пока мы вместе.
— Ты считаешь меня трусом? — пробормотал он.
— Нет, Тед, — ответила она. — Мне было так же страшно, как и тебе. Я не должна была делать из тебя героя трагедий Софокла. Я хочу сказать: жизнь полна компромиссов и то, что ты сделал, в общем масштабе не столь значительно.
Он по-прежнему не оборачивался. Она подошла сзади и положила руки ему на шею. Это прикосновение было полно тепла.
— Сара, — прошептал он. — Сидя там, я весь вечер размышлял, что мне делать. А потом что-то подсказало мне: идти против системы так же бессмысленно, как королю Лиру воевать против ветров. Это означало бы рисковать всем, над чем мы трудимся, всем, что мы хотим сделать…
— Все уже сделано, Тед, — тихо сказала она. — Осталось просто забыть.
— Ты же знаешь, я не смогу. Никогда не забуду. — Помолчав, он добавил: — И тебе не следует.
В душе она понимала, что он прав.
Совет национальной безопасности существовал с 1947 года. По крайней мере, номинально. Но только после 1969-го, когда Ричард Никсон поручил Генри Киссинджеру возглавить эту консультативную группу, он начал посягать и постепенно узурпировать полномочия госдепартамента.
По большей части это было связано с находчивостью и талантом Киссинджера. Но Совет выиграл и от того, что можно назвать в геополитическом смысле возможностью первого удара при обращении к президенту.
Штаб-квартира госсекретаря находилась в величественном здании на пересечении Двадцать первой улицы и Вирджиния-авеню, а руководство СНБ размещалось в недрах самого Белого дома, в помещениях без окон. Таким образом, хотя Уильям Роджерс занимал серьезный пост и имел в своем распоряжении кабинет с целым штатом сотрудников, ушами президента оставался Генри Киссинджер.
Для оказания помощи в создании мощной базы Совета национальной безопасности Генри взял с собой нескольких своих гарвардских студентов, многих из которых он приглядел уже давно. Среди них Джордж Келлер был, безусловно, самым одаренным. И как ни парадоксально, имел большие проблемы при проверке службой безопасности.
Ни одного героя Кафки не обрабатывали так безжалостно, как Джорджа допрашивали в ФБР. Нет, все было очень вежливо, конечно. Но, как обычно подчеркивают агенты, когда вы доверяете кому-либо данные высокого уровня секретности, от тщательности проверки зависит судьба нации.
Сначала он заполнил подробные анкеты, требующие указать его имя либо прежние имена, и все адреса, где он когда-либо проживал с тех пор, как родился. А также все источники доходов, которые он когда-либо получал. Кроме того, требовалось огромное количество имен, — как можно большее число американцев, которые могли бы подтвердить его благонадежность. Джордж предложил Киссинджера, профессора Финли и Эндрю Элиота. Все они, как он узнал впоследствии, были вызваны в ФБР.
Но во время устного собеседования, когда два агента по несколько раз повторяли одни те же вопросы, он начал раздражаться.
— Господа, я, наверно, раз десять вам это повторил. Я не могу точно знать, где жил, когда мне было два года. Надеюсь, вы можете это понять.
— Мы понимаем, сэр, — глухо ответил старший агент. — Но я надеюсь, вы верно оцениваете ответственность того поста, который будете занимать. Когда у кандидата есть родственники, нельзя игнорировать возможность шантажа. А у вас до сих пор есть, как вы сказали, доктор Келлер — отец?
— И сестра, — быстро повторил Джордж в миллионный раз. — И как я уже говорил, джентльмены, я не видел их с октября 1956 года.
— Тем не менее вы знаете, что ваш отец — высокопоставленный чиновник в Венгерском народном правительстве, не так ли?
— Я знаю только то, о чем прочел в газетах, — ответил Джордж. — И это входит в мои обязанности эксперта по Восточной Европе. Да, это правда, что Иштван Колоджи (он был не в состоянии произнести «мой отец») занимает сей высокий, как вы выразились, пост. Но его служба малозначительна.
— И все же он — заместитель помощника госсекретаря партии, — возразил старший агент.
Джордж усмехнулся.
— Вы тоже могли бы им стать, сэр. В Венгрии это звание раздают направо и налево, как конфетки.
— Значит, вы утверждаете, что ваш отец занимает не столь уж ответственное место. Правильно, Келлер?
— Именно. Это то, что называют успешным провалом.
Некоторые из вопросов не были неожиданными.
— Что вы думаете о коммунизме?
Здесь Джордж получил возможность произнести красноречивую тираду против различных марксистских режимов Восточной Европы. Речь, как он понял, произвела сильное впечатление на допрашивающих его агентов. Тем не менее, после целого дня собеседования, один вопрос заставил его вздрогнуть.
— Вы любите своего отца, Келлер?
Джордж вдруг напрягся. Неожиданным образом он растерял все слова.
— Так вы любите своего отца? — снова повторил агент.
Джордж подобрал подходящий ответ.
— Ну, он поддерживает репрессивную политическую систему, ту, против которой я всегда выступал. Я не могу не ненавидеть этого человека.
Агенты нетерпеливо заерзали в креслах. Старший по должности отметил:
— Доктор Келлер, мы задали вам личный вопрос, а вы дали на него политический ответ. Я понимаю, уже поздно, а сидим тут мы уже довольно долго. Но если вы не возражаете, сэр, я хотел бы, чтобы вы еще раз подумали над этим вопросом. Вы любите своего отца?
Почему ему так сложно ответить им просто «нет»?
— Послушайте, — произнес он доверительным тоном, — могу я сказать кое-что не для протокола?
— Пожалуйста, не стесняйтесь, сэр.
— Если честно, я ненавижу этого человека. Он относился ко мне как к собаке с первого дня моей жизни. Я терпеть не могу Иштвана Колоджи. Теперь, если вы хотите записать, — пожалуйста. У меня нет никакой привязанности к отцу. Вам ясно, господа?
— Да, доктор Келлер. Думаю, на этом можно закончить. Спасибо за ваше терпение.
После того как они ушли, Джордж внезапно почувствовал себя угнетенным. У них нет никаких причин сомневаться в его благонадежности. Да и Киссинджер предупреждал его, что ФБР довольно жестко проверяет кандидатов, родившихся в другой стране. Нет, все дело было в последнем вопросе. Он думал, что у него уже не осталось никаких чувств к отцу. Однако он никогда не должен был давать показания для протокола: «Клянусь, что не люблю своего отца». Было ли это действительно так?
Давно забытые детские воспоминания вдруг всплыли в его сознании.
— Пап, почему ты плачешь? Из-за мамы, да?
— Да, сынок. Любовь — ужасное чувство. Она приносит столько боли.
— Но, папа, тебя люблю я.
— Значит, ты дурачок. Выйди, дай мне побыть одному.
Большинство сотрудников Совета национальной безопасности размещались в больших, просторных комнатах в колониальном стиле, на втором этаже здания исторического комплекса на территории Белого дома. («Будто снова в кампусе», — заметил помощник Джорджа.)
В маленьких кабинетах СНБ сидели талантливые молодые специалисты в области дипломатии, обороны и разных географических районов мира. Они работали часами на благо страны и собственной карьеры. Но Джордж выделялся с самого начала. Ему был предоставлен кабинет. Небольшой, конечно, зато прямо в подвале Белого дома, откуда начальник мог вызвать его в любое время дня. И ночи. Он работал всего в нескольких шагах от двух самых важных мест правительственных заседаний: Овального кабинета и кабинета экстренных заседаний, чей душный зал прозвали «теплицей мировых кризисов».
И хотя зарплата в двадцать пять тысяч долларов была несколько меньше той, которую Джордж получал в Нью-Йорке, он мог позволить себе снять еще и небольшую квартирку в Таун-Сквер-Тауэрс, откуда можно было быстро добраться до Белого дома — особенно в 7.00, когда он обычно выезжал.
Однако на распеределение парковочных мест не распространялось даже влияние Киссинджера. Поэтому, будучи младшим помощником, Джордж вынужден был оставлять машину на правительственной стоянке у памятника Вашингтону, затем пешком идти на север, через проспект Конституции, добираясь до ворот Белого дома. На самом деле, это была единственная возможность за весь долгий и напряженный день увидеть других сотрудников СНБ, которые работали в здании через дорогу. Генри поставил почти непосильные требования к своей команде. Его неутолимая жажда информации была так велика, что люди редко имели возможность выйти из-за своих столов и даже сходить в столовую на обед.
Но никто не работал больше, чем сам Киссинджер. И Джордж решил для себя, что никогда не станет покидать свое место, пока Генри не пройдет мимо, пожелав ему спокойной ночи.
Джордж ни с кем не общался. Весь персонал их организации настолько выматывался на работе, что у них едва оставались силы доехать домой. Многие из этих вундеркиндов выглядели стариками в свои двадцать с небольшим лет.
Одной из обязанностей Джорджа было помогать Киссинджеру принимать на работу в Совет национальной безопасности новые яркие лица — которые очень скоро становились бледными и вечно усталыми. Как-то ранней весной он проводил собеседование с молодой выпускницей Джорджтауна на место в отделе по делам Латинской Америки. У нее была отличная характеристика: диплом с отличием по испанскому и португальскому, а также рекомендательные письма от чиновников республиканской партии, напоминающие ребятам из Белого дома, каким важным человеком в Вашингтоне является ее отец. Джордж, тем не менее, провел очень строгое собеседование. Он был слишком верен Киссинджеру, чтобы позволить политическим партиям влиять на работу их отдела. Если бы эта девочка оказалась хоть немного легкомысленной, они бы сплавили ее в офис какого-нибудь сенатора.
Тот факт, что Кэтрин Фицджеральд была блондинкой, и весьма привлекательной, только подтверждал его предрассудки о том, что им пытаются навязать очередную неопытную глупышку. Но вскоре она по-настоящему поразила и даже посрамила его. Не только своими успехами, но и острым умом, а также опытом. Два года она провела с Корпусом мира в Латинской Америке, а учась в колледже, три лета подряд проработала в банке в Сан-Паулу, практикуя португальский. Оценка Джорджа оказалась положительной, и Кэтрин Фицджеральд была принята на работу в Совет национальной безопасности. Потом он несколько раз встречался с ней в коридорах, когда отправлялся по заданию Генри в исполнительный комитет. Но ни разу не перекинулся с ней ни словом. Он был слишком загружен, помогая Киссинджеру решить головоломку под названием «мировая политика». И вот, одним холодным зимним вечером, он выходил из Западного крыла Белого дома и направлялся к воротам. Там он оглянулся, проверяя, в чьем кабинете еще горит свет, и увидел, как она выходит на улицу.
— Мисс Фицджеральд, только не говорите, что так рано уходите домой, — шутливо сказал он.
— О здравствуйте, доктор Келлер. — Она устало вздохнула. — Это, знаете ли, не смешно. Я впервые вышла из своего кабинета раньше полуночи.
— Я поговорю с начальством, — пообещал Джордж.
— Не беспокойтесь. Мне не нужно продвижение по службе, — ответила она. — Я только хочу, чтобы в мой отдел наняли еще одного-двух помощников. Некоторые люди думают, что Латинская Америка заканчивается пригородами Мехико.
Джордж улыбнулся.
— Ваша машина припаркована у памятника?
Она кивнула.
— Моя тоже. Я провожу вас. Так мы сможем защитить друг друга от грабителей.
Пересекая проспект Конституции, Джордж посмотрел на Кэти, и ему в голову пришла неожиданная мысль.
«Этот человек — девушка. И она неплохо выглядит. Нет, правда, она очень симпатична. А мне даже не с кем поговорить с тех пор, как я в Вашингтоне». После стольких часов напряженной работы он все же спросил, не хочет ли она что-нибудь выпить.
— Хорошо, — ответила она. — Но только кофе.
Затем Джордж предложил ей на выбор несколько модных мест в Джорджтауне, о которых он слышал и хотел посетить.
— О нет, — мило ответила она. — Я не готова встречаться со сливками вашингтонского общества. Почему бы нам просто не поехать ко мне и не попить кофе там?
— Хорошо, — ответил Джордж. — Езжайте первой, я за вами.
Она жила одна на Южной Роял-стрит в Старом квартале Александрии — в привлекательной трехкомнатной студии.
Пока она суетилась у кофемашины, Джордж изучал плакаты на стене. В основном это были красочные сувениры из ее путешествий по Латинской Америке. Один из них заинтересовал его.
— Скажи, Кэти, — спросил он, указывая на большой бело-синий плакат, висящий на почетном месте над ее диваном. — Это что, какая-то шутка?
— О, ты имеешь в виду мое антиядерное искусство? — беспечно ответила она. — Нет, я действительно принимала довольно активное участие в антивоенном движении, когда была в колледже. Даже участвовала в крупных антивоенных маршах.
— Тогда я не понимаю…
— Что? Как я получила работу в СНБ? Или почему я этого захотела?
— Полагаю, и то и другое.
— Ну, — она села рядом, протягивая ему кружку, — начнем с того, что это свободная страна, и я не стыжусь сказать, что, по моему мнению, мы не правы, воюя во Вьетнаме. С другой стороны, я, разумеется, против насильственного свержения правительства, иначе бы меня не приняли. Следовательно, можно сказать, что я идеалистка, которая хочет работать, чтобы изменить систему.
— Это очень благородно, — ответил Джордж. — И много таких, как ты, в СНБ?
— Один или двое. — Она улыбнулась. — Но я, конечно, не стану называть их имена «тени Киссинджера».
Она замолчала, снова смутившись.
— Это так меня называют — «тень Киссинджера»?
— Ну, вы двое неразлучны. Думаю, это просто ревность среди тех, кто работает через дорогу. Кто-то говорил, что ты стал самым молодым, получившим должность в Белом доме.
— Что еще они говорят? — допытывался Джордж.
— Ты ставишь меня в неловкое положение. Давай лучше сменим тему.
— Конечно, только если ты позволишь мне угадать, что другие сотрудники думают про меня. Интуиция подсказывает, что меня считают тщеславным, высокомерным и беспощадным.
Он посмотрел на нее, ожидая ответа.
— Без комментариев, — попросила его она.
— И не нужно, потому что это правда. Я действительно такой.
— Я тебе не верю, — улыбнулась Кэти. — Думаю, что под этой ужасной рубашкой бьется сердце Санта-Клауса.
— Спасибо за веру в меня.
— Думаю, что и начальник такой же. Генри просто любит жесткие нотки в голосе. Вот почему вы так хорошо сработались. Тут дело, вероятно, в твоем европейском происхождении.
— Что ты знаешь о моем прошлом?
— То же, что и все. Я имею в виду, раз мы давали подписку о неразглашении секретных государственных дел, так о чем нам еще сплетничать, как не о личной жизни наших коллег?
— Но у меня нет личной жизни, — возразил Джордж.
— Печально. Ты мог бы очень осчастливить какую-нибудь девушку.
— Сомневаюсь. Я самый неромантичный человек в Вашингтоне.
— Но, вероятно, самый умный. Я читала твои статьи в журнале «Форин афферс», и, хотя я не согласна с большинством твоих выводов, они удивительно проницательны.
— Я польщен. — Он слегка коснулся ее плеча и спросил: — А есть ли кто-нибудь, кто сделает тебя счастливой?
— На данный момент нет.
— Могу ли я претендовать на эту должность?
— Можешь, — улыбнулась она. — Но тебе придется пройти собеседование.
— Как насчет ужина в пятницу вечером?
Она кивнула.
— Замечательно. Я постараюсь закончить все к девяти. Идет?
— Прекрасно, — сказал Джордж. — Для меня это несколько рановато, но я с нетерпением буду ждать встречи.
— С Рождеством!
Семейству Ламброс было что отмечать в декабре 1968 года, когда они собрались все вместе за праздничным столом в родительском доме в Кембридже. За неделю до этого Тед получил официальное уведомление о получении штатной должности с первого июля следующего года. Невероятно, но кафедра проголосовала единодушно. В самом деле, Тед так заметно преуспел, будучи преподавателем, что число учащихся на его курсе было огромным. И если так и продолжится, деканату придется открыть набор в еще одну группу, чтобы расширить факультет.
Маленький Тед, кажется, полностью адаптировался к новой школе и даже начал делать успехи в детской команде по хоккею. И в довершение всего Сара убедила Эвелин Юнгар, директора Гарвардского университетского издательства, доверить ей работу внештатного редактора выпусков по классической филологии, с пересылкой рукописей почтой.
Размеры пожертвований выпускников достигли максимума, и в немалой степени из-за высоких достижений непобедимой футбольной команды Кентербери. В финале сезона в матче с Дартмутом, их извечным соперником, счет составил 33:0. Крис Джастроу был назван лучшим полузащитником кубка Лиги плюща и, скорее всего, теперь перейдет в разряд профессиональных игроков. Тони Тэтчер вновь был переизбран деканом. Теперь у Теда были высокопоставленные друзья.
Да здравствуют комфорт и радость!
Вернувшись в Виндзор, Тед и Сара начали искать для себя жилье. А также брать уроки лыжного спорта. Вездесущая белизна придавала всему кампусу атмосферу волшебства.
Через несколько недель поисков они нашли старый, но крепкий дом на Баррингтон-роуд с великолепным видом на горы. Он нуждался в ремонте, но, как решил Тед, на это будет брошена творческая энергия его жены.
Хотя она никогда не жаловалась, скользить и съезжать вниз по обледенелой дороге зимней сказки никогда не было summa felicitas 126 для Сары Ламброс. Она уже подумывала о поступлении в магистратуру, внимательно читала учебный план Гарварда, выбирая предметы, которые могла бы втиснуть в еженедельное сорокавосьмичасовое посещение Кембриджа.
Тед не стал ее отговаривать. Тем не менее он не скрывал от нее своей озабоченности по поводу того, что отсутствие матери, хотя бы даже на такой короткий период, может плохо отразиться на маленьком Тедди.
Вскоре Сара активно включилась в переоборудование дома.
Нет ничего удивительного, что пока супруги устраивали свое гнездышко, обживали его, зимуя среди снегов, им захотелось расти и умножаться. («Тедди был бы рад младшей сестренке, как ты считаешь?») И все же каждый месяц приносил только разочарование.
— Черт! — восклицала Сара. — Мне очень жаль, Тед.
— Послушай, — отвечал он. — Может, мы просто ошиблись в расчетах. Не переживай. Наберись терпения, дорогая.
— Конечно, — отвечала она с печальной улыбкой. — Только обещай, что и ты будешь терпелив со мной.
Он заключал ее в объятия.
— Знаешь, ребенка, похожего на Тедди, я бы с удовольствием ждал десятки лет.
Его слова утешали, но с каждым наступившим лунным циклом ей казалось, что произносятся они все с меньшей уверенностью.
Когда Тед написал Кэмерону Уайли, сообщая радостные вести о получении должности, в своем ответе профессор настоятельно приглашал его приехать в Оксфорд.
И хотя Тед только недавно получил повышение, он набрался смелости, чтобы попросить колледж об отпуске. В заявлении он привел следующий довод: перерыв в преподавании позволит ему завершить работу по Еврипиду. Это, как тонко намекал он, принесет колледжу дополнительную славу. Решение исполнительного комитета, рассматривающего его ходатайство, оказалось довольно неожиданным.
— Ламброс, — сказал председатель, когда вопрос был задан Теду
— Конечно, пожалуйста, — сказал Тед, уверенный в том, что при бессрочном контракте его не выгонят с работы, даже если он не сдержит обещания.
— Если мы позволим вам поехать в Оксфорд, — сказал председатель комитета, — мы рассчитываем, что по возвращении вы возьмете на себя обязанности заведующего кафедрой классической филологии — по крайней мере на пять лет.
Тед не мог поверить своим ушам. Они на самом деле просят, чтобы он в качестве одолжения принял руководство классической кафедры? Так быстро стали сваливаться на него академические звания, того и гляди — повесят на грудь какой-нибудь орден.
И все же он понимал достаточно, чтобы не проявлять чрезмерной радости.
— Ну, я согласен на три года, — ответил он с улыбкой. — А после мы можем вновь поторговаться.
— Вот и договорились, профессор Ламброс, — сказал председатель. — Я считаю, что колледж обрел в вашем лице восходящую звезду.
«Вчера был «День моратория». По всей стране проходили протесты против войны во Вьетнаме.
Никого не удивило, что демонстрации состоялись в Вашингтоне, Беркли, Нью-Йорке. Но как же изумились борцы за мир, когда люди стали собираться в таких местах, как Питтсбург, Миннеаполис, Денвер.
Но больше всего страну потрясло, что антивоенный марш состоялся на Уолл-стрит.
Я из кожи вон лез, агитируя людей из различных финансовых организаций найти в себе мужество присоединиться в полдень к нашему походу за мир. Все это время я обзванивал руководителей организаций и пытался убедить их, что ведение войны неправильно не только с моральной точки зрения, но также и с экономической. (Последний аргумент оказался очень действенным.) Некоторые ругались и бросали трубки, но я заполучил в наши ряды много единомышленников.
Тем не менее даже в самых смелых фантазиях я не предполагал, что мы соберем такую толпу — не меньше десяти тысяч человек. Если верить словам, приведенным в сегодняшнем номере «Таймс», наша демонстрация крупнейшая из всех, что когда-либо проходили по этой улице.
День был ясный, солнечный, и, пока мы шагали вперед, почти все с черными повязками, какой-то самолет над нами вычертил дымом слова «За мир». Наш марш завершился в старой церкви Троицы, которая наполнилась до отказа. Там, один за другим, почти сто руководителей корпораций страны поднимались на каменную кафедру, по очереди читая имена парней, убитых в Юго-Восточной Азии.
Среди зачитывавших было несколько бывших членов кабинета министров и поразительное количество представителей крупных инвестиционных банков. Эти ребята, как мне кажется, были самыми храбрыми. Ибо компании, акциями которых они торговали, были непосредственно вовлечены в войну.
По неизвестной мне причине — может, из-за фамилии — я оказался одним из тех, кто зачитывал имена. Это было такой честью, что у меня екнуло сердце.
Сегодня, конечно, был день подведения итогов. Я получил огромное удовольствие, прочитав в утренней газете, что митинг на Уолл-стрит собрал больше людей, чем в Центральном парке, наверное, из-за присущего мне издавна духа соревнования. Надеюсь, что толпа в джинсах и с гитарами услышит об этом и поймет, что у нас, серо-фланелевых парней, тоже есть совесть.
Когда я вернулся в офис, обстановка накалилась. Большинство партнеров «Даунс-Уиншип» были совсем не в восторге от моей деятельности. Накануне они сказали мне — некоторые были немногословны, — что я ублюдок без капли патриотизма, предающий свою страну и их тоже. Я принял их обвинения настолько вежливо, насколько смог, полагая, что все успокоится через пару дней.
Но телефонный звонок, прозвучавший ровно в девять тридцать, стал совершенно неожиданным. Крик: «Ты, безголовый идиот!» — чуть не оглушил меня. Это был папа.
По меньшей мере двадцать минут он кричал, делая паузы, только когда нужно было перевести дыхание. О том, какой же я дурак. Разве я не понимаю, к какому ущербу для бизнеса может привести вчерашний марш? Или я настолько безграмотен, что не читал собственных бумаг, где сказано: мой портфель акций включает в себя несколько тысяч ценных бумаг «Оксико», прибыль которой во многом зависит от оборонных контрактов?
Я не мог ответить ему, потому что он не останавливался ни на минуту. В конце концов он задал мне хоть один нериторический вопрос.
Не кажется ли мне, что я опозорил имя Элиотов?
Обычно он стирает меня в порошок такого рода вопросами, но на этот раз у меня был готовый ответ.
Предал ли преподобный Эндрю Элиот короля Георга в 1776 году? Или он поступал так, как ему велела совесть? Эта мысль остановила папин крик. Он явно не знал, как отреагировать. Через минуту я продолжил:
— В этом суть той революции, папа. — Затем я вежливо попрощался и повесил трубку.
Впервые я возразил ему и оставил за собой последнее слово».
Случай Эндрю был далеко не единичным. Конфликт во Вьетнаме расколол Америку напополам во всех слоях общества. Милитаристы против сторонников мира, богатые против бедных, родители против детей.
В подобной ситуации отношения между Джорджем Келлером и Кэтрин Фицджеральд стали натянутыми до невозможности.
Пятнадцатого октября 1969 года она осмелилась взять отгул, чтобы присоединиться к маршу протеста в Вашингтоне. И когда она встретилась с Джорджем вечером, она «забыла» снять черную повязку с рукава своего пальто.
— Не желает ли мадам сдать верхнюю одежду в гардероб? — спросил метрдотель, подойдя к их столику в «Сан-Суси».
— Нет, спасибо, — вежливо отказалась она. — Мне все еще немного холодно.
Она набросила на плечи пальто, выставив на всеобщее обозрение злополучную повязку на рукаве.
— Кэти, — нервно сказал Джордж, — ты понимаешь, что творишь?
— Да, — ответила она. — А ты? Слушай, если хочешь встречаться со мной, тебе придется примириться с моими принципами. Они идут в комплекте.
— Но ведь люди смотрят, — прошептал он. — Солидные люди.
— Не будь параноиком, Джордж. Где ты их видишь? Этот ресторан близок к структурам власти так же, как калитка Белого дома.
Он в смятении покачал головой.
— Неужели мы не объявим перемирие хотя бы за ужином?
— Я, конечно, против агрессии. — Она улыбнулась. — Так что на этот раз я уступлю и избавлю тебя от мучений.
Она взялась за рукав пальто и начала медленно отвязывать черную ленту.
И теперь даже те, кто до этого не замечал ее, обратили внимание. Тем более что Кэти протянула повязку Джорджу через стол с невинной улыбкой.
— Вот, мистер Келлер, используйте ее по своему усмотрению.
Теперь, сделав то, что считала нужным, она сменила тему разговора, затронув то, что интересовало их обоих. Собирается ли Генри Киссинджер жениться на Нэнси Мэджинс?
— И как я терплю тебя? — полушутя спросил он, когда они ехали домой.
— Перефразируя одного из твоих героев, сенатора Голдуотера: «Сердцем ты чувствуешь, что я права».
— Но все знают, что у меня нет сердца, — ответил он.
— Не согласна. Ты хорошо скрываешь его, но оно есть. Именно поэтому я и терплю тебя.
Кэтрин Фицджеральд была не единственной сотрудницей среди младшего и старшего персонала Совета национальной безопасности, кто пытался убедить правительство отклониться от самоубийственного, как они считали, курса. Естественно, будучи «тенью Киссинджера», Джордж не только придерживался противоположных взглядов, но и активно выступал за эскалацию военных действий. Никсон все еще стремился к победе, и его ближайшее окружение было настроено организовать ему эту победу. Без усилий. И без бомб.
— Разве ты не можешь убедить Генри, что это недальновидно? — спросила Кэти Джорджа как-то вечером.
— Неужели ты не можешь забыть о войне, даже когда мы в постели? — резко сказал он.
— Нет, не могу. Пожалуйста, Джордж, я знаю, он прислушивается к твоему мнению.
— Я не смогу таким образом заставить его прекратить все это.
— Ты можешь попытаться, — тихо сказала она. Затем добавила: — Будет еще хуже, так ведь?
— Не знаю.
— Знаешь. Просто не доверяешь мне. Почему? Я не какой-нибудь тайный шпион. Разве ты не можешь быть откровеннее со мной?
— Кэти, клянусь: я знаю не больше твоего.
— Ты скажешь мне, если что-нибудь узнаешь?
— А ты как думаешь? — спросил он, снова целуя ее.
20 апреля 1970 года президент Никсон объявил, что следующей весной американские войска численностью 150 000 человек будут выведены из Южного Вьетнама. «Голуби» воспрянули духом.
Два дня спустя Никсон назначил ряд встреч с Киссинджером и некоторыми доверенными помощниками. Обсуждалось расширение военных действий путем втягивания в них нейтральной Камбоджи для уничтожения баз снабжения противника.
Джордж гордился тем, что Киссинджер считал его достаточно надежным, чтобы включить в число присутствующих на заседаниях, где обсуждались стратегические планы. Его чувство гордости усилилось после обнаружения того, что на встречах не присутствовал даже министр обороны.
Никсон был сердит.
— Чертов Северный Вьетнам поддерживает связи с Камбоджей. Мы должны действовать решительно и показать им и русским, что не уступим.
— Не все в государственном департаменте согласятся с вами, господин президент, — осмелился вежливо прокомментировать Джордж.
— Кретины, — пробормотал Никсон.
В воскресенье, 26 апреля 1970 года, президент решил направить тридцать две тысячи американских солдат в Камбоджу, чтобы, как он выразился, «вышвырнуть врага оттуда». План был согласован с военным командованием в Юго-Восточной Азии, без оповещения нескольких ключевых членов кабинета министров.
Вечером того же дня Совет национальной безопасности собрался, чтобы обсудить выгоду возможного вторжения в Камбоджу. Только немногие знали, что решение уже принято. Нападение должно было начаться через сорок восемь часов.
Киссинджер представил «объективные» аргументы в пользу вторжения собравшимся сотрудникам.
— Нам предстоит серьезный выбор, — мрачно начал он. — Мы можем позволить Северному Вьетнаму захватить Камбоджу либо первыми вводим войска и останавливаем их. Успешная атака может стать шагом на пути к заключению достойного мирного договора. Будут вопросы или замечания?
Многие выступавшие высказывали большие опасения по поводу возможного расширения войны.
Хотя Кэтрин Фицджеральд была самым младшим сотрудником из присутствующих, она смело подняла руку.
— При всем уважении, я считаю, что если правительство совершит этот шаг, это вызовет возмущение среди студентов по всей Америке.
Киссинджер спокойно ответил:
— При принятии важного решения мы не должны идти на поводу у кучки жалких, потакающим собственным слабостям подростков, не имеющих представления о политических реалиях.
Кэтрин не могла не ответить:
— Не слишком ли это грубо, доктор Киссинджер?
— Возможно, я чересчур обобщил. Извините, мисс Фицджеральд.
Дебаты становились все жарче и казались бесконечными.
— Я рад, что ты возразила Генри на это его антистуденческое заявление, — сказал Джордж, когда они откупорили бутылку белого вина у нее в квартире вечером. — Но думаю, если бы ты не была такой хорошенькой, это не сошло бы тебе с рук.
Не обращая внимания на комплимент, она отметила:
— А ты сегодня был тихим.
— Не думаю, что я мог сказать что-то новое, — уклончиво ответил он. — Кроме того, мое мнение всем известно.
— Да. То же, что у Киссинджера. А вот какое мнение у него?
— Я не знаю, — солгал Джордж.
Хотя официально президент не делал заявления до вечера 30 апреля, Совет национальной безопасности был поставлен в известность о вторжении США в Камбоджу 28 апреля.
Те члены Совета, которые понимали, что вся дискуссия в воскресенье была не больше чем фарсом, были возмущены. Несколько высокопоставленных членов Совета ворвались в кабинет Генри и сразу подали в отставку.
Но больше всего недовольство распространилось среди молодых помощников, и некоторые из них пожертвовали перспективой сделать карьеру, уволившись в знак протеста.
Кэтрин Фицджеральд была одной из первых, кто ушел из Совета. Вручив довольно резкое письмо одному из секретарей Киссинджера, она решительно прошла к кабинету Келлера, который находился в том же коридоре.
— Негодяй! — взорвалась она, даже не успев закрыть за собой дверь. — Ты безжалостный, бессердечный негодяй! Ты никого и ничего не уважаешь! Вы с этим кукловодом играете человеческими жизнями…
— Кэти, пожалуйста, успокойся.
— Нет, дай мне закончить, Джордж. Сегодня я ухожу из Белого дома и убираюсь из твоей жизни.
— Кэти, будь благоразумна. Я не несу ответственность…
— Но ты знал! Ты знал, но ты не веришь мне настолько, чтобы сказать об этом.
— И оказался прав, судя по этой истерической реакции, — возразил Джордж.
— Это не истерика, черт побери! Человеческой! При твоих знаниях английского языка, Джордж, ты не задумывался о смысле этого слова?
Прежде чем он успел ответить, она исчезла.
Он сидел неподвижно за столом в течение нескольких минут, обдумывая случившееся.
«Полагаю, это было неизбежно, — рассуждал он. — Во всяком случае, это должно было произойти — мы не могли вести войну на личном фронте вечно. Может быть, Генри прав. Женщины должны быть только увлечением».
Шесть дней спустя, когда четверо студентов из Государственного университета были убиты в Кенте на демонстрации протеста, в дверях квартиры Джорджа появился таксист. Шофер занес ему ворох рубашек, галстуков и другой одежды, которую он оставил в квартире Кэти. А также лист бумаги, на который она аккуратно приклеила газетные фотографии четырех жертв.
Подпись ее была простой и короткой: «Это ваши дети, доктор Келлер».
Если Алиса попала в волшебный мир, пройдя сквозь зеркало, то Тед Ламброс впервые увидел свой сквозь пыльное окно вагона, когда поезд Британской железной дороги начал тормозить, подъезжая к вокзалу Оксфорда.
В тот же прохладный осенний день Кэмерон Уайли устроил семье Ламбросов пешую экскурсию по университету, занятия в котором шли более чем за триста лет до того, как Колумб открыл Америку. Некоторые колледжи, такие как Мертон и Сент-Эдмунд-Холл, открылись уже в 1260-х годах и дошли практически в неизменном виде. Средневековые здания сохранились в Эксетере, Ориэле и Нью-Колледже.
Колледж Магдалины — можно сказать, новичок, — появившийся в пятнадцатом веке, был жемчужиной Оксфорда с его изысканными садами, окаймлявшими берега реки Чарвел. Был даже парк с оленями, заставивший Теда почувствовать себя очутившимся в волшебной сказке.
И, наконец, Церковь Христа, над которой возвышался огромный восьмигранник башни «Биг Том», построенной по проекту Кристофера Рена (ее подобие украшает гарвардский Данстер-хаус). Это был колледж, где работал Уайли и где он договорился о возможности Теда пользоваться преподавательской комнатой отдыха.
— Как тебе здесь, малыш? — спросил Тед сына, когда они стояли посреди Великого Четырехугольника.
— Здесь все такое старое, папа.
— Эта атмосфера располагает к вдохновению, — прокомментировала Сара.
— Совершенно верно, — подтвердил профессор королевской кафедры.
Затем они отправились на его тесном «Моррисе» к небольшому дому на улице Эддисон-Кресент, который должен был стать их жильем на этот год.
Увидев внутреннее убранство, состоящее из потертой мебели в выцветших зеленовато-коричневых тонах, Сара вымолвила лишь:
— О, профессор Уайли, здесь так своеобразно.
— Все заслуга моей жены, — галантно ответил он. — Хэзер нашла это место. Вы не представляете, насколько безобразными могут быть квартиры тут, в Оксфорде. Она оставила в холодильнике кое-какие продукты, чтобы вам хватило до завтрашнего утра, пока она не придет. А теперь я должен откланяться, меня ожидает кипа гранок, которые нужно откорректировать.
На ужин Сара приготовила яичницу с сосисками, спела маленькому Теду колыбельную, а затем спустилась в гостиную.
— Здесь чертовски холодно, — сказала она.
— Все три электрические спирали работают, — ответил Тед, указывая на светящийся оранжевым светом камин.
— Похоже на старый тостер, — нахмурилась Сара. — И тепла примерно столько же.
— Да ладно, дорогая, — усмехнулся Тед. — Где же твоя страсть к неизведанному?
— Я замерзла, — ответила Сара, открывая бутылку хереса, которую миссис Уайли предусмотрительно оставила для них. — Почему Хэзер не нашла нам дом с центральным отоплением?
— Послушай, — рассуждал Тед, — это, конечно, не Букингемский дворец, но до школы Тедди всего пять минут, и рукой подать до города.
Потом он заметил:
— А зачем тебе перчатки и шляпа? Ты куда-то собралась?
— Да. В постель. Я же не белый медведь.
На следующее утро Тед встретился с Уайли у входа в Бодлианскую библиотеку, и профессор познакомил его со старшим библиотекарем, который предложил Теду прочитать вслух «Клятву читателей».
— «Клянусь не красть книг из библиотеки, не делать пометок, не портить и не рвать никакой том, документ или другой принадлежащий библиотеке или хранящийся в ней объект; не приносить в библиотеку и не разжигать в ней никакого огня…»
Конечно, ни одна книга не могла быть вынесена из этого святого хранилища. Даже сам Оливер Кромвель, когда он правил страной, не удостоился такой привилегии.
Поэтому в повседневной работе Тед чаще пользовался коллекцией музея Ашмола. Каждое утро он проходил мимо греческих скульптур по пути к душной комнате, где находились труды о классической литературе, а также можно было встретить кое-кого из тех, кто писал о ней.
Однажды вечером, еще в первую неделю своего пребывания в колледже, он купил себе шарф с гербом Святой Церкви на Брод-стрит. Он хотел показать себя оксфордцем, более того, что он преподаватель Оксфорда.
Несколько раз в неделю он обедал в колледже с Кэмероном — теперь они уже были на «ты». Здесь он встретился не только с коллегами из своей области, но также с выдающимися учеными из других областей науки.
Вскоре все специалисты по классике из других колледжей Оксфордского университета узнали, что молодой американец был особым протеже Уайли. И поэтому во время вечерней лекции Теда в Филологическом обществе все настроились довольно воинственно.
Выступление было великолепным. Лучшая из всех его лекций. А Уайли вскочил на ноги и воскликнул:
— Кажется, наше сообщество услышало сегодня выдающееся выступление. И если профессор Ламброс не слишком устал, надеюсь, он ответит нам на пару вопросов.
Разом взлетели четыре руки, словно сжимающие невидимые ножи.
Вопросы «на засыпку» задавались с целью понять, что представляет собой Тед как ученый. Но, как Гораций на мосту через Тибр, он стойко отбивался, обезглавливая всех Тарквиниев одного за другим. И при этом с его лица не сходила победная улыбка.
Горячие аплодисменты были лишь малым показателем его успеха. Почти все присутствующие преподаватели терпеливо дожидались очереди пожать ему руку после выступления и пригласить отобедать именно с ними.
Несколько часов спустя Тед и Сара, опьяненные его триумфом, шли домой, взявшись за руки.
—
— Не беспокойся, — ответил Тед с вновь появившейся самоуверенностью, — они услышат об этом очень скоро.
В январе, к началу триместра, Тед Ламброс освоился в Оксфорде. Его популярность выросла настолько, что глава «Университетской газеты» всегда старался сесть рядом с ним на заседаниях и добился согласия на выпуск следующей книги Теда в своем издательстве.
Профессор Уайли, который сам готовил оксфордское издание Еврипида, предложил проводить специальный семинар для студентов и аспирантов по трагедии «Алкестида». И попросил Теда сотрудничать с ним.
Оглядываясь назад, можно сказать, что по иронии судьбы именно это стало причиной всех последующих событий. Пока героиня Еврипида благородно жертвовала собой, чтобы спасти мужа и тем скрепить их брак, сам семинар стал похоронным колоколом, звонящим по отношениям Теда и Сары.
Может, это было неизбежно. Огромный успех в Оксфорде совершенно вскружил ему голову. Он чувствовал невероятное интеллектуальное возбуждение от побед.
И объектом его страсти — или, как он бессознательно считал, наградой за его достижения — стала девятнадцатилетняя студентка с темно-рыжими волосами по имени Фелисити Хендон.
Две вещи сразу бросились ему в глаза на семинаре. Во-первых, ее великолепное знание греческого, которое носило исключительный характер даже для высоких стандартов Оксфорда. А во‑вторых, ее тело, стройная чувственность которого была заметна даже под свободным и очень коротким студенческим одеянием. Тед с трудом отводил взгляд от ее ног.
Фелисити оказалась в Оксфорде, чтобы свести близкое знакомство с благородными умами. По правде говоря, первоначальной причиной того, что она записалась на этот семинар, была попытка соблазнить самого профессора королевской кафедры.
Но жертвой оказался Тед. Возраст его был достаточен, чтобы именоваться «солидным» по ее классификации, но помимо этого он не утратил того, что она называла юношеским задором.
Тем временем Тед думал, что это он соблазняет девушку.
Все началось с обычной вечеринки, на которую Фелисити и Джейн, ее соседка по комнате, пригласили участников семинара — девятерых студентов и двоих преподавателей. Как почти всегда бывает в Оксфорде, подразумевалось, что жены не включались в число присутствующих.
Сара уже начала привыкать к подобной несправедливости, хотя ей это все равно не нравилось. Она знала, что Тед любит посещать эти банкеты в различных колледжах. Особенно строгие официальные приемы. Раньше он, морщась, нацеплял галстук-бабочку, выходя на подобные приемы, сейчас же с восторгом надевал строгий галстук, чтобы пойти на ужин и находиться в окружении одетых в смокинги коллег.
И Сара получала какое-то удовольствие от того, что Тед там веселится. Кроме того, она знала, что он ответит ей тем же через год, когда они вернутся в Кентербери и она начнет работать над диссертацией в Гарварде.
Хотя в колледже Святой Марии было общежитие для студенток, подруги снимали небольшую квартиру на Грэшем-роуд. В тот февральский вечер празднование началось с дешевого белого вина, которое сменилось еще более дешевым красным, призванным скрасить отвратительный стол, который хозяйки считали более чем изысканным.
Кэмерон ушел первым. Его отношения с Хэзер были известны всему Оксфорду. Они были верны друг другу самым несовременным образом. И потому он уходил так рано, насколько это позволяли приличия. Студенты исчезали под различными предлогами — готовиться к занятиям, встретиться с кем-то, мыть кастрюли или просто спать.
Чуть позже десяти появился субъект в мотоциклетном шлеме. Беспокойство Теда сменилось облегчением, когда выяснилось, что это Ник, друг Дженни, студент третьего курса медицинского колледжа Святой Троицы. Она подхватила шлем, и они умчались в Перч — выпить еще по стаканчику, прежде чем отправиться в анатомические классы вместе.
Тед и Фелисити остались вдвоем.
Он смотрел на нее и задавался вопросом, чувствует ли она, как ему хочется ее юного тела.
— Я могу помочь убрать со стола, — любезно предложил он.
— Спасибо.
На мгновение он почувствовал неуверенность и панику. Тед неожиданно осознал, что почти десять лет не касался ни одной женщины, кроме жены.
Как же делаются такого рода вещи?
Когда Фелисити складывала грязную посуду в раковину, он подошел к ней сзади и осторожно обнял за талию. Она взяла его руки и передвинула к своей груди. Затем, без лишних слов, она повернулась к нему и они слились в жарком поцелуе.
Тед вернулся домой после полуночи. Когда он проскользнул в постель, Сара заерзала и пробормотала:
— Как все прошло, дорогой?
— Неплохо, — тихо ответил он.
Она снова уснула. А Теду не спалось еще долго. Он все размышлял о значении того, что произошло этой ночью.
На следующий день за завтраком — и в последующие дни тоже, когда они сидели за столом, — Тед гадал, заметно ли по нему что-нибудь. Способна ли Сара, которая так хорошо его знает, прочитать по лицу и расшифровать знаки вины?
Он чувствовал себя обязанным демонстрировать чувства к жене. Тед пытался заниматься с ней любовью с большей страстью. Но постепенно ему надоело изображать супружеские чувства, будто в нагрузку.
Конечно, Сара заслуживает уважения. Она верная жена. Мать его сына. Настоящий друг. Но она его не возбуждает! И не только сейчас, когда она немного располнела. Но, сколько он помнил, она никогда не была особо чувственной.
Возможно, именно поэтому его так тянуло к Фелисити. Она пробудила в нем дремлющие силы, которых, как он думал, у него уже не осталось. Она была динамичной. Не только физически, но и интеллектуально.
Было и что-то еще, хотя Тед сначала и не понимал этого. Наиболее волнующим было то, что она была… запретным плодом.
Через некоторое время он убедил себя в том, что Сара ничего не замечает. Тем не менее одно ее присутствие доставляло неудобство. Встречи с Фелисити приходилось планировать на дневное время или на ранний вечер. Лишь в редких случаях им удавалось встречаться ночью.
Иногда он выдумывал еще один банкет в колледже. И Сара — верная, доверчивая (зануда) — даже ни разу не проверяла. Ее простодушное бездействие также раздражало его.
Фелисити уговаривала его провести с ней выходные. Но под каким предлогом он мог пойти? Жизнь в Оксфорде автоматически замирает на субботу и воскресенье.
Однажды Судьба осветила его желтым светом маяка, предлагая двигаться дальше — но осторожно.
Филип Харрисон, выпуска 1933 года, в то время верховный председатель Международной банковской комиссии США, прибыл в Лондон с правительственным десятидневным визитом. Как всегда расточительный, он снял просторный номер в «Клариджез» для себя и соседний для дочери, зятя и любимого внука, чтобы они могли отдохнуть от однообразной учебной жизни.
Как только ее отец сообщил о своем визите, Сара принялась изучать в «Таймс» репертуар театров и концертных залов. В это время ее муж искал благовидный предлог, чтобы провести выходные в романтических деревушках Глостершира.
Тогда они с Фелисити могли бы проводить вместе каждый вечер в одном из исторических постоялых дворов Котсуолдских холмов. И создать собственную историю, чтобы было что вспомнить.
Сара Ламброс была счастлива остановиться в «Клариджез». Не то чтобы ей очень нравились изысканные отели, просто она соскучилась по центральному отоплению.
И по теплу любви своего отца.
Филип Харрисон не мог не заметить, что дочь выглядит очень бледной, будто огонь внутри нее едва теплился. В самом деле, казалось, будто вот-вот погаснет ее сигнальная лампа. Сара свалила все на холодную оксфордскую погоду. Но как она тогда объяснит, что Тед весь светится?
Она рассказала, что он много работает. Затем она поведала о его триумфе в Филологическом обществе и успехах маленького Теда в начальной школе. Теперь он увлекся английским футболом.
— Ты настоящий маленький спортсмен, правда? — с ласковой улыбкой спросил дед.
— И уже делает успехи в латыни, — с гордостью добавила Сара. — В Англии ее начинают изучать раньше.
— Полагаю, они все еще более продвинутые в плане культуры, чем мы, — отметил ее отец. — Особенно если судить по театрам. Мне пришлось воспользоваться своими контактами в посольстве, только чтобы выбить четыре билета на «Отелло» с Лоуренсом Оливье.
— О папа, я просто мечтаю посмотреть. Когда мы идем?
— Все, что удалось достать — это дневной спектакль в субботу.
— Как жаль, — озабоченно произнес Тед. — В субботу мне будет трудно вырваться. Знаете, я почти закончил свою книгу по творчеству Еврипида…
— Да, Сара мне говорила. Поздравляю.
— Кэмерон Уайли позвонил мне вчера вечером и сказал, что хотел бы все выходные работать со мной над рукописью. Я даже не успел сказать об этом Саре.
— Ну, пап, — затянул маленький Тед. — Мне так нравится тут, в Лондоне.
— Что ж, ты можешь остаться с мамой и дедушкой, — заверил он сына.
Затем обратился к мистеру Харрисону:
— Мне очень жаль, но я не могу упустить такую возможность. Ты согласна, дорогая?
И хотя Саре было обидно, она невольно вынуждена была его поддержать.
— Я думаю, Тед прав, — преданно сказала она. — Как долго ты там пробудешь?
— Не волнуйся, я вернусь в Лондон к ужину в воскресенье.
В доме «Джордж Инн» городка Уинчкомб в окрестностях Котсуволда семьсот лет назад останавливались паломники, идущие к могиле святого Кенельма.
В эти выходные здесь остановилась пара из двадцатого века, движимая только земными заботами.
— Ну, как тебе? — спросила Фелисити, открывая маленькую бутылку водки и разливая в гостиничные стаканы.
— Средневековый вариант мотеля, — ответил он.
Тед чувствовал себя не в своей тарелке. Уинчкомб был относительно недалеко от Оксфорда, и их мог кто-то заметить. И что более важно, редкие уколы совести превратились в полноценные угрызения.
Он не мог заглушить свой внутренний голос, который твердил ему: «Ламброс, то, что ты совершаешь, называется прелюбодеянием. И это грех. У тебя есть жена и ребенок. Как же святые обеты, что ты давал?»
Ах да, но это было так давно. И в другой стране. И кроме того, она изменилась. И времена, черт возьми, поменялись тоже.
— Тед, ты где?
Голос Фелисити вернул его на землю. И тут он осознал, что ее руки исследуют интимные места, скользя по его телу.
— Тебя беспокоят тяжкие раздумья или холодные ноги? — кокетливо поинтересовалась она.
— Ни то ни другое, — ответил он, убеждая если не себя, то ее.
— Тогда, может, разденешься и предъявишь мне доказательства своей готовности?
Расстегнулась молния. Она предстала перед ним, соблазняя, — Афродита в средневековом жилище.
Он больше не мог ни о чем думать, когда она увлекла его в постель.
Они выехали обратно в воскресенье после обеда и добрались до Оксфорда уже затемно. Он попросил высадить его у моста Фоули, оттуда он мог без опаски пробраться домой в сумерках, и сделал это совсем не случайно.
После диких, полных страсти выходных Тед был не в состоянии бороться с демонами раскаяния. Несмотря на призывы к новой морали, его совесть прочно застыла в пятидесятых. И он чувствовал, что ему придется расплачиваться за минутное увлечение.
Но он никогда не думал, что расплата свершится так скоро.
В тот момент, когда он открыл дверь дома на Эддисон-Кресент, он обнаружил, что внутри его ожидает воплощение Фурии.
— Ты оставил дверь незапертой, — сказал Кэмерон Уайли, оставаясь наполовину в тени.
— Да, — рассеянно сказал Тед. — Э-э, я сожалею, что заставил вас ждать, но не знал, что вы придете…
— Я тоже, — ответил профессор явно недовольным голосом. — Я пытался звонить, потом зашел, чтобы оставить записку. Но увидел, что дверь открыта, и решил, что ты скоро вернешься. И стал ждать.
Возникла неожиданная тишина. А потом Уайли разразился гневной тирадой.
— Ты дурак! Кретин чертов!
— Извините, профессор, я вас не понимаю, — пробормотал Тед, помимо воли превращаясь в ученика.
— Мне нет дела до твоей морали, Ламброс. Только я ожидал от тебя благоразумия. Полагаю, измена так же популярна в Оксфорде, как и в любом другом месте на земле. Но если уж берешься играть в подобные игры, то хотя бы не со своими студентками. Эта девица почти вдвое моложе тебя!
Эта отповедь уже начала раздражать Теда. Он собрал все свое мужество для ответного удара.
— Вы пришли сюда, чтобы сообщить мне это?
— Нет, — ответил Уайли. — Это было только вступление. Сара позвонила мне, хотела поговорить с тобой.
«Вот дерьмо, — подумал он. — Ведь знал же, что надо ей позвонить».
— Она очень извинялась, — продолжал Уайли, — но дело было весьма срочным.
Тед вдруг забеспокоился.
— Что-то случилось с ее отцом?
— Нет. С твоим сыном. Ему стало плохо и его отвезли в больницу. Когда Сара звонила мне, она была сама не своя.
Теда прошиб холодный пот.
— Он… жив? — Он смотрел Уайли в глаза в ожидании ответа.
— С ним все будет в порядке. Ты пропустил самое худшее. К счастью, с Сарой был ее отец.
— Где он? Где мой сын?
— В детской больнице в Паддингтон-Грин.
Тед хотел было рвануться прочь из комнаты, но что-то приковало его к месту.
— Сара знает, где я был?
— Нет, — ответил профессор. — Я подумал, что вряд ли уместно ей об этом говорить. — Помолчав, он добавил: — Ты ей все расскажешь сам.
Было воскресенье, и поезда в Лондон тащились, как праведные улитки. Всю дорогу Тед думал: «Что, если он умрет прежде, чем я доберусь?»
Он начал молиться, хотя раньше вспоминал Христа только на Пасху. Он начал торговаться за жизнь Теда. «Пожалуйста, Господи, я сделаю все. Возьми все, что угодно, но оставь его в живых».
Мучительные переживания не оставляли его до самой больницы. Она была пустой, плохо освещенной и казалась Теду зловещей.
Он нашел Сару и ее отца на втором этаже, у отделения имени Льюиса Кэрролла.
— Как он? — Тед бросился к Саре.
— Все в порядке, — ответила она. — Уайли тебе не сказал?
— Нет.
Сара начала с головокружительной скоростью пересказывать всю историю. Как будто ей нужно было как можно быстрее все рассказать и освободиться.
— Он проснулся прошлой ночью с жаром, его всего лихорадило…
— Температура под сорок, — добавил отец, вновь переживая нелегкие минуты. — Слава богу, когда мы доставили его сюда, дежурный врач сразу поставил диагноз. Она сказала…
— Она? — прервал его Тед, испытывая чувство предубеждения, но тут же извинился: — Простите, я вас прервал. Скажите, что с ним.
— Вирусная пневмония, — сообщил Филип Харрисон. — Успокойся, Тед. Кризис миновал.
«Черт! — мысленно ругал себя Тед. — И меня не было рядом».
Именно в этот момент вдалеке появилась доктор Рама Чаттерджи.
— Вот она, — сказала Сара. — Может, теперь нам разрешат увидеть Теда?
Когда Тед понял, что это индуска, доверия к женщине-врачу у Теда отнюдь не прибавилось.
— Он спокойно заснул, — с улыбкой сказала врач, подойдя к ним, и обратилась ко вновь прибывшему: — Вы, должно быть, профессор Ламброс? Он спрашивал о вас.
— Я хочу видеть его немедленно, — потребовал Тед. — А затем я хотел бы встретиться с заведующим вашим отделением.
— Вы можете сделать и то и другое сразу, — добродушно ответила доктор Чаттерджи. — Я — главный педиатр больницы.
В последующие дни Сара почти не расставалась с сыном. Она даже спала рядом с ним на раскладушке, предоставленной больницей.
Тед тоже проводил в больнице все светлое время суток. Они с Сарой находились у кровати сына и по очереди разговаривали с ним. Но почти не разговаривали друг с другом.
Эмоций Сара не проявляла. Тед решил, что это просто способ скрыть тревогу за больного ребенка. Он убедил себя, что в смятении она не обратила внимания на трудности, с которыми столкнулась, пытаясь связаться с мужем в прошлое воскресенье.
Когда заканчивались приемные часы, Тед с тестем ходили ужинать, а затем гуляли по Гайд-парку.
Темы, интересные им обоим, быстро исчерпались. Вечер Тед посвятил монологу о том, как получил в Гарварде удар ножом в спину, и этот инцидент в его воображении приобрел размах легендарного убийства Юлия Цезаря. Мистер Харрисон демонстрировал интерес к пылкой речи Теда, покашливая и поддакивая время от времени.
Когда они вернулись в «Клариджез», гарвардский обличитель пожелал ему спокойной ночи и поспешил в свой номер.
Рано утром в пятницу за мистером Харрисоном прибыл огромный «Даймлер».
Для него это был длинный день. Они с Тедом должны были забрать Сару с внуком из Паддингтон-Грин и отвезти в больницу Джона Рэдклиффа в Оксфорде. Затем он должен был поскорее вернуться в аэропорт Хитроу, чтобы успеть на последний рейс в Женеву.
В конце концов, он был тут по заданию правительства Соединенных Штатов и не мог больше откладывать свои обязательства.
Доктор Вивиан Стоун ждала их в Рэдклиффе и позаботилась о том, чтобы маленький пациент как можно скорее оказался в удобной постели.
Глядя на осунувшееся лицо Сары, педиатр отметила:
— Рама Чаттерджи сказала мне, что вы ночуете с маленьким Тедом всю неделю. Я предлагаю вам пойти домой и как следует выспаться, миссис Ламброс. Мы не хотим получить двух больных вместо одного.
Когда они вернулись на Эддисон-Кресент, Теда осенило, что они с Сарой ни разу не поговорили наедине с тех пор, как все это началось. Он объяснял ее молчание усталостью от произошедшего, но все же был вынужден восстановить их общение.
— Слава богу, он поправляется, — отметил он, выбирая наименее спорные темы для начала разговора.
Сара не ответила. Она повернулась спиной к нему и принялась разбирать вещи.
— Наверное, это тебя очень напугало. Я имею в виду, оказаться совсем одной. Хорошо, что папа был в Лондоне.
Она резко обернулась. Лицо ее пылало от ярости.
— Он не твой отец, черт возьми! — крикнула она. — Я сыта тобой по горло и терпела все это время только потому, что отец был здесь. Сейчас я еду в больницу. А когда я вернусь, я хочу, чтобы тебя здесь не было. Не только тебя самого, но и твоей одежды и всех твоих научных книжек. И смотри не прихвати из моих книг.
— Сара, что это значит?
— Слушай, — горько ответила она, — я была с тобой целых двенадцать лет. Ухаживала за тобой. Занималась половиной твоей научной работы. Собирала воедино осколки твоих надежд. Слушала, сочувствовала. Я практически превратилась в носовой платок, куда ты мог плакаться.
— Сара…
— Нет, Ламброс, дай мне закончить. Я не возражала против всего этого и терпела. Я не возражала быть нашему сыну обоими родителями в одном лице — пока я думала, что я для тебя что-то значу. Но теперь ты выбрал Оксфорд — самый большой город на земле, — чтобы ткнуть меня лицом в грязь. Боже мой,
Тед никогда не слышал, чтобы она говорила с такой злостью.
— Сара, пожалуйста, не делай из мухи слона. За исключением этой единственной… оплошности, я всегда был верен тебе. Я клянусь, что эта девушка ничего для меня не значит. Послушай, я был не прав. Я совершил ошибку. Это может произойти с кем угодно.
— Тед, может быть, я и простила бы тебе твою «оплошность», как ты деликатно выразился, если бы наш брак был крепким по-настоящему. Но ты не любишь меня больше. Давай перестанем притворяться. Мы уже давно не живем как настоящие супруги.
— Ты хочешь развестись?
— Да. И чем быстрее, тем лучше.
— А как насчет нашего ребенка? Мы не можем так с ним поступить. Это несправедливо.
— Он уже не такой маленький. И он чувствует, что между нами что-то происходит. Так что оставь эту старомодную чушь о совместной жизни ради детей.
— Сара, — решительно ответил он, — я не позволю тебе сделать это.
— Ты не позволишь?
Она смотрела на него, едва сдерживая злость.
— Ты, может, думаешь, что я ручная обезьянка или домашняяя собачка. Поэтому, перевожу это в благопристойную непонятность научного языка,
Она знала, что попала прямо в цель. Контрольным ударом стало ее произнесение римской формулировки для развода, которую, как они оба знали,
Тед позвонил в дверь на Грэшем-роуд в начале шестого. Фелисити была рада его видеть, но удивилась чемоданам, которые он принес с собой.
— Ты выглядишь, словно собираешься уезжать из города. Это правда?
— Нет, — смущенно ответил Тед. — Сара выгнала меня из дома. Можно мне остаться у тебя на ночь?
— Да, — улыбнулась она. — Думаю, у меня найдется местечко для тебя и твоих книг.
Но как только он вошел, она дала понять, что время его пребывания здесь ограниченно.
— Знаешь, Тед, я рада, что могу помочь тебе с твоими сложностями. Но я надеюсь, ты не планируешь задерживаться здесь на долгое время?
— Как думаешь, ты могла бы потерпеть мое присутствие, скажем, пару недель? — спросил он с самой очаровательной своей улыбкой.
— О нет, Тед, — ответила она. — Два-три дня, не больше.
— Слабое утешение. А как же соседка Дженни и ее мотоциклист…
— Да, но это совсем другое, — пояснила Фелисити.
— Почему же?
— Потому что я терпеть не могу неприятности.
На следующее утро в больнице они старались ничего не говорить, чтобы не беспокоить выздоравливающего сына. Но когда они вышли из палаты в обеденное время, Сара холодно сказала:
— Давай пройдем куда-нибудь, где мы сможем поговорить с глазу на глаз.
Преодолевая отчаяние, он надеялся, что они еще смогут примириться. Но это заблуждение довольно быстро развеялось.
Сара просто хотела изложить суть того, что касалось их развода. И только эмоциональное истощение, усугубленное усталостью после ночи на диване у Фелисити, удерживало его от возражений, когда она, казалось, говорила ему, а не с ним. Она ничего не обсуждала и не вела переговоры. Она диктовала условия.
Сара не хотела алиментов. Она знала, что он должен взять на себя львиную долю оплаты содержания ребенка. И то в разумных пределах, ведь пока не придется платить за обучение. Она планировала оставить Тедди в той же государственной школе в следующем году.
— Ты хочешь остаться в Оксфорде?
— Да, — холодно ответила она. — Но это уже не твое дело.
— Ты извини, Сара, — возмущенно сказал он, — но я не собираюсь позволить тебе держать сына за океаном, вдали от меня. Кроме того, черт возьми, что ты собираешься тут делать?
— А что делают люди в Оксфорде, если они не работают на автомобильном заводе? — с сарказмом спросила она. — Как бы возмутительно тебе это ни показалось, я собираюсь получить степень. Я с отличием закончила Рэдклифф, если ты помнишь о таких древних событиях. Ты сможешь видеться с Тедом на Рождество и летом.
— А как насчет стоимости билетов через Атлантику, Сара?
— Расслабься. Я буду проводить Рождество с семьей в Коннектикуте. И прежде, чем мы перейдем к следующему пункту, давай проясним одну вещь. Я не позволю, чтобы из-за этого у него осталась психологическая травма. Я никогда не скажу ему плохого слова о тебе. Обещаю. Я позабочусь о том, чтобы вы проводили вместе как можно больше времени.
— А что, если я попытаюсь бороться в суде за то, чтобы он остался со мной? — спросил он, блефуя, словно при игре в покер.
— Даже не пытайся, — бесстрастно ответила она. — Адвокаты моего отца сделают из тебя отбивную.
Тед Ламброс пил всю обратную дорогу через Атлантику. Предлог для того, чтобы напиться, был интеллектуально мотивирован. Он был основан на известном изречении Вергилия «Varium et mutabile semper femina» 128. Или же, в вольном переводе: «Все женщины — непредсказуемые стервы».
Тед позвонил мне сегодня с невероятной новостью о том, что они с Сарой расстались.
Боже, у брака нет будущего, если эти двое не смогли ужиться вместе. Никаких подробностей по телефону он не сообщил, но я полагаю, что получу детальный отчет, когда он приедет сюда в следующие выходные. (Я должен был пригласить бедолагу. Его голос звучал так одиноко.)
Тед представления не имел о том, какие муки его ожидают впереди. Развод плох при любых обстоятельствах. Хотя и говорят, что он сильно влияет на детей, я лично считаю, что больше всего страдают отцы.
Как, например, в моем случае: я могу проводить время с детьми в выходные — но от того совершенно нет толку, поскольку оба они находятся в пансионе, и только летом я могу видеться с ними на каникулах.
Быть родителем, как я обнаружил, это не просто работа на полставки. Это похоже на полет акробата на трапеции. Стоит только отпустить перекладину, как ты упадешь вниз и не будет ни единого шанса вернуться наверх.
Зимние месяцы я провожу, планируя каждый день лета, чтобы Энди и Лиззи было со мной интересно. Я намечаю экскурсии, на которые мы можем поехать — например в Канаду, — и связываюсь с родителями других детей, которых мы приглашаем с собой за компанию. Но даже в лучшем случае я остаюсь для детей только главным советчиком с исключительно почетным званием «Папа».
В своем юном возрасте Энди уже говорит, что его поколению противно наше военное присутствие во Вьетнаме. И по каким-то причинам, видимо, он винит в этом меня. Можно подумать, что я лично сбрасывал напалм на ни в чем не повинных мирных жителей.
— Ребята в школе говорят, что эта война нужна Уолл-стрит, — говорит он, будто я и есть вся Уолл-стрит, а не рядовой банковский служащий.
Я стараюсь дать ему понять, что я на его стороне. Что я на самом деле помогал организовывать важный антивоенный марш. Но он лишь отвечает: «Это все чушь собачья».
Когда я прошу его так не выражаться, он огрызается и говорит, что я тоже так выражаюсь, а значит, я ханжа и лицемер, как и все мое поколение (значит, я теперь — целое поколение!).
Думаю, в глубине души он скучает по мне, потому и строит из себя крутого парня, притворяясь, что ему не нужен отец.
Я изо всех сил стараюсь пробить броню его враждебности, но одного месяца в штате Мэн на это просто не хватает. Он не верит в то, что я его люблю.
С Лиззи тоже нелегко. Она часто хандрит, сбегает из дома, чтобы погулять в одиночестве, и не позволяет мне идти с ней. Время от времени я стараюсь разговорить ее, но ей и это не нравится. Но, по крайней мере, ее доводы личные, а не политические, как у Энди.
— Если бы ты действительно любил нас, вы с мамой бы не развелись. Я ненавижу пансион. Он словно дом для сирот, хотя и разодетых в модные шмотки. Во всем классе, наверное, только у пяти девчонок есть оба родителя.
После нескольких таких разговоров я приложил все усилия, чтобы убедить Фейт позволить мне оформить опекунство над Лиззи — у дочери было бы подобие дома и она могла бы ходить в обычную школу.
Но Фейт не была бы Фейт, если бы уступила. Не понимаю, почему она так меня ненавидит. В конце концов, она же обручилась с каким-то магнатом из Сан-Франциско (желаю бедняге удачи).
В стремлении вернуть детей себе, я подумывал снова жениться. Но не встретил еще ту, ради которой можно было бы отважиться на это дело во второй раз.
Тед сказал по телефону, что все к лучшему, хотя ему и больно. Он не догадывается, насколько он ошибается.
Дело не в том, что потерял жену. И не в том, что потерял сына, — я вас уверяю, это так и будет.
Он потерял то единственное, что придает смысл всему, что мы делаем.
Это было в конце января 1973 года. Джордж Келлер стоял на ступенях, ведущих к Правовому центру Джорджтауна.
Часы пробили полдень, и студенты начали нестройной толпой покидать здание. Среди них была и Кэтрин Фицджеральд, к которой он робко подошел.
— Кэти…
— Прощай, Джордж, — сказала она, отворачиваясь от него.
— Пожалуйста, подожди. Давай поговорим, хотя бы несколько минут.
— Я не в настроении вступать в переговоры с противником — даже на шестьдесят секунд, доктор Келлер.
Она пошла быстрым шагом.
Он побежал за ней, стараясь не отстать.
— Пожалуйста, Кэти, — настаивал он, — если Америка и Северный Вьетнам смогли помириться, почему не можем мы?
Она резко обернулась к нему.
— Джордж, теперь, после подписания договора о прекращении огня, вы с Генри превратились в международных героев. Так зачем тебе возиться с единственным человеком в мире, который продолжает считать тебя ничтожеством?
— Потому что ты — единственный человек, который мне небезразличен.
— Ты действительно считаешь, что я поверю в эту чушь?
— Я надеялся, что ты по крайней мере меня выслушаешь. Я имею в виду, ты же практически дипломированный юрист. Даже преступники имеют право говорить в свою защиту. Может, все же выпьешь со мной кофе?
Она вздохнула.
— Хорошо, но только одну чашку.
— Как ты узнал, где меня искать? — спросила она. — Прослушиваешь мой телефон?
Он в ужасе покачал головой.
— Зачем ты так, Кэти. Я спросил у твоих старых друзей в СНБ.
— Если бы они были моими друзьями, они сказали бы, что я не хочу тебя видеть.
Как и его наставник в переговорах, Джордж был неутомимым дипломатом. Он решил сменить тактику.
— Послушай, Кэти. Я понимаю, что был черствым. А также нечестным. Но я усвоил этот урок, честное слово. Все эти месяцы в одиночестве я только и делал, что обвинял себя за недоверие к тебе.
— Если до конца быть честным, то ты не слишком доверяешь даже себе. В этом твоя проблема, Джордж.
Он впервые не услышал в ее голосе враждебности.
— Ты не готова поверить, что человек может измениться за три года?
— Чтобы поверить, я должна убедиться, — ответила она.
— Может, ты разрешишь мне попробовать доказать тебе это? — умолял он.
Она быстро допила кофе и встала.
— Знаешь, мне нужно готовиться, впереди сложные экзамены. Если ты настроен серьезно, позвони мне в начале следующего месяца, чтобы я могла с тобой встретиться, не думая о деликтах и контрактах.
— Что ж, логично, — ответил он. — Могу я проводить тебя в библиотеку?
— Было бы лучше, если бы ты этого не делал. В университете вы с Генри все еще персоны нон грата.
Они снова начали видеться. Сначала раз в неделю — оба сдерживали свои чувства. Но постепенно Кэти стала признаваться себе, что Джордж действительно искренне старается исправить все, что было в их прежних отношениях не так.
Впервые он открыто говорил о своем детстве. О том, что значило для него покинуть страну, которую он любил. О приезде в незнакомое место без родных и друзей, где не с кем перекинуться хотя бы парой слов на родном языке. О своем отчаянном стремлении ко всему приспособиться. Однако же он не раскрывал всей информации. Об отношениях с отцом он только вскользь упомянул, что они были «натянутыми». Об Анико он не сказал ничего.
Ей было трудно понять, откуда у него такая подозрительность к людям, прямо на инстинктивном уровне, и он рассказал ей о своих переживаниях в первый день пребывания в Америке. Он находился в постоянном страхе и был совершенно сбит с толку. У него до сих пор оставалась угнетающая паранойя по поводу шпионов повсюду.
В общем, он рассказал ей правду — но не всю. И его откровенность, пусть и частичная, дала Кэти право позволить себе полюбить его снова.
— Кто твой лучший друг, Джордж? — спросила она во время одной из воскресных прогулок.
— Не знаю, — небрежно ответил он. — Полагаю, у меня его никогда не было.
— Даже в детстве?
— Нет, я всегда был волком-одиночкой. Просто жизнь в стае не для меня.
Она помолчала, затем мягко сказала:
— Знаешь, в голове не укладывается. Мы уже так долго любовники, но так и не стали друзьями. По крайней мере, ты не считаешь меня другом.
— Конечно, считаю, — запротестовал он.
— Из тебя паршивый свидетель, доктор Келлер. Ты только что изменил свои показания при перекрестном допросе. Сначала ты ответил, что у тебя нет лучшего друга.
— Кто же я для тебя? — добродушно спросил он. — Подопытный кролик для отработки методов допроса в зале суда?
— Нет, Джордж, ты — мой друг. И я хотела бы быть твоим.
— Кэти, ты самая удивительная девушка в мире. Я просто не понимаю, что ты нашла в таком айсберге, как я.
— Во-первых, у тебя совершенно электризующий ум. К тому же ты очень привлекательный мужчина. Но главное, ты пробудил нечто такое в моей душе, что мне очень хочется сделать тебя счастливым.
Он остановился и обнял ее.
— Кэти, — ласково сказал он. — Я люблю тебя.
— Нет, — прошептала она. — Пока нет. Но ты обязательно полюбишь.
В июне Кэти окончила юридический факультет и сдала экзамен в адвокатуру Мэриленда, что позволило ей заниматься юридической практикой в Вашингтоне в течение полугода. Несмотря на прибыльные и заманчивые предложения, которые ей делали, начиная от государственных служб и заканчивая частными предприятиями (женщины-профессионалы были очень востребованы в 1973 году), она присоединилась к службе защиты прав потребителей, в народе известной как «рейдеры Нейдера».
— Почему ты хочешь работать в такой нелепой организации? — спросил ее Джордж и шутя, и удивляясь. — Ты же легко могла бы устроиться адвокатом в офис министра юстиции.
— Понимаешь, Джордж, — объясняла она, — несмотря на то, что я родилась и выросла в Вашингтоне, я все еще оптимистка. Но я уже не настолько сумасшедшая, чтобы мечтать сделать весь мир совершенней. Мое донкихотство закончилось, когда я ушла из СНБ. По крайней мере, мы с группой Ральфа можем сделать какое-то осязаемое благо и я могу увидеть лица тех людей, которым помогаю.
— Удивительно, — с любовью и восхищением произнес он. — Ты самая большая идеалистка, какую я встречал.
— А ты самый большой прагматик.
— Это то, что делает нас хорошей парой. Мы как в стишке «Джек Спрэт»[128].
— Только они были женаты.
— Без комментариев, — улыбнулся он.
— И не нужно, — уверенно ответила она. — Однажды утром ты проснешься и осознаешь, насколько важна я была бы для твоей карьеры, и попросишь моей руки.
— Ты думаешь, что так я принимаю решения?
— Да. И есть, наверно, только одна причина, по которой ты этого не сделаешь.
— Какая?
— Тем, что я знаю, что тобою движет.
Успех освещал Дэнни Росси, как нимб. Он был богат и знаменит. В его жизни хватало похвал, в доме — трофеев, а в постели — красавиц. У него было все, чего может желать человек.
Кроме брака.
Однажды вечером в начале весны 1973 года, когда шофер встретил его в аэропорту, Дэнни приказал ему как можно быстрее мчаться на Брин-Мор. Он бросился домой, чтобы рассказать последние новости — ему предложили пост директора в Лос-Анджелесской филармонии. На самом деле, оркестр так сильно стремился к этому, что позволил ему сохранить также и работу в Филадельфии. Он станет работать трансконтинентально.
— Это супер, папа! — воскликнула Сильвия. — Значит, мы переедем в Калифорнию?
— Было бы хорошо убраться подальше ото льда и снега. Но вообще-то решать нашей маме.
Он посмотрел на Марию. Она сидела с каменным лицом. И ничего не говорила.
— В чем дело, дорогая? — спросил он за ужином, когда из-за стола ушли дети.
— Дэнни, — медленно сказала она. — Нам нужно поговорить.
— О Калифорнии?
— Нет. О «мисс Роне».
— О ком?
— Пожалуйста, Дэнни, хватит изображать святую невинность. Ее колонка печатается даже в таком захолустье, как Филадельфия.
— Ну и какие же скандальные сплетни она распространяет сейчас?
— О, ничего скандального, — саркастически ответила Мария. — Просто немного пикантных подробностей о том, как известный композитор-пианист что-то мило нашептывает Ракель Уэлч в ресторане Малибу.
— И ты действительно веришь в эту чушь?
— В чем я не уверена, так это в том, чей рекламный агент написал эту статью.
— Минутку…
— Нет, маэстро, — возразила она, — на этот раз выслушай меня. Все эти годы я пыталась закрывать глаза, потому что чувствовала, что в этом есть и моя вина. Я имею в виду, что тебе нужны были эти мелкие интрижки, потому что я была неопытна и не могла удовлетворить тебя. Но зачем тебе делать это публично? Ты уже доказал всему миру свою мужественность — почему ты никак не докажешь ее себе?
Повисла пауза. Дэнни спокойно спросил ее:
— Что вдруг нашло на тебя?
— Это не вдруг. Я наконец размотала клубок своего терпения.
— Мария, мы проходили через это раньше. Я никогда не претендовал на звание бойскаута. Но я все еще считаю себя хорошим мужем. Разве я не забочусь о тебе и детях?
— Только материально. Твои дочери изголодались по отцовскому вниманию, чего, как я посмотрю, ты не замечаешь. И я в ужасе жду момента, когда они впервые обнаружат твое имя в колонке сплетен.
У Дэнни было запланировано два концерта на следующий день, поэтому он попытался успокоить ее.
— Дорогая, ты знаешь, что есть только один человек в мире, которого я люблю, не так ли?
— Конечно, — подхватила она. — Себя. — Затем устало добавила: — Я так больше не могу.
Наступила еще одна пауза.
— Ты хочешь развода?
Она снова рассердилась.
— Любая нормальная женщина хотела бы этого, верно? Но мы еще и католики — я, во всяком случае. И кроме того, это отразится на наших девочках.
— И к чему же это приведет?
— К раздельным спальням.
Он изумленно посмотрел на нее.
— Ты шутишь? Ты же не хочешь сказать, что наша сексуальная жизнь закончилась?
— Друг с другом, во всяком случае, да.
Ее намек вывел Дэнни из себя.
— Ты хочешь сказать, что намерена заводить интрижки?
— Можешь назвать мне хоть одну причину не делать этого?
Он хотел сказать ей, что она жена и мать. Но ведь и он сам был мужем и отцом. И тем не менее он был в ярости.
— Мария, ты не можешь так со мной поступить! Не можешь!
— Дэнни, не тебе судить, могу я или не могу. И тебя не касается, что я буду делать.
К весне 1972 года Джейсон Гилберт принял участие в стольких операциях «Сайерет Маткаль», что Цви настаивал, чтобы он взял отпуск и «вспомнил, что такое нормальная жизнь».
Он вернулся в кибуц и наконец сблизился со своими сыновьями, одному из которых, Джошуа, к тому времени было уже пять, а Бену три.
Он обнаружил, что может получать радость от семейной жизни и даже от возни в гараже.
— Что ты делаешь с грузовиком, папа? Он разве сломан?
Джейсон посмотрел из-под капюшона, чтобы поприветствовать своего первенца.
— Не такой уж и поломанный. Я делаю то, что в Америке называется «оживить».
Мальчик рассмеялся.
— Как смешно! Разве можно оживить машину?
— Нет,
— Очень.
Джейсон поднял мальчика, держа над открытым капотом автомобиля.
— Видишь? Это называется карбюратор —
В течение следующих трех дней Джейсон с удовольствием посвящал старшего сына в основы автомобильной техники. Шутя, он сказал Еве:
— Он будет самым молодым гонщиком в Галилее.
Так как его собственным воспитанием занималась куча специалистов, Джейсону особенно нравилось самому учить всему своих сыновей.
С Джошем в качестве «ассистента профессора» он учил младшего сына плавать в бассейне.
— Двигай ногами, Бен, у тебя здорово получается. Скоро ты станешь плавать, как настоящая рыба.
— Я не рыба, папа, я — мальчик!
Ева сидела в тени ближайшего дерева неподалеку, довольно улыбаясь и молилась, чтобы это идеальное лето никогда не заканчивалось.
Иногда она готовила простой обед для них двоих в бунгало. Они открывали красное вино, которое Йосси выменивал на апельсины в мошаве неподалеку. Брак и материнство сильно изменили Еву. Она стала спокойной, как никогда раньше. Она улыбалась. И даже осмеливалась чувствовать себя счастливой.
В середине июля Айзек Стерн, скрипач, приехал в Веред ха-Галил с концертом. К тому же он оставил несколько своих последних альбомов в библиотеке кибуца.
Когда Ева взяла одну из них, чтобы послушать на проигрывателе, Джейсон заметил, что концерт Мендельсона для скрипки был записан с сопровождением Филадельфийского оркестра под управлением Дэниела Росси. Это вызвало шквал воспоминаний о днях в колледже.
Ева подошла и взяла его за руку.
— Тоскуешь по дому, любимый?
— Да, иногда, — признался он. — По всяким глупостям типа мирового турнира, Суперкубка — и даже по матчам между Гарвардом и Йелем. Когда-нибудь я возьму тебя на один из них. Это приятное развлечение — они бьются насмерть, но никто не умирает.
— Когда поедем? Я могу собрать вещи за пятнадцать минут.
— Когда наступит мир, — ответил он. — Тогда мы все вчетвером отправимся увидеть Гарвард.
— И Диснейленд, надеюсь.
— Естественно. Мы посетим все культурные достопримечательности.
Он повторил условие:
— Когда наступит мир.
— Я думаю, к тому времени мы будем слишком старыми, чтобы путешествовать, Джейсон.
— Ты пессимистка, дорогая.
— Нет, я реалистка. Поэтому хочу, чтобы ты назвал мне хотя бы приблизительную дату.
— Ладно, ладно. Я глава нашего выпуска. Я должен буду появиться на двадцать пятой годовщине.
— Когда она будет?
— О, через каких-то одиннадцать лет.
— Отлично. — Она улыбнулась. Отсутствие иронии его удивило.
— То есть ты готова ждать так долго?
— Да. Удачное время. Будет ровно год до призыва Джоша в армию.
— Ты уже просчитала наперед?
Она кивнула.
— Каждая израильская мать думает об этом, когда у нее рождается сын. Бену осталось четырнадцать лет.
Они оба немного помолчали, пытаясь свыкнуться с мыслью о том, что уже абсолютно точно известно, когда их малолетним детям придется идти на войну.
Джейсон встал и нежно обнял ее.
— Дорогая, когда я вернусь в «Сайерет», вспомни этот разговор. Я хочу, чтобы наши мальчики держали в руках теннисные ракетки, а не винтовки.
— А я хочу, чтобы и мой муж мог играть в теннис.
Так как Цви не назвал ему сроков, Джейсон планировал отдохнуть от службы полгода. Но этот счастливый период в его жизни продлился менее трех месяцев.
Утром 5 сентября 1972 года восемь террористов из «Черного сентября» ворвались в помещения сборной Израиля в Олимпийской деревне в Мюнхене, расстреляли двух спортсменов на месте и захватили девять человек в заложники.
После первого же упоминания об этом по радио Джейсон помчался обратно в часть. Он знал, что в этом инциденте потребуется опыт бойцов «Сайерета».
Группа немедленно собралась и была готова к вылету. Но на запрос Моше Даяна о том, чтобы израильские коммандос спасли своих соотечественников, немецкие власти отказали.
Когда стало известно, что немецкий штурм не удался и все израильские заложники убиты, бойцы «Сайерета» были полны ярости и отчаяния, воспринимая это известие очень болезненно.
Только полнейший самоконтроль позволял Цви говорить спокойно.
— Мы выясним, кто из террористов спланировал это. И мы отомстим им всем.
На что Джейсон ответил просто:
— Я возвращаюсь к работе.
У разведки не ушло много времени на то, чтобы определить личности организаторов теракта на мюнхенской бойне. Одним из главных был Абу Юсеф, глава разведки «ФАТХ» и близкий заместитель Ясира Арафата. Разведка определила расположение его квартиры в Бейруте, откуда он управлял операцией.
Цви и его сослуживцы приступили к разработке и осуществлению плана ликвидации. Организация также решила воспользоваться своим кратким присутствием в ливанской столице, чтобы свести счеты еще с несколькими террористами, убившими израильских граждан.
Вечером 10 апреля Джейсон был одним из десяти человек, севших в патрульный катер, который пересек Средиземное море и остановился у берегов Бейрута. Они были одеты, как обычные туристы, гуляющие вечером по «городской Ривьере» Среднего Востока.
Они залезли в надувные лодки и бесшумно поплыли к берегу, где у домика с темными окнами их уже ждали автомобили, взятые напрокат службой разведки. Затем они отправились к месту назначения. Джейсон поехал к улице Рю-Халед-Бен-Аль-Валид. Он припарковался возле дома, знакомого ему по фотографии: там жил Абу Юсеф.
Все пятеро вышли из машины и вошли внутрь. Квартира была на третьем этаже, и ее охраняли двое вооруженных людей, которых Джейсон и Ури, другой спецназовец, планировали обезвредить до того, как они поднимут шум.
Но они действовали недостаточно быстро. Один из охранников успел выстрелить до того, как свалился на землю. К тому времени, как спецназ вынес дверь, лидер террористов успел забаррикадироваться в спальне.
Джейсон и другие разнесли дверь в щепки шквальным огнем. Войдя внутрь, они обнаружили убитого их пулями Абу Юсуфа и его смертельно раненную жену.
Джейсон едва окинул их взглядом, как Ури окликнул его:
— Полицейские машины подъезжают.
— Понял, — ответил он, быстро обшаривая стол главы террористов и хватая все документы, которые успел найти. — Пора убираться отсюда.
Когда они бежали вниз по лестнице, какая-то старушка высунулась из квартиры. Кто-то из спецназовцев от неожиданности выстрелил, и она рухнула на пол.
Выскочив на улицу, они швырнули ручные гранаты, чтобы отвлечь прибывающих жандармов, прыгнули в машину и помчались в сторону моря.
Остальные уже ждали на пляже. Увидев группу Джейсона, они кинулись в воду и забрались в лодки. Джейсон и его люди последовали их примеру и принялись яростно грести вперед.
А через несколько часов они были уже в штаб-квартире «Сайерет» в самом сердце Израиля.
Командир одной из других групп сообщал о том, что частично подорвал штаб террористов и в процессе застрелил нескольких бойцов. Второе подразделение атаковало остальные здания Организации освобождения Палестины, в том числе мастерские, где изготавливались бомбы.
Но именно результаты задания Джейсона беспокоили Цви.
— Что ж
Джейсон произнес медленно и взвешенно:
— Мы уничтожили того, кто спланировал «Резню в Мюнхене».
— Поздравляю…
— Но при этом убили несколько невинных людей.
После этого он замолчал.
—
— Да, но бомбардировщики летят на высоте нескольких тысяч метров. Они не видят их лица.
Цви обнял его за плечи и твердо сказал:
— Послушай меня. Ты — солдат, защищающий свою страну. Эти люди убивали израильтян и собирались убить еще больше. Ты спас сотни жизней. Может, тысячи. Ты должен гордиться собой.
Джейсон лишь покачал головой, вышел наружу, сел в свою машину и поехал на север в кибуцу.
Он прибыл туда рано утром, когда дети уже пошли в школу. Его сыновья, совсем еще малыши, увидели его и бросились обнимать отца.
Крепко прижимая к себе и целуя их, он подумал: «Вы двое — единственное оправдание всем этим убийствам. Может, когда вы вырастете, этот мир наконец образумится».
Две недели спустя Цви позвал Джейсона к себе в кабинет. Он довольно улыбался:
— Есть одна операция, которая, я думаю, тебе даже понравится.
— Сомневаюсь, — саркастически ответил Джейсон.
— Нет, правда. Это привлечет твою гарвардскую натуру. Дело связано с поездкой в Америку. Наше государство обеспокоено ухудшающейся репутацией Израиля, особенно среди молодежи — так называемых «новых левых». Нам нужны несколько красноречивых ораторов, чтобы проехать по кампусам и, может, даже поговорить с еврейскими группами и поднять их моральный дух.
— Я не мастер произносить речи, — ответил Джейсон.
— Но у тебя приятный американский акцент. Это поможет. Кроме того, я помню, что, когда мы только встретились, ты обладал особым обаянием.
— Вот именно — «обладал».
— В любом случае, можешь взять с собой Еву, когда поедешь на неделю в Иерусалим, где в Министерстве иностранных дел оформят твои документы. Отнесись к этому как к отпуску,
Прогуливаясь по улицам Иерусалима, Ева вспомнила, что, когда Джейсон только приехал в Израиль, они смогли посетить лишь одну половину города.
— Ты можешь упомянуть это в своем рассказе, — предложила она. — Когда Иордания контролировала Старый город, они не только не пускали евреев в их священные места, но и устраивали конюшни в наших синагогах. В мире должны признать нашу заслугу — мы обеспечили здесь свободу вероисповедания.
— Ева, как и все остальное, мир не считает это нашей заслугой.
— Но я все равно горжусь этим, — настаивала она.
— Хорошо, — улыбнулся он. — Тогда, может, ты поедешь и произнесешь речи вместо меня?
Джейсон прилетел в Нью-Йорк в конце мая. Впервые почти за десять лет он ступил на американскую почву. И это было приятно. По крайней мере, сейчас. Он находился на родине, по которой он иногда безумно скучал. Но здесь был и дом его родителей — на расстоянии звонка всего за десять центов.
Последние несколько дней перед отъездом он мучился мыслью о том, как поступить с родителями, и, обсудив это с Евой, так и не пришел ни к какому приемлемому решению. Она считала, что ему стоит поехать на Лонг-Айленд и повидаться с ними. В беседе с глазу на глаз можно сразу все решить. Они смогут посмотреть ему в глаза и понять его выбор. Это могло бы все изменить.
Однако сказать это ей было легче, чем ему сделать. Он знал, что разбил родителям сердце. И прав он был тогда или нет, все равно чувствовал себя виноватым.
Однако его разум терзал один разговор с Евой:
— Ты так и будешь мучиться в душе, пока не помиришься с родителями. Так или иначе, ты должен освободить себя, иначе ты так и не повзрослеешь.
— Но мне уже почти сорок, — возразил он.
— Тем более пора стать по-настоящему взрослым, — ответила она.
И все же в тот день Джейсон сидел в своем гостиничном номере и никак не мог снять телефонную трубку. Вместо этого он надел свой новый легкий костюм и пошел прогуляться. Он уверял себя, что направляется к Пятой авеню лишь затем, чтобы посмотреть на роскошные вещи в витринах, которые не может себе позволить ни один израильтянин. Но когда он дошел до Сорок четвертой улицы, он понял, что сюда его привел Гарвардский клуб.
Он уже многие годы не оплачивал членские взносы, но уговорил пустить его, сказав, что наверху в спортзале его ждет Эндрю Элиот.
Он поднялся на лифте на пятый этаж и просмотрел в журнале записей, какие часы на игру в сквош были заняты в тот день. Естественно, в пять часов корт займет «Э. Элиот, 58-й год».
Он взглянул на часы — ждать осталось всего двадцать минут.
Эндрю не мог поверить своим глазам. Он пришел в восторг.
— Бог мой, Гилберт! Да ты совсем не изменился. Мы все лысеем и отращиваем брюхо, а ты выглядишь, как чертов первокурсник. В чем твой секрет?
— Попробуй послужить десять лет в зоне боевых действий, Элиот.
— Нет уж, спасибо. Лучше буду толстеть в безопасности. Хочешь сыграть в сквош? Можешь воспользоваться моим кортом и в придачу моим соперником — он всего лишь полноватый фондовый брокер.
— Спасибо. Я с удовольствием, если дашь мне какую-нибудь форму.
— Без проблем, старина, — весело ответил Эндрю. — Поужинаем потом вместе?
— Разве жена не ждет тебя домой? — поинтересовался Джейсон.
— Нет, не ждет. Не будем об этом.
Было здорово увидеть Джейсона Гилберта спустя столько лет. И слегка неловко.
С одной стороны, он практически не изменился внешне. По-прежнему выглядит, как двадцатилетний спортсмен, отчего я еще больше чувствую себя старым тюфяком.
И все же он стал совершенно другим человеком. Я пытаюсь подобрать подходящее слово, но единственное слово, что приходит мне на ум — «печальный». Хотя он явно счастлив в браке и обожает своих детей, он, похоже, потерял прежний вкус к жизни. Конечно, он постоянно улыбался, когда мы вспоминали о наших прошлых выходках. Но он ни разу не засмеется. Кажется,
Естественно, я представляю себе, сколько он пережил за эти несколько лет такого, о чем ему не хочется вспоминать сейчас. Когда убивают твою невесту, а сам ты находишься в эпицентре вооруженного конфликта, у тебя есть все причины быть мрачным. Но я почувствовал, что его беспокоит что-то еще, и постарался вытянуть это из него. В какой-то момент он сказал: «Я не знаю, что мне делать, Энди».
Это меня потрясло, ведь я всегда считал, что если на нашем курсе и есть тот, кто действительно знает, что ему делать, то это Джейсон. Ведь он был таким целеустремленным всегда, готовым пожертвовать кучей наград, собранных им на своем пути, — лишь бы только его допустили к участию в Американских крысиных бегах. В сущности, он был лучшей крысой во всей нашей чертовой стае.
Я догадался, что так на него давит, когда упомянул, как вся пресса — и даже простые обыватели — восхищаются подвигом израильской армии во время Шестидневной войны. Эта победа захватила умы американцев, словно битва Давида и Голиафа.
На что он ответил, что пресса, должно быть, приукрасила события. Потому что, как бы ты ни верил в то, за что сражаешься, забирать жизнь другого человека — это ужасно. Ему было тяжело жить с мыслью о том, что где-то в мире есть дети, которые стали сиротами по его вине.
Я сказал, что быть солдатом очень трудно, если у тебя такие мысли.
Он взглянул скорбным взглядом, и меня пробрало до самых пят, и тихо произнес:
— Невозможно быть военным и оставаться человеком.
До этого момента я был уверен, что, как и другие наши однокурсники, я испытываю тяготы жизни — рухнувшая карьера, кредиты, разводы, суды из-за опеки, непокорные дети и все то, из чего, как я считал, складывается кризис среднего возраста.
Но в отличие от нас, все еще стремящихся к славе и богатству, Джейсон хочет лишь одного — остаться человеком.
И он совсем не уверен, что у него получится.
В свою первую неделю в Нью-Йорке Джейсон не менее двенадцати раз выступал перед разной публикой. Число его слушателей варьировалось от нескольких политических лидеров до примерно тысячи представителей «Друзей Израиля», собравшихся за официальным завтраком в отеле «Билтмор».
На той встрече были не только «друзья». В отведенное для вопросов время несколько сторонников «новых левых» напали на него с бурной критикой за то, что он представляет «империалистическую страну». Он спокойно ответил, что Израиль стремится стать вовсе не империей, а такой демократической страной, как и остальные. И по его личному мнению, непременно уступит территорию арабам, если те признают право страны на существование.
Еще долгое время люди толпились у трибуны. Разговаривали с ним. Пожимали ему руку. Желали удачи. Наконец, осталась только одна супружеская пара.
Он оказался лицом к лицу со своими родителями.
Каждый из них боялся заговорить первым. Но все было понятно по тому, как они смотрели друг на друга. Они — с восхищением и нежностью. Он — с облегчением и любовью. Все трое — со страстным желанием примириться.
— Привет, мам, пап. Я рад… повидаться с вами.
— Замечательно выглядишь, Джейсон, — нежно сказала его мать.
— Да, видимо, опасность идет мне на пользу, — ответил он. — Вы и сами хорошо выглядите. Как Джули?
— У нее все хорошо, — ответил отец. — Живет в Калифорнии. Вышла замуж за адвоката из Санта-Барбары.
— Она счастлива?
— На самом деле, этим летом они с Самантой переезжают. Когда завершится бракоразводный процесс.
— Опять?
Отец кивнул.
— Джули не изменилась. — Затем он осипшим голосом добавил: — Мы… Мы очень скучали по тебе, сынок.
Джейсон спрыгнул со сцены и обнял родителей. Долго они стояли так, прижавшись друг к другу.
— У тебя будет время заехать домой? — спросила у него мать.
— Конечно, с удовольствием.
На следующий вечер за ужином он показал родителям фотографии Евы и их двух внуков. Они были растроганы, увидев их, и невероятно рады, что у него такой счастливый брак.
— Мы можем оставить несколько фотографий себе? — спросила мать.
— Берите все, — ответил Джейсон.
И затем признался:
— Для вас я их и привез.
В начале двенадцатого его мать сказала, что утомилась, и ушла спать. Джейсон впервые за десять лет остался наедине с отцом.
Джейсон заговорил первым.
— Пап, я знаю, сколько боли причинил тебе и маме…
— Нет, — перебил его отец. — Если кто-то и должен просить прощения, то начну я. Я не отнесся с уважением к твоим взглядам, и я был не прав.
— Хватит, пап.
— Нет, дай мне договорить. Ты преподал мне урок о нашем духовном наследии. Я понял, что можно быть стопроцентным американцем, оставаясь при этом евреем. Шестидневная война заставила измениться многих — таких, как я. Я вдруг почувствовал такой прилив гордости…
Он замолчал. Джейсон не знал, что сказать. Его отец продолжил, понизив голос:
— Уже тогда я знал, что ты был в самом эпицентре военных действий, и безумно переживал. — Он поднял голову. — Господи, сын, я так рад, что ты выжил и мы можем сидеть с тобой и беседовать.
Они обнялись.
Ева с мальчиками ждала прибытия его самолета в Тель-Авиве. Когда они обняли и расцеловали друг друга, малыш Бен спросил:
— Папа, ты привез нам какой-нибудь подарок?
— Еще как привез, Бенджи. Но лучший подарок вы увидите в октябре.
— И что это?
— Твои бабушка и дедушка.
— Идите поплавайте, — сказал Ричард Никсон Джорджу Келлеру. — Немного размяться не помешает.
Это был жаркий августовский день 1973 года в Сан-Клементе, штат Калифорния, где располагалась западная резиденция президента США. Президент обсуждал дела с Киссинджером, сидя по пояс в бассейне с неглубокой стороны. Джордж Келлер сидел рядом, делая заметки по просьбе Генри. («Запиши, чтобы я позвонил Помпиду в семь утра по Гринвичу».)
Никсон снова позвал Джорджа в бассейн.
— Спасибо, но боюсь, я не могу, господин президент, — неловко ответил Джордж. — Я даже не взял купальный костюм.
Никсон повернулся к Киссинджеру и пошутил:
— Генри, только не говори мне, что этот твой парень не умеет плавать.
— Конечно, умеет, господин президент. Он не получил бы диплом в университете, если бы не сдал зачет по плаванию — пятьдесят ярдов.
Доктор К. внимательно следил за тем, чтобы не произносить слово «Гарвард», только если это действительно не было нужно. У Никсона была боязнь этого учебного заведения еще с тех времен, когда он состоял в следственном комитете Джо Маккарти (и, естественно, его тогдашний президент Дерек Бок был во «вражеском списке» Белого дома).
— Что ж, ладно, — ответил президент. — Но пообещай мне, Джордж, что сделаешь пару заплывов перед ужином. Моя команда должна быть в отличной форме.
— Да, сэр, господин президент, — сказал он. — А сейчас, если позволите, я вернусь к себе — мне надо напечатать некоторые из этих писем.
Джордж аккуратно собрал свои бумаги, сложил их в дипломат и направился к гостевому домику, который выделили для сотрудников Белого дома.
Он не просидел за своим столом и пяти минут, как к нему, даже не постучавшись, зашел Киссинджер — в махровом халате.
— Джордж, — восторженно сказал он, — ты не поверишь, что сейчас сделал президент.
— Хорошее или плохое?
— Ну, это зависит от твоей точки зрения, мальчик мой, — ответил Киссинджер, расплываясь в улыбке. — Он только что попросил меня стать государственным секретарем.
— Вот это да! Поздравляю, Генри.
— Слушай, можно воспользоваться твоим телефоном? Хочу позвонить родителям и сообщить им.
Двадцать второго сентября в 11:06 в Восточном зале Белого дома доктор Генри А. Киссинджер принял присягу и вступил в должность пятьдесят шестого государственного секретаря Америки.
Джорджу Келлеру выпала честь оказаться среди немногих не относящихся к прессе людей, которые присутствовали на церемонии приведения к присяге. Ведь он был назначен специальным помощником нового государственного секретаря.
Слова благодарности, произнесенные Киссинджером, звучали искренне.
— Для всех других стран это непостижимо, что человек с моим происхождением стоит здесь, рядом с самим президентом Соединенных Штатов…
Джордж не мог не надеяться, что Америка откроет безграничные возможности и для человека с
— Генри, можете уделить мне пару секунд?
Сидя за своим столом, новый госсекретарь поднял взгляд и дружелюбно ответил:
— Конечно, Джордж. На какую очередную неразрешимую мировую проблему ты решил обратить мое внимание?
— Это не совсем проблема, а скорее загадка. Ты ведь знаешь, что я всегда поддерживал связь с Андреевым в посольстве России…
— Конечно. Наш лучший друг среди врагов.
— Так вот, он пригласил меня на обед в «Сан-Суси».
— Отлично, — улыбнулся Киссинджер. — Все, что осталось от политики разрядки, — это обед из нескольких блюд.
— Серьезно, Генри, — ответил Джордж, — он хочет познакомить меня с их новым атташе по культуре.
— Ах да, — сказал Киссинджер, обладавший практически фотографической памятью. — Тот самый, Якушкин.
Джордж кивнул.
— Как думаешь, чего он хочет?
— А это, мой дорогой мальчик, тебе и предстоит узнать. Но позволишь своему старому профессору дать тебе совет?
— Конечно, — согласился Джордж.
— Попробуй утиное филе. Там его готовят в ликере из черной смородины.
Это вашингтонский парадокс. При других обстоятельствах их можно было бы обвинить в предоставлении помощи и поддержки — в этом случае в виде обеда в ресторане высокой кухни — врагу. Но в американской столице это называется «гастрономической дипломатией».
Некоторые из людей президента, например Холдеман и Эрлихман, были постоянными клиентами «Сан-Суси», лучшего, по общему признанию, ресторана в шаговой доступности от Белого дома. И они вполне привыкли к тому, что высокопоставленных правительственных чиновников (и даже таких середнячков, как Джордж) здесь можно было увидеть за одним столом с представителями нации, которая считалась их смертельным врагом.
Это был не первый подобный опыт за время государственной карьеры Джорджа Келлера. Хотя он не мог понять почему, русскому посольству он, похоже, особенно приглянулся. Сначала он думал, что дело в его хорошем знании их языка. Но все их беседы велись на английском. И даже не приглушенным голосом.
Тем не менее он всегда следовал основным правилам и предоставлял ФБР «Запись беседы», в которой отмечал, какие темы они поднимали в каждом разговоре.
Вовсе не вызывающий подозрения пиетет, с которым Советы относились к Джорджу, даже укрепил его положение. Теперь некоторые стратеги в госдепартаменте и ЦРУ считали, что однажды он сумеет различить среди коммунистов потенциального двойного агента.
Стояла хорошая погода, и Джордж решил пойти к ресторану пешком — через Пенсильвания-авеню и по Семнадцатой улице.
Андреев, лысый мужчина среднего возраста в типичном для русского бесформенном сером костюме, помахал ему рукой, приглашая к столику. Другой мужчина, помоложе, в синем пиджаке и полосатом галстуке, встал, чтобы пожать ему руку.
— Дмитрий Якушкин, Джордж Келлер, — представил их Андреев. Потом весело добавил: — Будь с ним повежливей. Ему известно о Восточной Европе даже больше, чем нам.
— Постараюсь не ударить в грязь лицом, — сказал дипломат на безупречном английском.
Джордж не мог не подумать: «Боже, у него акцент не хуже моего».
— Что будете пить, «Кровавую Мэри» или крюшон? — спросил Андреев.
— Раз у них здесь отличная русская водка, я буду «Кровавую Мэри».
Андреев поднял три пальца, и метрдотель просто кивнул в ответ — объяснения не требовались.
Беседа была невероятно дружелюбной и на редкость поверхностной. Джордж пытался понять, в чем подвох.
Однако, когда принесли
Джордж кратко, но не строя из себя ура-патриота, рассказал о прелестях жизни в капиталистическом обществе и о том, как ему нравится Вашингтон, полный развлечений и прелестных женщин. О чем Дмитрий скоро и сам узнает.
В этот момент ему показалось, что он заметил искру в его глазах. «Может, он подойдет, — размышлял Джордж. — Может, таким способом он пытается узнать, какой будет жизнь бывшего коммуниста, если он перейдет на другую сторону».
По крайней мере, это был единственный вывод, который он смог предоставить в «Записи беседы» — он надиктовал ее своей секретарше, вернувшись с обеда.
Где-то около трех часов госсекретарь заглянул в кабинет Джорджа, сунув голову в дверь, и спросил:
— Ну?
— Ты был прав, Генри. Утка просто замечательная.
Через пять дней Якушкин позвонил Джорджу на работу, просто чтобы «не терять контакт», и сказал, что он был очень рад их встрече. Более того, он хотел пригласить Джорджа на ужин.
Они выбрали день и место — любимый ресторан русских на Висконсин-авеню с подходящим названием «La Rive Gauche»[130]. В госдепартаменте в шутку говорили, что это самое настоящее место для избранных. Потому что большую часть клиентов здесь составляли агенты ЦРУ, следящие за тем, как за кем-то следит КГБ, и наоборот.
Разговор снова был неофициальным. Но на этот раз в качестве напитка они выбрали марочное бордо — и довольно много. Оба держались несерьезно, делая вид, что они немного пьянее, чем есть на самом деле.
— Джордж, — просто обратился к нему Дмитрий, — этот город такой дорогой. Вам в госдепе хорошо платят?
— Неплохо, — ответил Джордж и, вспомнив, добавил: — Тридцать шесть тысяч.
— Сколько это в рублях? — спросил молодой русский.
— Я не знаю, правда, — с улыбкой ответил Джордж.
— Честно говоря, — засмеялся дипломат, — я и сам точно не знаю. Но, между нами, получать зарплату в долларах все равно лучше, да?
— В Америке другие деньги и не принимают, — сказал Джордж, чувствуя, что беседа движется к достаточно важной теме.
Джордж небрежно забросил мяч в русские ворота:
— Слушай, Дмитрий, тебе хватает твоей зарплаты?
Настала пауза. Двое игроков взглянули друг на друга, и русский искренне ответил:
— Если честно, я собирался спросить у тебя то же самое.
И Джордж подумал: «Вот козел. Он пытается завербовать
Тем не менее ему надо было сохранять спокойствие.
— С деньгами все в порядке, Дмитрий, — непринужденно произнес он. — Запросы у меня небольшие.
— Да, — сказал представитель Советов с какой-то таинственной ноткой в голосе, — видимо, тебе всего хватает. Так мы ничем не можем… помочь тебе?
Джордж понимал, что должен подыгрывать.
— Ценю ваше предложение, — едва не смеясь, ответил он, — но зачем вашему посольству помогать человеку вроде меня?
— Потому что тебя воспитывали марксистом и потому что иногда, наверное, ты тоскуешь по прошлому…
— Никогда.
— Я имею в виду не государственный строй, а страну. Неужели ты совсем не чувствуешь, что потерял корни?
— Я — американец, — твердо ответил Джордж Келлер.
Дмитрий на какое-то время задумался над его реакцией, а затем достал из кармана два тонких серебристых цилиндра.
— Сигару? — предложил он. — Гавайские. Мы привозим их с дипломатической почтой. Спорим, ты никогда таких не пробовал?
— Спасибо, не курю, — вежливо сказал Джордж.
Он хотел, чтобы наблюдатели из ФБР знали: из рук коммунистов он не примет даже сигары.
Якушкин зажег сигару и начал выдыхать небольшие колечки дыма.
— Доктор Келлер, — нарочито неспешно произнес он, — у меня имеется информация, которая может вас заинтересовать.
Из-за резкой перемены в тоне голоса русского Джорджу стало не по себе.
— Я всегда рад получить информацию от посольства России, — нервно улыбнулся он.
— Это касается состояния вашего отца, — сказал дипломат. — Я думал, вы захотите узнать, что…
— Я знаю, что отец преуспел в партийных делах, — раздраженно перебил его Джордж.
— Я имел в виду состояние его здоровья.
— Он болен?
— Рак легких.
— Понятно, — мрачно сказал Джордж. — Мне жаль это слышать.
— Естественно, это будет мучительно, — добавил русский.
— В каком смысле «мучительно»?
— Слушай, — словно по-братски утешая его, начал объяснять Дмитрий, — ты ведь эксперт по делам Восточной Европы и знаешь, в каком состоянии находятся венгерские больницы. У нас нет столько лекарств, как здесь на Западе. Поэтому неизвестно, сколько он проживет. Может, год. Может, несколько месяцев…
Якушкин вздохнул, как уставший от жизни доктор.
— Джордж, из-за этой несчастной гонки вооружений гуманитарные проблемы отходят на второй план. В Америке твоему отцу было бы намного комфортнее. Вы настолько опережаете нас в производстве — как там они называются? — анальгетиков.
— Я уверен, что у партийных чиновников нет недостатка в западных лекарствах, Дмитрий.
— Верно, — согласился русский. — Но, как нам обоим известно, должность твоего отца не так высока…
Он замолчал и выпустил еще одно колечко дыма от кубинской сигары.
— Я не понимаю, как все это связано со мной, — спокойно возразил Джордж.
— Ну, отец всегда отец, — улыбнувшись уголком губ, произнес Дмитрий. — Хочу сказать, на твоем месте я бы захотел ему помочь. По крайней мере, дать спокойно умереть. Возможно, я сумею оказать содействие.
— Так окажи.
Настала пауза, словно перерыв между раундами боя. Якушкин ответил просто:
— Это так не делается.
— На что ты, интересно, намекаешь?
Дмитрий подлил в бокал Джорджа вина и затем дружелюбно заверил его:
— Умоляю, Келлер, если ты думаешь, что я попрошу тебя шпионить за кем-то, то ты глубоко ошибаешься.
— Но что-то ведь вы от меня хотите, — резко ответил Келлер.
— Да. И это совершенно законно. Просто одно дело погрязло в бюрократии вашего государства, и нам надо сдвинуть его с мертвой точки. Мы уже несколько месяцев пытаемся получить кое-какое оборудование…
— Которое, судя по всему, я должен для вас украсть, — перебил его Джордж.
— Нет-нет. Это небольшое устройство, которое мы хотим купить. Слышишь,
— И я должен надавить на них?
— «Надавить» — слишком сильно сказано, — ответил дипломат. — Я бы сказал «легонько подтолкнуть». Слушай, просто проверь сам, что «Тейлор RX‑80» не представляет никакой военной ценности. Не спеши, разузнай все и потом позвони мне. В любом случае, я отлично провел вечер.
— Я тоже, — сказал Джордж, стараясь сохранять самообладание. — Большое спасибо.
В своей «Записи беседы» для ФБР касательно его второй встречи с Дмитрием Якушкиным, атташе по культуре при советском посольстве, Джордж Келлер кратко отметил:
Но тем не менее в последующие дни Джорджа преследовали мысли об отце, которого он ненавидел. Мысли об отце, который мучился в будапештской больнице. Отце, которого он больше не мог ненавидеть.
Через трое суток он по-прежнему с тревогой размышлял, как ему поступить. Он даже подумал, что русские могут обманывать его. Как знать, может, его отец жив-здоров и сейчас отдыхает на каком-нибудь шикарном курорте для партийных чиновников. Где доказательства?
Дмитрий Якушкин предвидел это. На утро четвертого дня, когда Джордж спустился забрать почту, он увидел большой конверт, который был доставлен лично.
В нем было два рентгеновских снимка грудной клетки и короткая записка от дипломата:
Боюсь, с Джорджем Келлером случилось что-то нехорошее. Сегодня он позвонил мне и поинтересовался, не знаю ли я каких-нибудь хороших врачей в Вашингтоне, ведь я поддерживаю связь с Ассоциацией выпускников.
Я пришел в недоумение — по нескольким причинам. Почему он спросил у меня, далекого от медицины человека? И почему он не спросил об этом у своих друзей, которые там живут?
Он объяснил, что дело очень серьезное и про это никто не должен узнать. Конечно, я сказал, что постараюсь помочь ему, но мне нужны детали, например, какого
Сначала он ответил очень странно. Сказал, что ему нужен кто-то «очень надежный».
Из-за этого я подумал, что у Джорджа, возможно, что-то вроде нервного срыва. Я ведь понимаю, что работа в обстановке строгой секретности — это ужасный стресс.
Но нет. Ему требовалось узнать имя лучшего
Это меня очень расстроило. Зачем ему специалист по раковым заболеваниям? Мне казалось, я не вправе задавать этот вопрос.
Я просто сказал, что осторожно поспрашиваю среди своих друзей-медиков и перезвоню ему. Тогда он настоял, что он
В этот момент нас прервал оператор — его три минуты истекли. Он бросил в автомат еще пару монет и добавил, что позвонит мне на следующий день в то же самое время.
Естественно, я сразу связался с ассоциацией выпускников и попросил моего старого приятеля, который там работает, поискать по компьютеру то, что требовалось Джорджу (конечно, без упоминания имен). Скоро я узнал, что один наш однокурсник, Питер Райдер, стал профессором онкологии и работает в больнице Джона Хопкинса, неподалеку от Балтимора.
Хотя я беспокоился о его здоровье, меня встревожило кое-что еще.
Почему он звонил из телефона-автомата?
Питер Райдер, профессор онкологии из медицинского колледжа Джона Хопкинса, поразил Джорджа своим приветствием.
—
— Не понимаю. Почему вы говорите со мной по-русски?
— Боже, неужели ты меня не помнишь? — сказал высокий лысеющий врач, не скрывая своего разочарования. — Я сидел рядом с тобой на курсе славистики. Но, наверное, в то время ты так внимательно слушал лекции, что ничего не замечал, да?
— Ну, видимо, да, — отвлеченно ответил Джордж. — Мы можем поговорить где-нибудь наедине?
— Да, конечно. Ты сказал, что принесешь рентгеновские снимки. Пойдем ко мне в кабинет и там взглянем на них.
Прижимая к себе конверт, Джордж пошел по коридору за медиком в белом халате. Даже когда Райдер закрыл дверь в свой кабинет, он не достал снимки.
— Доктор, — доверительным тоном обратился к нему он, — сначала я должен кое-что объяснить.
— Прошу, зови меня Пит, — настоял тот.
— Хорошо, Пит. Ты знаешь, что я работаю на госдепартамент. Это снимки секретного характера.
— Я тебя не понимаю, Джордж.
— Это рентгенограмма высокопоставленного коммунистического лидера, и ее провезли сюда тайком в условиях особой секретности. Я должен убедиться, что наша беседа нигде не будет отмечена. И я не смогу объяснить, зачем мне нужна эта информация.
— Не проблема, — ответил Райдер. — Я догадываюсь, что вам важно знать о состоянии здоровья больших шишек по ту сторону. В общем, можешь рассчитывать на мое благоразумие.
Он прикрепил снимки к подсвеченной панели. И сразу же сказал:
— Не понимаю, зачем тебе понадобился специалист-онколог.
— Что ты имеешь в виду?
— Ну, любой студент скажет тебе, в чем тут проблема. Видишь это черное пятно в верхней доле левого легкого? Это очень большая злокачественная опухоль. Пациенту осталось немного — максимум несколько месяцев. — Он повернулся к Джорджу и спросил: — Это ты хотел узнать?
Джордж задумался и затем поинтересовался:
— Ты можешь сказать по снимку… Физическую боль пациент испытывает?
— Что же, это можно определить с большой точностью, — ответил Райдер и снова развернулся в сторону панели. — Судя по всему, новообразование распространяется на плечевое сплетение нервов. Это вызовет сильную боль в верхней части груди, которая затем пойдет вниз по руке.
Джордж растерялся на мгновение, не зная, что еще спросить.
— Еще что-нибудь? — поинтересовался доктор.
— Ну да. Чисто теоретически, если можно… э-э, Пит. Если бы этот человек был твоим пациентом, как бы ты его лечил?
— Шансов побороть болезнь не осталось, но можно было бы продлить жизнь пациента с помощью рентгенотерапии и новых препаратов вроде адриамицина, цисплатина и цитоксана. Их можно применять по отдельности или в комплексе.
— Они облегчают боль? — спросил Джордж.
— В большинстве случаев. Если это не помогает, то у нас имеется целая фармакопея наркотических и успокоительных средств.
— Значит, даже у настолько больного человека есть возможность… спокойно умереть?
— Хочется верить, что это одна из самых важных составляющих моей работы, — тихо сказал Райдер.
— Большое спасибо, Пит, — пробормотал Джордж и, стараясь сохранять спокойствие, с невозмутимым видом направился к двери.
— Не за что, — ответил его однокурсник. — Но можно задать тебе вопрос? Все конфиденциально, обещаю.
— Какой вопрос?
— Это Брежнев?
— Прости, — ответил Джордж. — Я не могу сказать.
Джордж попросил свою секретаршу связаться по телефону со Стивеном Уэбстером из Министерства торговли. Он был выпускником Массачусетского технологического института и специалистом по технике. Не так давно он сам представился Джорджу на одной вечеринке и теперь, как и все амбициозные молодые люди, приехавшие в Вашингтон, стремился снискать расположение начальства.
— Ну и ну, доктор Келлер, — радостно сказал он. — Какой приятный сюрприз. Могу я вам чем-нибудь помочь?
— Стив, — непринужденно начал он, — у меня лишь небольшой вопрос. Ты знаком с этим RX‑80?
— Вы имеете в виду фотографический фильтр Тейлора? — спросил специалист по технологиям, желая показать свою осведомленность.
— Да. Можешь объяснить дилетанту вроде меня, как эта штука работает?
— Конечно. Мы используем ее на метеорологических спутниках, для получения четких изображений, чтобы дождь не застал простых людей вроде нас с вами врасплох и без зонта.
— Звучит довольно безобидно, — ответил Джордж. — Вот мы в госдепе и удивляемся, почему вы его так удерживаете. Его можно как-то использовать в военных целях?
— Ну, почти все можно, — сказал Уэбстер. — Зависит от того, как использовать. В смысле, теоретически, более ясный метеорологический снимок может помочь лучше нацелить ракету.
— Так что вы думаете с ним дальше делать?
— Слушайте, доктор Келлер, я тут едва ли не мальчик на побегушках. Если хотите узнать мое мнение, то, пожалуй, все зависит от решения госсекретаря.
— Ты имеешь в виду Киссинджера?
— А кого же еще?
— Спасибо, Стив. Кстати, ты играешь в теннис?
— Немного, — с энтузиазмом ответил он.
— Тогда как-нибудь на следующей неделе я позвоню тебе и мы побегаем по корту.
На этот раз настала очередь Джорджа приглашать Якушкина на ужин. Он выбрал «Кантина д’Италия», еще один роскошный вашингтонский ресторан, приглянувшийся русским для встреч за ужином. Как только у них приняли заказ, он сразу перешел к делу.
— Дмитрий, я навел кое-какие справки в Минторге, и, возможно, мы сумеем продвинуть ваш запрос на этот фильтр.
— Это отличная новость, — сказал юный дипломат, широко улыбаясь. — Я бесконечно благодарен тебе. И если могу как-то отплатить за эту услугу…
Джордж постарался осмотреться вокруг так, чтобы это не выглядело подозрительно — вдруг кто-то может их услышать.
Но Якушкин знал, о чем тот думает, и поспешил отметить:
— Твой родной город теперь не узнать, Джордж. В Будапеште появились высокие здания, современные больницы с передовым оборудованием и лучшими препаратами…
— С самыми лучшими?
— Готов поспорить, у них имеются такие же лекарства, что и на Западе. Можешь спросить меня о чем-нибудь.
Джордж, конечно, уже запомнил названия всех необходимых препаратов.
— Как насчет адриамицина, цисплатина и, например, цитоксана?
— При необходимости достать можно все.
— Впечатляет, — сказал Джордж.
И оба игрока поняли, что пора переключиться на другие темы.
Будучи помощником государственного секретаря по делам Восточной Европы, Джордж обычно готовил серию писем, согласующихся с политической доктриной его босса, но которые он писал лично и в конце каждой недели передавал сразу целую кипу бумаг Киссинджеру.
К настоящему времени он настолько в этом преуспел, что мог даже вставлять в текст характерные обороты речи Генри. В ту пятницу среди кипы корреспонденции для различных департаментов и бюро обнаружилась краткая записка в один из отделов среднего звена Министерства торговли:
Джордж вкратце изложил госсекретарю содержание предоставленных ему документов.
В основном это были директивы, заметки для групп «мозгового штурма», дабы убедиться, что в их области исследования все под контролем. И еще пара разных писем: в Минобороны по поводу мер безопасности на предстоящей выставке вооружений, а также в Минторг насчет безобидного устройства, которое хотят приобрести русские.
— Ты с кем-нибудь говорил, чтобы удостовериться в его «безобидности»? — спросил Киссинджер.
— Да, с одним вундеркиндом, который пришел туда работать после Массачусетского технологического. Его зовут Уэбстер, — непринужденно ответил Джордж.
— Мне кажется, я его не знаю. Он новенький?
Джордж кивнул.
— Но я его проверил. Похоже, никому не известно про этот фильтр столько, сколько ему.
— Как считаешь, мне стоит самому с ним переговорить?
В голове у Джорджа лихорадочно забегали мысли.
— Э-э… Думаю, в данном случае в этом нет необходимости.
— Наверное, ты прав. Ты всегда все тщательно проверяешь, Джордж. Ладно, отправляйся домой, а я пока тут все подпишу.
— Спасибо, Генри.
Его начальник поднял взгляд.
— Хороших выходных, Джордж. Не переусердствуй с работой.
Генри Киссинджер оставался за своим столом еще в течение двух с половиной часов. За это время он подписал шесть различных директив, включая все те, что подготовил для него Джордж Келлер.
Родители Джейсона Гилберта не поехали в Израиль в начале октября 1973 года, как планировалось. Потому что, пока в стране отмечался Йом-Кипур, День искупления, армии Египта и Сирии нанесли удар.
Израиль застали врасплох, и в течение нескольких дней страна находилась на грани полного уничтожения.
Когда новости об одновременных атаках на границах достигли центрального командования, египетские танки уже пересекли Суэцкий канал и продвигались вперед, занимая самые южные наблюдательные пункты. Казалось, что они доберутся до Тель-Авива, не встретив сопротивления.
На севере было еще хуже. Сотни сирийских танков пробились через границу и уже через несколько часов могли оказаться у населенных пунктов.
Несколько дежурных подразделений пытались сдержать атаку, понимая, какую цену придется за это заплатить, но выбора у них не было.
Когда закодированные сообщения по радио нарушили тишину священного дня, чтобы мобилизовать резервные войска, Джейсону позвонили в кибуц.
— Можете мне сказать, что происходит? — обеспокоенно спросил он.
— Слушай,
— Каких людей?
— Тех, кто пока еще жив, черт побери! Давай, пошевеливайся!
Джейсон и еще пять кибуцников сели в один из грузовиков и поехали на север по ухабистой дороге, каждые несколько километров останавливаясь, чтобы подобрать других солдат, направляющихся на передовую. Некоторые из них даже не успели переодеться и, как были, в джинсах и толстовках, так и отправились воевать, и взяли с собой лишь оружие и боеприпасы. В дороге они почти все время молчали.
Однако сирийцы добрались в Нафу раньше и заставили генерала Эйтана отступить.
Кибуцники обнаружили его во временном лагере на обочине. Джейсона поразило количество убитых и раненых солдат. Живых явно не хватало. Они сумели собрать лишь небольшую группу резервистов.
Среди нескольких офицеров, которым Эйтан излагал детали ситуации, Джейсон узнал еще одного члена элитного подразделения «Сайерет Маткаль» — Йони Нетаньяху. Они кивнули друг другу, продолжая выслушивать перечень свалившихся на них бедствий:
— Вооруженный отряд Барак практически полностью уничтожен. Численное превосходство на их стороне. У них есть современные русские танки «Т‑62». Но мы все равно должны сдерживать их атаку, пока нам не предоставят еще оружия. Попытайтесь организовать своих людей и показать им, как управляться с противотанковыми установками. И экономьте боеприпасы!
— Через сколько мы получим подкрепление? — спросил Джейсон.
— Кто его знает, — ответил Эйтан. — Но сейчас у нас есть только то, что ты видишь здесь.
— Что ж, давайте сделаем это, — сказал Йони Нетаньяху. — Мы будем как войско Гидеона.
— Думаю, даже у Гидеона было больше людей, — усмехнулся Джейсон. В ход пошел черный юмор.
Все начали расходиться, и два молодых командира вместе пошли к небольшой группе резервистов, которые с тревогой ожидали их приказов.
— Джейсон, я слышал, ты неплохо разбираешься в технике, — сказал Йони. — Ты не мог бы взять на себя ремонт некоторых танков — менее поврежденных?
— Думаю, да. Но что толку? Даже если мы восстановим их, танков противника все равно в пятьдесят раз больше.
— Ну, тогда у нас остается только одно преимущество, — уверенно ответил Йони. — У них полно снаряжения, и мы можем лишь выбрать подходящее время. Подготовь свои танки к атаке в шесть ноль-ноль завтра.
— К атаке? — изумленно переспросил Джейсон. — Видимо, ты действительно веришь в Бога, Йони.
— Поговорим об этом, когда все закончится. А пока я буду молиться, чтобы эти танки снова были на ходу.
— Знаешь, Йони, там, откуда я родом, таких, как ты, называют сорвиголовами. Это значит…
— Я в курсе, что это значит, — ответил молодой командир. — Когда вся эта чертовщина закончится, я поеду учиться в Америку. Кстати, в твою альма-матер.
— Серьезно? Хочешь сказать, я оказался в этой долине смерти с еще одним гарвардцем?
— Будущим гарвардцем, — поправил Йони. — А теперь пошевеливайся и займись танками.
Новости об арабской атаке дошли до Белого дома ранним вечером.
Никсон попросил Киссинджера кратко доложить ему о ситуации. Тот, в свою очередь, вызвал Джорджа и дал ему задание — выведать как можно больше информации у Пентагона и израильского посла.
— Что ж, ребята, выкладывайте цифры, — потребовал президент еще до того, как Джордж и Генри успели присесть.
Киссинджер показал на Джорджа, у которого была целая кипа документов.
— Масштабы происходящего шокируют, господин президент, — начал тот.
— Забудь о своей гарвардской дипломатии, Джордж, — рявкнул Никсон, — и назови мне эти чертовы цифры.
— Что ж, — продолжил он, — египетская армия — одна из крупнейших в мире. Как минимум, восемьсот тысяч солдат. Мы не уверены, сколько из них уже пересекли канал.
— Что могут противопоставить им израильтяне?
— Полагаю, можно с уверенностью сказать, что египтяне уже побороли любое сопротивление, — мрачно сказал Киссинджер.
— А на севере? — спросил президент.
— Ну, у сирийцев в наличии полторы тысячи танков… — начал отвечать Джордж.
— Достаточно, я понял, — махнув рукой, перебил его Никсон. — Речь идет о настоящей резне, верно? Как Аламо[131], только в Израиле?
Киссинджер ответил:
— Джордж еще не дошел до самого главного. Русские до зубов вооружили Египет и Сирию. Помимо старых зенитных ракет у них есть сотни новых переносных РПГ-семь.
— Это противовоздушные установки, которые могут использовать сухопутные войска, — пояснил Джордж.
— Я не стану просто сидеть и смотреть, как Советы превращают Ближний Восток в свой загородный клуб! — проревел Никсон, ударив кулаком по столу. — Мы должны обеспечить Израиль более современной техникой. Я хочу, чтобы вы связались с Минобороны — пусть наладят линию подачи.
— Господин президент, некоторые члены конгресса будут недовольны массовым перевооружением Израиля, — предупредил его Киссинджер.
— Как и новостями о том, что Брежнев пьет водку в Тель-Авиве. Начинайте действовать, а подискутируем мы об этом позже.
Когда они вышли из Овального кабинета, Джордж не удержался и прошептал Киссинджеру:
— Я думал, Никсону евреи особо не нравятся.
— Верно. Но русских он вообще терпеть не может.
— Что ж, Генри, тогда я сажусь на телефон. Мне придется убедить немало военачальников.
— Я возьму на себя министра обороны, Джордж. К Шлезингеру нужен особый подход.
— Хорошо. Но если дела пойдут плохо, ты всегда можешь напеть ему пару гарвардских гимнов.
Генри улыбнулся и похлопал своего протеже по спине.
— Встретимся в оперативном штабе в пять. К тому времени мы лучше поймем, какова позиция Израиля.
— Если он еще будет существовать, — ответил Джордж.
В пух и прах разнеся механиков, Джейсон предоставил Йони дюжину танков, которые хотя бы могли передвигаться. Молодой командир-десантник немедленно отправился отражать атаку сирийских танков.
Тем временем небольшая группа юных и напуганных солдат во главе с Джейсоном направилась в сторону лагеря Нафа, чтобы попытаться вернуть его. Когда они приблизились к цели, на горизонте появились три огромных русских вертолета «Илюшин» с вражескими отрядами.
— Итак, ребята, — прокричал Джейсон, — главное — это элемент неожиданности. Напасть прежде, чем они успеют понять, что к чему. Как только они приземлятся, мы открываем огонь, чтобы напугать их до смерти.
Парни молча кивнули.
Как только первый вертолет коснулся земли, Джейсон выкрикнул: «За мной!» — и бросился в атаку, стреляя на бегу.
Первые из приземлившихся сирийцев открыли ответный огонь, убив нескольких израильтян. Но Джейсон продолжал бежать вперед. Не останавливаясь, он снял с пояса гранату и бросил ее в сторону высаживающихся коммандос. Она взорвалась рядом с вертолетом, создавая панику. Солдаты вражеской армии бросились врассыпную.
И все же это были элитные сирийские отряды, и некоторые удерживали позиции, готовые к рукопашному бою.
Хотя Джейсон долго отрабатывал этот вид атаки, он ни разу не применял его, когда на кону стояла его жизнь. Впервые он видел лица людей, которые станут его жертвами — или убийцами.
Наконец-то израильтяне одержали победу. Они отпугнули два других вертолета. На земле лежали мертвые и умирающие солдаты обеих сторон.
Один из отряда подошел к Джейсону и сказал:
— Мы подстрелили три десятка сирийцев,
— Скольких мы потеряли?
— Четверых, — ответил солдат. — Еще двое или трое серьезно ранены. Я вызвал по рации медиков.
Джейсон отрешенно кивнул и отвел взгляд вдаль.
Вскоре волна атаки изменила свое направление.
Наконец-то их ряды пополнились мобилизованными отрядами, и они начали наступление на Сирию, перегруппировываясь в пределах артиллерийского полигона Дамаска.
К субботе 13 октября — через неделю после Йом-Кипура — на сирийской передовой стало достаточно спокойно, чтобы некоторые израильские войска смогли переместиться к Синайскому полуострову, где по-прежнему шла ожесточенная битва.
Джейсон забрался в вертолет, увидел Йони и сел рядом с ним.
— Привет, — устало сказал, — спорим на бутылку пива, что за прошлую неделю я спал меньше часов, чем ты?
— Я вообще не спал, — ответил молодой командир.
— Прости, что спросил. Мне вчера выпали два часа шикарного сна. С меня пиво.
— Я запомню, — улыбнулся Йони.
И они полетели к Синайскому полуострову, чтобы присоединиться к битве.
Храбрости им было не занимать. Чего им не хватало, так это боеприпасов.
Ричард Никсон потребовал, чтобы Джордж Келлер немедленно явился к нему в кабинет.
— Черт возьми, — злился он, — русское оружие льется рекой в Египет и Сирию. А что происходит с доставкой наших грузов по воздуху?
— Судя по всему, Пентагон не может решить, какие самолеты использовать — частные или государственные. Какие-то формальности, сэр.
Президент встал и, опершись руками о стол, гневно сказал:
— Келлер, бегом к телефону — скажи им, пусть берут все самолеты, какие у нас только есть. Снаряжение должны отправить по воздуху. Немедленно!
В одиннадцатичасовых вечерних новостях сообщили: на краткой пресс-конференции представитель госдепартамента доктор Джордж Келлер объявил, что первые транспортные самолеты с оружием для Израиля уже на пути к Тель-Авиву.
Через пятнадцать дней после начала войны Генри Киссинджер и Джордж Келлер отправились на самолете в Москву, чтобы разработать план по прекращению огня между Израилем и Египтом, который должен был вступить в силу на следующий день. Садат, президент Египта, выразил свою благодарность за предпринятые усилия, наладив прямую связь с Вашингтоном.
Историки будут долго спорить по поводу того, кто победил в Войне Судного дня. Но победителем в схватке за мировой авторитет, несомненно, стал Генри Киссинджер.
Джорджа Келлера мучила совесть. То, что начиналось как небольшая хитрость, в его мыслях превратилось в акт государственной измены. Он был так напуган, что ни с кем не мог об этом поговорить — даже с Кэти.
Хотя он выискивал упоминания о «RX‑80» во всех научных журналах, ничто в статьях не намекало на его стратегические преимущества.
Тем не менее Джордж жил в постоянном страхе того, что его действия могут разоблачить. И он знал, что никакие призывы к гуманности ему не помогут. Государственный чиновник должен пожертвовать жизнью отца, если тот — на другой стороне.
Ему ничего не сообщали о судьбе Иштвана Колоджи. Он боялся звонить Якушкину в русское посольство, иначе наблюдателям их общение может показаться слишком близким и подозрительным.
Джордж пытался справиться с угрызениями совести, уверяя себя, что он не сделал ничего противозаконного. И учитывая объем документооборота между Пентагоном, Минторговли и Овальным кабинетом, вероятность того, что его раскроют, была нулевой. Только подумав об этом, он мог уснуть.
Но мировые события снова посеяли в нем страх. В мае 1974 года в отставку пришлось уйти не кому иному, как Вилли Брандту, канцлеру ФРГ — его ближайший помощник оказался шпионом коммунистов.
Иногда Джорджу казалось, что его преследуют, и он давно подозревал, что его телефон прослушивается. Даже сопровождая Киссинджера в поездках на Ближний Восток, он не чувствовал себя в безопасности. Он не доверял телефонам ни в отеле «Царь Давид» в Иерусалиме, ни в «Нил Хилтон» в Каире.
Как-то после долгого и безрезультатного дня переговоров с сирийскими властями госсекретарь возвращался на самолете в Израиль.
Киссинджер позвал Джорджа подойти и сесть рядом с ним.
— Знаешь, мальчик мой, — доверительным тоном обратился он, — на меня ужасно давят. Некоторые фракции считают, что я провожу слишком много времени здесь и пренебрегаю другими делами. Видимо, они не понимают, что я не могу быть сразу в десятке разных мест. Поэтому я собираюсь переложить часть ответственности на твои юные плечи.
— Что именно?
— Как тебе известно, президент намерен побывать на Ближнем Востоке, а затем отправиться в Россию. Для этого мне понадобится доверенное лицо, тот, кто подготовит все к его приезду в Москву. И я никому не доверяю больше, чем тебе, Джордж.
— Ты мне льстишь, Генри.
— Приходится, — пошутил госсекретарь, — иначе ты не стал бы на меня работать. Зарплата слишком маленькая. В общем, я хочу, чтобы завтра ты полетел в Париж. Через три дня ты там встретишься с Брентом Скоукрофтом и Эл Хейг и потом отправишься в Москву.
— Хорошо, — ответил Джордж, искренне довольный, что ему доверили такое ответственное дело. — Но Генри, что мне делать, пока я буду ждать их?
Ответ Киссинджера потряс Джорджа так, как самолет трясет в зоне турбулентности.
— Поезжай в Будапешт.
Он не знал, как реагировать.
— Слушай, — тихо продолжил госсекретарь, — твоему отцу осталось недолго. Думаю, ты должен с ним помириться.
— Как вы узнали? — спросил он, подумав про себя: «И что именно?»
— Знать — моя работа. Можешь воспользоваться той же хитростью, с помощью которой я первый раз поехал в Пекин. Зарегистрируйся в отеле «Крийон», скажи, что простудился, а потом осторожно ускользни и отправляйся в аэропорт. Лететь всего два часа. Ты успеешь съездить и вернуться — никто и не заметит.
Джордж все еще не мог подобрать подходящие слова. Он сумел лишь пробормотать:
— Я… не знаю, что сказать.
— Ничего не говори, — ответил Киссинджер, похлопывая его по руке. — Это самое меньшее, чем я могу тебе отплатить за все годы, что ты мне помогал.
Когда самолет начал приближаться к аэропорту Бен-Гурион, Джордж подумал: «Как мне сказать ему, что я не хочу ехать? Что мне не о чем поговорить с отцом перед его смертью? Никак. Потому что это неправда. Я действительно хочу увидеться с ним в последний раз. Я должен».
Прохождение паспортного контроля в Будапеште было формальностью. Правда, таможенник, опрашивавший Джорджа, долго смотрел на его красный дипломатический паспорт, прежде чем сказать:
— С возвращением домой, доктор Келлер.
Оказаться в своем родном городе было странно. Хотя он стал ярче — а полки в магазинах полнее, — он практически не изменился. Улица Ракожи выглядела точно так же. То тут, то там современные здания уверенно возвышались над старыми сооружениями.
С террасы отеля «Хилтон» — «Хилтон»! В Будапеште! — открывался вид на старинные башни Базилики Святого Иштвана. «Интерконтинентал», в котором остановился Джордж, был точной копией любого американского отеля — только из бетона.
Он быстро снял номер, принял душ и сменил рубашку. И мысленно подготовился к встрече, которая привела его сюда.
Перед отъездом из Иерусалима Киссинджер сообщил информацию о том, где лечился его отец — и даже номер его телефона.
«И что теперь? — спросил он себя. — Мне позвонить в больницу и сказать, что я здесь? Или просто поехать туда? Нет, лучше позвонить одному из врачей, сообщить о своем приезде и спросить, как быть дальше».
Через пару минут он уже разговаривал с доктором Тамасом Рожей, главой терапевтического отделения городской больницы.
Когда врач в третий раз повторил, что визит Джорджа будет для него честью, тот наконец спросил о состоянии Иштвана Колоджи.
— Ну, что тут сказать, — философски ответил Рожа. — В подобных случаях почти ничего нельзя сделать…
— Вы даете ему лекарства? — решительно перебил его Джордж.
— Да. Да, конечно. Новейшие — привозят из Швейцарии.
— Он страдает? — спросил Джордж.
— И да, и нет.
— Как это понимать?
— Это довольно просто, доктор Келлер. Если мы накачиваем его лекарствами так, что он ничего не чувствует, он отключается и даже не может общаться. Конечно, ночью это необходимо, чтобы нормально спать.
— То есть, другими словами, чтобы я мог поговорить с ним, ему должны сократить дозу болеутоляющих?
— Уверен, что ваш отец не будет против, — сказал доктор Рожа. — Когда он проснется, я сообщу ему, что вы приехали, и перезвоню вам. Это будет около пяти вечера.
— С ним кто-нибудь сейчас есть? — спросил Джордж.
— Конечно. Миссис Донат едва не ночует в больнице.
— Кто это?
— Дочь товарища Колоджи. Ваша сестра, доктор Келлер.
— Понятно, — сказал Джордж и медленно повесил трубку. И подумал: «В Будапеште меня ждет еще одна серьезная встреча».
Теперь ему надо было убить несколько часов, и он набрался смелости, чтобы выйти и взглянуть на город, в котором он родился. Чтобы снова посетить те места, в которых он бывал, когда еще звался Дьердем Колоджи.
Оказавшись в Будапеште, он почувствовал себя пловцом, нырнувшим в ледяную воду. Но сейчас, выйдя в город и прогуливаясь по улицам, он ощутил тепло, и радость, и волнение. Он наслаждался звуками родного языка, на котором говорили все вокруг.
«Боже, — подумал он, — наверное, последний раз я чувствовал себя так легко примерно пятьдесят тысяч английских слов назад».
Но его эйфория испарилась, когда время приблизилось к пяти часам. Он вернулся в отель, чтобы дождаться звонка доктора Рожи.
Он позвонил примерно без пятнадцати шесть.
— Он проснулся, и я сказал ему, что вы в городе, — сообщил доктор.
— И?
— Он хочет увидеть вас. Берите такси и приезжайте прямо сейчас.
Джордж схватил свой плащ и поспешил на улицу, чтобы поймать машину.
Начался вечерний час пик, и даже современный тоннель на улице Кошута Лайоша не помогал разгрузить пробку. Поездка казалась бесконечной.
Джордж медленно поднимался по больничной лестнице, пытаясь успокоить свое сердцебиение. Здание являло собой чье-то представление о современности — бесформенно-стеклянное и тускло-каменное. Внутри не было привычной для американских больниц суматохи.
Он подошел к толстой пожилой женщине, сидящей за столом, и тихо сказал, кого ищет. Она быстро подняла трубку, и мгновение спустя появился доктор Тамас Рожа, низкорослый мужчина с двойным подбородком. С заискивающим видом он поприветствовал Джорджа.
Пока они быстрым шагом шли по коридору к отдельной палате его отца («У нас очень редко кто лежит отдельно, уверяю вас»), доктор Рожа монотонно рассказывал ему о том, что больница не полностью оборудована. И о том, как он завидовал развитым медицинским технологиям Запада.
«Какого черта он делает, — подумал Джордж, — выпрашивает милостыню? Может, он думает, что я могу запросто попросить конгресс прислать ему оборудования на миллион баксов?»
Когда они свернули в узкий, тускло освещенный коридор, Джордж заметил вдалеке силуэт женщины — она сидела одна.
Интуитивно он почувствовал, что это, должно быть, его сестра, Марика. Но она была на три года младше него. Эта женщина, сидящая там, явно выглядела старше.
Когда они подошли ближе, она взглянула на Джорджа.
«Ее глаза, — подумал он. — Глаза моей сестры на лице старухи».
— Марика? — неуверенно обратился он. — Это я. Дьюри.
Она просто смотрела на него, пронизывая взглядом.
— Марика, ты ничего мне не скажешь?
Какое-то время они оба молчали. Наконец она ответила, сдерживая гнев:
— Тебе не следовало приезжать. Тебе здесь больше не место. Я просила врачей не пускать тебя.
Джордж посмотрел на доктора Рожу, и тот кивнул.
— Да, — подтвердил он, — миссис Донат была решительно против. Это ваш отец настоял.
Марика отвернулась.
— Войдем? — спросил доктор Рожа.
Джордж кивнул. Его голосовые связки парализовало.
Войдя в комнату, он на мгновение замер и просто смотрел на хрупкое, одетое в белое тело, откинувшееся на гору подушек.
Старик ощутил его присутствие и прохрипел:
— Это ты, Дьердь? — За вопросом последовал мучительный кашель.
— Это я, — сказал Джордж, по-прежнему не двигаясь с места.
— Подойди поближе. Не бойся. Смерть не заразна.
Джордж взволнованно пошел к нему.
— Я оставлю вас, — сказал доктор Рожа и вышел.
— Сядь, — велел Джорджу глава семьи, тыча костлявым пальцем в деревянный стул рядом с кроватью.
Джордж молча подчинился.
До сих пор он не осмеливался взглянуть отцу в глаза. Ему удавалось избегать зрительного контакта. Но теперь он поймал его взгляд и не отводил глаза.
Выражение лица Иштвана Колоджи было все таким же суровым, хоть и выглядел он истощенным и бледным. Джордж смотрел на него и думал: «Вот он, демон, с которым я всю жизнь боялся встретиться. Взгляни на него. Какой он маленький и хрупкий».
Он слушал, как тяжело дышит его отец.
— Дьюри, у тебя есть дети? — спросил он.
— Нет, отец.
— Тогда кто придет утешить тебя, когда ты окажешься на моем месте?
— Думаю, в ближайшее время я женюсь, — ответил Джордж. И подумал: «Вот почему он хотел увидеть меня — убедиться, что я найду себе жену?»
Настала неловкая пауза.
— Как ты себя чувствуешь, отец?
— Когда все закончится, будет лучше, — сказал старик и усмехнулся, отчего тут же вздрогнул от боли. — Знаешь, Дьюри, я рад, что мы можем поговорить. Потому что я хотел кое-что сказать тебе…
Он замолчал, чтобы набраться сил и вдохнуть.
— Хотя, если подумать, зачем мне что-то говорить, — возразил он сам себе. — Просто выдвинь вон тот ящик. — Он указал на серую тумбочку. — Давай, Дьюри.
Джордж наклонился, чтобы выполнить волю отца.
Внутри он обнаружил перевязанную стопку газетных вырезок со статьями на разных языках. Некоторые уже пожелтели, некоторые порвались.
Это были статьи из мировой прессы о
— Что ты видишь?
— Кипу старого мусора, отец, — ответил Джордж, стараясь перевести все в шутку. — А что видишь ты?
С огромным усилием старик приподнялся на локтях и наклонился к Джорджу.
— Я вижу
Джордж мучительно ожидал этот вопрос.
— Отец, я… я…
— Нет, — перебил его старик. — Ты совсем не понимаешь. Ты стал важной фигурой.
— Но не на той стороне, — словно оправдываясь, сказал Джордж.
— Мальчик мой, в политике нет неверных сторон. Есть только та, которая побеждает. В тебе есть задатки великого политика, Дьюри. Когда-нибудь Киссинджер оступится, и… Ты станешь государственным секретарем!
— Это пустые мечты, — улыбнулся Джордж, стараясь сохранять самообладание. Он с трудом мог поверить, что впервые за всю жизнь Иштван Колоджи похвалил его.
— Ты вдвое умнее Киссинджера, — утверждал старик. — И, что еще важнее, ты не еврей. Жаль, я этого уже не увижу.
Джордж почувствовал, что на глаза наворачиваются слезы. Он попытался сдержать их, подшучивая над отцом:
— Я думал, ты убежденный социалист, — с улыбкой сказал он.
Старик издал хриплый смешок.
— Эх, Дьюри, Дьюри. Миром правит только одна философия — успех.
Он долго смотрел на Джорджа и, сияя от радости, произнес:
— Добро пожаловать домой, сынок.
Двадцать минут спустя Джордж Келлер покинул палату отца, осторожно закрыв за собой дверь. Марика по-прежнему сидела в коридоре с безразличным видом. Он присел рядом.
— Слушай, у тебя есть полное право злиться на меня, — взволнованно сказал он. — Так трудно все объяснить. Надо было писать вам все это время…
— Много чего надо было сделать, — машинально произнесла она.
— Я знаю. Знаю.
— Неужели, Дьюри? Ты хоть подумал, что ты делаешь, бросая нас? Ты хотя бы пытался узнать, что стало с твоим отцом? Со мной? С Анико?
Он вдруг замер. Заледенел, как в тот зимний день много лет назад. Как только он начинал вспоминать о произошедших событиях — или когда кошмары напоминали ему о них, — он чувствовал ужасный стыд. Единственным утешением была мысль о том, что это его личный секрет. Но теперь он понял, что другие тоже знают. Откуда?
— Я пытался найти ее, — беспомощно возразил Джордж.
— Ты
— Где… Где она похоронена?
— В убогой муниципальной квартире.
Джордж был ошеломлен и не мог в это поверить.
— Ты хочешь сказать, она жива?
— Едва, Дьюри. Едва.
— Чем она занимается?
— Сидит в инвалидном кресле, — ответила Марика. — Больше она ничем не может заниматься.
— Как мне найти ее?
— Нет, Дьюри, ты причинил ей достаточно боли. И я не позволю тебе сделать это снова.
— Прошу тебя, Марика, я должен увидеть ее. Я должен. Я хочу помочь ей.
Она покачала головой и тихо завершила разговор:
— Ты должен был сделать это восемнадцать лет назад.
Она отвернулась и больше не разговаривала с ним.
На следующее утро, когда Джордж Келлер приехал в больницу, ему сообщили, что ночью его отец мирно умер во сне.
Первым же самолетом он улетел в Париж. Никогда в жизни он не чувствовал себя так одиноко.
Пройдя таможенный осмотр в вашингтонском аэропорту Даллеса, Джордж нашел телефон и позвонил Кэтрин Фицджеральд в офис Нейдера.
— Привет, как съездил? В газетах пишут, что в Москве все прошло хорошо.
— Долгая история, — ответил он. — Сейчас мне немедленно нужно попросить тебя об одолжении.
— Ваши слова тревожат меня, доктор Келлер. У тебя всегда есть скрытые мотивы. Что именно тебе нужно?
— Жена, — ответил Джордж.
На другом конце телефона повисла тишина.
— Это что, какая-то шутка?
— Ты же знаешь, что у меня нет чувства юмора. Итак — ты выйдешь за меня замуж?
— Я не скажу «да», пока ты не назовешь конкретное время и место.
— Как тебе полдень пятницы в городской администрации на И-стрит?
— Если опоздаешь хоть на минуту, — шутливо пригрозила она, — я уйду, обещаю тебе.
— А если ты опоздаешь, — ответил он, — я обещаю, что буду ждать. Итак, мы договорились?
— Скажем так: переговоры прошли успешно, — заключила она. И прежде чем повесить трубку, вдруг нежно добавила: — Джордж, я
После свадьбы Кэти разрешила родителям устроить для них небольшой прием в семейном доме в Маклин, штат Вирджиния. Пришли несколько школьных друзей Кэти, рейдеры Нейдера, партнеры ее отца по адвокатской конторе с их женами. Джордж пригласил только одну пару — Генри и Нэнси Киссинджеров.
Госсекретарь произнес остроумный тост, которым сразу же очаровал новобрачную — всю ночь перед свадьбой она с ужасом думала о встрече со своим старым врагом.
— Хочется верить, теперь мы можем быть друзьями, — улыбнулся Генри, целуя Кэти.
— Черт возьми, Генри, — весело ответила она, — перед вашим шармом и правда не устоять.
— Надеюсь, ты это слышала, Нэнси, — усмехнулся он, обращаясь к собственной новобрачной.
Для республиканца, работающего в Вашингтоне, округ Колумбия, конец июля 1974 года был неподходящим временем для медового месяца. Хотя Кэти сразу после свадьбы переехала к Джорджу, она видела его очень редко. И то по ночам.
Ведь с каждым днем яснее становился тот факт, что из-за Уотергейтского скандала Никсону придется уйти в отставку.
Пока Генри Киссинджер в переносном — и иногда в прямом — смысле держал за руку измученного президента, Джордж помогал Элу Хейгу привести в порядок Белый дом.
Пусть на его свадьбе не было конфетти, их оказалось более чем достаточно, когда по вечерам в резиденции президента «хоронили» бумаги, которые ему передали работники «дворцовой стражи».
Джордж уничтожил материалы так быстро, что даже не успел взглянуть, что именно это было. Он просто засунул обрывки в мешок для бумаг, который затем должны были увезти.
Как-то он вернулся домой в три часа ночи — Кэти не спала.
— Не знаю, что тебе предложить — пропустить стаканчик на ночь или сразу завтрак, — пошутила она. — Будь это кто-то другой, я бы подумала, что муж мне изменяет.
— Черт, Кэт, это словно дежурить у постели умирающего больного. Эл Хейг считает, что это всего лишь вопрос времени.
— Почему Никсон просто не уйдет и не положит конец вашим мучениям — и всей страны тоже?
Джордж посмотрел на нее.
— Это чертовски серьезное решение, — тихо проговорил он.
— Да, но он в ответе за чертовски серьезные дела.
— Как и любой политик, — ответил Джордж. — У каждого из нас есть свой скелет в шкафу.
— Но не у тебя, Джорджи, — сказала она, обняв его. — Ты ведь по-прежнему честный государственный служащий, правда?
— Конечно. — Джордж пытался говорить как можно более беспечно.
— Тогда почему не уйти, пока решение за тобой? Давай сделаем это вслед за Никсоном.
— Не глупи, Кэти. В данный момент я нужен администрации президента, как никогда.
Он не добавил, что это была редкая возможность сделать огромный скачок в карьере.
— Ах, какой у меня патриотичный муж! — Она чмокнула его в щеку.
Девятого августа в половине двенадцатого утра Генри Киссинджер вызвал Джорджа в свой кабинет. Начальник штаба уже был у него.
— Доброе утро, Эл, — поздоровался Джордж, весело пытаясь изобразить военное приветствие.
Хейг хмуро посмотрел в сторону госсекретаря — тот сидел за своим столом и держал в руке лист бумаги.
— Это оно? — помрачнев, спросил Джордж.
Киссинджер кивнул и передал Джорджу документ, в котором кратко сообщалось:
Джордж перечитал его несколько раз и взглянул на Хейга.
— Где сейчас президент?
— Строго говоря, в данный момент у нас нет президента, — ответил Киссинджер.
— Верно, — согласился Хейг. — Только подумай, Джордж. Прямо сейчас три самых влиятельных человека в Штатах — и, следовательно, в мире — находятся в одной комнате. Приятное ощущение?
— Не уверен, — уклончиво сказал он. Хотя на самом деле он чувствовал, насколько это приятно.
— Как бы то ни было, — заключил Киссинджер, поднимаясь со стула, — если мы не собираемся править триумвиратом, то нам пора идти на приведение Джерри к присяге.
Большую часть своей взрослой жизни Джеральд Форд был конгрессменом от штата Мичиган, и это его устраивало. Он никогда не стремился попасть в Белый дом. Однако теперь он стал самым влиятельным лидером в западном мире, от напряженной атмосферы которого он не был в восторге.
Должностные обязанности не слишком давили на Форда. Он мог с этим справиться. Но не был в силах выдержать беспощадную схватку среди его помощников за расположение президента.
Когда-то он играл в футбол и мог с легкостью заметить, как какой-нибудь блокирующий полузащитник пытается выбиться в квотербеки. И он понимал, что должен расчистить поле, дабы освободить место для себя самого.
Естественно, Киссинджер оставался ради стабильности страны — и сохранения ее репутации в мире.
Тем не менее, как бы Хейг ни убеждал нового президента в своей «незаменимости», Форд хотел держать подальше от Вашингтона хотя бы этого подхалима Никсона. К счастью, он нашел для этого замечательный повод.
Он назначил Эла Хейга Верховным главнокомандующим сил НАТО — то есть перевел его в Брюссель. Он останется в Белом доме лишь на время переговоров по помилованию Никсона.
Затем, дабы укрепить свое положение в мире, Форд вместе с Киссинджером отправился к Брежневу на встречу глав правительств. Конечно, Джордж Келлер последовал за ними. И результаты его работы были так заметны, что на обратном пути, в долгом перелете на «Борту номер 1», президент пригласил его поговорить наедине.
— О чем вы беседовали? — с ноткой зависти спросил Киссинджер, когда Джордж вернулся.
— Ты не поверишь, Генри, — ответил он. — О футболе.
— Джордж, ты же в нем ничего не смыслишь.
— Знаешь, Генри, если я чему и научился в Гарварде, так это делать вид, что я всегда знаю, о чем говорю.
Джордж и Кэти Келлер быстро стали самой популярной парой в светском обществе Вашингтона.
И Джордж вскоре узнал, что у его жены есть потрясающий талант к «политике вечеринок». Она могла с любым завести беседу от его имени и особенно успешно справлялась с «четвертой властью». Пресса открыла для себя многообещающего доктора Келлера и с восторгом писала о нем.
Была только одна проблема. Джордж никак не мог привыкнуть к браку.
Приемы устраивались не каждый день, и иногда после работы ему не с кем было поговорить, кроме Кэти. Со знанием дела он рассказывал обо всем произошедшем за день. Но в действительности он будто произносил
Брачные клятвы не сделали его более открытым в проявлении чувств. Он мог давать, но не умел
Ее это по-прежнему не пугало, она терпеливо ждала. Конечно, в конечном счете он постигнет искусство близости, как справился со всеми другими трудностями в жизни.
Но тем временем ей нужно было заниматься и своей жизнью. У Джорджа была карьера, а у Кэти — общественная деятельность.
Три года назад конгресс одобрил двадцать седьмую поправку к Конституции, которая запрещала дискриминацию по половому признаку касательно женщин. Если бы ее ратифицировали в 60 % штатов, равенство мужчин и женщин приобрело бы законную силу.
Кэти хотела присоединиться к сторонникам поправки о равных правах, которые собирались колесить по штатам, где ее еще не узаконили.
— Кэтрин, это смешно, — недовольно говорил Джордж. — Ты последний человек на земле, которому необходима поправка о равных правах. Ты сильная, ты независимая, ты прекрасный юрист. Господи, да тебя могли бы принять в члены Верховного суда, если бы ты захотела.
— Джордж, разве слова «альтруизм» нет в твоем лексиконе? Я делаю это не для себя. Я хочу поддержать миллионы людей, которые выполняют мужскую работу, получая женскую плату.
— Кэти, ты говоришь словами из листовок.
— Ну, это вполне логично, Джордж. Твои беседы за ужином напоминают межведомственный меморандум. Думаешь, лишь потому, что речь идет об Афганистане, это так интересно?
— Хочешь сказать, что со мной скучно?
— Нет. Я хочу сказать, что, по твоему мнению, для мира важно лишь то, что происходит в Белом доме. — Она раздраженно вздохнула. — Почему ты не ценишь интересы других?
Джордж нашел более личное оправдание:
— Слушай, я беспокоюсь лишь из-за нашей долгой разлуки.
— В этом я тебя поддерживаю, — сказала она и с сарказмом добавила: — Так почему бы тебе не взять отпуск и не поехать со мной?
Никакие аргументы не помогли ему отговорить ее от поездки. В конце концов она даже заставила его отвезти ее в аэропорт.
Кэти столько раз выступала перед людьми, что сбилась со счету. Это парадокс, но оказалось, что женщин иногда сложнее убедить, чем мужчин. Многие из них даже боялись потерять свой статус «второстепенности». Но она могла понять их чувства: их так долго приучали подчиняться, что теперь они боялись делать что-то самостоятельно. Ее задачей было убедить их в собственном достоинстве, чтобы они могли отстаивать свои права без страха. И это очень выматывало.
В течение трех месяцев они с коллегами по кампании выступали с речами и дискутировали, пробивая себе путь через Иллинойс, Оклахому и Флориду героическими — пусть и напрасными — усилиями.
Хотя они с Джорджем постоянно созванивались, встретились они только в выходные на День поминовения, когда Эндрю пригласил их в гости, в летний домик Элиотов в штате Мэн.
Когда они летели назад в Вашингтон, Кэти заметила:
— Твой бывший сосед очень милый. Почему же он не женится снова?
— Боюсь, ему не хватает уверенности в себе, — ответил Джордж.
— Я заметила. Но не понимаю почему. Он ведь такой добрый и внимательный. И у него отличное чувство юмора. Думаю, ему нужна хорошая женщина — она ему поможет открыть глаза на самого себя.
— На это уйдет много сил. У тебя есть кто-то на примете?
— Найдутся десятки женщин, — сказала она. — Не отказалась бы даже я.
Она улыбнулась.
— Но я, конечно, уже занята.
— Повезло мне, — улыбнулся он в ответ, взяв ее за руку.
— Ты прав, милый. Я рада, что ты наконец это понял.
Однажды ноябрьским вечером 1975 года Джордж сидел один в своем кабинете и записывал на диктофон комментарии для отчета, когда к нему зашел Киссинджер.
— В чем дело, Генри? Выглядишь расстроенным.
— Ну, честно говоря, я кое-чем огорчен, — ответил госсекретарь, устраиваясь в мягком кресле.
— Чем же?
— По мнению мистера Форда, обязанности госсекретаря и советника по вопросам национальной безопасности должны выполнять два разных человека.
— Но ты ведь прекрасно справлялся с обеими.
— Да, я тоже так думал. Но он хочет, чтобы я отказался от поста советника. Если честно, мне кажется, это подорвет мое положение.
— Сочувствую, Генри, — искренне сказал Джордж. — Но это же не значит, что тебя совсем отстранили от власти.
— Ты прав. Может, мне даже станет проще выполнять свою работу, раз у меня хорошие отношения с моим преемником.
— А кто будет новым советником по безопасности?
Киссинджер невозмутимо взглянул на того, кто когда-то был его учеником в Гарварде, и ответил:
— Ты.
Сегодня я увидел фотографию моего бывшего соседа по комнате в «Нью-Йорк таймс».
Джорджа Келлера назначили преемником Киссинджера, и он возглавил Совет национальной безопасности. Он возвращается в западное крыло Белого дома, где сможет в любое время постучать в кабинет президента и действительно стать у руля государства.
В семичасовых новостях некоторые эксперты рассуждали, что Джорджа готовят к чему-то большему.
Ходят слухи, что Джерри Форду было бы намного комфортнее работать с госсекретарем, которого он бы сам выбрал. Говорят, если его переизберут — что вполне вероятно, — он соберет новую команду во главе с Джорджем. Вот счастливчик! Ему достается лучшее от жизни. Слава, власть — и потрясающая жена. Везет же людям.
Я вот что подумал: если я позвоню Джорджу в Белый дом, он мне ответит?
Белый дом завалили телеграммами и письмами, в которых Джорджа поздравляли с новой должностью. В конце рабочего дня секретарь сложил их в два пакета и отдал Джорджу, чтобы он мог прочитать все вместе с Кэти.
— Как же глупо я буду выглядеть, идя вот так по стоянке у Белого дома, — попытался возразить он.
А затем подумал: «Черт, я буду наслаждаться каждой минутой. Моя машина теперь припаркована
Кэти встретила его у порога.
— Я приготовила праздничный ужин, — сказала она, обнимая его.
— Кто придет? — поинтересовался он.
— Никто. Ну что, готов выпить?
— Конечно.
Ведя его за собой в гостиную, она прошептала:
— У меня для тебя сюрприз. Я давно его хранила. Смотри.
Она показала на кофейный столик, на котором стояли два бокала и бутылка…
— Венгерское шампанское! — изумился Джордж. —
— Скажу честно, это было непросто.
Они выпили, немного поели, занялись любовью в гостиной, а потом выпили еще больше.
— Ого, — пробормотала Кэти, — ты, кажется, принес домой целую кучу телеграмм.
— Я не знал, что у меня столько друзей.
— Не беспокойся, любимый. Теперь, когда ты в одном шаге от Овального кабинета, у тебя появится
Естественно, поздравления пришли от губернаторов всех штатов. Как и от мэров крупных городов. От демократов не меньше, чем от республиканцев. В общем, от всех, чьи стремления были связаны с дипломатией или политикой.
И даже от нескольких важных персон из Голливуда.
— Ну, одно я знаю точно, — ухмыльнулась Кэти, — путешествовать в одиночку ты больше не будешь. Некоторые из писем больше смахивают на предложение руки и сердца.
Джордж наслаждался этим моментом. Потому что знал, что это лишь начало. Лучшее еще впереди.
— Эй! — пьяно окликнула его она. — Вот эта какая-то странная. Кто этот чертов «Майкл Сандерс из старого доброго прошлого»?
Джордж был в недоумении.
— Дай-ка взглянуть.
Он прочитал телеграмму, и постепенно все стало ясно.
«ДОВОЛЬНО ДОЛГИЙ ПУТЬ ИЗ ВИННОГО ПОГРЕБА, ДА, СТАРИНА? ТВОЙ ПЕРВЫЙ УЧИТЕЛЬ АНГЛИЙСКОГО МИКИ ЖЕЛАЕТ ТЕБЕ УСПЕХОВ. БУДЕШЬ В ЧИКАГО, НАВЕСТИ МЕНЯ.
МАЙКЛ САНДЕРС ИЗ СТАРОГО ДОБРОГО ПРОШЛОГО».
— Это что-нибудь для тебя значит? — спросила его жена.
— Уже нет, — ответил он, смял телеграмму и бросил в огонь.
На третий год своей вновь холостяцкой жизни Тед Ламброс олицетворял себя со знаменитыми строками Эндрю Марвелла. «В действительности, — говорил он себе, — поэт подсознательно излагал формулу академического успеха. В одиночестве профессор может проделать столько работы».
Вернувшись в Кентербери, Тед сразу же продал дом на Баррингтон-роуд и переехал в квартиру на верхнем этаже Мальборо-хаус — лучшего из домов, в котором факультет предоставлял жилье.
Трехлетний период, в течение которого он пребывал на посту заведующего кафедрой классической филологии, был особенно впечатляющим. Студентов стало больше, количество специализацией увеличилось вдвое, и он даже сумел убедить своих коллег опубликовать пару статей. Он также сумел выбить постоянный контракт для своего бывшего студента Робби Уолтона, благодаря которому он и оказался в Кентербери. Ламброс всегда возвращал профессиональные долги.
Трудно сказать, был ли Тед сердитым в юности, но он, несомненно, был полон ярости в зрелом возрасте. Злость давала ему силы работать день и ночь, «serenas noctes vigilare»[133], как писал Лукреций.
Разобравшись с документами, он возвращался в Мальборо-хаус, размораживал и проглатывал на ужин полуфабрикаты сомнительной питательной ценности и спешил к своему столу.
Через несколько часов напряженной работы он наливал себе немного рецины. Понемногу национальный напиток современной Греции озарял ум величайшего греческого драматурга. Его работа по Еврипиду стала более эмоциональной. И он намеревался раскрыть все секреты загадочного автора.
О его социальной жизни сказать нечего. Он отклонял все приглашения, если только не был уверен, что мероприятие посетит какое-нибудь важное лицо. Ведь ходили слухи, что по окончании срока Тони Тэтчера во главе факультета его преемником станет Тед Ламброс.
В состоянии непреходящего гнева он продолжал избегать женщин. В эмоциональном плане. Существуют и биологические потребности — теперь в Кентербери удовлетворять их было легче. В семидесятые годы помимо привычных отвергнутых первых жен и красивых юных европеек, которых университет приглашал преподавать языки, хлынул поток самостоятельных зрелых женщин.
Государство подняло серьезную шумиху по поводу дискриминации женщин среднего возраста при приеме на работу преподавателем. Поэтому администрация университета старательно искала этих редких женщин-профессоров, чтобы не потерять федеральные субсидии.
Среди этой стайки новых преподавательниц были и такие, кто не сторонился связей без обязательств. Особенно с Тедом Ламбросом. И не только из-за его привлекательности. Нет, эти женщины были не менее амбициозны, чем их коллеги мужского пола. И не меньше жаждали продвижения по карьерной лестнице.
Ламброс был важным человеком. Ламброс был членом многих комитетов. И одним весенним днем — как и ожидалось — Теодора Ламброса назначили деканом колледжа Кентербери.
Когда Тед, узнав отличную новость, вернулся домой, ему вдруг захотелось крикнуть: «Эй, Сара, я теперь декан, черт возьми!»
Но там, конечно же, никого не было. Он жил один. Решительно один. И считал, что сумел убедить себя в прелести такой жизни.
И все же теперь он ощутил какую-то странную пустоту. Сара всегда была рядом, когда дела шли плохо, и разделяла его боль. Сейчас он понял, что ему нужно было поделиться с ней и радостью. Иначе в этой пустой комнате у нее просто не было смысла.
Декана колледжа Кентербери приветствовали в кампусе на каждом шагу. Но по возвращении домой он остается без скипетра и короны, превращаясь в обычное человеческое существо. С обычными потребностями.
Когда-то он был мужем и отцом. И теперь, в этот момент триумфа, он осознал, насколько в его жизни не хватало простого человеческого общения.
Две или три недели назад, в субботу, Роб и его жена заставили Теда пойти покататься с ними на коньках, надеясь, что физические нагрузки поднимут ему настроение. Они не предполагали, что эффект окажется совершенно противоположным.
На льду Тед замечал вокруг лишь отцов, катающихся на коньках со своими детьми. Отцов, держащих своих детей за руки. Отцов, которые поднимали и успокаивали малышей, упавших на лед.
Он хотел снова обнять своего сына. И еще, как ни больно было признавать, он тосковал по Саре.
Иногда по ночам он просыпался от острого ощущения одиночества. Единственным выходом было встать, посидеть за столом и притупить боль с помощью работы. Все эмоции в нем умерли.
Живым оставался лишь его ум — благодаря внутривенным инъекциям исследовательских данных. Он скоро закончит эту чертову книгу, которая станет его академическим пропуском в дивный новый мир.
И если за это надо было платить одиночеством, он использует его по максимуму.
Только однажды за все это время он поддался чувствам. Как-то вечером, когда он был деканом всего второй семестр, позвонил его брат Алекс и сказал, что их отец скончался.
Он стоял на кладбище, обняв маму и сестру. И плакал.
С другой стороны могилы стоял Алекс. Он прошептал:
— Он очень тобой гордился, Тедди. Ты был светом его жизни.
Тед сумел лишь кивнуть в ответ.
В тот вечер он вернулся в Кентербери, сел за свой рабочий стол и снова принялся за работу.
Зазвонил телефон. Это была Сара.
— Тед, — тихо сказала она, — почему ты мне не позвонил? Я прилетела бы на похороны.
— Как ты узнала? — пораженно спросил он.
— Мне позвонили из Гарварда. Мне очень жаль. Он был замечательным человеком.
— Он тебя тоже любил, — ответил Тед. И затем, пользуясь моментом, добавил: — Жаль, что он так редко видел своего старшего внука.
— Он совсем недавно виделся с ним на Рождество, — осторожно поправила Сара, — и ты знаешь, что я пишу твоим родителям каждый месяц. И посылаю им фотографии. В любом случае, если бы ты позвонил, я привезла бы малыша Теда на похороны. Думаю, для него это было бы важно.
— Как он?
— Он расстроен из-за случившегося, но в остальном хорошо. Лучше всех в классе успевает по латыни.
Тед чувствовал, что ему отчаянно необходимо продолжать разговор с ней.
— У тебя как работа продвигается?
— Неплохо. Мою первую статью приняли в «HSCP»[134].
— Поздравляю. Какая тема?
— Аполлоний. Что-то вроде выжимки из моей дипломной работы.
— Здорово. Буду ждать с нетерпением. Как дела с диссертацией?
— Ну, если повезет, допишу к концу весны. Кэмерон сейчас вычитывает первую часть, а Фрэнсис Джеймс — вторую.
— Тот новый преподаватель в Бейллиол? Передай, что мне понравилась его книга о Проперции. Так о чем ты пишешь?
— Кажется, я откусила больше, чем смогу прожевать, — засмеялась Сара. — Моя тема, ни много ни мало, — «Каллимах[135] и латинская поэзия».
— Что ж, многие ученые мужи сгинули, избрав этот путь, — пошутил Тед. — Без обид — никакого сексизма. Наверное, надо было сказать «людей». Все еще не разберусь в этой новой терминологии.
Он попытался найти еще какую-нибудь тему, чтобы не заканчивать разговор.
— Значит, в июне получишь степень?
— Надеюсь.
— И тогда, наверное, вернешься домой?
— Я не уверена, Тед. В любом случае это лучше будет обсудить при личной встрече, когда ты приедешь сюда в следующем месяце.
— Не могу дождаться, — сказал он.
— Тедди тоже, — нежно ответила она. — Если по времени получится, мы встретим тебя в аэропорту.
— Спасибо, что позвонила, Сара. Мне было очень приятно услышать твой голос.
Он повесил трубку и подумал: «Жаль, что я не мог увидеть твоего лица».
— Поверить не могу, — сказал Тед, — парнишка говорит с британским акцентом.
— А ты чего ожидал? — спросила Сара. — Он прожил здесь большую часть жизни.
Они сидели в гостиной дома на Эддисон-Кресент (теперь отремонтированной) и пили охлажденный кофе.
— И он был со мной не очень любезен, — продолжил Тед. — Во всяком случае, мне выпало только: «Привет, пап». А потом он куда-то исчез.
— У твоего сына свои приоритеты, — улыбнулась Сара. — И сегодня это важный матч по крикету против школы Сент-Джордж.
Тед не мог не рассмеяться.
— Сын жителя Кембриджа играет в крикет? Так и до рыцарского звания недалеко.
— Ну, сомневаюсь, что это произойдет в ближайшие годы.
Он сделал глоток кофе.
— Ты еще не решила, когда вернешься назад?
— Может, через год, не раньше.
— Черт.
— Не надо, Тед. Уверяю тебя, на то есть свои причины.
— Назови хоть одну.
— Я хочу, чтобы Тедди доучился здесь. Он делает такие успехи, что директор школы уверен — если он пройдет всю программу тут, то сможет поступить в любой университет мира.
— Ну же, Сара. Я думал, об одном мы точно договорились — он пойдет в Гарвард.
— Он сам должен решать, когда настанет время. В общем, у тебя есть еще несколько лет, чтобы приготовить для него убедительную речь.
На какое-то мгновение они оба замолчали.
— Ты сказала, у тебя есть и другие причины остаться?
— Ну, мне предложили работу в Самервилл-Колледже.
— Мои профессиональные поздравления и личные возражения, — ответил он.
— С каких пор у тебя есть право возражать против того, чем я занимаюсь? — спросила она, скорее ошеломленная, чем рассерженная.
Он ответил не сразу и с огромным усилием:
— Я хотел сказать, что скучаю по тебе. Скучаю по нашему браку. И еще я хотел узнать, а вдруг… Вдруг ты тоже об этом хоть немного сожалеешь?
— Конечно, сожалею, Тед. День нашего официального развода был самым отвратительным в моей жизни.
— Тогда ты не думаешь, что мы могли бы… Ну, попробовать сначала?
Она с грустью взглянула на него и покачала головой.
Вероятно, ему следовало понять, что в ее жизни кто-то есть, когда в июле она предложила ему целый месяц побыть с юным Тедом в ее доме на Эддисон-Кресент, потому что она уезжала в отпуск. Тем более, о своих планах она не говорила ничего конкретного.
Удостоила его лишь упоминанием о том, что едет в Грецию, чтобы «посетить места, о которых уже столько написала».
— С кем? — смело спросил он.
— Ну, с несколькими миллионами греков, — уклончиво ответила она.
Теду понадобилось не так много времени, чтобы узнать, кто был попутчиком его бывшей жены. Ведь его сын постоянно упоминал в разговорах «Фрэнсиса». И если только он не имел в виду одноименного говорящего мула из мультфильмов, которые Тед смотрел в детстве, то речь шла о Фрэнсисе Джеймсе, преподавателе с классического отделения Бейллиола.
— Хотел бы я с ним как-нибудь познакомиться, — сказал Тед, когда это имя прозвучало уже в сотый раз.
— Он тебе понравится, — ответил сын. — Отличный мужик.
«Боже, — подумал он, — мой сын действительно стал англичанином».
В том июле Тед пытался быть отцом. Он посещал бесчисленные матчи по крикету. Покупал кучу билетов в театр. И без конца старался завести беседу за ужином.
Но их разделяла пропасть шириной с Атлантический океан.
Юноша был вежливым, добрым и дружелюбным. И все же их единственной темой для обсуждения были далекие планы по поводу его высшего образования. Тед пытался уговорить сына в пользу Гарварда.
— Тедди, я должен кое-что тебе объяснить. Учеба в Гарварде — это опыт, который меняет твою жизнь. Со мной было именно так.
Парень взглянул на своего отца и сказал:
— Если честно, мне и сейчас нравится моя жизнь.
Тед Ламброс провел месяц с ребенком, носящим его фамилию, но во всем остальном — совершенно чужим.
В конце июля загорелая Сара вернулась из Греции с не менее смуглым Фрэнсисом Джеймсом и объявила, что они решили пожениться.
К досаде Теда, первым поздравлением прозвучало непринужденное «супер!» от его сына, который поспешил обнять высокого преподавателя в очках.
Пытаясь скрыть свое расстройство, Тед протянул Фрэнсису руку и тоже поздравил его.
— Спасибо, — ответил англичанин. И с искренней теплотой добавил: — Я всегда был одним из главных твоих почитателей. Судя по последним статьям, которые ты публиковал, твоя книга по Еврипиду будет просто замечательной. Долго еще осталось?
— На прошлой неделе я отправил рукопись в Гарвард, — сообщил Тед о своем достижении, ощущая при этом странную пустоту.
— Мамуля говорит, она просто потрясающая, — вмешался юный Тед.
«Слава богу, — подумал его отец, — парень хотя бы по-прежнему уважает меня».
Затем его сын добавил:
— Скорей бы услышать, как она тебе, Фрэнсис.
Теперь Тед понял: в Оксфорде его ничто не задерживает. Следующим утром он вылетел в Бостон и отправился в Кентербери — ждать вердикта от издательства «Гарвард юниверсити-пресс».
Ждать пришлось недолго. Напротив, в те же выходные ему позвонил полный восторга Седрик Уитман. В издательстве его назначили первым рецензентом, и он был не в силах ни сохранять свою анонимность, ни скрыть восхищение.
— Седрик, пока мы тут обмениваемся секретами, могу я спросить, кто второй рецензент? — тактично поинтересовался Тед.
— Тот, кто от тебя в не меньшем восторге — новый почетный профессор греческого из Оксфорда.
— Кэмерон Уайли? — спросил Тед, уже не так радостно.
— Именно, — подтвердил Уитман. — И я не могу допустить мысли о том, что его отзыв окажется неблагоприятным.
«А я могу», — подумал Тед, вешая трубку.
Всю следующую неделю он с утра до ночи играл в теннис с каждым профессором, студентом и смотрителем, которого только мог уговорить. Он не выдерживал это напряжение.
Наконец пришел подписанный от руки конверт с маркой Оксфорда. Он не осмелился вскрыть его в присутствии секретаря кафедры. Вместо этого поспешил в мужской туалет, закрылся в кабинке и там вскрыл конверт.
Он прочитал письмо несколько раз и потом закричал во весь голос.
Через пару мгновений Робби Уолтон по просьбе секретаря пришел узнать, в чем дело.
— Роб! — орал Тед, все еще оставаясь в своем тесном укрытии. — У меня получилось! Кэмерон Уайли все еще считает меня скотиной, но он в восторге от моей книги по Еврипиду!
— Слушай, — весело обратился к нему Роб, — если ты выйдешь оттуда, мы обязательно выпьем. Я угощаю.
Дэнни Росси начал уставать. Не от музыки. И точно не от аплодисментов, которые, казалось, окружали его со всех сторон, как на сцене, так и вне ее. Не устал он и от бесконечной вереницы женщин, которые желали получить автограф его сексуальности.
Нет, он чувствовал усталость в самом прямом смысле слова. Его сорокалетнее тело легко утомлялось. От простейших физических нагрузок у него появлялась одышка.
Дэнни никогда не был спортсменом, но в те несколько раз, когда в гостях у звезд Голливуда ему предлагали окунуться, ему едва удавалось проплыть одну длину бассейна. Будь он еще в Гарварде, подшучивал он над собой, он ни за что не проплыл бы те обязательные пятьдесят ярдов. И он все чаще использовал кровать исключительно для сна.
Наконец он решился на консультацию с известным терапевтом в Беверли-Хиллз.
После полного осмотра, во время которого у него взяли пробы с каждого сантиметра тела и изучили все содержащиеся в организме жидкости, он сел у стола из стекла и хрома напротив доктора Стэндиша Уитни.
— Давай выкладывай, Стэн, — неловко улыбнулся Дэнни. — Я умру?
— Да, — с бесстрастным выражением лица ответил доктор. И тут же добавил: — Но не в ближайшие тридцать-сорок лет.
— Тогда почему я так чертовски устаю? — спросил Дэнни.
— Во-первых, Дэнни, любой мужчина с такой насыщенной личной жизнью, как у тебя, быстро выдохнется. Хотя позволь отметить, что никто еще не умирал от переизбытка секса. С другой стороны, ты ведь не только кувыркаешься. Ты сочиняешь. Ты дирижируешь. Ты играешь и, как я предполагаю, проводишь время за репетициями. Кроме того, даже пилоту авиалиний не разрешили бы столько летать. Ты понимаешь, о чем я?
— Да, Стэн.
— Ты изнашиваешь свой организм. Ты можешь тратить поменьше усилий хоть на какие-то из твоих занятий?
— Нет, — честно ответил Дэнни. — Я не только
— Вовсе нет, — перебил доктор. — Это Лос-Анджелес — рай для увлеченных людей. Ты не первый из моих пациентов, кто хочет умереть молодым, оставив красивый труп.
— Одно замечание, — возразил Дэнни. — Я не хочу умирать молодым. Я просто хочу
— Увы, — ответил доктор Уитни. — Но они приходят ко мне как минимум раз в неделю за небольшой бустер-инъекцией.
— Что в ней?
— Ну, в основном мегавитамины. Плюс понемногу всякой всячины, чтобы восстановиться и избавиться от напряжения. Если хочешь, можем попробовать один цикл и посмотрим, поможет ли оно тебе.
Дэнни чувствовал себя Понсе де Леоном, который увидел «Источник вечной юности»[136].
— Можно начать прямо сейчас?
— Почему бы и нет, — улыбнулся доктор Уитни. И поднялся, чтобы подготовить нужную дозу.
Дэнни вновь стал рьяным трудоголиком.
В течение следующего месяца он чувствовал себя словно подросток. Он с легкостью справлялся со своим сумасшедшим рабочим и развлекательным расписанием. Он снова мог пойти на любовную встречу сразу после дирижирования на вечернем концерте. А затем вернуться к себе домой в Бель-Эйр и несколько часов играть на фортепиано.
Единственная проблема заключалась в том, что в те редкие случаи, когда он действительно хотел спать, он ощущал себя слишком возбужденным. Для подобных ситуаций добрый доктор Уитни выписал ему успокоительный препарат — фенотиазин.
За последний год его отношения с Марией из тихой неприязни постепенно превратились в дружеское взаимопонимание. Когда он бывал в Филадельфии, они притворялись счастливой парой для общества и любящими родителями для своих дочерей. Происходящее в его «холостяцкой берлоге» на Голливудских холмах, естественно, никогда не обсуждалось.
Теперь, когда девочки пошли в школу, Мария решила устроить собственную жизнь. Найти какое-то настоящее занятие помимо создания видимости удачного брака.
Для тридцативосьмилетней преподавательницы танцев двери школ были наглухо закрыты. У нее не было никакой возможности продолжить с того момента, на котором она остановилась. И она мучительно осознавала, что, несмотря на свой ум и хорошее образование, у нее не было особых умений, которые можно предложить на рынке труда. Некоторые из ее соседок по пригороду работали в разных благотворительных организациях. Однако Марии это занятие казалось слишком светским, чтобы приносить настоящее удовлетворение.
Однако она согласилась помочь на ежегодном аукционе по сбору средств для местной телевизионной станции «Пи-би-эс». Ведь проведя столько времени на телестудиях с Дэнни, она думала, что хоть немного стала разбираться в принципах телевидения. По крайней мере, она может помочь парой советов.
Будучи женой дирижера городского симфонического оркестра, Мария считалась кем-то вроде местной знаменитости. И руководство телестанции пыталось убедить ее снять ролик, чтобы привлечь пожертвования от зрителей.
Ее упрашивал Теренс Моран, очаровательный и рано поседевший президент телеканала.
— Не могу, — возражала она. — Я буду жутко волноваться.
— Прошу вас, миссис Росси, — настаивал он. — Вам нужно будет лишь стать за одним из столов и рассказать о лежащих на нем предметах.
— Простите, мистер Моран. Я не смогу выговорить ни слова. Вам придется либо наложить диалог, либо самому комментировать происходящее.
Энергичный руководитель улыбнулся.
— Я согласен на этот компромисс.
— Согласны? — Мария была немного изумлена.
— Конечно! Вы будете просто стоять там и показывать на предметы, а я буду описывать их за кадром. Идет?
— Нет, пока нет, — обеспокоенно ответила Мария. — Мне надо узнать, как ваш режиссер планирует это снимать.
— Миссис Росси, — дружелюбно сказал Моран, — я так хочу заполучить вас хоть на долю секунды, что готов разрешить вам самой всем командовать.
— Ну хорошо, — сдалась она. — Видимо, теперь мне не отвертеться. Если вам надо показать меня, то пусть это будет общий дальний план перед столом. Но дайте мне слово, что, как только вы начнете описывать товары, камера даст крупный план и меня в кадре не будет.
— Лады, — ответил Моран. — Но вообще я впечатлен.
— Чем же? Моим упрямством?
— Что вы! Просто, похоже, вы разбираетесь в съемках лучше, чем мои режиссеры.
— Вам больше не надо льстить мне, мистер Моран. Я уже согласна. Не забывайте, я провела миллионы часов в телевизионных студиях с Дэнни. И чтобы не упиваться кофе и не наедаться пончиками, запиралась в аппаратной и разбиралась во всех этих кнопках методом осмоса.
— Что ж, осмос — лучший учитель, — усмехнулся он. — Или это был Аристотель?
— Полагаю, это был Терри Моран, — усмехнулась Мария Росси.
— Миссис Росси, вы выглядели прекрасно в этом общем плане, длившемся долю секунды. И у нас отлично пошли продажи всех предметов, — рассказывал президент телестанции, пока они пили сладкий чай в гримерной.
— Я рада, что все закончилось, — вздохнула она. — Терпеть не могу сниматься.
— Но вам по-настоящему нравится в аппаратной, ведь верно?
— О, это всегда интересно. Мне нравится смотреть на ряды мониторов и представлять, какие камеры я задействовала бы на месте режиссера. Однако все это интересно и легко только понарошку.
— А всерьез вы никогда не думали этим заняться?
— Ну, мечтаю иногда. Но опять же, я мечтаю и станцевать па-де-де с Нуриевым. В общем, спасибо, что усмирили мое неприятие камер.
Она встала, чтобы надеть пальто, но Моран попросил ее сесть.
— Миссис Росси, жаль, что не могу говорить за Рудольфа — который, я уверен, был бы в восторге от вашего интереса, — но я могу сказать от лица нашего канала. Вы хотели бы получить работу?
— В смысле, настоящую работу?
— Другой у нас здесь нет. Конечно, никакой большой ответственности в самом начале. Но еще один помощник режиссера всегда кстати. А вы уже неплохо в этом разбираетесь.
Предложение было соблазнительным, но уверенности Мария не чувствовала.
— Я же не состою в профсоюзе, — робко возразила она.
— И наша станция тоже, — улыбнулся Моран. — Итак, вы заинтересованы?
— Вы делаете это только потому, что я жена Дэнни Росси.
— Честно говоря, это ваш единственный недостаток. Ведь, если ничего не получится, мне придется вас уволить. И тогда у меня будут проблемы, верно?
— Нет, — весело ответила Мария. — Но если я смогу возвращаться домой к ужину с девочками, я готова попробовать.
— Нет проблем, — сказал он. — Да! Забыл сообщить плохие новости. Зарплата просто смешная.
— Ничего страшного, мистер Моран. Мне не помешает немного посмеяться.
Однажды ночью Теда разбудил звонок Уолтера Хьюлетта, профессора из Техаса и главного специалиста по слухам в мире классической литературы.
— Ламброс, я только что узнал нечто грандиозное и хочу, чтобы ты услышал это первым.
— Боже, Уолт, что может быть настолько важно в два ночи?
— Это Дитер Хартшон…
— И что с этим педантичным немцем?
— Значит, ты в курсе?
— Ага. Тот самый, кого взяли заведующим греческой кафедрой в Гарварде.
— Тогда ты
— Господи, Уолт, какой же ты злорадный.
— Ну же, Ламброс, ты еще не понял? У Гарварда
Вешая трубку, Тед не мог не подумать: «Это совсем не хорошие новости. Это потрясающие новости».
Выдержав для приличия некоторое время после трагической смерти Дитера Хартшона, классическое отделение Гарварда скромно объявило о том, что принимает заявки на должность заведующего кафедрой греческого языка.
В прежние времена они просто делали пару звонков, может, посылали пару писем, а затем собирались и голосовали за преемника. Но теперь, согласно федеральному законодательству, все университеты были обязаны сообщать о своих вакансиях, предлагая равные возможности для профессионального роста мужчинам и женщинам любой расы и вероисповедания.
Естественно, в случае такой престижной должности, объявление о вакансии было лишь формальностью, чтобы соответствовать предписаниями Вашингтона. На практике все решалось проверенным способом. Вся кафедра собиралась вместе и составляла список самых выдающихся в мире специалистов по греческому языку. И учитывая, что книга Теодора Ламброса успела наделать шуму, все еще оставаясь рукописью, его имя было одним из первых.
Опять же, в соответствии с директивами о равных возможностях, ему, как и остальным кандидатам, будет необходимо приехать в Гарвард и провести лекцию.
— Знаю, это глупо, — извинялся Седрик Уитман по телефону. — Мы же знаем тебя многие годы и слышали твои лекции. Но, следуя новым правилам
— Ничего страшного, — ответил он, мысленно собирая чемоданы для триумфального возвращения в Кембридж.
Затем они назначили дату лекции. Официально это назвали прослушиванием, но, по крайней мере для Теда, это будет его инаугурационная речь.
— Среди множества публикаций сегодняшнего оратора особенно выделяются две: «Выносливость», выдающееся исследование героя трагедии Софокла, и «Поэт парадокса», готовящаяся к печати работа по драме Еврипида, которую я был рад прочитать в рукописном виде.
Сегодня мы разгадаем запутанный финал «Ифигении в Авлиде», последней трагедии Еврипида. С огромным удовольствием представляю вам профессора Теодора Ламброса.
Тед встал, пожал Уитману руку и положил свои записи на кафедру. Поправив микрофон, он взглянул на публику. И не мог не подумать о том, что никогда не видел в Бойлстон-холле столько народа.
Неужели его академическая репутация предшествовала ему? Или всем было понятно, что в этот день аудитории устраивают закрытый смотр нового заведующего греческой кафедрой?
В таких, казалось бы, трудных обстоятельствах он чувствовал себя на удивление расслабленным. Ведь в своих мечтах он так долго готовился к этому моменту, что это уже вошло у него в привычку.
Чем дольше он говорил, тем меньше заглядывал в свои записи. Он смотрел на публику, умело поддерживая зрительный контакт с наиболее важными среди слушателей, а в их числе был не кто иной, как сам Дерек Бок, президент Гарвардского университета.
Он только что начал говорить о явном визуальном символизме в сцене появления Клитемнестры с ее младенцем Орестом, когда вдруг у него перехватило дыхание.
Возможно, аудитория, очарованная его волнующим выступлением, этого не заметила. Но сам Тед увидел нечто, что его потрясло.
Ему кажется или это действительно его бывшая жена Сара стоит поодаль, опираясь о стойку?
Хотя мысленно он запаниковал, благодаря умению сохранять работоспособность он нашел в своих записях, на чем остановился, и — хотя и приглушенным голосом — продолжил читать лекцию.
Но он прекрасно осознавал, что внезапная смена стиля и тона голоса развеяла чарующую атмосферу.
И теперь он не мог контролировать свое отчаянное желание поскорее закончить с этим дурацким выступлением.
«Может, — подумал он, — если получится убедить себя, что ее здесь нет, я сумею исправиться». И перевернув последнюю страницу, он взглянул на последний ряд.
Сара
Его мысли мчались быстрее света, и он уговаривал себя, словно герой Гомера: «Успокойся, черт возьми, Ламброс. Соберись. Это твой последний шанс получить все то, что ты хочешь в жизни».
И с героическими усилиями, у него получилось. Он сделал вдох, замедлил темп речи, оторвал взгляд от последних написанных абзацев и перефразировал их. Его заключительные слова встретили восхищенными аплодисментами.
Прежде чем уйти, деканы и президент подошли, чтобы пожать ему руку. Затем, пока старшие преподаватели классической кафедры скромно держались в дальнем конце аудитории, Сара решила поздороваться со своим бывшим мужем.
— Это было замечательно, — добородушно сказала она. — Ты серьезно поработал над этой последней главой.
— Слушай, я не пойму, ты разве не должна преподавать в Англии? — спросил он, стараясь держаться непринужденно.
— Должна, — ответила она. А потом со странной смесью скромности и гордости продолжила: — Но меня пригласили в Гарвард как кандидата на место заведующего. Завтра я выступаю с семинаром по эллинистической поэзии.
Он не мог в это поверить.
— Тебе предложили подать заявку на профессорскую должность?
Она кивнула.
— Знаю, это глупо. Конечно, они возьмут тебя. За одни только публикации.
— И они заставили тебя прилететь в такую даль лишь на основании трех твоих статей?
— Четырех вообще-то. И моей книги.
— Книги?
— Да, Оксфорду понравилась моя диссертация, и их издательство решило опубликовать ее этой весной. Судя по всему, Гарвардский комитет по подбору кандидатов уже ее видел.
— Ясно, — сказал обескураженный Тед, — поздравляю.
— Да, — отвлеченно ответила она. — Ну, приятно было повидаться.
Последовавший за лекцией прием для Теда проходил в отдельном зале в факультетском клубе.
Он знал, что это обязательное мероприятие, которое надо было выдержать, дабы напомнить старым друзьям о своем очаровании и убедить в нем тех, кто когда-то отказал ему. Похоже, тот год в Оксфорде повысил его статус — и его умение вести беседу за столом.
Ближе к ночи Норрис Карпентер, главный латинист, подумал, что было бы неплохо насладиться страданиями сегодняшнего кандидата.
— Скажите, профессор Ламброс, — с улыбкой Чеширского Кота начал он, — как вам книга доктора Джеймс?
— Вы имеете в виду книгу о Проперции Ф. К. Джеймса?
— Нет-нет. Я говорю о бывшей миссис Ламброс, о ее работе по Каллимаху.
— Ну, я пока не видел ее, профессор Карпентер. Она ведь только ушла в печать, верно?
— Верно. Но для такой проницательной работы наверняка потребовались годы исследований, — злорадно продолжил латинист. — Она, должно быть, начала ее под вашим, так сказать, принципатом[138]. В любом случае, она по-новому показывает отношения между эллинистической греческой и ранней латинской поэзией.
— С удовольствием прочитаю, — вежливо ответил Тед, мысленно сжимаясь от садизма словесных шпилек Карпентера.
Весь следующий день он бесцельно бродил по Кембриджу. Гарвардскую площадь до неузнаваемости покрыли бетоном. Но атмосфера Гарвард-ярда была по-прежнему чарующей.
В четыре часа Седрик позвонил на его домашний телефон. И без промедления перешел к делу.
— Место предложили Саре.
— Вот как, — изумился Тед, будто заледенев на месте. — Ее книга действительно так хороша?
— Да, — признал Седрик, — это потрясающая работа. Но что не менее важно, она оказалась в правильном месте в правильное время.
— То есть будучи женщиной.
— Послушай, Тед, я допускаю, что деканат стремится подстроиться под этот закон о равных правах, — объяснил старший профессор. — Но, если честно, решающим было взвешивание заслуг двух равноценно талантливых людей…
— Не надо, Седрик, — перебил Тед, — ты не обязан объяснять. Итог в том, что ее взяли, а меня нет.
— Мне жаль, Тед. Я понимаю, какой это удар для тебя.
«Правда, Седрик? Ты понимаешь, каково это — сорок лет своей жизни работать ради одной цели? Отдать все, отказаться от любого человеческого общения, которое может отвлечь тебя от работы? Ты понимаешь, что значит — впустую пожертвовать своей молодостью?
И разве ты можешь представить, каково ждать с самого детства, что для тебя откроются двери Гарварда? И теперь понимать, что этого никогда не произойдет».
Какое-то мгновение Тед ощущал лишь одно желание — сильно напиться.
Он сел один за столик в дальнем углу «Марафона» и попросил одного из официантов следить за тем, чтобы его бокал постоянно пополнялся.
Время от времени его брат Алекс подходил к нему и настоятельно говорил:
— Ну же, Тедди, поешь что-нибудь, иначе тебе станет плохо.
— В чем и дело, Лекси. Я хочу, чтобы мне стало плохо. Чтобы мое тело находилось в том же состоянии, что и моя душа.
К девяти, когда он был уже практически в стельку, его жалкий процесс опьянения прервал чей-то голос.
— Можно присесть, Тед?
Это был последний человек, которого он сейчас желал видеть.
— Ого, поздравляю с назначением, доктор Джеймс. Что ж, победил достойнейший, да?
Она села и тихо упрекнула его:
— Протрезвей немного, чтобы послушать меня, Тед. — Она на мгновение замолчала. — Я не приму предложение.
— Что?
— Я только что позвонила председателю и сказала, что все обдумала и не могу согласиться на эту должность.
— Но почему, Сара? — активно жестикулируя, спросил Тед. — Это вершина академического мира — чертова вершина.
— Ради тебя, — нежно ответила она. — Тед, когда я увидела тебя за кафедрой вчера вечером, я понимала, что ты находишься в своем личном раю. Я не могу забрать у тебя это.
— Ты либо ненормальная, либо решила отомстить мне такой жестокой шуткой.
— Я вот отказалась, — сказала она, по-прежнему не повышая голоса.
— Тогда какого черта ты пошла на все эти трудности и растраты, если несерьезно к этому относилась?
— Честно говоря, я весь день задаю себе этот вопрос.
— И?..
— Думаю, я хотела доказать самой себе, что действительно достойна чего-то в академической сфере. У меня есть самомнение, и я хотела узнать, смогу ли я пробиться в высшую лигу.
— Ну, детка, ты узнала это, да еще и утерла всем нос. Я все еще не понимаю, почему ты снимаешь с себя регалии.
— Потому что, когда первый восторг прошел, я поняла, что это было бы неправильно. Карьера — это еще не вся моя жизнь. Я хочу снова попытать удачи в супружестве. Ведь библиотеки закрываются в десять, а брак продолжается все двадцать четыре часа в сутки. Особенно если он хороший.
Он ничего не мог ответить. По крайней мере, не сейчас. Находясь в слегка одурманенном состоянии, он пытался осознать, что все это значит.
— Эй, Ламброс, выше нос, — по-доброму прошептала она. — Я уверена, что работу предложат тебе.
Он взглянул на свою бывшую жену, сидевшую напротив.
— Знаешь, я действительно верю, что ты будешь рада, если меня возьмут. Учитывая, каким я был засранцем, я не могу понять, почему ты чувствуешь радость.
— Все, что я чувствую, — это печаль, — тихо ответила она. — Ну, мы провели вместе немало счастливых лет.
Внутри у Теда все сжалось.
— Это были самые счастливые годы моей жизни.
Она кивнула — грустно и сочувственно. Будто они оплакивали общего друга.
Еще какое-то время они сидели молча. Затем, чувствуя нарастающую неловкость, Сара поднялась, чтобы уйти.
— Уже поздно. Мне пора…
— Нет, подожди еще секунду, — попросил он, показывая, чтобы она села.
Он должен был сказать что-то важное. И если он не скажет ей это сейчас, другого шанса у него не будет.
— Сара, мне на самом деле жаль, что это случилось с нами. И если ты сможешь в это поверить, то я отдал бы все — включая Гарвард, — если бы мы могли снова быть вместе.
Он нетерпеливо смотрел на нее, ожидая ответа.
Она молчала.
— Ты веришь мне? — спросил он.
— Да, — спокойно ответила она. — Но для этого уже немного поздно.
Сара снова поднялась и прошептала:
— Спокойной ночи, Тед.
Затем она наклонилась, поцеловала его в лоб и пошла к выходу. Оставив его одного на вершине мира.
Родители Джейсона Гилберта прилетели в Израиль в 1974 году. Первую неделю они провели в кибуце, чтобы познакомиться — и полюбить — своих внуков и невестку.
Затем Джейсон и Ева показали им каждый уголок страны от Голанских высот до Шарм-эль-Шейха на оккупированном Синайском полуострове. Последние пять дней они пробыли в Иерусалиме, который миссис Гилберт назвала самым красивым городом в мире.
— Они милые люди, — сказала Ева, когда они проводили его родителей на самолет в аэропорту Бен-Гурион.
— Как думаешь, им здесь понравилось?
— Мне кажется, если и есть состояние сильнее восторга, то это про них, — ответила она. — Больше всего меня порадовало, что этим утром, когда твой отец целовал мальчиков, он сказал им «шалом». Спорим на что угодно — в следующем году они снова приедут.
Ева была права. Гилберты вернулись весной 1975-го и еще раз в 1976-м. В третий раз они даже взяли с собой Джули — в состоянии «междубрачья» она горела желанием выяснить, на самом ли деле израильские мужчины так высокомерны с женщинами.
Джейсон теперь стал инструктором. Конечно, не совсем сидячая работа в особом элитном подразделении, но менее опасная, чем все, чем он занимался раньше.
Его задачей было отправляться на призывной пункт в окрестностях Тель-Авива и определять, кто из молодых рекрутов морально и физически готов к невыполнимым требованиям «Сайерет Маткаль». Его непосредственным начальником был Йони Нетаньяху, получивший немало наград за свои мужественные действия в войне Йом-Кипур.
Йони провел год в Гарварде и пытался найти повод вернуться и получить степень бакалавра. Много летних вечеров они провели с Джейсоном, вспоминая о знакомых местечках Кембриджа: Гарвардской площади, библиотеке Уайденер, «Элсис» и дорожкам для пробежек вдоль реки Чарльз.
Эти беседы пробудили в Джейсоне желание посетить то единственное место, где его жизнь была беззаботной и счастливой.
Он обсудил это с Евой. Что, если им поехать на год в Штаты, как только закончится его служба по текущему контракту? Если его примут в тридцать девять лет, преклонном для учебы возрасте, он мог бы закончить юридическую школу и затем открыть свою практику в Израиле в качестве представителя американских фирм.
— Что думаешь, Ева? — спросил он. — Детям понравится?
— Я знаю, что понравится их отцу, — мило улыбнулась она. — И я так много слышала о Гарварде за эти годы, что практически сама по нему скучаю. Вперед, займись необходимыми письмами.
Даже после стольких лет «самоволки» Джейсона без проблем снова зачислили в Гарвардскую юридическую школу. Тем более заместителем декана по приему студентов был Тод Андерсон, человек из его прошлой жизни беззаботного спортсмена.
В качестве постскриптума к уведомлению о зачисления Тод добавил: «Там ты, может, и большая шишка, но для меня ты по-прежнему капитан. В смысле, капитан команды по сквошу». После чего написал второй постскриптум: «Я много тренировался и думаю, теперь смогу разгромить тебя».
Джейсона приняли на третий курс юридической школы, на семестр 1976/77 года. Они с Евой планировали поехать в середине июля и оставить мальчиков с его родителями, пока сами они будут подыскивать квартиру в Кембридже.
В мае 1976-го он оставил «Сайерет» и действительную службу. От него, как от офицера армии Израиля, требовалось только проходить ежегодные военные сборы сроком в один месяц до того, как ему исполнится пятьдесят пять.
Когда он попрощался со своим молодым командиром, Йони не мог не выдать капельку зависти.
— Вспоминай обо мне,
Они рассмеялись и попрощались.
Затем, 27 июня, все изменилось.
Рейс номер 139 авиалиний «Эйр Франс», летевший из Тель-Авива в Париж, был захвачен после посадки в Афинах, где некоторых пассажиров ждала пересадка.
Но даже по палестинским меркам это была не простая террористическая операция.
Остановившись один раз на дозаправку в Ливии, самолет направился в Энтеббе, в Уганду. Там 256 пассажиров согнали в старый терминал аэропорта Кампала. И держали в заложниках.
На следующий день захватчики сообщили о своих требованиях. Они хотели, чтобы им передали пятьдесят три человека — сорок из них сидели в израильских тюрьмах, — в придачу к нескольким миллионам долларов.
У Израиля всегда была четкая стратегия — не вести переговоры с террористами. Но семьи пассажиров оккупировали кабинет министров в Иерусалиме, умоляя устроить обмен и спасти жизни их близких. В правительстве колебались.
В обычных обстоятельствах решение подобного кризиса немедленно доверили бы антитеррористическому отделу. Но сейчас заложники находились в семи с половиной тысячах километров. Недосягаемо для любой спасательной операции. По крайней мере, так казалось.
Спустя несколько минут после того, как по радио передали о требованиях террористов, Джейсон вошел в класс, где Ева учила трехлетних малышей определять время по часам. Он махнул ей, чтобы она вышла наружу.
— Я пойду, — кратко сказал он.
— Куда?
— Назад в подразделение.
— Ты ненормальный. Они ничего не могут сделать. Кроме того, ты в отставке.
— Я не могу это объяснить, Ева, — настойчиво говорил он. — Я ведь полжизни провел, гоняясь за некоторыми из тех убийц, которые сидят в тюрьме. Если мы отдадим их, то будет разрушено все, чего я достиг. Мир превратится в игровую площадку для террористов.
У нее на глазах выступили слезы.
— Джейсон, ты единственный, кого я любила в жизни и не потеряла. Разве ты принес недостаточно жертв? Твоим детям нужен отец, а не герой…
И она замолчала, понимая, что никакие слова его не остановят. Уже ощущая боль от его отсутствия, хотя он по-прежнему стоял перед ней.
— Почему, Джейсон? — спросила она. — Почему это всегда должен быть ты?
— Этому я научился от тебя, Ева, — спокойно ответил он. — Эта страна существует лишь затем, чтобы защищать наш народ
Ева тихо плакала, прижавшись к его груди и осознавая, что сделала из него
И она его отпустила. Даже не сказав, что снова беременна.
— Убирайся отсюда, саба. Это дело для молодых парней.
— Ну же, Йони, — настаивал Джейсон, — если будет проводиться операция, я хочу участвовать.
— Слушай, я не стану отрицать, что операция намечается. Так далеко, что правительство считает ее слишком рискованной. Если быть до конца откровенным, мы не придумали ни одного плана, в котором у нас было бы хотя бы пятьдесят шансов из ста на победу.
— Тогда почему хотя бы не пустить меня на совещания? Я же не слишком стар, чтобы думать, черт возьми.
Их спор прервал генерал-майор Цви Дорон, бывший глава «Сайерет», а теперь руководитель разведцентра всех сил обороны.
— Эй, ребята, — рявкнул он, — не время пререкаться. Что ты здесь делаешь, Гилберт?
— Прибыл на службу, Цви.
Йони сурово сказал:
— У нас и так дела идут туго, и мы тратим драгоценное время. Так что я дам тебе минуту, чтобы ты убедил меня, почему охране не стоит выкидывать тебя отсюда. А теперь говори, только быстро.
— Хорошо, — начал он, изо всех сил пытаясь подобрать аргументы. — Когда собиралась команда для захвата Адольфа Эйхманна, вы умышленно выбирали бывших узников концентрационных лагерей. Потому что нет никого храбрее и упорнее жертвы, у которой появился шанс отомстить.
Он замолчал и потом добавил:
— Я тоже жертва. Эти звери убили женщину, которая была моей первой любовью. И в этом подразделении нет больше никого, кто готов на все, лишь бы избавить от подобной боли других.
Не стыдясь, Джейсон вытер щеки рукавом. И заключил:
— Кроме того, у вас по-прежнему нет бойца лучше меня.
Цви и Йони переглянулись, все еще не приняв решение.
Наконец командир сказал:
— Слушай, вся эта операция — какое-то сумасшествие. Если нам позволят действовать, может, нам и правда понадобится такой псих, как Гилберт.
Пока в «Сайерете» прорабатывали план действий, израильское государство все еще пыталось вести переговоры с террористами — хотя бы ради того, чтобы потянуть время.
Спустя еще сорок восемь часов пассажиров неизраильского происхождения отпустили и увезли во Францию, где они поведали душераздирающую историю. Будто, как в нацистских концентрационных лагерях, там проводили «отбор» — и заложников-израильтян отвели в отдельное от других помещение.
Давление общества на государство все возрастало: люди требовали принять требования террористов и спасти сотни невинных жизней. Когда правительство уже было готово сдаться, туда явился генерал-майор Цви Дорон, который сообщил, что его команда разработала силовой план по освобождению заложников. Он объяснил его, и министры согласились все обдумать.
Тем временем Дорон вернулся к себе, чтобы отработать последовательность действий при приземлении в Энтеббе.
Так как израильские архитекторы помогали строить старый воздушный терминал в Уганде, у них имелись копии детальных платежей, благодаря чему они сумели создать макет в натуральную величину. И основываясь на показаниях заложников, которых отпустили в Париж, они отметили места, в которых держали оставшихся пассажиров.
Как один из присутствующих опытных бойцов, Джейсон присоединился к обсуждению логистики. Значительные силы на такое расстояние отправить было невозможно, поэтому все будет зависеть от элемента неожиданности.
Их огромные транспортные самолеты «Геркулес С‑130» были медленными, но, по крайней мере, имели подходящую дальность полета. И все же как они, черт возьми, освободят заложников и посадят их на самолет прежде, чем на них нападут всей страной?
Тщательно готовясь, они смотрели любительские записи, в которых Иди Амин, глава Уганды, ездил по Кампале на своем длинном черном «Мерседесе».
— Это нам и нужно, — убеждал Джейсон. — Если мы сможем убедить охрану, что едет Амин, то выиграем пятнадцать-двадцать ценных секунд, пока они все не поймут.
— Хорошая идея, — сказал Цви. И повернувшись к своему адъютанту, приказал: — Найди нам «Мерседес».
Они планировали собрать ударную группу из двухсот человек, взять несколько джипов и вездеходов и разместить всех в трех транспортных самолетах. Четвертый «Геркулес» понадобится в качестве «воздушной больницы»: они предполагали, что раненых будет от десяти до пятидесяти человек — если им повезет.
Во второй половине дня прибыл адъютант с единственным «Мерседесом», который он сумел найти. Это был белый дизельный автомобиль, который издавал кашляющие и фыркающие звуки, будто лошадь-астматик.
— Нам не будет толку от этой развалюхи, — сказал Цви. — Даже если мы ее покрасим, этот чертов стук двигателя выдаст нас прежде, чем мы тронемся с места.
— Слушай, почему бы Гилберту не заняться его ремонтом? — предложил Йони. — Он не слишком стар, чтобы чинить машины.
— Спасибо, милый, — усмехнулся Джейсон. — Достань мне инструментов, и я сделаю ее тише самого навороченного лимузина.
Он потел над ней весь вечер и всю ночь, пытаясь привести в порядок древнее транспортное средство. Затем под его надзором другие коммандос покрасили машину в черный цвет. Но ему по-прежнему не хватало некоторых запасных деталей, список которых он передал Йони.
— Ты предполагаешь, что мы станем запрашивать эти детали из Германии? — спросил молодой офицер.
— Я предполагаю, что гарвардец должен соображать быстрее, — возразил Джейсон. — Найдите «мерседесы» среди такси и
Йони улыбнулся и отправился к своим людям, чтобы выбрать из них наиболее подходящих для автомобильной кражи.
В пятницу группа провела генеральный прогон операции на своей модели старого терминала. Секундомер показал, что на все понадобилось шестьдесят семь минут: от предполагаемого приземления до эвакуации и обратного вылета.
— Не годится, — сказал Йони своим уставшим солдатам. — Если не сможем уложиться меньше чем за час, то ничего не будет.
Они устроили перерыв, чтобы пообедать пайком «С», а затем снова повторили прогон. На этот раз за 59 минут 30 секунд.
После Йони собрал своих людей и сделал краткое объявление:
— Ультиматум террористов действует до завтрашнего вечера. Они сказали, что тогда начнут убивать заложников. Мы должны добраться туда прежде, чем это случится. Проблема в том, что голосовать по нашему плану министры будут только завтра. Поэтому нам надо начинать операцию и надеяться, что они свяжутся по радио и дадут добро двигаться дальше. Естественно, базу никому не покидать. Все телефонные линии были отрезаны. Теперь постарайтесь немного поспать.
Молодые солдаты разошлись и отправились в соседнюю комнату, где лежали их спальные мешки. Остался только Джейсон — поговорить с Йони.
— Спасибо за твою помощь, — сказал Йони, — я рад, что ты к нам присоединился.
— Но почему ты не берешь меня на самолет?
— Джейсон, — невозмутимо произнес Йони, — средний возраст этих ребят — около двадцати трех. Тебе же почти сорок. Даже самые крепкие спортсмены выдыхаются к этому времени. Они теряют ту важную долю секунды, необходимую для реакции.
— Но я справлюсь, Йони. Я уверен в этом. Я хочу отправиться, даже если буду просто чинить двигатели.
— Слушай, саба, это слишком серьезно, чтобы вовлекать сюда эмоции. Ты останешься здесь. И точка.
Джейсон молча кивнул и вышел из комнаты. Покинув здание «Сайерет», он, благодаря давнему умению оставаться незамеченным, проскользнул мимо охраны и исчез в ночи.
Операция «Шаровая молния» стартовала в субботу 3 июля, сразу после полудня.
Сначала загрузили медицинское оборудование. Потом военный транспорт. После — черный «Мерседес». Наконец сами бойцы забрались на борт, чтобы отправиться на задание за семь с половиной тысяч километров отсюда, которое должны были выполнить, как минимум, идеально.
Четыре «Геркулеса Гиппо» загрохотали по взлетной полосе и поднялись в воздух, направляясь на юг. Последнюю дозаправку они планировали провести в Шарм-эль-Шейхе, самой южной точке территории Израиля. Так они обеспечат себе максимальную дальность полета.
Как только они приземлились и стали выруливать самолет по земле, Йони приказал медикам заняться теми ребятами, которых желудки подвели прежде, чем они прошли проверку на храбрость.
Один из врачей покачал головой и пробормотал:
— Надо было дать им «Драмамин». Упустили этот момент.
«Будем надеяться, что только этот», — подумал Йони, спрыгивая с самолета на площадку, чтобы переговорить с Цви, который был на втором самолете. В тот самый момент правительство проводило совещание по поводу того, давать ли их плану зеленый свет.
У Цви в самолете тоже были те, кого затошнило.
— Думаю, нам придется оставить Йова здесь, в Шарме, — сказал он. — Он слишком плохо себя чувствует.
— За что он отвечал?
— Он должен был вести «Мерседес», — раздался голос, не принадлежавший ни одному из них.
И из-за огромных шасси «С‑130» появился Джейсон Гилберт с поясом ручных гранат и «калашниковым» через плечо.
— Саба, какого черта! — рявкнул Цви.
— Послушай, — спокойно, но настойчиво ответил Джейсон, — я ехал сюда всю ночь. Вы вообще не должны были оставлять меня. Теперь вам придется меня взять.
Йони и Цви переглянулись.
— Ссаживай Йова. Поднимайся на борт, Джейсон.
В 15.30 они вылетели из Шарм-эль-Шейха и направились вперед прямо по центральной оси над Красным морем между Египтом и Саудовской Аравией.
Внизу они заметили русские военные корабли — несомненно, оснащенные радарами. Четыре самолета опустились до уровня моря, превратившись из воздушных судов практически в летающих рыб.
Четверть часа спустя они получили краткое сообщение по радио.
— Все системы работают
Йони вышел из кабины экипажа и тихо сказал своим:
— Операция началась. Нам надо скоротать семь часов, а затем в течение сорока пяти минут показать лучшее, на что мы способны. Проверьте свое снаряжение и попытайтесь немного поспать.
Один из членов ударной группировки, одетый в тщательно подобранную военную форму, чтобы выдать себя за Иди Амина, передал Джейсону тюбик с коричневым гримом.
— Держи, саба. Раз ты будешь моим водителем, ты должен выглядеть соответственно. В волосы тоже вотри. Думаю, в Уганде блондинов не бывает.
Джейсон кивнул и взял тюбик.
— Это самое сложное, — сказал его товарищ по группировке. — В смысле, ожидание.
— Я уже привык. Как-то я провел в засаде трое суток, ведя наблюдение за одной большой шишкой из Организации освобождения Палестины.
— Да, но как далеко ты был от границы Израиля? — спросил юноша.
— Примерно в двенадцати километрах.
— А это в тысячу раз дальше.
— Я же не говорю, что мне не было страшно, — сказал Джейсон.
— Хочешь почитать книжку? — предложил коммандос.
— Что у тебя есть?
— Могу дать «Пушки острова Наварон»[139].
— Очень смешно, — улыбнулся Джейсон. — Сейчас уж лучше читать Библию.
— Нет, саба, в данный момент эта книжка вдохновляет больше.
Джейсон вздохнул и залез в свой нагрудный карман.
— Что ты делаешь? — спросил молодой солдат.
— Просто смотрю на фотографии.
— Аэропорта?
— Нет. Моей семьи.
Через шесть с половиной часов они летели в темноте над Кенией. Еще через несколько минут они окажутся над озером Виктория и начнут снижаться к аэропорту Энтеббе. Приближался «час икс».
Йони ходил по самолету, проверяя готовность своей группы. Он остановился и глянул в окно «Мерседеса», в котором сидел чернолицый Джейсон и проверял пистолет. Когда подошел его друг, он поднял взгляд.
— Я должен убедиться, что никто не займет мое парковочное место, — улыбнулся Джейсон. — Твои ребята нервничают?
— Не больше тебя, — ответил Йони, — или меня. Удачи, саба. Приступим к делу.
По времени пока все шло идеально. Первое воздушное судно прибыло в тот момент, когда плановый грузовой рейс из Британии связывался с диспетчерской вышкой Энтеббе, чтобы получить разрешение на посадку. Ведущий из «Геркулесов» сел прямо на хвост англичанину и приземлился всего в ста метрах от него. Сначала они направились к новому терминалу, затем, как ни в чем не бывало, свернули налево, опуская передвижные посадочные фары, чтобы остальные три самолета могли легко последовать за ним. Пока их никто не заметил. Они вырулили до темного угла аэродрома и начали высаживаться.
Десяток коммандос выпрыгнули на площадку и быстро установили рампу для «Мерседеса» Джейсона. С урчащим звуком он спустился вниз и поехал в сторону зданий, в которых держали заложников.
За ним последовали два вездехода с отрядом бойцов — они держались в пределах видимости диспетчерской башни. Вдруг два угандийских солдата вышли на дорогу, чтобы проверить пассажиров автомобиля. Йони и другой коммандос уложили их из пистолетов с глушителями.
— Остаток пути нам лучше проделать пешком, — прошептал Йони.
Они вышли из машин и побежали к терминалу. Пару секунд спустя они ворвались в зал, где заложники лежали на полу, пытаясь заснуть. Помещение было полностью освещено, чтобы охранники могли следить за своими пленными. Спасателям это тоже облегчило задачу.
Один из террористов понял, что происходит, и открыл огонь. Его сразу же убили. С другой стороны, стреляя, выбежали еще двое. Напуганные внезапным шумом, некоторые заложники вскочили на ноги. Коммандос с громкоговорителем прокричал инструкции на иврите и английском.
— Это армия Израиля. Ложитесь. Ложитесь.
В этот момент у входа появился Джейсон с оружием в руках.
Перепуганная пожилая женщина взглянула на него и спросила:
— Вы и правда наши, ребята?
— Да, — отрезал он. — Ложитесь.
— Должно быть, Господь послал вас! — воскликнула она и немедленно опустилась вниз.
Вдруг Джейсон заметил подозрительного человека, пытающегося спрятаться за заложниками.
Он крикнул на иврите:
— Он один из нас?
Женщина, которую он схватил, заслоняя себя, закричала в ответ:
— Нет, он один из них, — и вырвалась из хватки террориста.
Захватчик быстро схватил гранату и вырвал чеку. Джейсон прицелился и выстрелил. Когда мужчина упал, граната покатилась из его руки. Машинально Джейсон бросился вперед. Одним движением он подхватил ее и отбросил в угол, где она взорвалась, никому не нанеся вреда.
Йони бегал по залу, чтобы удостовериться, все ли охранники были уничтожены. Снаружи слышался ожесточенный огонь — остальные отряды вели бой с угандийскими солдатами.
Йони схватил громкоговоритель и выкрикнул:
— Слушайте все. Нас ждут самолеты. Выходите как можно быстрее. Снаружи вас защитят солдаты. Тех, кто не может идти, посадим в джипы. Вперед!
Когда началась эвакуация, бойцы Уганды открыли беспорядочный огонь с верхушки диспетчерской башни. Под прикрытием коммандос, выстроившихся так, чтобы защитить заложников, Джейсон нес пожилого мужчину, которого задело перекрестным огнем. Он дошел до самолета и передал его в руки медиков, которые ждали у люка. Затем он сам забрался в самолет. Врачи уже занимались другими пострадавшими.
Джейсон помогал старику лечь на матрас, когда услышал, как солдат с переносной рацией с болью выпалил:
— О нет!
— В чем дело? — крикнул он.
— Это Йони! Йони ранило!
В душе Джейсона вскипела ярость. Схватив винтовку, кинулся к люку, спрыгнул на площадку и побежал назад к терминалу. Издалека он видел, как Йони кладут на носилки. Из диспетчерской вышки все еще градом летели пули.
Оказавшись в пределах дальности, он открыл ответный огонь. Он думал лишь о том, что, кто бы ни подстрелил Йони, он должен поплатиться за это.
Он услышал, как издалека настойчиво кричит Цви:
— Гилберт, все на борту, мы вылетаем!
Не обращая внимания, Джейсон продолжил стрелять. Чье-то тело упало с башни. Он попал в одного из снайперов.
Цви снова закричал:
— Гилберт, возвращайся сюда, это приказ!
Обуреваемый гневом, Джейсон все равно не прекращал огонь, пока у него не кончились патроны. Гул первого взлетающего «Геркулеса» привел его в чувство. Он бросил свою винтовку на землю, развернулся и побежал к ближайшему самолету.
Именно в тот момент его настигла пуля, пройдя через правую лопатку в грудь.
Он пошатнулся, но не посмел упасть. Он не даст своим товарищам рисковать жизнью ради его спасения. Он добрался до люка, и его втащили внутрь. Когда один из коммандос тяжело вздохнул, увидев его грудь, он понял, что рана серьезная.
Но он по-прежнему ничего не чувствовал.
Когда врач разорвал его рубашку, он услышал, как закрылся люк и кто-то сказал:
— Мы сделали это. Мы возвращаемся домой.
Джейсон взглянул на медика с мертвенно-бледным цветом лица.
— Это правда? — спросил он. — У нас действительно получилось?
— Спокойно, саба, не напрягайся. Да, мы вытащили всех заложников, кроме одного. Это не успех. Это чудо.
Самолет разогнался и через мгновение оторвался от угандийской земли. Миссия выполнена.
Джейсон отказывался молчать. Он чувствовал, что у него мало времени, но еще многое нужно было спросить. И сказать.
— Йони умер?
Врач кивнул.
— Дьявол. Он был лучшим из нас. Более храброго парня я не знал.
— Поэтому он сказал бы, что оно того стоило. — Рядом с Джейсоном сидел Цви.
— Точно. — Джейсон улыбнулся; от потери крови у него кружилась голова. — В войне не бывает побед всухую, да?
— Джейсон, тебе нельзя утомляться.
— Перестань, Цви. У меня будет достаточно времени для отдыха. — Он говорил все медленнее и медленнее. — Я просто хочу… чтобы Ева знала… как мне жаль, что я так с ней поступил… и с мальчиками. Передай, что я люблю их, Цви.
Его командир не мог выговорить ни слова. Он просто кивнул.
— И скажи им еще кое-что, — тяжело дыша, проговорил Джейсон. — Скажи, что я нашел покой. Я наконец… нашел покой.
Его голова свесилась набок. Врач нащупал его сонную артерию. Пульса не было.
— Он был очень храбрым солдатом, — тихо произнес Цви. — Кто-то из ребят сказал, что он отбросил гранату с сорванной чекой. Он все еще был быстрым, как настоящий спортсмен…
Голос Цви сорвался. Он отвернулся и пошел к хвосту самолета.
Они возвращались с триумфом. И горечью.
Четвертого июля Джейсон Гилберт-старший встал, как обычно, в шесть утра и быстро окунулся в бассейн. Потом он надел халат и вернулся в дом, чтобы побриться и подготовиться к приходу гостей на их традиционное барбекю в честь Дня независимости.
Он сел и включил телевизор, чтобы посмотреть новости. Уже появились сообщения о невероятной операции израильских коммандос.
Обозреватель рассказывал, что этот подвиг войдет в военную историю. Не только из-за дальности проведения рейда, но и гениального плана, благодаря которому удалось спасти всех заложников, кроме одного, ценой жизни только двух солдат.
Мистер Гилберт улыбнулся. «Потрясающе, — подумал он. — Джейсон был прав. Израиль сделает все, что угодно, чтобы защитить своих граждан. Должно быть, этим утром он очень гордится страной».
Затем показали интервью в прямом эфире с Хаимом Херцогом, послом Израиля в ООН. Он объяснил более широкий смысл того, что сделала его страна.
— Есть альтернатива тому, чтобы поддаваться терроризму и шантажу. Они — общий враг всех цивилизованных стран. Для этих людей не существует никаких приличий. Мы гордимся. Не только тем, что спасли более сотни невинных людей — мы гордимся тем, что этот поступок значит для свободы человечества.
— Верно, — пробормотал Джейсон Гилберт-старший и пошел бриться.
Около одиннадцати начали приходить его друзья. В половине двенадцатого, когда он клал первые котлеты для гамбургеров в садовый гриль, Дженни, их экономка, крикнула, что его спрашивают по междугороднему.
«Черт, — подумал он. — Неужели мои работники никогда не отдыхают на Четвертое июля?»
Он взял трубку на кухне, где стоял звон тарелок и бокалов, намереваясь быстро разделаться со служащим, который беспокоит его в праздничный день.
Услышав голос Евы, он все понял. Молча слушая еще несколько минут, он пообещал перезвонить ей немного позже сегодня и повесил трубку.
Мертвенная бледность на его лице всех изумила.
— В чем дело, дорогой? — спросила его жена.
Он отвел ее в сторону и прошептал. Сначала она была слишком ошеломлена, чтобы заплакать. Затем он сделал глубокий вдох, стараясь не сломаться, пока не осознает, что произошло. Он попросил всех собраться вместе.
— Думаю, все уже слышали о спасательной операции Израиля в Энтеббе.
У гостей были восхищенные лица.
— Эти люди сделали то, что ни одна другая страна в мире даже не попыталась бы. И они сделали это потому, что были одни. Это придает им смелости. И я особенно горд тем… — Он сделал усилие и продолжил: — Тем, что Джейсон был одним из этих солдат…
Его друзья начали перешептываться.
— …и одним из тех, кто погиб.
В Мэне мы получаем «Нью-Йорк таймс» на день позже, так что ужасную новость я узнал только сегодня. Вчера вечером по телевизору показывали фотографии израильских заложников, вернувшихся в аэропорт Тель-Авива, и бурно встречавшей их толпы. Коммандос, которые провели эту невероятную спасительную миссию, в новостях не показали, потому что они, очевидно, служат сверхсекретным подразделением и их нельзя фотографировать.
Так как в июле, согласно опеке, дети находятся со мной, я был занят подготовкой салюта и вообще старался быть отцом. Кроме того, во все это было так трудно поверить, что я не мог представить, что знаю кого-то, связанного с этим происшествием.
Я точно не мог и подумать о том, что одним из убитых офицеров был мой друг Джейсон Гилберт. Он явно был недостаточно известен, чтобы на каком-нибудь канале упомянули его имя. Но когда военные разрешили публикацию его фотографии, она появилась в выпуске «Таймс» от 5 июля. Именно в тот день Дики Ньюэлл позвонил мне из Нью-Йорка, зная, что я еще не получил газету.
Сначала я не мог поверить. Только не Джейсон, думал я. С ним ничего не могло случиться. Пусть и только по той причине, что он был таким хорошим человеком.
Мне нужно было прийти в себя, прежде чем дальше проводить время с детьми. Поэтому я отправил их в деревню пообедать. Я взял лодку и поплыл к середине озера.
Забравшись так далеко от берега, насколько было возможно, я поднял весла и просто покачивался на воде. Я пытался заставить себя принять правду о случившемся.
И что убивало меня больше всего — это было чудовищно несправедливо. Ведь если Всевышний, перед которым ты должен оправдать свое существование на земле, существует, то у Джейсона причин жить было больше, чем у кого-либо другого.
Я хотел заплакать, но слезы не шли. Так что я просто сидел там и старался во всем разобраться, представляя, каких действий ждал бы от меня Джейсон.
Когда я наконец приплыл назад, я позвонил его родителям в Лонг-Айленд. Экономка сказала, что они улетели в Израиль прошлой ночью. На похороны. Тогда я подумал, может, мне тоже стоит поехать. Но когда я спросил об этом, она сказала, что церемония состоится сегодня. Видимо, это еврейская традиция — не откладывать надолго похороны. И пока я бессмысленно бормотал что-то по телефону, они, видимо, опускали его в землю. Я поблагодарил ее и повесил трубку.
Когда дети вернулись, я усадил Энди и Лиззи на крыльцо и попытался рассказать им о моем старом друге. Думаю, они уже знали его по имени, потому что все в Гарварде помнили Джейсона как отличного спортсмена. И когда бы ни встречались два бывших студента с нашего курса, его имя всегда всплывало в разговоре. Они терпеливо слушали, пока я говорил о героизме своего друга, но я видел, что для них это было не более реально, чем фильм с Джоном Уэйном.
Я хотел, чтобы они поняли, что он пожертвовал своей жизнью ради высшей цели. Однако они оставались безразличны.
Еще я объяснил, что и наша страна жила так же до Вьетнамской войны. Люди боролись за свои принципы. А затем я привел более понятный пример, сказав, что именно поэтому наши предки воевали с британцами в 1776 году.
Энди не нравится, когда я упоминаю что-то такое. Если честно, вся моя проповедь его особо не впечатлила.
Он сказал, что я не способен осознать необходимость избавить мир от войн. Что
Ладно, я не собирался настаивать. Я понял, что у него просто такой период. Что испорченный подросток может вообще знать о принципах, черт возьми?
Даже Лиззи стала немного раздражаться. Поэтому я завершил нашу беседу, сказав, что мне нужно съездить в город и купить еще фейерверков.
Это вдруг пробудило интерес Энди. Он спросил, будет ли Четвертое июля сегодня двойной датой.
Я ответил, что это нечто особенное.
Мы запустим огни в память о Джейсоне Гилберте.
Первый месяц на посту специального советника президента по национальной безопасности Джордж Келлер буквально провел в воздухе. Он сопровождал президента Форда и госсекретаря Киссинджера (с толпой репортеров) в полетах в Пекин, Индонезию и Филиппины. Кэти, конечно, понимала, что в такие поездки с собой не берут жен. Поэтому она проводила это время, работая на благо кампании за равные права и делая более уютной холостяцкую обстановку в доме Джорджа.
Как только он вернулся, Киссинджер снова засунул его в самолет ВВС и отправил в Россию, чтобы предпринять отчаянную попытку по спасению переговоров об ограничении стратегических вооружений.
В их отсутствие нападки на Киссинджера со стороны конгресса усилились. Всегда восприимчивый к публичной критике, госсекретарь упал духом. Как-то Джордж услышал, что Генри звонит из Москвы в Вашингтон с проверенного телефона в американском посольстве.
— Господин президент, при всем уважении, если я так резко потерял доверие моих соотечественников, то я готов предложить свою отставку.
Джордж сидел, затаив дыхание и представляя, как Джеральд Форд реагирует на очередное театральное предложение Генри покинуть свой пост. «Когда-нибудь, — подумал он, — они раскроют его блеф и он вылетит. И кто-то другой станет госсекретарем. Может, я».
Начиная с февраля Вашингтон все больше концентрировался на внутренней политике. Для Джеральда Форда это означало заискивать перед народом в свете предстоящих в ноябре выборов, одновременно пытаясь не допустить захвата Рональдом Рейганом места кандидата от республиканцев.
Проблема Джорджа Келлера была, можно сказать, еще более внутренней. Кэти хотела завести детей. Когда он говорил, что у них на это еще много времени, она возражала, напоминая, что моложе с годами не становится.
— Разве ты не чувствуешь желание стать отцом? — укоряла его она.
— Из меня выйдет паршивый отец. Я слишком эгоистичен, чтобы тратить время на ребенка.
— Ага, значит, ты все-таки думал об этом.
— Да, немного.
На самом деле он думал об этом больше, чем немного. С того момента, как они поженились, он знал, что Кэти стремилась к материнству.
У всех их друзей были дети. Даже у Эндрю Элиота, который весело заметил:
— Ты должен попробовать, Келлер. Представь, если даже у меня получается, у любого получится.
И все же глубоко внутри эта мысль его отталкивала. Кэти чувствовала его опасения и хотела верить, что причиной тому — его собственные несложившиеся отношения с отцом. Поэтому она пыталась убедить его, что все будет наоборот, он компенсирует их с избытком по отношению к ребенку.
В какой-то мере она была права. Но лишь частично. В душе у него поселилось мстительное чувство ярости, подсказывающее, что, так провинившись в жизни, он не заслуживает права стать родителем.
Шестого октября 1976 года Киссинджер и Джордж сидели в крыле партии во время вторых дебатов между президентом Фордом и Джимми Картером, его оппонентом от демократов.
Они вздрогнули, когда Форд необдуманно промямлил что-то о том, что Восточная Европа «свободна от власти Советов».
В этот момент Генри наклонился и с сарказмом прошептал:
— Отлично вы его подготовили, доктор Келлер.
Джордж покачал головой. Как только дебаты закончились, он спросил Киссинджера:
— Что скажешь?
Госсекретарь ответил:
— Думаю, если в Польше внезапно не началась революция, мы все остались без работы.
Киссинджер был прав. В день президентских выборов американские избиратели отправили Джимми Картера в Белый дом, а Джеральда Форда — на площадки для гольфа в Палм-Спрингс. Теперь Вашингтон станет городом демократов — по крайней мере, на следующие четыре года. И тем, кто тесно работал над республиканскими делами — вроде Джорджа Келлера, — в нем не было места. По иронии, кабинет Джорджа займет его первый гарвардский наставник Збигнев Бжезинский. (У него в голове промелькнула мысль о том, что, возможно, он поставил не на ту лошадку.)
Кэти втайне радовалась такому повороту событий, ведь она ненавидела свой родной город. И ревновала мужа к его любовнице, политике.
После первоначального разочарования Джордж начал искать возможности для новой карьеры. Он отверг приглашения от нескольких университетов, которые звали его преподавать государственное управление, и от некоторых издательств, предлагавших написать книгу о своих годах в Белом доме. Сам он считал, что эти годы еще не закончились.
Вместо этого он решил стать консультантом по международной торговле в одной влиятельной нью-йоркской инвестиционной фирме «Пирсон Хэнкок». Потенциальный заработок превосходил его самые безумные ожидания.
Как он шутливо сказал Кэти:
— Теперь я хуже, чем капиталист. Я стал плутократом.
Она улыбнулась и подумала: «Хорошо бы ты еще стал родителем». И задумываясь о будущем материнстве, она убеждала мужа переехать за город.
Наконец Джордж согласился, и они купили дом в тюдоровском стиле в Дарьенском заливе, штат Коннектикут. Это значило, что до офиса ему придется добираться долго, но по дороге он хотя бы сможет внимательно почитать газеты. Узнать, что происходит в мире, в управлении которым он больше не принимает участия.
Через два года после переезда из Вашингтона у него было столько денег, что он не знал, куда их девать. А у его жены в таком же избытке было свободное время.
Несмотря на советы Джорджа, она не стала сдавать экзамен на адвоката в Нью-Йорке и искать работу в какой-нибудь крупной юридической фирме. Вместо этого она получила квалификацию в Коннектикуте и один день в неделю преподавала в юридической школе университета Бриджпорт.
Джордж делал вид, что не замечает ее сильного желания оставаться дома. Кэти становилось еще досаднее от того, что, не доверяя ей, он проверял, принимает ли она противозачаточные. Такое отсутствие уверенности в партнере вряд ли способствует хорошему браку. И действительно, их брак быстро становился не самым счастливым.
Джордж чувствовал ее нарастающее недовольство и вместо того, чтобы разобраться с ним, намеренно вел образ жизни, позволявший избегать этой проблемы. Он стал возвращаться с работы все позже — и все более пьяным.
Может, железные дороги Нью-Хейвена и рассыпались по кусочкам, но скотч в их вагонах-барах по-прежнему сплачивал компанию из регулярных пассажиров. Или, по крайней мере, создавал иллюзию сплочения.
Без детей сельская местность наводила скуку. Все ровесницы Кэти активно принимали участие в жизни своих отпрысков, а потом обсуждали все это за обедом. Таким образом, Кэти чувствовала себе вдвойне отверженной. Она была изгоем среди матерей и чужой для своего собственного мужа.
— Ты счастлив, Джордж? — спросила она как-то вечером, забирая его с железнодорожной станции.
— Что это за вопрос такой? — спросил он, слегка растягивая слова.
— В смысле, тебе не надоело притворяться, что у нас все в порядке? Ты не устал проделывать такой путь, чтобы возвращаться к своей занудной жене?
— Вовсе нет. Много всего успеваю сделать в поезде…
— Хватит, Джордж, ты не так уж пьян. Почему бы нам не обсудить наш так называемый брак?
— А что тут обсуждать? Ты хочешь развод? Разводись. Ты вполне еще симпатичная девушка. В два счета найдешь себе нового мужа.
Кэти была слишком расстроена, чтобы злиться. Она завернула на стоянку у торгового центра, чтобы закончить эту важную беседу, не врезавшись в дерево.
Она повернулась к нему и прямо спросила:
— Значит, все? Все кончено?
Он посмотрел на нее и с искренним — действительно редким для него — выражением лица сказал:
— Ты же знаешь, что я не хочу делать тебя несчастной.
— Я думала, это ты из-за меня страдаешь.
— Нет, Кэти. Нет. Нет. Нет.
— Тогда в чем дело, Джордж? Что нам мешает?
Какое-то мгновение он смотрел прямо вперед, затем наполовину прикрыл лицо руками и тихо сказал:
— Моя жизнь — дерьмо.
— В каком смысле? — спокойным тоном спросила она.
— Во всех смыслах. А отражается все на тебе, потому что мои занятия не приносят мне счастья. Это словно замкнутый круг. Все безрезультатно. Мне сорок два года, а меня уже забраковали.
— Неправда, Джордж, — искренне сказала она. — Ты так умен. Твои лучшие годы еще впереди.
Он покачал головой.
— Нет, ты не сможешь убедить меня в этом. Где-то я упустил свою возможность. Дальше все будет примерно так же, как и сейчас.
Она положила руку ему на плечо.
— Джордж, нам нужен не развод, а второй медовый месяц.
Он взглянул на нее и понял то, что всегда ощущал подсознательно. Она — это лучшее, что с ним когда-либо случалось.
— Полагаешь, у нас есть шанс?
— Как сказали бы у вас на Уолл-стрит, Джордж: «Что касается нашего будущего, я все еще играю на повышение», — улыбнулась она. — Тебе нужен лишь небольшой «творческий отпуск», чтобы открылось второе дыхание.
— Отпуск? От чего мне отдыхать?
— От твоего неутомимого и в данный момент неутоленного честолюбия, любимый.
Большое путешествие Келлеров по Европе было не совсем тем отпуском, о котором мечтала Кэти. Но его было достаточно для того, чтобы у их отношений снова появилась надежда на будущее.
Для начала она преподала Джорджу первый урок — как наслаждаться жизнью. Радоваться тому, что он уже достиг.
Ведь в какую бы страну они ни приезжали, везде высокопоставленные чиновники встречали их с королевскими почестями. И когда Джордж видел, что, несмотря на отсутствие у него теперь важной должности, его до сих пор уважают, его самооценка повышалась.
В действительности его политические связи были даже прочнее, чем когда-либо. В Лондоне они с Кэти ужинали в компании миссис Маргарет Тэтчер, члена парламента, которая будет возглавлять Консервативную партию на следующих всеобщих выборах. Она одобрительно отозвалась о взглядах Джорджа на геополитику и о шляпке Кэти.
То же самое можно было сказать и о Германии, и о Франции, где Жан Франсуа-Понсе, недавно назначенный министр иностранных дел, принимал их в своем доме — редкость для французов.
Их последняя остановка была в Брюсселе. Пока Кэти пользовалась возможностью совершить последние покупки, Джордж обедал со своим бывшим коллегой по СНБ Александром Хейгом, который теперь был главнокомандующим союзными силами в Европе. С привычной для него откровенностью генерал высказал свое суждение о нынешнем обитателе Белого дома.
— Картер устраивает настоящий бардак. Его внешняя политика просто катастрофа. Какой-то опыт раболепства. Наше поведение должно соответствовать нашей репутации сверхдержавы. Только так мы можем добиться уважения Советов. Говорю тебе, Джордж, в 1980-м его будет легко обойти.
— И кого, по-твоему, мы выставим против него на выборах?
Хейг ответил с коварной ухмылкой:
— Ну, я думал сам попытать счастья.
— Это же здорово, — ответил Джордж, полный энтузиазма. — Я помогу тебе всем, чем смогу.
— Спасибо. И вот что я тебе скажу — если у меня получится, то мой госсекретарь сейчас сидит прямо за этим столом.
— Я очень польщен.
— Хватит тебе, Келлер, — сказал Хейг, — можешь назвать кого-то более подходящего?
— Если честно, нет, — вырвалось у Джоржа.
Он мог бы долететь до дома даже без самолета.
Если в 1960-х Дэнни Росси стало общеизвестным именем, то в конце 1970-х он был общеизвестным лицом. Его обаятельную внешность теперь регулярно видели в миллионах домов на экранах телевизоров благодаря невероятно успешной — и получившей много наград — серии музыкальных передач, снятых для общественного телевидения.
Первые тринадцать серий были посвящены разным инструментам. В следующих тринадцати рассказывали об истории симфонического оркестра. И к той, и к другой части, конечно, были выпущены соответствующие книги, и теперь к многочисленным титулам Дэнни добавилось и звание автора бестселлера.
— Мария, мне надо серьезно поговорить с тобой насчет Дэнни.
Они сидели в кабинете Терри Морана на телестанции.
За три года работы на WHYY-TV Мария прошла путь от помощника режиссера до полноправного продюсера. И ходили слухи, что президент канала скоро повысит ее до выпускающего режиссера.
Бокал хереса по пятницам стал их еженедельной традицией. Они обсуждали различные трудности и погружались в фантазии о том, что могли бы сделать, имей они больший бюджет.
— Я считаю, что имею право сказать это, — продолжил Терри, — потому что теперь ты не просто какой-то новичок. И откровенно говоря, мне кажется, что Дэнни предатель. В смысле, изменяет Филадельфии — и нам тоже. Послушай, я понял бы, если бы он решил снять свои первые программы на канале КСЕТ в Лос-Анджелесе. Там он дирижирует в филармоническом оркестре, да и в Городе Мишуры полно талантливых телевизионщиков. Но какого черта ему понадобилось снимать свою историю симфонии в Нью-Йорке?
— Терри, ты не представляешь, как на него давят на «Дабл-ю-НЭТ». Кроме того, я думаю, что этому посодействовал Ленни Бернстайн.
Моран стукнул кулаком по столу.
— Но, черт возьми, наш оркестр ничем не хуже их, а то и лучше. Выпускающий канал заработал на этих программах целое состояние, а нам деньги не помешали бы. Но, самое главное, я думаю, Дэнни следовало бы проявить верность городу, в котором он впервые стал дирижером. Как ты считаешь?
— Терри, это нечестно. Ты ставишь меня в затруднительное положение.
— Мария, ты знаешь меня достаточно долго, чтобы понять: я играю по правилам. Сейчас я разговариваю не с женой Дэнни Росси, я жалуюсь своей коллеге по бизнесу. Если мыслить объективно, разве тебе не кажется, что свой следующий телевизионный проект он должен бы запустить здесь?
— С объективной точки зрения, да. Но я… — Она смутилась и не смогла договорить. Хотя за последние месяцы она получила больше искреннего тепла и поддержки от Терри, она по-прежнему частично чувствовала себя преданной мужчине, который по закону был ее мужем.
— Ну, судя по всем интервью, которые публикуют в газетах, серьезные решения насчет карьеры вы с ним принимаете вместе. — Моран помолчал, а затем добавил: — Или мне не стоит верить прочитанному?
Мария не отвечала, размышляя, что
Вообще-то, иногда после долгих часов, проведенных в монтажной, она почти набиралась смелости, чтобы сказать Терри о том, как она несчастлива в браке. Ведь он уже поделился с ней своими бедами. Она знала про развод, который ошеломил его родителей, ревностных католиков. Знала, как сильно он скучал по детям.
Из этих долгих бесед она узнала, что они оба не хотели уходить с работы домой, потому что настоящего дома ни у одного из них не было.
И все же она слишком стеснялась затронуть эту тему, предполагая — а может, надеясь, — что рано или поздно Терри сам поднимет этот вопрос.
И вот они оказались у опасной границы, за которой скрывались самые сокровенные детали ее личной жизни.
— Чего молчим? — дружелюбно спросил он. — Или ты придумываешь лучший способ заманить мистера Росси в наши сети?
— Буду откровенна, — начала Мария. — Мне не совсем хочется обсуждать это с Дэнни, потому что это как бы размывает границу между отдельной работой каждого из нас и нашим… браком.
Она сомневалась. И вдруг добавила:
— Слушай, с другой стороны, я согласна насчет его верности Филадельфии. Я упомяну об идее снять серию фильмов для нас, если у нас будет готов общий концепт для нее.
— Что ж, Мария, ты у нас творческая личность. Как думаешь, что выбрал бы Дэнни Росси как свой телевизионный бис?
Подсознательно она уже знала.
— Ну, если позволишь сказать, он
— Лучше
— В общем, я думаю, он идеально подошел бы для рассказа об истории струнной клавишной музыки.
— Что-то вроде «от клавесина до синтезатора», — сказал Терри, воодушевленный идеей. — Думаю, это просто замечательно. Если ты заманишь его, я выжму из нашего бюджета каждый цент, чтобы сделать ему самое щедрое предложение.
Мария кивнула и встала.
— Правда, он, скорее всего, откажется, — тихо проговорила она.
— Что ж, если и так, я все равно не перестану тебя любить.
К ее удивлению, задумка заинтересовала Дэнни.
— У меня есть только два жестких условия, — сказал он. — Во-первых, съемки надо подогнать под те дни, в которых у меня уже назначены выступления в Филли.
— Естественно, — согласилась она.
— Во-вторых, я хочу, чтобы ты была продюсером.
— Почему я? — ошеломленно спросила она. — Разве это не будет неловко?
— Знаешь, — ответил он, — если мы хотим сохранить уровень первых программ, мне понадобится лучшая команда канала. А более толкового продюсера у них точно нет.
— Ты читал мои вырезки?
— Нет, но по ночам я ставил некоторые твои кассеты. Мне кажется, у тебя потрясающе получается.
— Ладно, Росси, — сказала она, с трудом скрывая свою радость. — Но я предупреждаю — будешь со мной капризным артистом, и я поставлю чертову камеру с худшей стороны.
— Есть, босс, — улыбнулся он. И потом добавил: — Кстати, мы могли бы написать в рекламе: «От создателей «Аркадии».
В ту ночь Мария лежала, пытаясь понять, что задумал Дэнни. Ее доводы не казались ей особо убедительными. Если честно, насколько хорошим бы ни было оборудование на их канале, с Нью-Йорком или Лос-Анджелесом им все равно не сравниться. И эта шутка насчет «Аркадии» — разве это не была явная насмешка?
Они были так счастливы в те гарвардские времена, когда их сотрудничество оживляла их страсть.
— Как это у него получается? — воскликнул пораженный Терри Моран, когда они сидели бок о бок в аппаратной.
— Ну, он знает струнный клавишный репертуар вдоль и поперек, — с гордостью ответила она. — И как видишь, он любит все делать быстро.
Даже она не сумела убедить Дэнни выделить по целому дню на съемки каждой из тринадцати программ. К изумлению съемочной группы, которая никогда не видела такого поразительно энергичного человека, он настоял на том, чтобы отснять три часовые серии за один дневной — и ночной — рабочий день.
— Боже, откуда у него берутся силы? — поражался звукоинженер. — Вот я к концу вечера сижу тут и едва ли не падаю лицом в пульт управления. А он там болтает и играет, будто какой-то неутомимый Питер Пэн.
— Да, в нем много чего от Питера Пэна, — задумчиво согласилась Мария.
Но дело было не только в этом, но и в «коктейле» доктора Уитни. Дэнни уже не хватало только одного укола раз в неделю. Поэтому доктор дал ему капсулы, содержащие, помимо прочего, метадрин, чтобы держаться в течение недели.
Вторая передача, снятая в тот день, — час, посвященный Шопену, — была музыкально и словесно безупречна. С типичной для Росси напускной храбростью он оставил самое сложное на конец съемок: рассказ о Ференце Листе, настоящем ловкаче, когда дело касалось клавиш.
Дэнни жевал сэндвич в гримерке, когда к нему заглянула Мария.
— Мистер Росси, — обратилась она, — думаю, тебе не стоит продолжать. Может, закончим на этом и снимем Листа в следующий раз?
— Ни за что, мадам Продюсер. Я хочу впечатляюще закончить этот съемочный день.
— Неужели ты совсем не устал?
— Немного, — признался он. — Но когда я вижу, как включается первая камера, то тут же перезаряжаюсь.
— Спорим, Дэнни, ты жалеешь, что Лист уже умер, — улыбнулась она. — Почему-то мне кажется, ты был бы рад увидеть его лицо, когда ты превзойдешь маэстро в его собственных каденциях.
Он поднялся, подошел и поцеловал ее в щеку.
— Увидимся через пятнадцать минут на съемочной площадке.
Дэнни принял душ, переоделся, подправил грим и вышел ровно в 8.30 вечера на съемку третьего и последнего на сегодня эпизода.
Первые полчаса он работал с точностью метронома. Дэнни рассказывал о детстве Листа в Венгрии, о том, как с малых лет на него давил отец, о его дебюте в возрасте девяти лет, о его уроках с Сальери, врагом Моцарта, а также с Черни, величайшим учеником Бетховена, который так восхищался талантом юноши, что отказывался брать плату за занятия.
Наблюдая за его лицом на мониторе в аппаратной, Мария не могла не понять, что в этот момент ее муж думает о своем собственном учителе, господине Ландау.
Рассказ продолжался яркими эпизодами покорения великим пианистом сначала Парижа, затем Лондона — до того момента, как ему исполнилось шестнадцать.
— Именно в это время, — отмечал Дэнни, — молодой музыкант начал ощущать напряжение бесконечных поездок и концертов. Он, можно сказать, летал по миру прежде, чем был изобретен самолет. В действительности, тогда еще не настал даже век железной дороги. Что в итоге и сказалось.
Когда он с отцом отправился на побережье, чтобы восстановить здоровье, Лист-старший, тоже ослабевший после их путешествий, подхватил брюшной тиф и скончался. Его последними словами сыну были: «
Пристально глядя на монитор, Мария вдруг почувствовала, как у нее заколотилось сердце. Неужели он обращается к ней? Неужели он при всех заявляет о том, что боялся сказать лично? Что он потратил свою молодость на беспорядочные связи. Но что он наконец меняется… взрослеет? Теперь она поняла, почему он оставил напоследок
Они останавливались по техническим причинам, меняли пленку и даже пару раз переснимали сцены с перепутанными репликами. Поэтому, когда они добрались до самой трудной части съемки, было уже больше десяти вечера.
Дэнни объяснял, что Лист намеренно писал такую сложную музыку, которую мог играть только он сам. И когда издавали сборники его нот, ему приходилось исправлять и упрощать музыку для рук простых смертных.
Коварным намерением Дэнни было именно в этой части передачи сыграть отрывок из его оригинальных нотных рукописей, чтобы показать, как на самом деле примерно звучала бы музыка этого великого человека.
Зная, какой трудный момент предстоит ее мужу, Мария объявила десятиминутный перерыв, во время которого заставила группу дважды проверить готовность к эпизоду. Никаких технических ошибок — не хватало, чтобы идеальное исполнение Дэнни пришлось переснимать из-за какой-то неполадки в аппаратуре. И она хотела, чтобы за это время он передохнул и набрался сил в такой поздний час.
Наконец они продолжили.
— Камера, Дэнни. Как только будешь готов, — раздался голос его жены из динамика в студии.
Они начали эпизод с кадра среднего плана: пианист объясняет, что собирается делать. Затем медленный отъезд камеры до общего плана: он сидит за инструментом. После этого, в самый напряженный момент, из-за плеча крупным планом покажут его руки.
В 22.45 Дэнни взялся за Листа. Но получил отпор.
В качестве первого примера он выбрал его вступление к концерту ми-бемоль. Но по какой-то причине — он объяснял это усталостью — его левая рука сбивалась с темпа, пока пальцы летали над всеми клавишами.
После трех неудачных дублей Мария сказала в микрофон:
— Слушай, Дэнни, скоро уже полночь. Давай прервемся и закончим съемки с утра, когда ты отдохнешь?
— Нет-нет, — возразил он, — я хочу закончить эту чертову передачу сегодня. Просто дай мне немного передохнуть.
— Пять минут всем.
Дэнни вернулся к себе в гримерку и сразу полез в свой несессер с гримом, чтобы достать один из «мегавитаминов» доктора Уитни. Затем он присел, взглянул на свое отражение в зеркале, обрамленном десятком лампочек, и постарался глубже дышать, чтобы расслабиться.
И тогда он заметил. Большой и указательный пальцы на его левой руке непроизвольно дрожали.
Сначала он подумал, что это просто реакция тела на насильственное вбивание техники игры чертова Листа в его руки. Но нет, даже предприняв усилие, он не смог остановить дрожь — если только не сжимать пальцы правой рукой.
Он попытался уверить себя в том, что это просто усталость. В конце концов, он работал почти десять часов подряд. Но он вовсе не был убежден в этом, когда снова вышел в студию.
Перед выходом он придумал уловку, которая, по крайней мере, поможет ему справиться с тяжким испытанием этого вечера. Ведь если у него действительно есть проблемы (хотя он убеждал самого себя, что это не так), он не собирается делиться им со съемочной группой Общественного телеканала Филадельфии.
— Эй, Мария, — позвал он, — можно тебя на секундочку?
Она поспешила к нему.
— Слушай, — прошептал он, — ты могла бы попросить режиссера немного поменять план кадра?
— Конечно. Как ты хочешь сделать?
Дэнни показал правой рукой и сказал:
— Что, если, когда я начинаю играть и камера отъезжает, он будет снимать меня панорамным планом сверху, над роялем? Получился бы эффектный кадр.
— Возможно, — ответила Мария. — Но мне кажется, он не сможет показать твои руки с такого ракурса. Разве смысл не в том, чтобы показать эту по-настоящему сложную технику игры, с которой мог справляться только сам Лист?
Дэнни устало вздохнул.
— Конечно. Да. Ты права. Но между нами, я просто измучен. Я не уверен, что сумею сыграть все без сотни заминок. А так, если я ошибусь, мы всегда можем наложить звук с репетиционных кассет, которые я записал.
— Но Дэнни, это так обидно. Я ведь знаю, что ты можешь это сделать. Я слышала тебя в домашней студии. Почему нам просто не отложить до завтра? — попросила она.
— Мария, я хочу сделать это именно так, — твердо сказал он. — Так что помоги мне с этим,
К ужасу режиссера, съемки закончились крупным планом лица Дэнни.
И камера не показала его руки, так как его левая снова не поспевала за правой. Никто из съемочной группы не заметил этой небольшой разницы. Но Дэнни знал.
Не знаю, с чего я мог решить, что это хороший знак.
Когда Энди вернулся на восток после Рождества, проведенного в Сан-Франциско в компании его матери и ее финансового магната, он позвонил мне в офис и предложил вместе пообедать. Я подумал — слава тебе, господи, мой сын хочет наладить со мной отношения. Это было особенно обнадеживающе, ведь в следующем сентябре он поступит в университет. И я надеюсь убедить его выбрать Гарвард.
Неуклюже, как я полагаю, я предложил ему пойти в Гарвард-клуб. Он решительно отказался, потому что это место слишком «буржуазное». Следовало тогда понять, что меня ожидают плохие новости.
Мы встретились у какого-то кафе здорового питания в Гринич-виллидже, где, за обедом из всякой капусты и зелени, я попытался самыми нежными словами, которые только мог придумать, построить мост через разделяющую нас пропасть. Но как всегда, открыл мне всю правду именно сын.
Он заговорил про следующий год. Я поспешил уверить его, что если он не хочет идти в Гарвард, то я не буду возражать. Он может поступать в любой университет в мире, и я буду рад оплатить его учебу.
Он посмотрел на меня так, будто я свалился с луны. И затем терпеливо объяснил, что американская система образования вообще не имеет смысла. По его мнению, весь западный мир пришел в упадок. И единственным решением будет развивать наше духовное начало.
Я сказал, что поддержу его в любом решении.
На что он ответил, что сильно в этом сомневается, ведь он решил отделиться от всей семьи.
Потом я сказал что-то вроде: «Я тебя не понимаю, Энди».
Тогда он поведал, что теперь его зовут не Эндрю, а Гиянананда (пришлось попросить произнести по буквам) — на хинди это означает «искатель счастья и знаний». Я попробовал принять все это с юмором и сказал, что он будет первым из Элиотов с таким именем.
Он объяснил, что больше не является Элиотом. Что он отрекается от всего, за что боролось мое прогнившее поколение. И что он собирается провести свою жизнь в медитации. Для этого он не просил и не нуждался ни в каких деньгах так называемых Элиотов.
Когда я спросил, как он планирует жить, он просто ответил, что я не пойму. Тогда я пояснил, что мой вопрос не философского плана, а практического. Например,
Он ответил, что пойдет по стопам своего гуру. Сейчас этот пророк возглавляет ашрам в Сан-Франциско, но
Я предложил начать просить подаяния у меня, ведь у меня щедрая душа. Он отказался. Потому что чувствовал, что так я попытаюсь привязать его к себе, а он хотел оказаться в «свободном полете».
После этого он встал, пожелал мне мира и собрался уходить. Я просил его оставить хоть какой-то адрес, сказать, как можно будет с ним связаться. Он ответил, что я никогда не смогу поддерживать с ним связь, если не откажусь от всего материального и не научусь медитировать. А это, он был уверен, я даже не рассматриваю.
Перед уходом он произнес несколько мудрых слов — вроде благословения.
Он сказал, что за все меня прощает. За то, что я был непросвещенным, буржуазным и бесчувственным отцом. Он не держал на меня зла, ведь он понимал, что я стал жертвой собственного воспитания.
Затем он отошел к выходу, остановился, поднял руку на прощание и повторил: «Мир тебе».
Приняв во внимание, что он несовершеннолетний, я вполне мог бы позвать полицию и затем отправить его на осмотр к психиатру. Но я уверен, что он вывернулся бы и возненавидел меня еще больше (если такое вообще возможно).
Так что я сидел и смотрел на свою полную листвы тарелку и думал: «Как же я так облажался?»
— Боюсь, у меня для вас плохие новости, мистер Росси. — Дэнни был на Парк-авеню, в кабинете доктора Брайса Вейсмана, всемирно известного невролога. Приложив невероятные усилия, чтобы обеспечить конфиденциальность, он провел тщательное обследование. Хотя врач намеревался сообщить ему верный диагноз — и возможно приговор, — Дэнни знал, что с его физическим здоровьем что-то не то с того ужасающего момента в студии, когда его левая рука вдруг восстала против него, отказываясь выполнять приказы мозга, который полностью управлял ею уже сорок лет.
На следующий день он вернулся на телестанцию с записями репетиций, которые он давно сделал дома. Потом вместе с Марией и одним из звукоинженеров они наложили звук на тот важный эпизод со вчерашних съемок, когда рука подвела его.
Хотя Мария была подручным в этом нехарактерном для Дэнни обмане, он не признался ей полностью. В этой технической уловке он винил загруженное расписание, нетерпеливость и даже устройство телевидения.
— Я накладываю собственную запись. Я ведь не пытался провести сюда тайком Владимира Горовица, — пошутил он.
Мария стала подозревать что-то более серьезное лишь из-за того, что Дэнни постоянно спрашивал, насколько «надежен» этот звукоинженер. Он хоть осознавал, что столько раз спросил ее об этом? Что его беспокоило?
Именно за этим он пришел в кабинет к доктору Вейсману.
Сначала невролог просто невозмутимо слушал, какие объяснения приводил Дэнни тому, что его левая рука время от времени дрожала. И в тот вечер, а затем и на нескольких репетициях, будто отказывалась его слушаться.
— То есть это явно усталость, доктор. Может, дело и в нервах тоже. Я жутко себя загоняю. Но, как вы видите по всем этим небольшим движениям, которые попросили меня проделать — коснуться своих пальцев и все такое, — никаких физических проблем у меня нет.
— Боюсь, что
— О.
— В вашей левой руке заметен частичный тремор. И явная брадикинезия — то есть она двигается немного медленнее, чем правая. Все это указывает на нарушения в базальных ядрах. Другими словами, на повреждение моторной области мозга.
— Вы имеете в виду, это опухоль? — спросил Дэнни, и от страха дрожь в руке усилилась.
— Нет, — спокойно ответил доктор, — на снимке компьютерной томографии я ничего такого не увидел.
— Боже, какое облегчение, — вздохнул Дэнни. — Тогда как нам исправить эту чертову штуку, чтобы я мог вернуться к работе?
Помолчав, Вейсман тихим тоном ответил:
— Мистер Росси, я был бы с вами крайне нечестен, если сказал бы, что мы можем «исправить» ваше нарушение. В действительности мы можем только надеяться, что оно будет прогрессировать очень медленно.
— Хотите сказать, это перейдет и на другую руку?
— Теоретически это возможно. Но когда односторонний тремор появляется в таком молодом возрасте, он обычно и остается на этой стороне. И могу уверить вас, потеря функциональности происходит очень, очень постепенно.
— Но вы же доктор, черт возьми. Почему вы не можете вылечить эту чертову дрожь?
— Мистер Росси, большая часть устройства мозга по-прежнему остается для нас загадкой. С имеющимися сейчас данными мы можем только предложить лечение, которое будет убирать симптомы. Но я уверен, что такую легкую дрожь, как у вас, мы способны скрывать годами.
— С этими лекарствами я смогу играть на пианино? — спросил он.
Доктор Вейсман снял очки и начал протирать их галстуком. Не то чтобы они были грязными. Просто лицо Дэниеля Росси не будет так хорошо видно, когда он сообщит ему худшее.
— Мистер Росси, позвольте сказать, что я всегда восхищался вами как артистом. И что меня больше всего поражает в вашем таланте — и что поможет вам в этой, как я теперь понял, трудной ситуации — это ваша разносторонность.
Он замолчал, а затем провозгласил Дэнни Росси живым мертвецом.
— Боюсь, вы больше не сможете давать фортепианные концерты, мистер Росси.
— Совсем?
— Совсем. Но ваша правая рука в порядке и, вполне вероятно, такой и останется. Дирижировать вам ничто не помешает.
Дэнни не ответил.
— И главное, что я могу предложить вам в качестве утешения, я узнал из одной из ваших передач. Такие титаны, как Бах, Моцарт и Бетховен, все начали исполнителями, но сейчас их помнят только за то, что они написали. Вы можете направить на сочинение музыки ту энергию, которую тратили на выступления.
Дэнни закрыл лицо руками и начал всхлипывать так сильно, что никогда не мог себе такого представить.
Доктор Вейсман больше ничем не мог его успокоить. Ведь он не подозревал, какую реакцию у пациента могут вызвать его слова.
Дэнни вдруг вскочил на ноги и начал расхаживать по комнате взад-вперед. Затем он издал крик, отражающий всю глубину его горя — он кричал на невролога так, будто его диагноз был актом враждебности.
— Вы не понимаете, доктор. Я великий пианист. Я действительно великий пианист…
— Мне это известно, — тихо ответил Вейсман.
— Но вы не видите сути, — возразил Дэнни. — Я не такой уж прекрасный дирижер. А мои сочинения в лучшем случае второсортны, банальны. Я знаю себя. Лучше у меня не получится.
— Мистер Росси, мне кажется, вы слишком суровы к себе.
— Нет, дьявол, я честен! Единственное, что я хорошо умею делать — это играть на пианино. Вы забираете у меня единственное, что я действительно умею делать.
— Прошу, поймите, — ответил врач, — я ничего у вас не забираю. Это физическое нарушение в вашем организме.
— Но в чем его причина, черт возьми? — яростно спросил Дэнни.
— Их может быть много. Возможно, вы родились с этим расстройством, которое проявилось лишь сейчас. Оно могло развиться и в результате таких болезней, как энцефалит. Даже бывали случаи, когда к этому нарушению приводили некоторые препараты…
— Какие препараты?
— Не думаю, что это имеет отношение к вашему случаю, мистер Росси. Я внимательно изучил список ваших лекарств, который вы мне предоставили.
— Но я соврал, доктор Вейсман. Я не указал несколько. Ну, с моим расписанием мне приходится использовать разные стимуляторы, чтобы выдержать столько концертов. Они могли вызвать это?
— Возможно. Есть что-нибудь еще, что вы решили не упоминать?
Тогда Дэнни издал безумный крик.
— Боже… я убью этого чертового доктора Уитни!
— Случаем, не печально известного «Доктора Хорошее Самочувствие» из Беверли-Хиллз?
— Значит, вы его знаете?
— Только по нарушениям пациентов, которых привели ко мне его «коктейли». Скажите, вы с трудом засыпали после его «витаминов»?
— Да. Но он выписал…
— Фенотиазин?
Дэнни молча кивнул.
— И как долго это продолжается?
— Два года. Может, три. А это могло?..
Невролог от досады покачал головой.
— У этого человека давно пора отобрать лицензию. Но боюсь, его готовы защитить слишком многие влиятельные пациенты.
— Почему он сделал это со мной? — снова в отчаянии прокричал Дэнни.
Ответ доктора Вейсмена был более суров, чем его предыдущие слова.
— Если честно, мне кажется, вряд ли можно во всем винить несчастного доктора Уитни. Судя по моему опыту, его пациенты хотя бы в малой степени были осведомлены, на что они соглашаются. А вы — человек большого ума.
Дэнни Росси шел через двадцать кварталов до офиса Юрока в каком-то трансе. Он не узнал ничего нового, чего бы уже не ощущал подсознательно. Ведь задолго до того, как он услышал жуткий приговор, он предчувствовал катастрофу, которую лишь подтвердил доктор.
Но в этот момент он был шокирован до оцепенения. И он воспользуется этим временным отсутствием чувствительности для мучительного действия, которое подразумевал диагноз врача.
Отречение от клавиш.
Как только они остались одни, Дэнни сказал Юроку, что он с огромными страданиями совершил переоценку своей жизни, привычек и всего, чего он добился. И дабы это уравновесить, он решил, что ему следует тратить больше времени на написание музыки.
— В конце концов, — объяснял он, — кто помнит Моцарта как пианиста — или того же Листа? Но то, что они сочинили, живет вечно.
Кроме того, мне кажется, я многим обязан Марии и девочкам и должен проводить больше времени дома. Иначе я не успею заметить, как они вырастут и уедут. А я даже не нарадуюсь им.
Юрок терпеливо слушал и не перебивал своего виртуозного музыканта. Может, он утешал себя тем, что многие великие исполнители прошлого решали рано уйти со сцены. А затем, через несколько лет отсутствия опьяняющих аплодисментов, возвращались и концертировали еще больше.
— Дэнни, я уважаю твой выбор, — начал он. — Я не стану пытаться скрыть тот факт, что мне горько это слышать — потому что у тебя впереди столько прекрасных лет. Я попрошу лишь отработать два или три назначенных концерта из программы этого года. Ведь это разумно?
Дэнни колебался. После всей доброты, что проявил к нему Юрок, импресарио хотя бы заслуживал правду.
И все же Дэнни не мог заставить себя поделиться ей.
— Мне очень жаль, — тихо проговорил он. — Но я должен закончить прямо сейчас. Конечно же, я свяжусь со всеми оркестрами и принесу им свои извинения. Ты можешь… — Он задумался. — Ты можешь придумать, что у меня какая-нибудь болезнь. Гепатит, к примеру.
— Я не хотел бы этого делать, — ответил Юрок. — Всю свою жизнь я пытался честно вести дела, и сейчас уже слишком поздно, чтобы что-то менять. Я просмотрю свое расписание и попробую заполнить эти даты артистами твоего калибра.
С нескрываемой грустью он начал шуршать бумагами. Вдруг он издал печальный смешок.
— В чем дело? — спросил Дэнни.
— Я уже нашел одного пианиста, которым могу заменить тебя в Амстердаме, — юный Артур Рубинштейн восьмидесяти восьми лет от роду!
Опасаясь, что больше не сможет сохранять спокойствие, Дэнни поднялся, чтобы уйти.
— Спасибо, мистер Юрок. Спасибо вам за все.
— Слушай, Дэнни, я надеюсь, что мы не будем терять связь. В любом случае, я приду на премьеру твоей первой симфонии.
— Спасибо.
Он повернулся к двери.
Тогда старик обратился к нему, будто спохватившись:
— Дэнни, если проблема в том, чтобы выступать на публике, ты все равно можешь записываться. Посмотри на Гленна Гульда и Горовица. Внутри тебя еще столько замечательных произведений тобой еще не сыграно!
Дэнни просто кивнул и ушел. Он не мог сказать мистеру Юроку, что названные им пианисты по-прежнему могли работать обеими руками.
В два часа ночи Дэнни сидел дома почти в кромешной темноте студии на третьем этаже. Его одинокие страдания прервал нежный голос. Это была словно маленькая свеча в дальнем конце мрачной пещеры.
— Что случилось, Дэнни? — спросила Мария. Она была в халате поверх ночной рубашки.
— С чего ты взяла, что что-то случилось?
— Ну, во‑первых, ты сидишь в темноте, значит, ты точно не пишешь. Во-вторых, я уже несколько часов не слышала никакой музыки. Ну, если только не считать миллион повторений детской песенки «Мерцай, мерцай, звездочка» настоящей музыкой.
— Моцарт написал целую серию вариаций этой мелодии, — неубедительно ответил он.
— Да, я знаю. Это твоя любимая мелодия на бис. Но я не слышу никаких вариаций, Дэнни. Поэтому я и поднялась. Ты ведь знаешь, что я никогда тебя раньше здесь не беспокоила.
— Спасибо. Я был бы признателен, если бы ты продолжала следовать этому правилу.
— Я не уйду, пока ты мне не скажешь, что случилось.
— Ничего не случилось. Просто оставь меня одного, пожалуйста.
Мысленно он был рад, когда она не послушалась и подошла, опустившись на колени у его кресла.
Но когда она потянулась взять его за руки, он быстро убрал их.
— Ради всего святого, Дэнни, я вижу, что ты страдаешь. Я знаю, что я сейчас нужна тебе, дорогой, и я здесь. Я хочу помочь.
— Ты не можешь помочь мне, Мария, — с горечью ответил он. — Никто не может.
Какое-то мгновение он не мог больше ничего произнести.
— Это твоя левая рука, да? Знаешь, я поняла, что что-то не так, в тот вечер в студии. Я проходила тогда ночью мимо твоей спальни и видела, как ты сидишь у лампы и с паникой смотришь на нее.
— С моей левой рукой все в порядке, — холодно ответил он.
— Я видела за ужином, как она дрожит, Дэнни. И я видела, как ты пытаешься скрыть это. Разве тебе не нужно сходить к врачу?
— Я сходил.
— И?
Он не ответил словами. Вместо этого он заплакал.
Она обняла его.
— Боже, Мария, — всхлипывал он, — я больше не смогу играть на пианино.
И тогда он все рассказал ей. Про свой трагичный путь, начавшийся у доктора Уитни и закончившийся у доктора Вейсмана.
Когда он закончил, они долгое время просто сидели и плакали в объятиях друг друга.
Наконец она вытерла свои слезы и решительно схватила его за плечи.
— А теперь послушай меня, Дэнни Росси. Как бы ужасно это ни было, это не конец. Ты все еще сможешь продолжать карьеру. Ты будешь работать с музыкой. И самое главное, ты все еще будешь жив, чтобы находиться со своей семьей. И в особенности со мной.
Я вышла за тебя замуж не потому, что ты можешь сыграть лучше Листа. Я вышла за тебя не потому, что ты был звездой. Я сделала это, потому что любила тебя и поверила тебе, когда ты сказал, что я нужна тебе. Дэнни, милый, мы сумеем пройти через это вместе.
Мария обнимала его, пока он тихо всхлипывал, уткнувшись ей в плечо.
И, в отличие от всех тех людей, которые хлопают ему, а затем идут домой, она всегда будет рядом.
Она поднялась и взяла его за руку.
— Идем, Росси, нам надо немного поспать.
Они спустились по лестнице, держась за руки. И когда дошли до второго этажа, она его не отпустила. Вместо этого она повела его за собой по коридору.
— В твою спальню? — спросил он.
— Нет, Дэнни. В нашу спальню.
Этот день выдался сокрушительным для моей самооценки. Сегодня прислали «Отчет к двадцатилетию окончания университета» нашего курса.
Было немало сюрпризов. Хотя, конечно, я читал об этом в газетах в прошлом году, меня по-прежнему поразила статья о Дэнни Росси, в которой подтвердилось, что он действительно перестал играть на пианино. Я ошеломлен его смелостью, которая потребовалась ему, чтобы вот так отвергнуть все это восхищение публики. Он также перестал дирижировать в Лос-Анджелесе. И вся его работа теперь сосредоточена в Филадельфии.
Хотя одной из названных им причин ухода было желание больше писать, я понимал, что, прежде всего, он хотел проводить больше времени с женой и детьми. Как он выразился, именно они — самое главное в его жизни.
Я поражен характером этого парня. Тем, как он расставил свои приоритеты.
Что до неприятностей, помимо нескольких смертей я узнал и о том, что в последнее время распалось много давних браков. Будто один из партнеров не смог вырваться на третий десятилетний круг.
Думаю, браки, состоявшиеся во времена Эйзенхауэра, не изменились с демократической идиллией, наставшей при Дж. Ф. Кеннеди. Но, возможно — в продолжение начатой схемы — годы правления Никсона заставили пары прислушаться к своим отношениям. Взглянуть правде в глаза и уйти.
Хорошие новости: дети некоторых моих однокурсников уже поступили в университет.
Плохие новости: мой сын не входит в их число. Или, может, мне лучше назвать его бывшим сыном, ведь я вообще теперь ничего о нем не знаю.
Даже после всего этого времени, забирая почту, я молюсь, чтобы среди конвертов оказалось письмо или открытка от него. И если я замечаю длинноволосого хиппи, который просит милостыню на улице, я всегда подаю ему пару долларов, надеясь, что где бы ни был Энди, чей-то отец тоже окажется щедр к нему.
Я не могу позволить себе осознать, что потерял его навсегда.
Естественно, в статье о себе я не упомянул, что мой ребенок отказался от меня. Я лишь отметил, что устал от Уолл-стрит, и, когда я задумался о переменах, ко мне повернулась удача. Директор новой Кампании в помощь Гарвардскому университету попросил меня приехать в Кембридж и присоединиться к команде людей, которые пытаются собрать триста пятьдесят миллионов для нашей альма-матер.
Нечего и говорить, что я ухватился за этот шанс, как только Фрэнк Харви позвонил мне. За шанс не только вырваться из бетонной столицы моих бед, но и начать жизнь заново в единственном месте, где я когда-либо был счастлив.
В общем и целом моя работа заключается в том, чтобы сноситься с выпускниками нашего курса, восстанавливать связь и, после должного заискивания, заставить их немного раскошелиться на нужды Гарварда.
Так как я действительно верю в то, что делаю, я не отношусь к этому как к работе в сфере торговли. Это, скорее, сродни миссионерской деятельности. В качестве бонуса меня включили в комитет, который будет заниматься планированием нашей встречи в честь двадцатипятилетия выпуска (5 июня 1983-го)! Обещают, что это станет кульминацией наших жизней — и мне доверили устроить это событие так, чтобы никто в этом не усомнился.
Естественно, я поговорил с Лиззи, прежде чем дать Гарварду мое согласие. Она выросла прекрасным человеком — хотя вряд ли это моя заслуга. Мне кажется, тот факт, что ее мамочка живет так далеко, пошел ей на пользу. Мы видимся несколько раз в месяц, и я чувствую, что сейчас мы все больше сближаемся.
Будучи романтиком (как и ее папуля), она убеждает меня найти жену. Я вроде как отшучиваюсь. Но каждое утро, когда я смотрю на одинокую зубную щетку в стакане, я понимаю, что она права.
Может, возвращение в Гарвард поможет мне снова набраться уверенности.
Хотя, опять же, я не уверен, что она когда-либо у меня была.
Александра Хейга не выдвинули кандидатом в президенты от республиканской партии в 1980 году. Но Рональд Рейган, которого выдвинули кандидатом и который впоследствии был избран президентом, назначит его своим госсекретарем.
Хейг, который на тот момент возглавлял «Юнайтед текнолоджиз» в Хартфорде, немедленно позвонил своему нынешнему земляку по Коннектикуту Джорджу Келлеру и предложил ему вторую по важности должность во внешней политике страны — заместителя госсекретаря.
— Как скоро ты сможешь приступить, старина? — спросил Хейг.
— Ну, в любое время, — радостно ответил Джордж. — Но Рейган вступает в должность только в январе.
— Да, но ты понадобишься мне раньше, чтобы подготовиться к слушаниям перед утверждением — в Комитете сената по иностранным делам. В сенаторских джунглях долгие годы скрываются гориллы, которые ждут возможности напасть на меня.
Хейг не преувеличивал. Его проверка действительно длилась пять дней. Его заваливали вопросами со всех сторон. Появились все призраки прошлого, связанные с Уотергейтом. Не говоря уже о Вьетнаме, Камбодже, подслушивающих устройствах СНБ, Чили, ЦРУ и помиловании Никсона.
Сидя рядом со своим будущим руководителем, изредка шепча ему пару слов, Джордж чувствовал, как спящие в нем демоны начинают просыпаться. Вдруг перед его собственным утверждением какой-нибудь враждебный сенатор или молодой амбициозный конгрессмен узнает о небольшом «одолжении», которое он давно сделал русским?
Но его тревоги оказались пустыми. Излив столько злобы на Хейга, остатки антиниксоновской неприязни у комитета иссякли. Джорджа признали не только красноречивым и уравновешенным, но и остроумным. И единогласно утвердили его кандидатуру.
Курс внешней политики команды Хейга — Келлера начался энергично и впечатляюще — в соответствии со словами Рейгана, который обещал пополнить руководство страны новыми сильными лидерами.
И все же, как это ни парадоксально, Джордж обнаружил, что в личной обстановке госсекретарь держится как-то неуверенно.
— Эл, что тебя мучает?
— Джордж, — ответил он, радуясь возможности выговориться, — как я могу вести внешнюю политику, если мне никогда не удается оказаться с Рейганом наедине? Его постоянно окружают дружки из Калифорнии, которые лезут со своими советами. Клянусь, если так и будет продолжаться, я подам в отставку.
— Это очень в духе Киссинджера, — улыбнулся Джордж.
— Ага, — ухмыльнулся Эл. — И у Генри это всегда срабатывало.
Хейг сделал первый шаг на следующей неделе после приема, устроенного в Белом доме для премьер-министра Японии. Он попросил президента уделить ему пять минут в «полностью приватной» обстановке.
Рейг дружелюбно приобнял Хейга за плечо.
— Эл, я с удовольствием уделю тебе все десять.
Джордж стоял и смотрел, как двое мужчин прохаживаются по газону у Белого дома, как вдруг рядом с ним появился Дуайт Бевингтон, советник по вопросам национальной безопасности.
— Слушай, Джордж, — добродушно обратился он, — если твой босс пытается совершить обманный маневр, он зря теряет время. Кроме того, все мы знаем, кто у нас лучший ум в госдепартаменте. Если честно, я думаю, нам с тобой надо контактировать более тесно.
Не успел Джордж ответить, как вернулся госсекретарь с широкой улыбкой на лице.
— Не знаю, что такое есть в Ронни, — радостно говорил Хейг, пока они ехали назад в департамент, — но он точно умеет обнадежить. Он не принял мое предложение об отставке и пообещал, что мы будем общаться напрямую. Я видел, к тебе тут приставал Бевингтон. Пытался что-то нарыть?
— Напрасно, — спокойно ответил Джордж.
— Молодец. Ты ведь знаешь, что я рассчитываю на твою верность, старина.
Теперь Джордж Келлер был уверен, что дни его начальника сочтены. И он начал готовиться к тому, чтобы сойти с корабля прежде, чем тот потонет.
Время от времени он стал обедать с Бевингтоном — просто чтобы поделиться с ним своим опытом. И он всегда сообщал своему боссу об этих встречах.
Он никогда не выказывал публичной нелояльности к Александру Хейгу. Возможно, причиной тому были так стремительно закружившиеся события, что у него даже не оказалось такой возможности.
Отчаянно пытавшийся доказать действенность своей работы администрации президента, госсекретарь нашел редкую возможность сделать это весной 1982 года.
Аргентинские войска вторглись на Фолклендские острова. И дабы защитить свою небольшую колониальную территорию, Британия направила туда громадную флотилию, движущуюся к военному конфликту в Южной Атлантике.
Хейг получил разрешение президента на попытку предотвратить кровопролитие — помотаться туда-сюда между Лондоном и Буэнос-Айресом в духе Киссинджера.
Он разбудил Джорджа посреди ночи и приказал прибыть на авиабазу Эндрюс в шесть часов.
С того момента для двоих дипломатов день и ночь смешались в одно. По возможности они дремали в самолетах, которые возили их между Англией и Аргентиной, через бесконечные часовые пояса, от одного сорванного плана к другому.
Затем, едва успев до британской атаки, Хейг чудом убедил аргентинского генерала Гальтиери отозвать войска и начать переговоры. Похоже, это был успех.
Пристегивая ремень перед долгим перелетом домой, Джордж поздравил своего начальника:
— Эл, мне кажется, ты сорвал джекпот.
Но как только стали закрывать люк самолета, появился посыльный с письмом от премьер-министра Косты Мендеса.
— Ты не собираешься прочитать его? — спросил Джордж.
— Мне и не надо, — с усталым вздохом ответил Хейг. — Я знаю, что это мой смертный приговор.
Действительно, «казнь» Александра Хейга свершилась, когда он все еще находился в воздухе.
Неназванный источник Белого дома сообщил, что администрация сочла его безрезультатную миссию «игрой на публику». Пресса быстро поняла намек и написала о том, что «Хейг уйдет — и уйдет скоро», ссылаясь на разных авторитетных лиц.
Джордж Келлер стал чаще обедать с Дуайтом Бевингтоном.
Он сидел за столом, вычитывая телекс-сообщение для Фила Хабиба, связываясь то с Дамаском, то с Иерусалимом, когда ему позвонил секретарь.
— Доктор Келлер, у вас на линии Томас Лейтон.
— В смысле, репортер из «Нью-Йорк таймс»?
— Думаю, да, сэр.
— Хорошо, соединяй.
Если это и правда
Вероятно, репортеру намекнули, что Джордж был готов сменить Хейга. И как делал его гарвардский наставник, Джордж намеревался обвести прессу вокруг пальца.
— Спасибо, что ответили на мой звонок, доктор Келлер. Я хотел бы попросить вас об одолжении. Я взял отпуск в «Таймс», чтобы написать книгу о вашем бывшем боссе, Генри Киссинджере.
— Вам хорошо заплатили или вы собираетесь опорочить его?
— Я надеюсь, что у меня получится честный рассказ, — ответил репортер. — Не стану отрицать, что я слышал о нем много неприятного. Именно поэтому я желаю получить более объективный взгляд, если вы уделите мне пару часов своего времени.
— Я понимаю вас, — сказал Джордж, думая, что было бы хорошо заполучить такого важного журналиста в свою будущую команду. — Можем встретиться на обеде как-нибудь на следующей неделе. Как насчет среды?
— Идет.
— Тогда увидимся в двенадцать в «Сан-Суси».
Первое, что поразило его — репортер был молод. Он скорее походил на журналиста из «Кримсона», нежели на обладателя Пулитцеровской премии. Когда Джордж сказал Лейтону об этом, тот признался:
— Ну, я действительно писал для «Крим». Выпуск 64-го.
Они по-дружески обменялись воспоминаниями о студенческих годах. Затем журналист перешел к делу.
— Как, я уверен, вам известно, не все считают Киссинджера рыцарем в блестящих доспехах.
— Верно, — согласился Джордж. — Но такова цена за обладание властью. В какую грязь втаптывают Генри?
— Ну, во все подряд, начиная с «военного преступника» до «беспощадного манипулятора» и все в таком же духе. Вы будете удивлены, но неоднозначной репутацией он пользовался даже в Гарварде.
— Да, — улыбнулся Джордж, — я был его студентом.
— Это я тоже знаю. Еще мне известно, что вы заслуживаете прозвище, которое вам дали, — «тень Киссинджера». Ведь это правда, что вы были единственным человеком, посвященным во все его важные решения?
— Вы немного преувеличиваете, — ответил Джордж, стараясь держаться скромно. А затем он пошутил: — К примеру, он не доверил мне новость о свадьбе с Нэнси. Так в чем суть вашей книги?
— У меня складывается впечатление, что ваш начальник был — как бы это сказать? — аморален. Что в его мировой политической игре человеческие жизни были вместо пешек.
— Это довольно суровое замечание, — перебил Джордж.
— Поэтому я и хочу выслушать вашу сторону, — ответил Лейтон. — Приведу вам пару примеров. Некоторые инсайдеры, с которыми я общался, сообщают, что в период войны в Йом-Кипур он намеренно не предоставлял израильтянам оружие, чтобы «смягчить» их, лучше настроить на переговоры.
— Спорим, я знаю, кто вам это рассказал, — с раздражением заметил Джордж.
— Без комментариев. Я никогда не раскрываю свои источники. В общем, я немного покопался сам и обнаружил, что он не пренебрегал странными одолжениями, если это помогало ему добиться чего-то.
— Вы можете уточнить?
— Ну, это может показаться мелочью, но думаю, это типичный показатель его работы. Еще в 1973-м он дал добро на продажу России высокотехнологичного фильтра для метеорологических съемок. Говорят, минторг сомневался, стоит ли им его продавать.
У Джорджа заледенела кровь. Он едва мог слушать дальше.
— Моя теория такова: Генри хотел что-то выторговать. Поэтому я хотел бы узнать от вас — что
Джордж Келлер нередко давал показания перед сенаторскими комитетами. Он знал, что главное правило свидетеля, которого ошеломили внезапным вопросом —
— Мне кажется, это ни к чему вас не приведет, Том, — спокойно ответил он.
— Я считаю, что это не так.
— Почему вы так уверены?
— Это видно по вашему лицу, доктор Келлер.
Лейтон на мгновение замолчал, а затем вежливо продолжил:
— Вы желаете поговорить об этом?
Мысли бешено мелькали в голове Джорджа. Он должен был сохранить эту историю в тайне, иначе вся его жизнь будет уничтожена. Что он мог предложить этому парню? Хорошую сделку, быстро решил он. Чтобы спасти себя, ему надо было лишь… сдать Киссинджера.
— Слушай, Том, — как можно более непринужденно сказал он, — сегодня замечательная погода. Почему бы нам не пройтись?
Сначала Джорджу требовалось неофициально договориться с ним. Не объясняя почему, он просто предложил выменять малозначительную историю о фильтре на любую другую информацию, которую захочет узнать Лейтон.
— Я могу доверять тебе, Том?
— Моя репутация известна, — ответил журналист. — Я не выдаю своих информаторов. И никогда не выдам.
— Я верю тебе, — сказал Джордж.
Ему
Двадцать пятого июня это случилось. Рональд Рейган вызвал Александра Хейга в Овальный кабинет и передал ему конверт. В нем было заявление о том, что президент принимает его отставку. Теперь Хейгу оставалось лишь формально покинуть должность.
В Вашингтоне ходили слухи, что пост получит Келлер. «Вашингтон пост» пошла еще дальше и назвала его «лучшим кандидатом, которого только может подыскать Рейган».
Десятки репортеров стали дежурить у его дома, ожидая момента, когда получивший назначение Джордж выйдет наружу с женой, чтобы пресса запечатлела этот триумфальный момент.
Основные информационные агентства провели свое исследование и подготовили краткую биографию. Рассказ о подростке, который выбрался из-под гнета коммунистов и забрался на самую верхушку. Только в Америке и все такое.
Джордж и Кэти были в доме и не отходили от телефона. Они даже не смели разговаривать друг с другом. За весь вечер Кэти лишь — периодически — напоминала, что будет любить его, пусть он и не станет госсекретарем.
Он ужасно хотел выпить, но она не позволила ему ни капли.
— Тебе надо сохранять ясный ум, Джордж. Как только все это закончится, у тебя будет много времени на выпивку — независимо от результата.
Раздался телефонный звонок. Это был Генри Киссинджер.
— Скажите мне, господин госсекретарь, — радостно сказал он, — вы не перестанете общаться со мной, когда получите назначение?
У Джорджа перехватило дыхание от восторга.
— Что тебе известно, Генри? — поспешил спросить он.
— Только то, о чем я прочитал в газетах. Главное, не забудь упомянуть меня в своей благодарственной речи, хорошо?
За десять минут до полуночи телефон снова зазвонил.
— Это оно, — сказал Джордж Кэти. Он подошел, сделал глубокий вдох и снял трубку.
— Да?
— Джордж? — Это был Каспар Уайнбергер, министр обороны и выпускник Гарварда 38-го года. Хороший знак.
— Привет, капитан, — слабым голосом ответил Джордж.
— Послушай, Джордж, президент долго решал насчет кандидатуры госсекретаря… — Он замолчал, а затем, как можно более осторожно, сообщил: — Он сделал выбор в пользу Шульца.
— Вот как.
Заметив его шокированное выражение лица, Кэти взяла его за руку.
— Надеюсь, ты понимаешь, что в этом нет ничего личного, — продолжил министр обороны. — Просто Рон чувствует себя комфортнее в компании — ну, ты понимаешь — калифорнийских ребят. И я знаю, что Шульц хочет оставить тебя своим заместителем.
Джордж не знал, что сказать.
— Эй, Келлер, — жизнерадостно добавил он, — сколько тебе — сорок шесть? Сорок семь? Ты слишком молод и для нынешнего поста, черт возьми. Если Рейгана изберут на еще один срок, он точно возьмет тебя.
— Да, капитан. Спасибо.
Джордж повесил трубку и взглянул на Кэти.
— Я проиграл, — тихо проговорил он.
— Ты не проиграл, Джордж, — с невероятной нежностью сказала она. — Просто ты еще не победил.
Одна из прелестей организации встречи выпускников и акции по сбору денег — возможность побывать в разных интересных местах, куда меня в обычных условиях не пустили бы.
К примеру, в Белом доме.
Естественно, комитет встречи выпускников желал услышать речь Джорджа Келлера в качестве одного из событий нашей недели. Будучи его давним другом по Гарварду, я отправился вербовать его.
Первое, что меня удивило, когда я связался с государственным департаментом, — я попал прямо на него. Второе — он пригласил меня пообедать в Вашингтоне. Третье — наш обед пройдет не в каком-нибудь модном вашингтонском ресторанчике, а в столовой Белого дома, чтобы затем он мог устроить мне небольшую экскурсию по президентским владениям.
Это было поразительно. Я даже увидел знаменитый Зал оперативных совещаний, который меня жутко разочаровал. В общем, это обычное помещение без окон, где стоит стол и несколько стульев. Только подумайте — сколько важных решений новейшей истории принималось в этой хваленой телефонной будке!
Именно здесь Джордж попросил меня присесть и рассказать, что привело меня к нему, в сам Вашингтон.
Я спросил, что он думает насчет Гарварда.
Он ответил вопросом о том, что в Гарварде думают о нем. В особенности, считают ли его до сих пор наемным убийцей Киссинджера.
Я сказал как можно более тактично, что, хотя во время войны на факультете к нему и Генри относились довольно сурово, это было целых десять лет назад. Кроме того, мы все мечтали, чтобы он выступил с речью перед нашим курсом. Ну, чтобы поведал, каково это — скрещивать шпаги с Брежневым и всеми этими ребятами.
— Для всех нас ты настоящий герой, — сказал я ему. — В этом можешь не сомневаться.
Он улыбнулся.
Тогда я спросил, собирается ли он вообще на встречу выпускников.
Он признался, что сомневается, ведь он почти никого не знает.
Я в ответ сказал, что все знают
Я не упомянул, что в последнее время у Дики были еще проблемы с алкоголем (топит в вине кризис среднего возраста).
В общем, в соответствии со своей миссией я продолжал уговаривать его прийти. И после еще нескольких лестных слов он, наконец, с улыбкой согласился.
Он даже похвалил мое умение вести переговоры. И сказал, что готов в любое время взять меня на работу.
Через некоторое время он проводил меня до ворот Белого дома, где меня ожидало такси до аэропорта.
Назад в Бостон я ехал, улыбаясь до ушей. Я Эндрю Элиот, преуспел в дипломатических переговорах с одним из величайших дипломатов мира.
Вернувшись в свой кабинет, Джордж Келлер обнаружил нежданного гостя — свою жену.
Она сидела на диване, сжимая в руке раскрытую газету.
— Какой приятный сюрприз.
Она подождала, пока он закроет дверь.
— Ты чертов предатель!
— Что случилось? — спокойно спросил он.
— Какого черта ты пошел на сотрудничество с этим клеветником Томом Лейтоном?
— Кэтрин, я не пойму, что с тобой такое. Он серьезный журналист из «Нью-Йорк таймс». И я как-то обедал с ним — однажды.
— Хватит, Келлер. Один мой друг из «Ньюсуик» прислал мне отрывки из его книги, которые они собираются опубликовать. Этот Том полон злобы. И мне ясно, что этим «близким к Киссинджеру источником», на который он все время ссылается, можешь быть только ты.
— Кэти, клянусь тебе…
— Джордж, я больше не могу терпеть твою ложь. Ты знаешь, что я всегда недолюбливала Генри, но для тебя он был словно отец. А эта книга — полнейшая клевета. Неужели у тебя не осталось
— Кэтрин, ты делаешь поспешные и к тому же безосновательные выводы. Мы не можем обсудить это дома?
— Нет, Джордж, меня там не будет. Я ухожу.
— Просто потому, что ты считаешь, что я говорил с каким-то амбициозным репортером?
— Нет, Джордж. Потому что это показывает, насколько я была глупа в своих надеждах на то, что смогу когда-нибудь изменить тебя. Ты эгоистичный ублюдок, который не умеет любить и даже не доверяет тем, кто готов окружить любовью его.
— Прошу, Кэти, дай мне объясниться.
— При одном условии.
— Говори.
— У тебя есть шестьдесят минут, чтобы изложить свою позицию. Если меня это не убедит, ты подпишешь документы на «мексиканский развод».
— Хочешь сказать, ты уже наняла адвоката?
— Нет, мой дорогой, — ответила она. — Ты так занят самим собой, что забыл — я и
Я снова женюсь.
Это решение мне далось нелегко. Но после семнадцати несчастных холостяцких лет я наконец понял, почему на Ноев ковчег всех брали парами.
Я отгонял мысль об этом со времен моей первой брачной катастрофы. Единственная проблема была в том, что мне становилось одиноко — особенно в рождественские каникулы. Так что в итоге я решил жениться снова. И к встрече выпускников в июне я хочу уже сообщить всем эту радостную новость.
Осталось только найти жену.
Выбор у меня богатый и разнообразный.
Во-первых, Лора Хартли, с которой я часто проводил время в Нью-Йорке. Конечно, она занимает, пожалуй, слишком высокий пост — старший редактор в популярном женском журнале. Я восхищаюсь деловыми женщинами, и Лора, несомненно, одна из самых энергичных. Наверное, поэтому в свои тридцать девять она пока и не вышла замуж. Должен сказать, она так предана своей работе, что иногда, лежа со мной в постели, она вскакивала, чтобы записать идею для колонки или статьи. А это иногда может испортить настрой.
Есть еще парочка небольших проблем.
Для начала, она не ест.
Не то чтобы у нее имелся лишний вес. Напротив, Лора — худая как спичка. Она все время сидит на диете из кофе и жевательной резинке без сахара. Не знаю, как она на этом выживает, но мне из-за этого тяжело — приходится быстро засовывать в рот сэндвич, пока она не смотрит.
Вторая загвоздка в том, что она курит. Не просто время от времени — это бесконечная череда сигарет без фильтра, дым от которых туманом повисает в ее квартире. Учитывая плохую видимость и ее едва ли не истощенное тело, иногда трудно понять, дома ли она вообще.
Тем не менее я думал, что она вполне годится в кандидатки, пока не переехал в Бостон.
Этот город — просто мекка для мужчин в поисках невесты. Начнем с того, что в Бикон-Хилл полно двойников Фейт — новых усовершенствованных моделей, если можно так выразиться. Однако у меня выработался некий рефлекс, прямо как у собаки Павлова — девушки из богатых семей вызывают у меня отвращение. Поэтому я держусь подальше от мест, где выводят в свет дебютанток. Тем более есть много других вариантов.
Как, например, Кора Эвери. Она, пожалуй, самый блестящий пример юной женщины во всех Штатах. Я встретил ее как-то утром, когда бегал трусцой вдоль берега реки Чарльз. Даже несмотря на ее свободный костюм, было ясно, что у нее просто потрясающая фигура. Я бежал рядом с ней достаточно долго, чтобы узнать ее номер. И мы начали встречаться.
На нашем первом свидании я узнал, что она преподает физкультуру в средней школе Бруклина. И принимает участие в марафонах. И катается на лыжах. И плавает на длинные дистанции. Чтобы расслабиться, она занималась танцевальной аэробикой.
Естественно, она хотела, чтобы я составил ей компанию во всех этих воодушевляющих занятиях, и сначала я согласился. Боль в каждом мускуле моего тела затем компенсировалась великолепным массажем.
Какое-то время я думал, что у нас действительно все серьезно. Но когда я начал оставаться у нее на ночь, у меня душа ушла в пятки. И пяткам моим тоже досталось. Она трясла меня в пять утра, заставляла выпить мегавитаминный коктейль и тащила на пробежку. Печально известная своей суровостью бостонская погода никогда ее не останавливала. Прямо как почтальон — ни снег, ни дождь, ни лед, ни мрак ночной не мешали ей начинать свой обход. Мы возвращались около семи, и вместо того, чтобы разрешить мне забраться в ванну или лечь назад в постель, она заставляла меня еще полчаса поднимать гантели. К тому времени, когда я приходил на работу, я просто разваливался на части.
Но она была классной девушкой, и я ей очень нравился. Она часто звонила и предлагала вместе пообедать в рабочий день. К сожалению, это всегда происходило в Гарвардском бассейне. Выпив банку «Нутрамента», она тащила меня за собой в воду, где я устало плескался, пока она отрабатывала свои ежедневные полтора километра.
Даже мои друзья заметили, что я никогда не выглядел лучше. И я знаю, что, женись я на Коре, я бы прожил, как минимум, до ста лет.
Но, опять же, были в этом свои недостатки.
К вечеру я так уставал, что когда она возвращалась после танцев, вся такая романтичная, я был просто слишком изнурен и хотел только одного — спать. Она начала думать, что не интересует меня физически. По правде говоря, ее тело сводило меня с ума. Проблема была в моем собственном.
В конце следующего семестра она планирует переехать на Гавайи, потому что там больше возможностей заниматься триатлоном (это такое сочетание плавания, велосипедного спорта и бега).
Так что время истекает.
Причина, по которой я не могу принять решение, заключается в том, что на каждом углу появляются новые возможности.
Например, есть Роз, которая живет в Вестоне. Она умная, начитанная и (для разнообразия) потрясающе готовит. Она постоянно приглашает меня к себе домой, где я и сталкиваюсь с единственным препятствием. Точнее, с одним, но составным. Ее пятеро детей ненавидят меня. А к брачному контракту, похоже, все они прилагаются.
Есть много других претенденток. Но каждая из них чем-то, да не подходит.
Возможно, это моя вина. Наверное, мои ожидания слишком высоки. Я хочу жениться на ком-то, кто любит спокойно сидеть (не делая приседания) и болтать обо всем, начиная с политики и заканчивая детьми. На женщине, которая любит читать такие же книги и обсуждать их.
Самое главное, я хочу найти кого-то настолько же одинокого, как я сам. Кому нужна поддержка и любовь зрелого человека. Может, я прошу слишком многого.
Но я буду искать дальше.
«РАЗВОД: Джордж Келлер 47 лет, заместитель государственного секретаря, и Кэтрин Фицджеральд Келлер 39 лет, политический активист, развелись по причине непримиримых разногласий после девяти лет брака; детей у пары не было».
Гости начали съезжаться в воскресенье, 5 июня. Судя по количеству забронированных мест, приехать собирались более 600 выпускников со всей страны, а некоторые даже из Европы и Азии. Регистрация прибывших проводилась во Фрешмен-юнионе, именно там, где 29 лет назад все они начинали свое великое плавание.
Кто же они, все эти лысеющие незнакомцы в очках, отрастившие животы и все никак не решающиеся подойти друг к другу? Как посмели они занять зал, где некогда выпускники 1958 года устраивали бесшабашные гулянки? И только взглянув на бейджи с именами на лацканах пиджаков, можно узнать ответ.
Как ни странно, большинство из них боялись этого возвращения в Гарвард гораздо сильнее, чем даже того дня, когда они, только что со школьной скамьи, впервые переступили порог университета. Ибо теперь у них не было того, что они привезли с собой в самый первый раз — безграничной веры в свои способности и готовности к великим свершениям.
Они больше не были космонавтами, стремительно шагающими к стартовой площадке, полными надежд и готовыми лететь хоть на Луну, хоть еще дальше. Теперь они по большей части были усталыми путниками, единственной целью которых стала парковка возле офиса.
И несмотря на все их великие достижения, несмотря даже на то, что многие попали на страницы энциклопедии «Кто есть кто», все они понимали, что безвозвратно утратили то, что было самым драгоценным, самым прекрасным подарком жизни — свою молодость.
Выпускники 58-го возвращались теперь уже взрослыми. Большие надежды, некогда переполнявшие их, уступили место призракам былых стремлений.
И причиной тому было одно слово — компромисс. Никто не говорил об этом, но все было понятно без слов. Тот факт, что все постарели, даже несколько успокаивал. Они устояли перед всеми бурями суровой реальности и теперь приехали искать прибежища сюда, в то место, где когда-то им казалось, что никакие невзгоды не коснутся лично их.
Теперь они вглядывались друг в друга и боялись подойти к старым знакомым, которых они вроде бы и узнали, но не могли сказать наверняка — слишком далеко они стояли, чтобы разглядеть надписи на бейджах.
И все же, как отличались эти взгляды от тех, которыми они обменивались в ожидании своего первого приветственного обеда, будучи первокурсниками. Тогда все они были соперниками. Каждый был сам за себя, каждый доверял только себе. Казалось, сам воздух тогда был пропитан безграничной уверенностью в себе.
Теперь же они взглянули друг на друга по-новому, с чувством привязанности. Они больше не были разделены никакими барьерами. Впервые они встретились как обычные люди, взглянули друг на друга, как на ближнего своего. В кои-то веки они собрались все вместе не ради молитвы, а для того, чтобы воссоединиться.
Постепенно все расслабились, начали смеяться, обсуждать футбол, вспоминать былые проделки и старые добрые времена, когда президентом был старина Айк и все в мире было иначе.
Зал постепенно наполнился смехом.
Официальные мероприятия начинались в 9.30 на следующее утро с благодарственной молитвы и поминальной службы.
По сравнению с тем, сколько их было на церемонии вручения дипломов в 1958-м, просто удивительно, как много собралось на панихиду утром 6 июня 1983 г.
Все они изучили багровый фолиант — хронику их великих достижений. Но наибольшее внимание привлекали записи о тех, кого уже не было на этом свете. Положение в обществе не спасает от автокатастроф, а раку не страшен гарвардский диплом.
Возможно, они понимали, что это и была та настоящая причина, по которой они приехали сюда, — еще раз побыть среди однокурсников, теперь, когда половина пути уже пройдена. Хоть панихида и была по ушедшим, все собравшиеся своим присутствием как бы признавали, что и они тоже, в конце концов, смертны.
В церкви собрались только представители курса со своими семьями. Точнее — выжившие представители курса. Они же и вели церемонию.
С речью выступил преподобный Лайл Гутту, выпускник 58-го.
Он говорил о том, что все мы боимся смерти. Но чего мы боимся еще больше, так это умереть, не оставив следа в памяти других, не сделав ничего
— Именно поэтому мы все собрались здесь сегодня: не только ради всех остальных, но и ради самих себя. Это место было создано в память о жертве, принесенной выпускниками Гарварда, которые до последнего боролись, отстаивая честь быть человеком.
После чего он подробнее рассказал о том, как умерли некоторые из их сокурсников. Один утонул, пытаясь спасти ребенка. Другой их товарищ был казнен за участие в мятеже против деспотии на Гаити. Еще один пожертвовал своей жизнью ради спасения более ста заложников.
В заключение он произнес: «Что же это: скромный героизм или юношеский идеализм? Или и то и другое вместе? Что мы знаем? Что жизнь без героизма и идеализма не стоит и ломаного гроша? Или что и то и другое ведет к гибели? Мы здесь, чтобы почтить память наших однокурсников. Это не просто какие-то люди. Это люди, которых мы прекрасно знаем. Они были «нашими» и всегда ими останутся».
Затем поднялся еще один из выпускников и стал зачитывать список умерших.
Когда он закончил, забил церковный колокол. По одному удару на каждое имя. Все стоявшие в огромном церковном зале буквально содрогались от глухого поминального звона.
Сорок лет жизненных треволнений слились воедино в ударах колокола, гулко отражавшихся от стен церкви.
Все мы там будем.
С ужасом и волнением я ожидал поминальную службу. Я не думал, что смогу держать свои эмоции под контролем. Я уверен, что так и вышло бы, если бы не пришлось позаботиться о юном сыне. Не о своем, конечно (его у меня больше нет).
Красивым шестнадцатилетним мальчиком со светлыми волосами, стоявшим рядом со мной, был Джошуа, старший сын Джейсона, которого я пригласил помянуть честь отца.
И хотя его слезы, не стыдясь, катились градом, он стоял прямо и сохранял невозмутимое выражение лица. В действительности он раскрыл рот всего один раз, когда пели первый гимн «Славься, Господь Авраама».
Меня поразило то, что ему известна эта мелодия. Хотя я понял почему, как только он запел и я услышал его нежный голос. Все мы читали церковный текст, а он пел — на иврите. Потом он сказал мне, что это традиционная еврейская молитва, которую, как мне кажется, мы, христиане, присвоили себе.
Он спросил, выбрали ли этот гимн специально для его отца.
Я ответил, что это все для его отца. Что, по крайней мере, с моей точки зрения, было правдой.
К моей печали добавилась еще и боль от того, что я видел, как некоторые однокурсники посмотрели на Джошуа и, похоже, сочли его моим сыном.
После этого я представил его стольким приятелям Джейсона, скольких мог отыскать (их было так много). Каждый из них был готов рассказать что-то хорошее о его отце. Было видно, как глубоко это его трогает и как он мужественно старается держаться.
Посадив его на поезд — он поехал навестить бабушку и дедушку, — я сказал, что буду рад снова увидеть его в Бостоне.
Он ответил, что мечтал поступить в Гарвард — как его отец. Но, конечно, сначала ему надо было отслужить в армии.
Я подождал, пока поезд не тронется, и думал о том, как гордился бы Джейсон тем, что его сын вырос таким замечательным.
Потом я пошел выпить кофе, потому что через полчаса мне предстояло встретить еще один поезд. Встретить любимую, которая едет ко мне на вечер встречи выпускников.
Как все и предполагали, это событие вызывает бурю эмоций — а оно только началось. Слава небесам, что у меня есть любимый человек, с которым я хочу ими поделиться. И который, я думаю, любит меня.
С тех пор как Энди покинул «западный мир», мы с Лиззи стали намного ближе. Когда-то в течение всего этого времени она осознала, что я изо всех сил пытаюсь быть любящим отцом. И она стала отвечать взаимностью.
Время от времени мы ходим на футбол. Иногда я приезжаю к ее школе — в середине недели, — и мы идем вместе обедать. Она рассказывает мне о своих проблемах. О «противных типах», которые влюбились в нее, и о «клевых парнях», которых пытается привлечь она.
Я начал кое-что советовать. И к моему изумлению, она
Я понял, что намечается что-то хорошее, когда она стала исправлять свои оценки, — она всегда училась неплохо, но не отлично. Теперь же она получила письма о зачислении во все три колледжа, куда она отправила документы: Суортмор, Йель — и Гарвард.
Как знать, может, она выберет город Кембридж, несмотря на то, что тут ошивается ее отец, а поколения невидимых предков смотрят свысока. Моя Лиззи — отважная девочка, и я очень ею горжусь.
Приятно знать, что мне есть на кого рассчитывать.
Циники могут сказать, что поминальную службу на встрече выпускников проводят лишь с целью напомнить гарвардцам об одном: хоть они и смертны, университет переживет века.
В любом случае, оставшаяся часть недели была посвящена впечатляющей демонстрации того, что для них сделал Гарвард. И что — благодаря их финансовой поддержке — будет делать еще многие годы.
Сначала президент Дерек Бок и декан Теодор Ламброс, выпуск 58-го, провели беседу на тему «Будущее Гарварда». Они хотели донести мысль о том, что, пока большинство американских университетов готовится к двадцать первому веку, Гарвард с его известной дальновидностью уже задумывается о двадцать
Действительно, как остроумно ответил декан Ламброс на один из вопросов после выступления: «Гарвард не намерен предоставлять постоянные контракты компьютерам».
Выпускников, как и ожидалось, это впечатлило. И вызвало уважение тех, чьи дети как раз готовились поступать в университет.
Вы ни за что не узнали бы Теда Ламброса. Теперь он смахивает на богача больше, чем я. А с какой уверенностью, черт возьми, он произносит речи. Но у него есть на то все причины. Ведь он добился настоящего успеха.
Его новая жена, Эбби, потрясающая девушка. Уж вы мне поверьте, ведь она моя дальняя родственница. По правде, она помогала мне в кампании по сбору средств для Гарварда, когда Тед встретил ее.
Учитывая, что ей было, скажем так, далеко за сорок, наша семья вроде как и перестала надеяться, что Эб заведет семью. Но Тед покорил ее окончательно и бесповоротно. Теперь они живут в большом доме на Брэттл-стрит.
И я думаю, им будет хорошо друг с другом. Тем более Эб — отличная хозяйка. На их вечеринках будут все важные люди Бостона.
Из довольно надежных источников я узнал, что Тед недавно отказался от предложения стать президентом Принстона. Это заставило меня подозревать, что в Гарварде ему более чем прозрачно намекнули: вполне возможно, что в конечном счете он переберется в резиденцию президента нашего университета. Эта мысль радует меня не меньше, чем, я предполагаю, самого Теда.
И это изумительно, как заискивают некоторые из наших парней перед этим парнем, о существовании которого на нашем курсе в те годы они практически не знали.
Я должен заявить об этом сам, и мои дневниковые записи меня поддержат.
Я всегда знал, что Ламброс — настоящий победитель.
На лекции Джорджа Келлера по внешней политике зал амфитеатра был забит до отказа.
Меньше чем за сорок пять минут он содержательно поведал о проблемных областях международных отношений. От атомного разоружения до того, кто получил поддержку Белого дома в Центральной Америке и почему. От запутанных тайн поведения правителей Ближнего Востока до краткой характеристики новых лидеров Кремля.
Это была картина мировой политики, мастерски воссозданная в стиле пуантилизма.
Когда настало время для вопросов, один из выпускников поинтересовался мнением Джорджа по поводу новой книги Тома Лейтона «Принц тьмы», в которой описывается, как безжалостен был Генри в вопросах вторжения в Камбоджу, помилования Никсона и даже прослушивания разговоров собственных работников.
Джорджа явно рассердило упоминание о нападках на человека, которому он многим обязан. И он оказался на высоте, красноречиво защитив своего бывшего наставника.
Когда выпускники зааплодировали, кто-то сзади выкрикнул:
— Что насчет Вьетнамской войны, доктор Келлер?
— А что насчет нее, сэр? — спокойно переспросил Джордж.
— Чем вы с Киссинджером оправдываете тот факт, что затянутые тогда переговоры обошлись ценой стольких жизни с обеих сторон?
Он невозмутимо ответил:
— Это неправда. Нашей целью в Париже было найти самое быстрое решение конфликта — чтобы
Но этот ответ его не удовлетворил.
— Как насчет площадного бомбометания на Рождество, когда вы уничтожили такие цели, как больница Бах Май?
В аудитории нарастало чувство неловкости. Джордж сохранял спокойствие.
— Сэр, та бомбардировка была необходима и, я думаю, оправданна, потому что показала Северному Вьетнаму наш серьезный настрой. Попадание снарядов в ту больницу оказалось трагичной ошибкой.
— Но разве вы не считаете, что вся эта чертова война была ошибкой?
Джордж, казалось, был больше удивлен, нежели рассержен.
— Я не понимаю, почему вы с таким возбуждением задаете вопросы о событиях, теперь ставших историей.
Тогда мужчина спросил:
— У вас есть дети, доктор Келлер?
— Нет, — ответил Джордж.
— Ну, а если бы были, как у меня, и если бы ваш единственный сын погиб в Юго-Восточной Азии — по причинам, которые вы до сих пор не можете объяснить, — даже десять лет спустя вы задавали бы такие вопросы.
Все в аудитории изумленно взглянули на него.
Джордж какое-то время молчал, а затем осторожно ответил:
— Простите, что вовлек вас в спор на такую трагичную для вашей семьи тему. Думаю, я могу сказать от имени всех выпускников, что мы все вам сочувствуем.
— А как же чувство вины, доктор Келлер? Как ваша совесть позволяет вам спокойно спать по ночам?
Джордж сохранял самообладание. Затем, спустя несколько минут молчания, он невозмутимо сказал:
— Думаю, на этом мы завершим семинар.
Аплодисментов не последовало. Люди были слишком огорчены.
Мужчина, задававший вопросы, просто ушел, приобняв за плечи жену.
У Джорджа было такое загруженное расписание, что мне пришлось срочно везти его в аэропорт, чтобы он успел на пятичасовой рейс обратно до Вашингтона. Он сидел молча, пока я летел по Сторроу-драйв. Его явно шокировала тирада того парня.
Я попытался встряхнуть его и сказал, какой замечательной была его лекция. Похоже, это его не утешило.
Я ехал так быстро, что мы добрались немного раньше и могли немного посидеть в зале для почетных гостей «Американ эрлайнз». Джордж заказал нам по двойному скотчу. Когда он увидел, что я не дотронулся до своего стакана, он присвоил и его тоже. Он был ужасно подавлен.
Странно, но я чувствовал себя в чем-то виноватым. Потому что это я заманил его на встречу обещаниями преклоняющейся перед ним толпы.
И вот теперь он уезжает с удручающим впечатлением о том, что «люди в Гарварде по-прежнему меня ненавидят». Я старался убедить его, что все совсем наоборот. Все однокурсники равнялись на него. А я, к примеру, в особенности им восхищался.
В ответ на это он горько рассмеялся и ответил, что многие им восхищаются, но он никому по-настоящему не нравится. Опять же, я помню его точные слова: «У меня есть дар к успеху, но только не к дружбе».
Я предположил, что его, возможно, задел развод. Он не согласился. И заказав еще один скотч, сказал мне, что, по его мнению, их брак с Кэти развалился по той же причине, по какой он не сумел завести друзей в университете. Он был слишком эгоистичен.
В этот момент он взглянул на часы, быстро поднялся — что не составило ему никакой трудности, — и мы пошли вместе к выходу на его рейс. Мы постояли там пару секунд, и затем он отправился назад — туда, где он помогал править миром. Перед этим он сказал нечто, о чем я буду помнить всю оставшуюся жизнь:
— Эндрю, когда будешь писать про меня в этом своем дневнике — не смей говорить, что я счастливчик.
Согласно традиции встреч выпускников Гарварда, выдающегося музыканта курса приглашают в качестве дирижера на концерт Бостонского оркестра — хотя бы на его часть. Например, в 1964 году Леонард Бернстайн, выпуск 39-го, дирижировал исполнением собственных произведений. В 1983-м та же честь выпала Дэниелу Росси, выпускнику 58-го.
Огромные органные трубы над сценой «Симфони-холл» были украшены розово-серебристыми флажками, а в просторном зале собрались только выпускники 58-го года.
Стоя за кулисами, одетый во фрак и идеально причесанный (хоть и не обошлось без грима, иначе его не приняли бы за нестареющего виртуоза), Дэнни вдруг осознал нечто странное.
Он будет стоять перед самой важной за всю его жизнь публикой.
Спустя все эти долгие годы он помнил лишь, что во времена учебы в Гарварде им — несмотря на его музыкальные успехи — едва ли не пренебрегали. Он не был спортсменом. Он не был общительным. Он даже, в первое время, не пользовался успехом у противоположного пола. Он был обычным занудой.
И даже спустя четверть века его возмущало то беспощадное убийство его фортепиано.
Теперь все вернулось на круги своя. Но те, кто донимал, высмеивал и игнорировал его, сейчас сидели в зале и ждали.
Он вышел на сцену.
Все притихли, когда он взошел на дирижерский подиум, медленно поклонился, а затем развернулся и поднял свою палочку.
Он начал с сюиты из балета «Саванарола». Правда, многим она казалась непонятной. Но это была музыка Дэнни Росси, и они по-прежнему относились к ней с уважением.
Потом он перешел к тому, чего они так ждали: попурри из «Манхэттенской одиссеи». И каждый раз, когда он переходил к другой мелодии, они хлопали и подпевали.
Самые большие аплодисменты достались, конечно же, мелодии «Звезд недостаточно» — пусть она была и не совсем законным отпрыском Дэнни, но, по крайней мере, приемным ребенком.
Когда выступление закончилось, он повернулся к ним лицом. Они встали, все поднялись со своих мест. Они радостно улыбались и хлопали.
Тогда кто-то первым крикнул:
— Сыграй на пианино, Дэнни!
Вскоре это превратилось в монотонный призыв:
— Сыграй! Сыграй!
Сначала он пытался успокоить их, небрежно махнув правой рукой. Но они не замолкали.
Но он не мог дать им единственное, чем они восхищались.
И вдруг он почувствовал, что не может сдерживать слезы. Поэтому он быстро развернулся к музыкантам и дал сигнал к завершающему попурри из футбольных гимнов Гарварда.
Дэнни замаскировал свое отступление, напомнив публике, чему они поклонялись больше всего — Гарварду.
Я единственный среди нашего курса, кому известен секрет Дэнни Росси.
Узнал я о нем совершенно случайно.
Руководитель встречи выпускников отправил меня «расшевелить эту примадонну Росси» и заставить его внести какой-то вклад.
Потому что, несмотря на наши надоедливые просьбы, Дэнни отказывался сделать даже небольшое пожертвование. И так как Ассоциация выпускников обладает не меньшим объемом финансовой информации по студентам, чем Внутренняя налоговая служба, мы были в курсе, что его состояние оценивается в несколько миллионов долларов.
Парни расспросили всех, кого только можно, пытаясь найти человека, который знал бы Росси достаточно хорошо, чтобы попробовать еще раз попросить денег у него прежде, чем о подарке для курса будет объявлено на церемонии вручения дипломов. То, что выбрали меня, показывает, как мало близких друзей у него было в Гарварде.
В отличие от всех остальных, Дэнни не стал устраиваться в общежитии в память о прежних деньках. Вместо этого он со своей женой остановился в «Ритце», где мы и встретились после вчерашнего концерта.
Он выглядел намного более бледным, чем казался на сцене. И даже более худым. Сначала я подумал, что всему виной просто усталость и бурные эмоции вечера. Они с Марией сидели рядом друг с другом, пока я пытался произнести искреннюю речь.
Я спросил, был ли он благодарен Гарварду за свой великий успех. Он сказал, что нет. Тогда как насчет какой-то особой связи с этим местом или любви к нему? На это он тоже ответил «нет». Но затем я применил другую тактику, описанную в «Гарвардском руководстве по сбору пожертвований». Вспоминал ли он с теплом о каких-то
Например, о музыке или оркестре. Может, о награде за музыкальное сочинение или выступление. Что-нибудь такое в его творческом духе. Он отвечал дружелюбно, но его ответ все равно был отрицательным.
Это меня слегка озадачило, и я едва сумел сохранить спокойствие. Тогда я напрямую спросил, заботило ли его хоть
В это мгновение они с Марией переглянулись.
Она очень осторожно попросила меня не понять их неправильно. Дэнни — очень внимательный человек. Но их жизнь была вовсе не такой, какой казалась в огнях рампы. На самом деле, они много говорили о том, какой подарок хотели бы преподнести Гарварду. Но они хотели, чтобы это было что-то значимое для них.
Я почувствовал, что они готовы открыться. И в то же время ощутил какое-то нарастающее напряжение.
Тогда Дэнни спросил, могу ли я направить его пожертвование в медицинскую школу Гарварда. Я спросил, какова именно была его задумка.
Мария сказала, что они думали о финансировании должности заведующего кафедрой неврологии. С особым уклоном в исследование нарушений моторики.
Я потерял дар речи. А они понимали, что на это уйдет миллион долларов? Дэнни сказал, что понимает. И пожертвует эти деньги при одном условии — что это будет анонимно. Полностью анонимно.
Теперь я был действительно ошеломлен. Почему он не хочет, чтобы люди узнали о его невероятной щедрости? В общем, я спросил его напрямик: это так благородно, почему они желают остаться неназванными?
Он снова взглянул на Марию. Похоже, они мыслили, как единое целое.
Затем, сначала медленно и неуверенно, Дэнни начал рассказывать о том, почему он на самом деле бросил играть на пианино. У него было физическое расстройство. Неврологическое нарушение, по причине которого он не мог контролировать движения своей левой руки.
Узнав это, я почувствовал, как у меня кольнуло сердце. Я едва мог слушать его дальше.
Но Дэнни старался говорить об этом с легкостью. Он пошутил, что его пожертвование вовсе не было бескорыстным. На самом деле это было что-то вроде ставки: вдруг какой-нибудь гениальный гарвардский исследователь сумеет найти исцеление для его расстройства «до нашей встречи на пятьдесят лет выпуска». Тогда, пообещал Дэнни, он будет развлекать наш курс своей игрой на пианино, пока его не устанут слушать.
Я сказал, что на этом концерте буду сидеть в первом ряду. После этого я не знал, что еще добавить.
Когда я поднялся и направился к выходу, Мария проводила меня до двери и, коснувшись моего плеча, проговорила:
— Эндрю, спасибо за то, что ты такой замечательный человек.
Внизу я нашел закрытый телефон-автомат и позвонил Фрэнку Харви, нашему председателю.
Сказал ему, что у меня есть хорошая и плохая новость. Плохая в том, что Росси я не уговорил. Хорошая новость заключается в том, что в баре отеля я наткнулся на однокурсника, который желает выделить миллион для медицинской школы — анонимно.
Сначала Фрэнк мне не поверил. Все продолжал спрашивать, не пьян ли этот мой однокурсник. Не пьян ли я
Когда я убедил его, что банковский чек окажется у него в руках до конца недели, он едва не сделал сальто прямо у телефона.
Таким образом, пожертвования нашего курса составили более восьми миллионов. И, по его словам, сделали меня «главным героем дня».
Я повесил трубку и уныло побрел домой, думая: «Я не герой. Дэнни — вот кто храбрый парень. Ему надо находить смелость, просто чтобы вставать каждый день и жить после всего того, что с ним произошло».
Я всегда считал его исключением из правил. Но теперь я понимаю, что
В день вручения дипломов выпускники разных лет собрались в Гарвард-ярде, откуда двинулись к «Трехсотлетнему театру», где пройдет их ежегодная встреча. Возглавлял шествие президент Дерек Бок, а декан Теодор Ламброс блистал в своем багровом одеянии в шаге позади. За ними, в свою очередь, следовали дивизионы выпускников численностью в несколько тысяч человек.
Почетные места достались тем, кто праздновал двадцать пять и пятьдесят лет выпуска. Некоторым из них по разным причинам выпала честь сидеть на подиуме — в цилиндрах и визитках — и представлять свой курс.
Джордж Келлер и Дэниел Росси оба были приглашены туда, но оба отказались. Эндрю Элиот был удостоен той же чести за его вклад в кампанию по сбору пожертвований для университета — он скромно сидел в углу сцены.
Также присутствовал, представляя выпуск 33-го года (пятидесятая годовщина), Филип Харрисон, бывший министр финансов и давний тесть Теда.
Когда старик поднимался по ступенькам, Тед поднялся, чтобы поздороваться, и протянул ему руку.
— А, декан Ламброс, — бесстрастно сказал он, — поздравляю. Я очень рад видеть, что вы добились всего, чего хотели.
После этого он прошел к своему месту. Ибо, правду говоря, больше сказать друг другу им было нечего.
Во время церемонии объявляли о подарках от разных курсов. Фрэнклин Харви поднялся, чтобы сообщить: сумма пожертвований от бывших студентов, празднующих двадцатипятилетие выпуска, составила рекордные восемь миллионов шестьсот тысяч долларов.
Все были изумлены.
Но Фрэнк поднял руку, чтобы народ пока не начинал громко ликовать, пока он не добавит кое-что важное.
— Естественно, мы очень благодарны всему курсу. Но, если позволите, я хочу отметить одного человека, который тесно работал со мной над подготовкой этой встречи последние пять лет.
Дело не только в том, что он оказал нам огромную помощь в сборе денег. Это нечто большее. Его доброта и бескорыстие — это лучшее, что можно дать своему университету и своим друзьям.
Я хочу, чтобы он поднялся, и мы могли бы высказать ему свою признательность. — Он повернулся и показал на почетного выпускника, представив его: — Мистер Эндрю Элиот.
Эндрю был ошеломлен. Никто ему раньше не аплодировал. Даже его дети, когда были маленькими.
Он робко поднялся, растерявшись от непривычности признания публики. Довольный. Изумленный. И полный эмоций от этого проявления искренней благодарности.
Ведь Эндрю, хотя он этого не знал — и, возможно, все еще не понимал, — любили за человечность и потому считали лучшим парнем всего выпуска.
Мне пришлось уйти рано, чтобы отвезти Лиззи на поезд в пять часов. Я был рад, что она присутствовала там и видела, как признали — заслуженно или нет — достижения ее отца. Он был тем, кого уважали другие.
Это лучший день в моей жизни. То есть был лучшим, пока я не вернулся к себе в квартиру.
У двери меня ждали два суровых типа в строгих костюмах. Тот, что был повыше, вежливо спросил, я ли Эндрю Элиот.
Я кивнул, и оба залезли в карманы и достали свои удостоверения. Они были из Секретной службы.
Как только мы вошли, они приглушенными голосами осыпали меня градом вопросов.
Знаю ли я Джорджа Келлера?
Конечно.
Когда я видел его в последний раз?
Позавчера в аэропорту.
Как бы я описал его настроение?
Он казался обеспокоенным, слегка подавленным.
Для этого была какая-то причина?
Дело было, естественно, в его разводе. Об этом они знали. И еще в том парне, который набросился на него на лекции.
Мое сердце начало бешено биться. Я спросил их, какого черта вообще происходит.
Они подали мне письмо. Вот что в нем было:
Двое агентов усадили меня и объяснили, что меня собираются посвятить в государственную тайну.
Прошлой ночью Джордж покончил с собой.
Я был в шоке. И сразу же почувствовал вину за то, что позволил ему сесть в тот самолет.
Они особенно отметили тот факт, что официально будет заявлено о смерти по естественным причинам. Не просто ради того, чтобы избежать правительственного скандала, но и из уважения к преданному государственному служащему. Угнетенный тяготами своей работы, Джордж, вероятно, поддался отчаянию в момент слабости.
Сейчас шла подготовка к похоронам. По особому указу президента Джорджа предадут земле на Арлингтонском национальном кладбище (они обратили мое внимание на то, что гражданским редко выпадает такая честь)[141]. Знаю ли я кого-то, кому нужно об этом сообщить?
Что я мог сказать? Наверное, им стоит связаться с его бывшей женой. Может, она захочет прийти. Больше я никого не мог назвать.
Они сказали, что будет лучше, если я сам сообщу Кэти, и дали мне ее номер в Нью-Йорке.
Они оставили меня наедине с моим страданием и замешательством. Наконец я набрался смелости подойти к телефону.
Кажется, Кэти была рада услышать мой голос. Пока я не сказал, какова причина моего звонка. Мне не пришлось ничего говорить ей, чтобы она догадалась, что он сам наложил на себя руки.
Какое-то мгновение она молчала. А затем извинилась за то, что не может заплакать. Она сказала, что всегда с ужасом ожидала от него подобного. И очень тихим голосом поблагодарила меня за то, что я пытался быть Джорджу другом.
Я мог лишь ответить, что хотел бы стараться сильнее.
Она сказала, что жалеет, что не была ему лучшей женой. Но Джордж не был способен принимать любовь. Ни от кого.
Я сообщил ей, что его будут хоронить на Арлингтонском, что делало его вроде как американским героем. Это наверняка много значило бы для Джорджа. Она согласилась, но добавила, что цена оказалась слишком высока.
Потом я спросил, хотела ли она приехать на похороны. Она сказала, что да, но ее голос звучал тревожно. Я предложил, если она хочет, прилететь за ней в Нью-Йорк, и тогда мы могли бы добраться до Вашингтона вместе. Она ответила, что очень хочет. Я был рад, что она согласилась. Мне тоже понадобится ее поддержка.
Когда мы закончили разговор, я спросил себя, какого черта Джордж на это пошел. Ему ради многого стоило жить.
Думаю, он просто не знал, как быть счастливым.
Это единственное, чему не могут научить в Гарварде.
Когда день вручения дипломов подошел к концу, выпускники 58-го года в последний раз вернулись во Фрешмен-юнион. Хотя там подавали шампанское, настроение, что удивительно, у всех было подавленное.
После этой встречи они вряд ли когда-либо встретятся всем курсом — по крайней мере, не в таком составе. В течение следующих десятилетий они будут читать некрологи о ребятах, которые были соперниками в 1954-м, но которые сегодня покидали Гарвард как братья.
Это было начало конца. Они встретились еще раз, и у них было достаточно времени, чтобы понять, что они любили друг друга.
И чтобы попрощаться.
Один из руководящих органов университета наряду с его президентом и стипендиатами.
Парк во внутреннем дворе кампуса Гарварда, одна из его старейших частей.
Принц Карим Ага-хан IV (р. 1936) — сейчас духовный лидер, имам мусульманской общины исмаилитов, мультимиллионер.
Отрывок из стихотворения Р. У. Эмерсона «Все и каждый» (
Нейтан М. Пьюзи (1907–2001) — 24-й президент Гарварда, возглавлявший университет с 1953 по 1971 г.
Перевод И. Сатановского.
В Бруклине, в районе Боро-Парк, находится крупнейшая за пределами Израиля еврейская община.
Школы-пансионы в основном были разделены по полу: школы для девочек и школы для мальчиков.
Город в штате Коннектикут, где располагается Йельский университет.
Принадлежащая Гарварду библиотека, названная в честь бизнесмена Джорджа Дантона Уайденера, погибшего на борту «Титаника».
Джулия Чайлд (1912–2004) — известный американский шеф-повар; специализировалась на французской кухне.
Греческое мясное блюдо.
Престижный колледж для девушек, теперь преобразованный в Рэдклиффский институт перспективных исследований; является частью Гарвардского университета.
«Fair Harvard» — название гимна Гарвардского университета.
Отрывок из «Песни любви Дж. Альфреда Пруфрока» (
Малден и Куинси — города в штате Массачусетс.
Один из крупнейших стадионов в США, расположенный в г. Чикаго, штат Иллинойс.
Цитата из Екклезиаста.
Сорт шотландского виски.
Студенческая общественно-социальная организация Гарвардского университета.
The Harvard Crimson — основанная в 1873 году студенческая газета.
The Harvard Advocate — основанный в 1866 году журнал, посвященный искусству и литературе.
The Harvard Lampoon — основанный в 1876 году студенческий юмористический журнал.
Специализированная средняя школа с математическим и научным уклоном; считается одной из лучших школ в США.
Научно-исследовательский конкурс для старшеклассников, который спонсировала электротехническая корпорация «Westinghouse Elektric». С 1998 года конкурсом занимается компания «Intel».
Аллюзия на музыкальный фильм «Поющие под дождем» 1952 года.
Американский пианист и дирижер.
Howard Athenaeum — один из самых знаменитых театров в истории Бостона, основанный в 1845 г. Изначально был известен балетными, оперными и драматическими постановками, но к концу XIX века почти весь репертуар составляли бурлеск-шоу.
Американский эстрадный певец 1935 г. р.
Престижный частный колледж гуманитарного направления для девушек, основанный в 1870 году.
Студенты называют этот предмет «Hum», сокращенно от «humanities» («гуманитарные науки») — так в университетах обозначаются курсы литературы, поэзии, древних языков и грамматики.
Эбботт Лоуренс Лоуэлл (1856–1943) — американский педагог и правовед, занимал пост президента Гарварда с 1909 по 1933 год и провел немало реформ не только в структуре университета, но и в образовании в целом.
Необразованным, недостойным истинного тайного знания.
Должность следящего за порядком в общежитии.
В Гарварде ранее использовалась 15-балльная система оценок, в которой 10,5 — это балл между четверкой и четверкой с минусом.
Одна из наиболее известных и престижных школ-интернатов; располагается в одноименном городе в штате Нью-Хэмпшир.
Большинство спортивных объектов кампуса, в том числе Гарвардский стадион, расположены на реке Чарльз.
«Элсис» и «Кронинс» — закусочная и ресторан на Гарвардской площади соответственно, в прошлом любимые места сбора студентов.
Здание на берегу реки Чарльз, которое в тот период было местом сбора команды первокурсников.
Теодор «Тедди» Рузвельт (1858–1919) — 26-й президент США, шестиюродный брат Франклина Рузвельта.
Гуманитарный колледж в Честнат-Хилл, пригороде Бостона.
Голливудский актер, прославившийся ролями храбрецов и благородных разбойников — во многих фильмах с его участием есть сцены схваток на рапирах.
«Пожалуйста» (
«Слава Господу» (
Объем кега может варьироваться от 20 до 60 литров.
Основанный в 1875 году ресторан немецкой кухни в г. Бостоне.
В 1841 году Р. У. Эмерсон опубликовал знаменитое эссе «Доверие к себе», в котором размышлял о том, как конформизм, почитание прошлого, подражание, страх огорчить близких не дают человеку обрести власть над своей судьбой и научиться доверять собственному восприятию.
В русском — несовершенная и совершенная формы глагола соответственно.
Частная средняя школа для девочек, основанная в 1843 году Сарой Портер, реформатором женского образования.
Перевод Ю. Ф. Шульца.
Алан Дж. Лернер (1918–1986) — американский либреттист и автор текстов песен многих популярных мюзиклов, в числе которых и «Моя прекрасная леди», фильм и театральная постановка по пьесе Бернарда Шоу.
«Регтайм-группа Александра» — песня, написанная американским композитором Ирвингом Берлином и впоследствии исполняемая множеством различных певцов.
Перевод О. Румера.
Международная еврейская студенческая организация.
В Пятой поправке к Конституции США, помимо прочего, говорится о том, что обвиняемое лицо не должны принуждать свидетельствовать против себя.
Коул Портер (1891–1964) — американский композитор, написавший много известных песен для музыкальных комедий. Упоминаемая песня «What Is This Thing Called Love?» была написана в 1929 году для мюзикла «Проснись и мечтай».
Учебная больница медицинского факультета Гарварда.
Американская актриса и певица; ее имя стало нарицательным для обозначения консервативной, благочестивой женщины: Дорис Дэй обычно играла роли женщин со строгими нравами, а также боролась за права женщин.
Американская танцовщица и хореограф.
Главная улица в историческом центре Будапешта.
Владислав Гомулка (1905–1982) — польский партийный и государственный деятель, идеолог «польского пути к социализму».
Имре Надь (1896–1958) — венгерский политический и государственный деятель, премьер-министр Венгерской Народной Республики, инициатор резких изменений в политическом курсе страны.
Шопрон — город на северо-западе Венгрии в 6 км от австрийской границы.
«Вино» и «Вена» соответственно (
Збигнев Казимеж Бжезинский (р. 1928) — американский политолог и государственный деятель польского происхождения, 10-й советник президента США по национальной безопасности (1977–1981).
«Silent Night» — один из самых знаменитых рождественских гимнов.
Временные формы неправильных английских глаголов.
Спать (
Джон Элиот (ок. 1604–1690) — миссионер, проповедовавший среди индейцев Северной Америки.
Чарльз Уильям Эллиот дольше всех занимал пост президента Гарварда — с 1869 по 1909 г.
Цитата из памфлета «Американский кризис» философа XVIII века Томаса Пейна, впервые опубликованного в период Войны за независимость.
Холм недалеко от Бостона, где в 1775 году произошло сражение между американскими повстанцами и английской армией.
Первая буква в названии Гарвардского университета («Harvard»).
Город, в котором расположен университет Северной Каролины.
Утвержденный в 1910 году федеральный закон о тайной торговле белыми рабынями, направленный на борьбу с проституцией.
Иудейский пасхальный ужин.
Изречение Моисея «Let my people go» упоминается в негритянском спиричуэле «Go Down Moses» («Сойди, Моисей»), наиболее известную версию которого исполнил Луи Армстронг.
Бенджамин Дизраэли (1804–1881) — английский государственный деятель, 40-й и 42-й премьер-министр Великобритании.
Алфред Чарлз Кинзи — американский биолог, сексолог, автор исследований сексуального поведения американцев.
Генри Киссинджер (р. 1923) — американский государственный деятель, занимал пост советника по национальной безопасности США в 1969–1975 годах и Государственного секретаря США с 1973 по 1977 год.
В США и Канаде отмечается в первый понедельник сентября.
Около 450 г.
В знак протеста против беспошлинного ввоза английского чая в Северную Америку члены организации «Сыны свободы» проникли на английские корабли в Бостонском порту и выбросили в море партию чая — 342 сундука.
Строки из стихотворения «Скачка Поля Ревира» Г. У. Лонгфелло (
Так называли английских солдат во времена Войны за независимость — по цвету военной формы.
Лексингтон — город к северо-западу от Бостона; 19 апреля 1775 года здесь произошло одно из первых сражений Войны за независимость.
Распространенное наказание во времена Гражданской войны в США.
Так в Кембридже в то время назывался перекресток Риндж-авеню и Массачусетс-авеню.
Сол Юрок (1888–1974) — американский музыкальный и театральный продюсер украинского происхождения.
В американском футболе так называется дальний конец поля, в зону которого нужно занести мяч, чтобы набрать очки.
Стипендия, дающая право на обучение в Оксфордском университете.
Фамилия пианистки и педагога Нади Буланже созвучна с французским словом «boulangerie» («булочная»).
Английское выражение «to have balls» (дословно — «иметь мячи») на сленге означает «быть смелым» («иметь яйца»).
Право первой ночи (
Весь (
«новым Листом в миниатюре» (
«великим не только для своего возраста, но и для своего поколения» (
Экспромт (
Латинское выражение
Название журнала «Foreign Affairs» («Международные отношения») также можно перевести как «Иностранные интрижки».
Медленно и тихо (
Весело и быстро (
HIAS, Hebrew Immigrant Aid Society (
Последний генерал-губернатор голландских владений в Северной Америке.
Курсы по изучению иврита для репатриантов в Израиле.
«Тайный справочник по университетским дисциплинам» («Confidential Guide to Student Courses», сокр. «Confy Guide») — издание, выпускавшееся редакцией «Кримсон», в котором оценивались предметы и преподаватели университета.
Цитата из трагедии Кристофера Марло «Тамерлан Великий» (
В английском языке приставка
Город в штате Нью-Джерси, соединенный туннелем с Манхэттеном, где и находится театральный центр Нью-Йорка Бродвей.
Перевод С. И. Радцига.
Само собой (
Ах да (
По традиции выдающегося профессора из Америки или Европы приглашают на семестр в Университет Беркли, где он также читает лекции. Лекции названы в честь Джейн К. Сезер, на средства которой и была создана эта профессорская программа.
«Journal of Hellenic Studies» (сокр. «JHS») — британский научный журнал, посвященный эллинистике.
Выдающиеся (
Экспрессионистская опера австрийского композитора Альбана Берга.
TAPA (Transactions of the American Philological Association) — «Труды Американской филологической ассоциации», научный журнал, посвященный истории, культуре и языкам эпохи Древней Греции и Древнего Рима.
Порционная закуска в виде морской раковины.
Популярная английская колыбельная, которую аранжировал Моцарт.
Одно из прозвищ Бостона (Beantown), связанное с самым популярным местным блюдом колониальных времен — запеченной фасолью.
Джуллиардская музыкальная школа (Juilliard School of Music) в Нью-Йорке считается лучшей в США.
«Прошу вас» (
Продукты «Wheaties» известны своим рекламным лозунгом «Завтрак чемпионов».
«Трактаты по Еврипиду» (
Без посторонних (
Дословно: «Прочь, забери свои вещи».
Персонаж из одноименного английского детского стишка.
Особые отряды полиции (
«Левый берег» (
Защита миссии Аламо — самая известная битва Техасской революции (1835–1836).
Отрывок из стихотворения «Сад» английского поэта Эндрю Марвелла.
«Без сна проводить… ясные ночи», из поэмы «О природе вещей».
Harvard Studies in Classical Philology — журнал «Гарвардские исследования в классической филологии».
Один из наиболее ярких представителей александрийской поэзии, ученыйкритик и библиограф. Считается, что все его сочинения составляли целых 800 книг.
Считается, что испанец Понсе де Леон, участник второй экспедиции Христофора Колумба, открыл Флориду в поисках легендарного «источника молодости».
Строго, неукоснительно (
Принципат — форма рабовладельческой монархии в Древнем Риме.
Роман Алистера Маклина о событиях Второй мировой войны.
Отрывок из «Литтл Гиддинг», части цикла поэм «Четыре квартета» (
Крупнейшее в США военное мемориальное кладбище в окрестностях г. Вашингтона, где могут быть похоронены лица, «состоявшие когда-либо на службе в вооруженных силах США, чья служба закончилась геройски, а также члены их семей».