Когда-то давным-давно, ещё когда существовала «самая читающая страна в мире», а в ней существовал постоянный дефицит книг, которые было хоть отчасти интересно читать, среди широкой читательской аудитории была популярна серия «Проклятые короли» маститого французского литератора Мориса Дрюона. Семь её книг создавали в воображении читателей широкую многокрасочную панораму истории Франции первой половины ХIV столетия. Среди красок отчётливо преобладали оттенки красного — член Французской Академии не стеснялся в описаниях убийств, казней и пыток. Надо сказать, что именно «Проклятые короли» стали одним из источников вдохновения автора другой многотомной эпопеи — «Песнь льда и пламени», превратившейся стараниями американских и британских телевизионщиков в весьма популярный сериал «Игра престолов».

Кульминацией первой книги «Проклятых королей» под названием «Железный король» стала сцена казни обвинённого в ереси и сатанизме великого магистра рыцарско-монашеского Ордена тамплиеров Жака де Молэ.

Внезапно завесу пламени прорвал голос Великого магистра, и слова его были обращены ко всем и к каждому и беспощадно разили людей. И так неодолима была сила этого голоса, что казалось, принадлежит он уже не человеку, а идет из нездешнего мира. Жак де Молэ снова заговорил, как нынче утром, на паперти собора Парижской Богоматери.

— Позор! Позор! — кричал он. — Вы все видите, что гибнут невинные. Позор на всех вас! Господь Бог нас рассудит!

Коварный язык пламени подкрался к нему, опалил бороду, в мгновение ока уничтожил бумажную митру, поджег седые волосы.

Толпа безмолвствовала в оцепенении. Людям казалось, что на их глазах сжигают безумного пророка.

Лицо Великого магистра, пожираемого пламенем, было повернуто к королевской галерее. И громовой голос, сея страх, вещал:

— Папа Климент… рыцарь Гийом де Ногарэ, король Филипп… не пройдет и года, как я призову вас на суд Божий и воздастся вам справедливая кара! Проклятие! Проклятие на ваш род до тринадцатого колена!..

Пламя закрыло ему рот и заглушило последний крик Великого магистра. И в течение минуты, которая показалась зрителям нескончаемо долгой, он боролся со смертью.

Страшная и сильная сцена. Собственно, дальше шесть с половиной книг как раз и рассказывают о том, как исполнилось проклятие несправедливо осуждённого, по мнению автора, рыцаря, и какие несчастья постигли вследствие этого его любимую Францию. Книга, которую уважаемый читатель держит в своих руках, во многом расскажет о том же, ибо эти несчастья и стали известной всем со школьной скамьи Столетней войной. А откроет книгу первая загадка — загадка трагического падения Ордена тамплиеров.

Если мысленно перебрать литературных персонажей, с которыми с большой вероятностью знаком читатель, то единственным тамплиером (или «храмовником», как он чаще называется в старых переводах) среди них будет Бриан де Буагильбер из романа сэра Вальтера Скотта «Айвенго».

— Буагильбер? — повторил в раздумье Седрик, как бы рассуждая сам с собой, как человек, который живёт среди подчинённых и привык скорее обращаться к себе самому, чем к другим, — Буагильбер?.. Это имя известное. Много говорят о нём и доброго и худого. По слухам, это один из храбрейших рыцарей Ордена Храма, но он погряз в обычных для них пороках: горд, дерзок, злобен и сластолюбив. Говорят, что это человек жестокосердый, что он не боится никого ни на земле, ни на небе. Так отзываются о нём те немногие воины, что воротились из Палестины. А, впрочем, он переночует у меня только одну ночь; ничего, милости просим и его. Освальд, начни бочку самого старого вина; подай к столу лучшего мёду, самого крепкого эля, самого душистого мората, шипучего сидра, пряного пигмента и налей самые большие кубки! Храмовники и аббаты любят добрые вина и большие кубки.

Основной противник главного героя, алчный, аморальный, беспринципный, но при этом сильный и упорный — автор романа не сочувствует ему, но, несомненно, относится с определённым уважением. Тем не менее, когда в романе злодей получает по заслугам, читатель это только приветствует.

Конечно, ни романы Мориса Дрюона, ни тем более сэра Вальтера Скотта не являются историческими трудами. Хоть они и пишут о событиях, скрытых от нас тьмой столетий, но прежде всего их цель — развлечь почтеннейшую публику, и с этой целью они успешно справляются десятилетиями, а в случае «Айвенго» и столетиями. Мы же теперь, установив в своём сознании два этих репера, с одной стороны несправедливо оклеветанного благородного рыцаря, с другой жестокого злодея, попробуем разобраться, кем же на самом деле были рыцари Храма, и почему их постиг такой страшный конец.

Начало Ордену было положено в Палестине в начале ХІІ века, вскоре после окончания первого крестового похода и освобождения в 1099 году Иерусалима от мусульманского владычества. На землях восточного побережья Средиземного моря, удерживаемых христианами, образовалось несколько государств, важнейшим из которых стало Иерусалимское королевство. Проблема их была в том, что подавляющее большинство крестоносцев, захватив Святую Землю, считало свой обет выполненным и вернулось в Европу. Но христианские паломники к святыням Палестины, чьё количество возросло после того, как в Европу дошли вести о том, что Иерусалим освобождён от власти «сарацинов», по-прежнему рисковали подвергнуться нападению со стороны отрядов мусульман.

Через два десятка лет после того, как над Иерусалимом взвился флаг нового королевства — белый с пятью золотыми крестами — восемь (или девять, источники здесь спорят между собой) французских рыцарей, пришедших по обету в Святую Землю, поклялись посвятить свою жизнь защите христианских паломников. Так возникло нечто невиданное ранее — рыцарское религиозное сообщество. Главой его рыцари избрали Уго де Пейна. Король Иерусалима — Болдуин Второй — пожаловал им крыло королевского дворца, расположенного на территории, когда-то занимаемой Храмом Соломона. Так новый рыцарский Орден получил имя Бедных рыцарей Христа и Храма Соломона.

Хотя поначалу не все с одобрением отнеслись к этому нововведению, тамплиеров (от латинского templum — храм) поддержали многие как светские, так и церковные владетели. Уго де Пейн, первый Великий магистр нового Ордена, в 1127 году (на восьмом году существования Ордена) отправился в тур по Европе, который принёс в казну Ордена значительные пожертвования от сильных мира сего. Например, в Англии патроном Ордена стал король Генрих І. На следующий год Орден получил благословение от собора католической церкви в Труа, и звезда западного богословия того времени, впоследствии объявленный святым, Бернард из Клерво, подготовил устав для тамплиеров, взяв за основу правила бенедиктинского Ордена в том варианте, как они трактовались его собственным цистерианским монашеским Орденом, а ещё через восемь лет опубликовал трактат «Похвала новому рыцарству».

Орден состоял из братьев-рыцарей, сержантов и (чуть позже) капелланов. Братья-рыцари, из которых избирался Великий магистр и другие высшие должностные лица Ордена, происходили из благородного сословия и давали обет бедности, целомудрия и послушания. Братья не должны были быть связаны узами брака и не должны были иметь долгов. Им также запрещалось играть в азартные игры, сквернословить и злоупотреблять вином. Подобно монахам-цистерианцам, тамплиеры носили белые рясы и мантии (чуть позже, в отличие от цистерианцев, на мантии был добавлен над левой грудью красный символ креста), и вели образ жизни, подобный монашескому: спали в дормиториях, подобных монастырским, совершали трапезы в монастырских рефекториях. В течение дня они принимали участие в церковных службах, должны были исполнять посты и бдения согласно церковному календарю, проводили время в молитвах и медитациях, особенно почитая Деву Марию. Поскольку большинство новых рыцарей было неграмотно и не знало латыни, чтение ими церковных текстов не предполагалось. Их главной обязанностью было воевать во славу церкви. Братья-рыцари, происходя из военной аристократии, знали искусство войны, и от них требовалось быть в первых рядах на поле брани и вести за собой других — поэтому они обязаны были быть полностью здоровыми телесно и постоянно готовыми к войне.

Начав с защиты паломников в Святой Земле, Орден постепенно взял на себя новые обязанности, связанные с обороной христианских государств Утремера («Заморья» — так называли в Западной Европе государства крестоносцев). Орден возводил замки на границах королевства, посылал бойцов для усиления гарнизонов городов, участвовал в сражениях с армиями мусульман, составляя наиболее боеспособную часть армии Иерусалимского королевства и его вассальных территорий, их военную элиту. О том, что мусульмане воспринимали их как наиболее серьёзных и стойких врагов, свидетельствует, например, тот факт, что султан Саладин после катастрофического разгрома христианской армии в 1187 году выкупил всех пленных тамплиеров у своих воинов и приказал их всех казнить. И немудрено, так как за десять лет до того именно тамплиеры (которым устав запрещал покидать поле боя) обеспечили победу христианской армии над намного её превосходящим войском Саладина.

Большинство тамплиеров составляли братья-сержанты — выходцы из более низких сословий, обязанностями которых были как воинская служба, так и прислуживание братьям-рыцарям. В отличие от рыцарей братья-сержанты носили чёрные рясы. Со временем тамплиеры добавили и третий разряд братьев — братьев-капелланов, которые могли вести богослужения, осуществлять церковные таинства и заботиться о духовных нуждах своих собратьев.

Изначальная бедность тамплиеров была отражена на печати Ордена: на ней было изображено два рыцаря, сидящих на одной лошади. Впрочем, довольно скоро ситуация изменилась. В 1139 году Папа Римский Иннокентий ІІ издал папскую буллу, в которой даровал Ордену ряд привилегий. Тамплиерам было позволено строить собственные часовни, они были освобождены от церковной десятины, а также от опеки епископов. С этого момента тамплиеры оказались под прямым руководством Папы Римского (именно такое прямое подчинение и именуется греческим термином «ставропигия», с которым, как кажется автору, многие читатели могли ознакомиться не так давно). К середине ХІІ века монархи и высшая аристократия Европы, повинуясь импульсам благочестия и стремясь продемонстрировать свою верность церкви, передали на нужды Ордена как значительные денежные суммы, так и земельные владения. Жена короля Англии Стефана — королева Матильда, племянница короля Иерусалима, особо опекала Орден и пожаловала ему многие владения в своём королевстве. Появились «собратья» — рыцари, служившие в рядах Ордена в течение нескольких лет без принятия монашеских обетов, но передававшие Ордену половину своего имущества. От былой бедности Ордена осталась лишь эмблема на печати. К 1300 году тамплиеры были богатейшим среди духовно-рыцарских орденов (по их образцу возникли Орден госпитальеров, Тевтонский орден и ряд других, более мелких).

Земельные владения тамплиеров находились под грамотным управлением (надо сказать, что Цистерианский орден, фактическим ответвлением которого стали тамплиеры, сделал своим особым послушанием развитие наиболее передовых на то время способов хозяйствования в Европе). На полях угодий Ордена трудилось множество людей. В ответ ближайшие поселения могли рассчитывать на благотворительность со стороны Ордена, который даже установил собственную систему пенсий по возрасту. И хотя Орден предпочитал пожертвованиям земельных наделов наличные средства, в середине ХІІІ века считалось, что в его распоряжении было девять тысяч поместий. В Англии лондонская резиденция Ордена имела годовой доход четыре тысячи фунтов, что было огромной суммой в то время, и при этом лишь бледной тенью богатства Ордена во Франции.

Прецептории Ордена Храма Соломона раскинулись от Греции до Скандинавии, от Португалии до Киликии на восточном берегу Средиземного моря и Палестины. Они объединялись в провинции, подчинявшиеся «Иерусалимскому Храму» и возглавляемые Великими прецепторами. У них в подчинении были приоры, управлявшие несколькими прецепториями. Эта сеть замков, храмов и других сооружений по всей Западной Европе и Средиземноморью могла служить и служила надёжными хранилищами для денежных средств. Военная сила Ордена обеспечивала возможность быстрого и надёжного перемещения этих средств по сети владений тамплиеров из одной страны в другую. Пилигримы могли в начале своего паломничества оставить деньги у тамплиеров в своей стране, чтобы получить деньги назад в Святой Земле, и не опасаться ограбления по дороге.

Вскоре основным источником доходов Ордена стали банковские услуги, предоставляемые сильным мира сего. Христианская церковь запрещает ростовщичество, но запрет на выплату процентов обходился начислением комиссионных на сумму, полагавшуюся к выплате. Орден имел собственных агентов на денежных рынках Каира и Багдада. Поскольку сеть хранилищ денежных средств у Ордена и система их транспортации была надёжнейшей в Европе, он мог предлагать условия займов более благоприятные, чем у конкурентов, банков Ломбардии (на севере Италии) или еврейских городских корпораций. Векселя тамплиеров ходили по всей Европе и считались столь же надёжным средством оплаты, как и звонкая монета. Когда во время катастрофического седьмого крестового похода (1248–1250 годы) попал в плен к сарацинам цвет европейского рыцарства во главе с королём Франции Людовиком ІХ, Орден предоставил средства для большей части затребованного египетским султаном выкупа для Людовика.

Иногда тамплиеров называют первыми в мире банкирами, но это было бы неточно. В нынешних терминах можно сказать, что они предоставляли финансовые услуги. В 1215 году английский король Иоанн использовал лондонский Новый Храм Ордена для хранения государственной казны во время гражданской войны в его владениях, то есть подвалы Ордена считались более надёжными, чем королевские твердыни. Кроме того, тамплиеры оказывали и другие услуги. Например, начиная с начала ХІІ века они вели бухгалтерию и аудит для французской королевской казны, фактически исполняя её функции.

Однако к концу ХІІІ века возникла серьёзная проблема. После удара, нанесенного Саладином, Иерусалимское королевство сумело оправиться, пусть и потеряв сам Иерусалим, и даже попыталось перейти в контрнаступление. Были организованы новые крестовые походы, которые хоть и окончились неудачей, но тем не менее были близки к успеху. На короткий момент удалось даже вернуть Иерусалим. Но со второй половины столетия усилившийся Египет решил покончить раз и навсегда с этой «занозой в боку» — с государствами крестоносцев. В 1291 году пал последний город Иерусалимского королевства на азиатском берегу Средиземного моря Акра. Тамплиеры отличились при её обороне, и многие орденские братья героически погибли в безнадёжном последнем бою. Но когда Святая Земля была потеряна, то всё чаще у жителей Западной Европы стал возникать вопрос: так зачем же нужны тамплиеры теперь?

Если ранее их вовлечение в дела денежные могло быть оправдано тем, что прибыль идёт на благое дело защиты Святой Земли, то после падения Акры Орден переместил свою резиденцию на Кипр. На тамплиеров обрушились несправедливые упрёки как за то, что они «потеряли» Палестину, так и за то, что они её не отвоёвывают. Надо сказать, что тамплиеры успели наступить на очень много мозолей, решительно отстаивая свои интересы в судах, добиваясь выплат по задолженностям, а также вмешиваясь в политику, что, казалось бы, было совсем не к лицу людям, давшим обет разрыва всех связей с миром. На том же Кипре, когда король Генрих из династии Лузиньянов запретил Ордену приобретать новые земельные владения, тамплиеры постарались, чтобы короля упрятали в темницу, а на престол взошёл его брат, более покладисто настроенный по отношению к Бедным рыцарям Христа и Храма Соломона. В Шотландии Орден помог королю Англии Эдуарду І подавить восстание за независимость во главе в Уильямом Уолласом (не в последнюю очередь ссудив Эдуарду двадцать пять тысяч ливров), а в Ирландии он включился в занимательную чехарду борьбы между различными кланами.

Конкуренты тамплиеров, госпитальеры и рыцари Святого Лазаря, завидуя богатствам своих старших собратьев, не упускали возможности указать на то, что если они после потери Палестины хотя бы поддерживают сеть больниц и приютов во многих европейских странах, то тамплиеры не могут похвастаться такой видимой всем благотворительностью.

Но рыцарей Христа и Храма Соломона подвели не конкуренты. Подвёл их клиент, король Франции Филипп ІV из династии Капетингов. Он был внуком Людовика Святого, знаменитого короля-крестоносца. Родившись в королевском дворце Фонтенбло под Парижем в 1268 году за три года до смерти своего деда в последнем крестовом походе (возвращаясь из которого, умерла от болезни его мать, королева Изабелла Арагонская), Филипп, прозванный Красивым, приложил много усилий для того, чтобы культ его деда пустил крепкие корни среди его подданных, и когда он сам стал королём, то всячески давал понять, что следует в собственном выполнении монаршего долга примеру, поданному его благочестивым предком. Надо сказать, что наследником короны своего отца, Филиппа ІІІ, он стал после внезапной и окружённой разнообразными мрачными и скандальными слухами смерти старшего брата Филиппа, принца Людовика. Не исключено, что слухи об отравлении брата его мачехой и об её якобы планах извести всех сыновей королевы Изабеллы зародили у Филиппа Красивого постоянное ощущение опасности и крайнее недоверие к окружающим.

Сочетание благочестия и бытия весьма «от мира сего», ума, амбиций, и страсти более ко власти чем к репутации обеспечили то, что Филипп вознёс французскую монархию на вершину могущества, ранее невиданную, и невиданную после него до окончания Средних веков. Но при этом он довёл до истощения как казну своего королевства, так и долготерпение своих подданных.

Филипп присоединил к королевским владениям множество крупных и мелких территорий. Он аннексировал Фландрию и Лион, обеспечил брак своего сына на наследнице герцогства Бургундского, купил несколько важных светских и церковных территорий. Расширив таким образом королевский домен, король распространил беспрецедентное влияние на всю территорию своего королевства, ведь ранее королевская власть фактически распространялась лишь на собственные королевские владения, а могущественные королевские вассалы, такие как герцоги Бургундии, Бретани и Аквитании или графы Фландрии, лишь признавали, что король является их сюзереном, но могли в большой степени действовать в своих владениях по своему разумению.

Филипп ІV был монархом, не знающим ненужных сантиментов. Не будет большим отступлением от исторической правды сказать, что вся его жизнь была подчинена единственной цели: усилению власти французской короны. Его постоянные войны и весьма дорогостоящие демонстрации величия монарха перед подданными и соседними правителями истощили казну государства. Филипп был вынужден брать деньги взаймы у еврейских и итальянских банкирских домов. Впрочем, когда подходило время платить долги, со своими заимодателями он обращался просто и жёстко. Ломбардские банкиры (то есть из городов Ломбардии, области в Северной Италии, центром которой был Милан, и сейчас весьма значительный европейский финансовый центр, и да, дорогой читатель, слово «ломбард» происходит именно оттуда) не получили назад свои деньги, а с еврейскими банкирами вышло ещё круче: в 1306 году Филипп приказал изгнать из своего королевства всех евреев, забрав их собственность (вместе с долгами) в казну.

В 1294 году началась очередная, можно сказать традиционная, война короля Франции против своего английского оппонента. В 1066 году вассал короля Франции, герцог нормандский Вильгельм, захватил английский трон, и на протяжении полутора веков английские короли были одновременно также герцогами Нормандии. В середине XII века они также приобрели титул герцогов Аквитании, в результате чего под их скипетром оказалась бóльшая половина территории Французского королевства. Такая ситуация не могла быть стабильной, и в череде больших и малых войн французские короли смогли вырвать из рук королей английских Нормандию, а также значительную часть Аквитании. Но английские короли, потеряв титул герцогов Нормандии, сохранили за собой титул аквитанских герцогов, пусть их власть и распространялась на меньшую территорию, чем на вершине могущества. А что может быть естественнее, чем пытаться восстановить свои «исторические права» на ранее утерянные территории? Ничего удивительного, что новая война тянулась десять лет. Когда истощённые противники (Филипп истратил на войну больше четырёхсот тысяч ливров, почти две трети доходов государства за 1294–1298 годы) решили заключить мир, одним из условий стал брак между дочерью Филиппа принцессой Изабеллой (названной в честь его матери, потерю которой в раннем возрасте Филипп очень тяжело переживал) и сыном и наследником английского короля Эдуарда І принцем Эдуардом, будущим королём Эдуардом ІІ.

Где брак, там и свадьба, а также и приданое невесты. А если невеста принцесса и дочь могущественного короля, то и приданое должно быть поистине королевское. А что делать королю, если в его казне после долгой войны шаром покати? Конечно же, занять денег у тех, у кого они есть. А деньги в таком количестве были у Ордена тамплиеров. Конец, как говорится, немного предсказуем. Особенно учитывая, что с точки зрения короля Франции фактическое «государство в государстве» Ордена и его огромное влияние вызывали объяснимые опасения. Впрочем, главным мотивом действий было желание завладеть собственностью Ордена. Успех в этом предприятии разрешил бы финансовые проблемы Филиппа на обозримое будущее. Кроме того, удар по Ордену также ослабил бы позиции Папы Римского и поставил бы его в ещё большую зависимость от французского короля, чем та, в которой он уже находился после недавнего перемещения из перманентно беспокойного Рима в Авиньон, который хоть и принадлежал Папе, но со всех сторон был окружен владениями Филиппа.

Однако Орден был сильным и опасным противником, и требовалось найти как его слабое и наиболее уязвимое место, так и оружие, которым можно было бы наверняка поразить этого соперника. Филипп и его юристы нашли как уязвимое место, так и оружие. Тот факт, что Орден тамплиеров очень неохотно делился информацией о том, что происходит за стенами его прецепторий (что понятно, учитывая хранившиеся там богатства), привёл к тому, что стали распространяться слухи о таинственных ритуалах, якобы практиковавшихся братьями Ордена во время их полуночных бдений. Естественно, благочестивый монарх не мог просто отмести подобные слухи как вздорные, ведь совершенно ясно, что нужно их расследовать и добраться до истины. Уязвимое место — ахиллесова пята — Ордена было найдено. А оружием поражения стало официальное расследование вышеупомянутых слухов.

Стоило расследованию начаться, королевским юристам не составило труда найти свидетелей (в том числе одного бывшего тамплиера, изгнанного из Ордена), которые были бы согласны в обмен на те или иные уступки или поощрения дать требующиеся от них и отвечающие желаниям следователей показания. Филипп, получив их, понял, что сорвал банк. Оказывается, якобы парагоны христианских добродетелей и беззаветные защитники веры, на самом деле братья Ордена рыцарей Христа и Храма Соломона были тайными сатанистами. При вступлении в Орден от них якобы требовалось отречься от Иисуса, попрать ногой и плевать на распятие. Среди братьев, согласно слухам, поощрялась разнузданная половая распущенность, причём якобы как «естественная», так и в высшей степени противоестественная. Среди братьев якобы процветало мужеложство, но также и нарушение обета целомудрия с особами женского пола. Согласно наиболее диким слухам, если в результате такого нарушения на свет появлялись дети, то от них избавлялись, сжигая заживо.

Обвинения в разврате основывались на раздувании известий о том, что во время длинной и сложной церемонии инициации новых братьев (описанной в деталях в правилах французских и каталанских тамплиеров, дошедших до нашего времени) совершался так называемый «поцелуй мира», то есть поцелуй новопринятого рыцаря-тамплиера старшими товарищами по Ордену. Обычай этот, достаточно странный для современных читателей, напоминал — а, может быть, напрямую воспроизводил — часть церемонии принесения верности вассалом своему сюзерену, с которой был знаком каждый европейский благородный рыцарь (хотя кто-то из людей постарше помнит пылкие поцелуи между лидерами надежды пролетариев всего мира и их вассалами из стран народной демократии).

Главным героем последовавшей трагедии оказался последний Великий магистр Ордена Жак де Молэ. Он родился в наследном владении Молэ во Франции в 1243 году, и в возрасте двадцати двух лет стал братом Ордена Храма Соломона. Последующие почти тридцать лет были заполнены войной: отчаянной и безнадёжной попыткой защитить последние остатки христианского Утремера от натиска Египта, которым правили воинственные мамелюки. Читателю, может быть, любопытно, что по происхождению эти воины, сумевшие даже остановить в сражении до того непобедимых монголов, были рабами с Северного Кавказа и причерноморских степей (более того, официальным языком администрации государства мамелюков был кыпчакский язык — язык половцев, знакомых читателю из курса отечественной средневековой истории). С малых лет их готовили к боям и походам, и всю жизнь они совершенствовались в воинском искусстве. После того, как провалились две попытки европейских крестоносцев нанести удар в сердце Египта, чтобы обеспечить безопасность Иерусалимского королевства и его вассалов, мемалюки взяли курс на ликвидацию самого существования государств крестоносцев на восточном берегу Средиземного моря. Логика была элементарна: если не будет этих христианских плацдармов под боком у Египта, то не будет и новых попыток их обезопасить со стороны христианской Европы, плюс джихад против неверных сам по себе дело в высшей степени похвальное в глазах Аллаха.

Жак де Молэ четверть века сражался с сарацинами в Сирии, защищая остатки крестоносных завоеваний. Сражался отважно, но не пал в бою, как многие бартья-рыцари, а после падения Акры сумел отплыть на Кипр. Там в 1293 году его избрали Великим Магистром Ордена тамплиеров. Несмотря на потерю Палестины, католическая церковь не оставляла надежды на то, что с Божией помощью новый крестовый поход сможет вернуть Гроб Господень снова в руки христиан. Планирование этого нового похода, базой для которого должен был стать Кипр, началось вскоре после падения Акры. Получив поддержку Папы Римского и английского короля, де Молэ попытался со своими рыцарями захватить плацдарм в Сирии, но попытка провалилась, стоив жизни 120 рыцарям.

В 1306 году Великий магистр поддержал уже упоминавшийся государственный переворот на Кипре, сместивший короля Генриха ІІ в пользу его брата. Это не прошло незамеченным в Европе, и многие государи, в чьих владениях присутствие тамплиеров было значительным, заволновались. Желание Ордена создать собственное государство, по примеру тевтонских рыцарей в Пруссии или госпитальеров на острове Родос, было давно известно. То ли в том же году, то ли годом позже Великий магист Жак де Молэ был вызван ко двору своего непосредственного начальника Папы Римского Климента V с целью обсудить как подготовку к новому крестовому походу, так и вопрос стримлайнинга и рационализации. В 1305 году де Молэ получил письмо от Климента, в котором тот высказывал планы слить его Орден с госпитальерами. Будучи яростным противником предложенного слияния конкурирующих фирм, де Молэ задался целью раз и навсегда поставить крест на подобных планах. Однако Великий магистр госпитальеров на встречу не прибыл. Тем временем как раз пошли слухи о якобы совершаемых Орденом преступлениях. Де Молэ попросил Климента пресечь клевету, и 24 августа 1307 года Папа написал письмо Филиппу с просьбой прекратить расследование, поскольку он сам не верит в обвинения.

Тем не менее 13 октября того же года королевские солдаты окружили все без исключения владения Ордена по всей Франции и арестовали всех тамплиеров. Великий магистр был арестован в Париже с шестьюдесятью орденскими братьями на следующий день после того, как был одним из тех, кто нёс на плечах гроб упокоившейся золовки короля Филиппа. В течение следующих недель 138 рыцарей Ордена было подвергнуто допросу с пристрастием. 123 из них, включая самого Великого магистра (24 октября 1307 года, через полторы недели после ареста), сознались в тех или иных обвинениях, выдвинутых против них. А всего в королевских застенках оказалось пятнадцать тысяч тамплиеров, огромное большинство которых не было ни братьями Ордена, ни даже дворянами, а просто работавшими на Орден крестьянами, ремесленниками, пастухами и слугами.

Уже само тюремное заключение было достаточной пыткой. Арестованных держали в тесных, холодных, тёмных, зловонных, душных и мокрых камерах. Из камер их выводили лишь, чтобы вновь и вновь подвергнуть истязательствам на дыбе, пытках огнём и плетью, сдиранию кожи, избиениям и издевательствам. Тех, кто не выдерживал мучений и умирал, тайно хоронили. Один из очевидцев позже писал:

Язык человеческий не в силах выразить те наказания, муки, несчастья, издевательства и ужасные пытки, которым были подвергнуты эти невинные в протяжение трёх месяцев, со дня их ареста, так что день и ночь постоянные стенания и вздохи не уходили из их камер, как не иссякали крики и скрежет зубовный во время их мучений… Правда убивает их, а ложь освобождает от смерти.

Де Молэ сознался в части выдвинутых против него обвинений, но категорически отрицал обвинение в содомии. Он подписал обращение к рыцарям Ордена во Франции, в котором просил их покаяться в совершенных преступлениях. Однако когда расследованием занялись представители Папской администрации (Папа Римский пожелал получить подтверждение прегрешений тамплиеров не из вторых рук), Великий магистр и многие из братьев отказались от своих признаний, заявив, что следствие вырвало их под пыткой. В ноябре 1309 года и в марте следующего года де Молэ обратился напрямую к Папе Римскому, умоляя того лично рассмотреть обвинения против Ордена. Он пожаловался на то, что не в состоянии адекватно отвечать на крючкотворство королевских прокуроров, так как является «простым неграмотным рыцарем». Однако двое братьев, получивших университетское юридическое образование, смогли подготовить сильную защиту от предъявленных обвинений и даже показали, что Орден оказался мишенью широкого заговора против него.

На какой-то миг показалось, что план Филиппа может не сработать. Король удвоил усилия. По всему королевству звучали проповеди об ужасных грехах рыцарей Ордена, король направил 72 покаявшихся тамплиера к Папе Римскому, чтобы они лично засвидетельствовали всю бездну грехопадения Ордена. Король объявил Папе (находившемуся фактически под домашним арестом в Пуатье, на территории королевства), что если тот не выступит решительно против Ордена и в защиту церкви (Филипп явно примеривал на себя одежды своего деда, святого Людовика), то можно ведь поднять вопрос о том, отвечает ли нынешний Папа строгим требованиям его высокой должности. Уговоры были подкреплены действием. Судебный процесс против Ордена начался 11 апреля 1310 года. Пятьдесят четыре тамплиера, которые ранее отказались от своих признаний в грехах, 12 мая 1310 года были сожжены на костре как еретики, вновь впавшие в ересь. Что же до двоих тамплиеров-юристов, то они просто исчезли из королевской темницы. Де Молэ, раздавленный такой жестокостью, отказался от своего предыдущего отказа и подтвердил правдивость обвинений.

Уступив давлению со стороны короля Филиппа, и просто желая поскорее закончить всю эту затянувшуюся кровавую кашу, Папа Римский Климент в марте 1312 года издал эдикт, в котором приказал распустить Орден Бедных рыцарей Христа и Храма Соломона. Эдикт, однако, ничего не говорил о вине рыцарей Ордена. Кроме того, к большому негодованию французского монарха, следующий эдикт Папы передавал имущество тамплиеров Ордену госпитальеров. Наконец, папская булла Considerantes Dudum («Учитывая недавнее») указывала, что каждая провинция католической церкви имеет право поступать с тамплиерами так, как считает необходимым. Де Молэ и трое других высших руководителей Ордена тамплиеров оставались в заключении, ожидая решения церкви о своей судьбе.

Через два года, 18 или 19 марта 1314 года, комиссия из трёх кардиналов католической церкви приговорила де Молэ и других высших руководителей Ордена тамплиеров к пожизненному заключению. Обвиняемые выслушали его, стоя на возвышении перед собором Парижской Богоматери. Все четверо были пожилыми людьми (Великому магистру было за 70, остальные были на шестом или седьмом десятке лет), сломленными длительным тяжёлым заключением. Услышав приговор, бывший Великий магистр, дважды опозоривший свой Орден, которому была посвящена вся его жизнь, наконец нашёл в себе смелость встать на его защиту. Он прекрасно сознавал, что делает это ценой своей жизни. Зная, что он вскоре предстанет перед Господом, он и его верный префект Нормандии Жоффруа де Шарней во всеуслышанье, к ужасу кардиналов, королевских чиновников и собравшейся толпы парижан, заявили, что Орден чист и невиновен ни в чём, а признания были вырваны жестокими пытками. Кардиналы были растеряны и не знали, что же делать дальше. Но Филипп не утратил решительности. По его приказу де Молэ и де Шарнея в тот же день сожгли на маленьком островке посреди Сены (рядом с островом Ситэ, на котором стоит собор, стены которого утром услышали слова де Молэ) как еретиков, снова впавших в заблуждение. Оба рыцаря встретили смерть мужественно и с достоинством. С наступлением темноты обугленные кости казнённых собрали монахи монастыря августинцев, для почитания их как мучеников, в которых отвага превратила их в один миг в глазах многих.

Поскольку папский запрет Ордена тамплиеров распространялся на всю католическую Европу, а владения Ордена находились во многих странах, другие монархи и владетели тоже наложили арест на собственность Ордена и организовали судебные разбирательства над его братьями. В королевстве Арагон (на востоке Испании, включая Каталонию и Балеарские острова) король Иаков ІІ 6 января 1308 года приказал арестовать всех тамплиеров, но для этого пришлось осаждать их замки. Рыцари Ордена не получили никакой поддержки извне, и в итоге сдались королевскому правосудию. На судебном процессе братья не сознались ни в каких преступлениях, и поскольку пытки к ним не применялись, никто не был осуждён к смерти как еретик.

Король Португалии Денис попытался в судебном порядке отобрать у Ордена земли, пожалованные тому его предшественниками, но судебный процесс не затрагивал вообще вопрос о ереси. Новосозданный под покровительством короля Дениса Орден Христа получил часть активов португальских тамплиеров, и часть бывших тамплиеров получила позволение вступить в новый орден.

Архиепископ Равеннский (на севере Италии, во владениях, напрямую подчинённых Папе Римскому) запретил пытать обвиняемых тамплиеров, и неудивительно, что тоже не было получено никаких признаний в ереси, богохульстве, идолопоклонничестве и прочих ужасных грехах. В Ломбардии Орден получил серьёзную поддержку, и половина арестованных рыцарей утверждала, что все, кто обвинил Орден во всех смертных грехах, просто лжецы. Во Флоренции к тамплиерам были применены пытки в ходе допросов, но и в этом случае лишь шесть из тринадцати тамплиеров сознались в каких-либо проступках.

На Кипре как братья Ордена, так и их ближайшее окружение, дали показания суду, которые заключались в утверждении, что на тамплиерах нет никакой вины. Король Амори, получивший трон благодаря Ордену, не спешил его преследовать. Однако вскоре он был убит, престол вернулся к врагу тамплиеров Генриху ІІ, после чего немедленно начались пытки тамплиеров, многие из которых погибли при допросах, продолжая заявлять о своей невиновности.

Достаточно серьёзным был процесс против Ордена тамплиеров в Англии. В конце концов, король Эдуард ІІ был зятем французского короля, затеявшего эту вендетту против Ордена. Король Филипп послал письма соседним монархам с рекомендацией последовать его примеру, и когда рекомендация французского короля была поддержана письмом от Папы Римского, Эдуард отбросил колебания. 9 января 1308 года был арестован глава английских тамплиеров, а вскоре и все братья Ордена на территории Англии были арестованы. Пока к ним не применялись пытки, они отпирались, но как только за дело взялись папские инквизиторы, появились и признания. Но в отличие от Франции, никто не пошёл на костёр. Признавшимся всего лишь пришлось принести публичное покаяние. Тем же, кто продолжал утверждать, что невиновен, досталось пожизненное заключение.

Но стояла ли за обвинениями против Ордена хоть капля правды? В 2001 году тамплиеры внезапно оказались в фокусе внимания средств массовой информации. В архивах Ватикана был обнаружен так называемый «шинонский пергамент», протокол встречи посланцев Папы Римского, кардиналов католической церкви, с Жаком де Молэ в августе 1308 года, когда он находился в заключении в Шато де Шинон, в Шинонском замке. Этот документ подтвердил, что брат Жак де Молэ действительно был принуждён к признанию своей вины под пытками. Тем не менее, он добровольно признался кардиналам в некоторых ересях, включая отрицание Христа как Спасителя. Кардиналы выслушали его исповедь и отпустили ему его грехи. Документ пролежал почти семьсот лет в архивах папской канцелярии. Хотя во многих средствах массовой информации его называли доказательством невиновности тамплиеров, похоже, в реальности дело обстояло сложнее.

Стоит напомнить, что обвинения в отрицании Христа, содомии и идолопоклонстве были на тот момент стандартными обвинениями, выдвигавшимися в отношении еретиков в течение столетий. Незадолго до дела тамплиеров подобные же обвинения выдвигались против катаров-альбигойцев и вальденсов. Отсюда следовало, что выдвижение обвинений в таких преступлениях тем самым приводило к обвинению в ереси, и нередко использовалось как оружие в политической борьбе. В середине ХІІ века Папа Римский выдвигал такие обвинения против императора Священной Римской империи, позже тот же король Филипп ІV обвинял в том же предшественника Климента Папу Римского Бонифация, а также ряд других церковных сановников.

Обвинение в идолопоклонстве звучало так: «они окружали, либо касались головы этих идолов тонкими нитями, которые потом носили на теле или на рубахах». Девять тамплиеров из парижской прецептории сознались в этом идолопоклонничестве. Однако показания о том, что же за идолов (якобы именуемых «Бафометом», в чём иногда видят искажённое «Магомет») почитали тамплиеры, радикально отличались. В одной из версий, идол был покрыт старой кожей, с драгоценными камнями вместо глаз. В другой был сделан из серебра, либо из золота. Обвиняемые утверждали, что у идола было то ли три, то ли четыре ноги, в одних показаниях голова идола была украшена рогами. Такие расхождения наводят на мысль, что под пытками братья старались придумать что-то, что бы понравилось следователям и избавило их от мучений хотя бы на время.

Тем не менее возможно также, что слухи о почитании «головы идола» имели в основе поклонение мощам христианских святых. Точно известно, что в храмах Ордена имелось несколько голов святых, например, святой Евфимии Халкедонской, которые были обычными объектами сакрального поклонения.

Что до обвинений в содомии, то лишь трое рыцарей на следствии в Париже сознались в этом грехе — такое обвинение было популярно в качестве политического оружия, и его было очень трудно опровергнуть, и тем не менее несмотря на пытки, большинство допрашиваемых, в том числе сам Великий магистр (сознавшийся, напомним, в отрицании Христа), стойко отрицали его. Грех этот считался слишком позорным, и Великий магистр напоминал, что устав Ордена строжайше запрещал подобное поведение под угрозой сурового наказания и изгнания из рядов Ордена. Но именно позорность греха могла помочь виновным в нём отрицать свою вину даже под пыткой.

Надо сказать, что многие рыцари созналось в нарушении обета целомудрия, тем самым подтвердив широко распространённые подозрения в распущенности нравов монахов-рыцарей. Надо отметить, что в рыцарской традиции того времени за тамплиерами закрепилась репутация если не героев-любовников, то во всяком случае друзей романтически увлечённых героев.

Что до попирания распятия и плевания на него, то это обвинение, похоже, имело основания. Не только многие тамплиеры признались в этом грехе, но его подтвердили также и многочисленные агенты короля Филиппа, проникшие в Орден по его заданию. Надо сказать, что Великий магистр Жак де Молэ в своей исповеди объяснял, что такая практика имела целью вовсе не богохульство и отторжение Господа Христа и учения церкви. Наоборот, согласно его утверждениям, это было необходимо, чтобы укрепить братьев в твёрдости в вере на случай если они попадут в плен к сарацинам и будут вынуждаемы к отречению от христианской веры.

Несомненно, Орден и орденские братья не были совсем уж невинными агнцами. Их, как и других рыцарей-монахов, часто обвиняли в грехе гордыни (вспомним Бриана де Буагильбера из «Айвенго»). Их гордостью и упрямством во время крестовых походов нередко объясняли неудачи христиан в войне против сарацин — и в этом бывала немалая толика правды. Их обвиняли, и нередко вполне справедливо, в бесцеремонном стремлении к богатству и власти, стяжательстве, в подчас бесчестных попытках отобрать чужие владения. Но многие рыцарские Ордена имели похожую репутацию. Причём слухов о преступлениях, в которых французское правосудие обвинило Орден, не замечено в исторических источниках до 1300 года. А вот Тевтонский орден его противники — венгерские короли и польские князья, озабоченные ростом его силы и влияния, как раз обвиняли в чём-то вполне схожем с теми обвинениями, с которыми обрушился на тамплиеров Филипп ІV. Но ни венгерская, ни польская корона не имели такого влияния на Папство, как король Франции, и эти обвинения остались без внимания. Хотя, если читатели когда-то читали весьма неплохой исторический роман лауреата Нобелевской премии по литературе Генрика Сенкевича «Крестоносцы», то там как раз вполне можно найти отголоски таких обвинений:

— Во имя Духа Света! Какая зловещая ночь! — сказал старый крестоносец.

— Ночь злых духов, — заметил Ротгер. — Но скажите, почему вы говорите не «во имя Бога», а «во имя Духа Света»?

— Дух Света — это Бог, — ответил старик и затем, как бы желая переменить разговор, спросил, — А у гроба Данфельда есть священники?

Говорили, что в свои последние минуты, охваченный пламенем Жак де Молэ предсказал, что Папа Римский Климент и король Филипп предстанут пред судом Божьим ещё до конца нынешнего года, и проклял королевский род на тринадцать поколений. Было ли так в действительности, или же молва приписала пророчество Великому магистру позже, когда Климент умер чуть больше чем через месяц после него, а 29 ноября того же года казалось бы полный силы сорокашестилетний король Филипп свалился замертво от апоплексического удара во время охоты — сказать сложно.

Но ореол таинственности, уже прочно окруживший Орден, эти смерти существенно усилили, учитывая, что возглавлявший следствие и преследование тамплиеров Хранитель королевской печати Гийом де Ногарэ отправился к праотцам ещё до Великого магистра. Вокруг Ордена сложился целый венок легенд.

Наиболее знаменитой, конечно же, была легенда о Святом Граале — чаше, из которой пил Христос во время Тайной Вечери. Тамплиеров связывают с этим мистическим объектом, начиная со средневекового рыцарского романа о Парсифале до «Кода Да Винчи» и фильмов об Индиане Джонсе. Кстати, любопытно, что именно во французском Труа, где был создан Орден тамплиеров, был написан самый первый роман о Граале. Эта тема стала популярной в ХІІ—ХІІІ веках, когда тамплиеры были на вершине своего могущества. После уничтожения Ордена возникла легенда, что двенадцать рыцарей скрылись от своих гонителей, взяв с собой священную чашу. Легенда получила вторую жизнь, когда в крипте церкви Св. Андрея в городке Лю в предгорьях Пиренеев был найден тайник с двенадцатью черепами. Церковь, правда, была построена госпитальерами, но у местных жителей прижилось название «тамплиерской», да к тому же, действительно, многие бывшие тамплиеры были приняты в Орден госпитальеров.

С тамплиерами связывают и знаменитую Туринскую Плащаницу. Один из допрашиваемых рыцарей, Арно Саббатье, утверждал, что во время посвящения в братья Ордена ему было показано длинное льняное полотно с изображением человека, с указанием поклониться ему и трижды поцеловать отпечатки ног. Некоторые исследователи считают, что именно Туринская Плащаница и была тем «идолом», в поклонении которому обвиняли тамплиеров. Косвеным подтверждением этому является тот факт, что в истории она появляется впервые в роду Жоффруа де Шарнея, прецептора Нормандии, сожжённого вместе с Жаком де Молэ. То, что проведенные радиоуглеродные исследования фрагмента плащаницы датировали его рубежом ХІІІ и XIV веков, вызвало предположение, что она хранит отпечаток не Иисуса Христа, а Жака де Молэ.

Сложно сказать, является ли рассказ о том, что тамплиеры были первыми, кто открыл Америку — если верить одной венецианской рукописи конца XVI века — более или менее экстравагантным, чем вышеизложенные легенды. А вот рассказ о том, что рыцари Ордена способствовали победе шотландцев над войском английского короля Эдуарда ІІ под Баннокбурном, в том же году, когда был сожжён де Молэ, может быть правдой: действительно дошли слухи о том, что на стороне шотландского короля Роберта Брюса отважно сражалась какая-то таинственная группа воинов. Если это правда, то Эдуард только получил по заслугам за свое участие в преследовании тамплиеров.

Орден прекратил своё существование, но на протяжении столетий многие организации пытались использовать окружавшую его ауру мистики для придания себе большей притягательности — от христианских благотворительных организаций, вольных каменщиков-масонов вплоть до разнообразных обществ неофашистов и мексиканского наркокартеля «Лос Кабальерос Темплариос». Слухи о том, что Орден выжил в подполье и продолжал вести подрывную работу против французской монархии, увенчавшуюся Французской революцией 1789 года, были подкреплены тем, что когда был казнён король Людовик ХVІ, на эшафот из толпы вскочил неизвестный и с криком «Жак де Молэ, теперь ты отмщён!» окунул ладонь в лужу королевской крови. Кто знает, может, действительно тогда и исполнилось проклятие королевского рода до тринадцатого колена.

Итак, умирая на костре, Великий магистр Ордена Бедных рыцарей Христа и Храма Соломона брат Жан де Молэ, по легенде, проклял своих гонителей и предсказал, что не пройдёт и года, как они умрут. Проклял он и потомство алчного короля Филиппа. Через восемь месяцев, как уже упоминалось, Филипп погиб на охоте от несчастного случая, но беды стали преследовать его род задолго до этого.

Собственно, каша начала завариваться в 1313 году, когда к Филиппу приехала его дочь Изабелла с зятем, английским королём Эдуардом ІІ (как читатель, несомненно, помнит, именно для её свадьбы с королём Англии Эдуардом ІІ отец Изабеллы брал взаймы огромную сумму у тамплиеров). О судьбе Эдуарда речь ещё пойдёт, а пока отметим, что во время пребывания в гостях в Париже Изабелла подарила жёнам своих братьев элегантные расшитые золотом и жемчугами сумочки-кошельки.

Старший брат Изабеллы, Луи (будущий король Франции Людовик Х) был женат на Маргарите, дочери герцога Бургундии Робера. Луи унаследовал титул короля Наварры после смерти его матери королевы Иоанны в 1305 году. Брак не был особенно счастливым, а прозвище, под которым Людовик Х вошёл в историю (Сварливый), проливает некоторый свет на причины супружеских проблем. Не помогало и то, что Луи предпочитал проведению времени с молодой, красивой и энергичной женой играм в теннис с друзьями.

Средний брат, Филипп (будущий король Филипп V), состоял в браке с Жанной, дочерью графа Бургундского Оттона. Дорогой читатель, не перепутай: герцогство Бургундия входило во владения короля Франции, тогда как Свободное графство Бургундия находилось по другую сторону границы во владениях Священной Римской империи. Впрочем, где-то в середине промежутка, отделяющего нас от описываемых событий, графство Бургундия тоже стало частью Франции, и сейчас этот регион называется Франш-Конте (то есть «свободное графство»). Но мы ушли в сторону. Возвращаясь к делам семейным французских принцев, отметим, что брак среднего королевича был, казалось бы, более успешным. Молодая пара быстро произвела на свет четверых детей, а до историков дошли полные страсти письма принца Филиппа к Жанне.

Младший принц, Шарль (будущий король Карл ІV) был женат на сестре Жанны Бланке. Насколько мы знаем, и он сам был довольно скучной личностью, и его брак тоже не отличался страстью.

Когда королева Изабелла, уже будучи в Англии, на банкете в честь возвращения королевской четы из поездки к родственникам заметила, что её подарки невесткам носят на поясах два молодых рыцаря из Франции, братья Готье и Филипп д’Онэ, у неё зародились подозрения, которыми она поделилась со своим венценосным отцом. Тот приказал установить слежку за братьями д’Онэ. Когда королю Филиппу доложили о результатах слежки, тот был вне себя от гнева. Братья были арестованы и под пыткой признались в связи с принцессами (что само по себе было актом государственной измены). Оба были казнены жесточайшим и мучительнейшим образом, тогда как Маргарита и Бланка были осуждены на пожизненное заключение. Жанна тоже предстала перед судом, но была оправдана. Изабелла, у которой только недавно родился сын, будущий король Эдуард ІІІ, наверняка была рада такой удаче: двое из её братьев фактически лишились жён, а значит, и возможности обеспечить потомство. Шансы сына Изабеллы на то, что он может унаследовать трон своего деда по матери, существенно повысились.

Не удивительно, что после такого скандала короля Франции хватил удар. Принц Луи, взойдя на престол под именем короля Людовика Х, оказался перед проблемой. От брака с Маргаритой родилась только дочь, принцесса Жанна, а в роду Капетингов уже больше десяти поколений престол переходил только от отца к сыну. Кроме того, после скандала с братьями д’Онэ и поскольку до изобретения ДНК-анализа оставалось ещё довольно значительное время, нельзя было с уверенностью сказать, кто же был отцом юной принцессы. Развод был делом сложным. Хотя, поскольку имела место доказанная судом супружеская неверность со стороны Маргариты, шансы получить аннулирование брака были у Людовика высоки. Но это бы значило терять время, а обеспечение престолонаследия не терпело, по мнению Людовика, отлагательства. Простые решения обычно всегда самые лучшие и надёжные, и Людовик приказал умертвить свою неверную супругу. Какой бы ни была вина опозоренной принцессы, она не заслуживала того, чтобы быть удушенной подушкой в тюремной камере замка Шато-Гэйар. Её подруга по несчастью принцесса Бланка провела в застенке восемь лет, после чего была отправлена в монастырь.

С другой стороны, историки отмечают, что Людовик отменил в своём королевстве крепостное право, а также отменил указ своего отца, изгонявший евреев из королевства. Но даже эти меры не были такими уж безусловно положительными. Крестьяне были обязаны внести выкуп за свою свободу, а если они не могли или не хотели этого делать, их имущество отходило в собственность казны. Что до евреев, то они допускались во владения короля не навсегда, а только лишь на двенадцать лет, и были обязаны жить в особо отведённых районах городов и носить на одежде специальные отличительные знаки.

Через пять дней после гибели Маргариты Людовик женился на принцессе Клеменции — сестре венгерского короля Карла Роберта из Анжуйской династии королей Венгрии и Сицилии, ведущей род от короля Франции Людовика VІІІ — отца Святого Людовика. Менее чем через год, 5 июня 1316 года, Людовик Х умер в возрасте двадцати шести лет после напряжённого матча своей любимой игры в теннис. Он оставил беременную жену, которая разрешилась через пять месяцев мальчиком, королём Иоанном І, получившим в истории прозвище Постум, то есть Посмертный. Но венценосный младенец — самый молодой король Франции, проправивший самое короткое время и единственный, носивший королевский титул всю свою жизнь — прожил только пять дней. 20 ноября 1316 года на престол взошёл Филипп V (прозванный Длинным), в течение предыдущих пяти месяцев бывший регентом королевства.

Поскольку книга, раскрытая перед читателем, упоминает «загадки и тайны», то нельзя пройти и мимо тайн, окружавших короткую жизнь Иоанна І. Ходили слухи, что к смерти новорождённого племянника был причастен его дядя Филипп, унаследовавший престол (или, как вариант, его тёща, графиня Матильда д’Артуа — читатели гепталогии Дрюона наверняка навсегда запомнили её мрачный образ, созданный писателем — чтобы посадить на трон свою дочь Жанну и зятя). Утверждали также, что Филипп не убивал племянника, а только лишь похитил его и подменил на мёртвого ребёнка. Как нередко случалось во времена до изобретения фотографии, звукозаписи и ДНК-анализа, появились и самозванцы, выдававшие себя за чудесно спасшегося короля Иоанна. Один из них, некто Джаннино ди Гуччо Бальони, объявился через сорок лет после смерти несчастного младенца в Провансе (тогда ещё за пределами Французского королевства), но его там от греха подальше упрятали в тюрьму до самой его смерти.

После коронации в Реймсе в январе 1317 года Филипп решил обезопасить себя от возможных претензий на трон со стороны племянницы — принцессы Жанны. 2 февраля того же года собрание французской титулованной аристократии, прелатов католической церкви королевства, представителей парижской городской коммуны и докторов права из Парижского университета подтвердило право Филиппа на королевский титул и приняло решение, что Жанна, как женщина, не может унаследовать королевский французский трон. В течение предыдущих трёхсот лет подобная проблема не возникала: всегда трон переходил от покойного короля к его старшему сыну. У Филиппа как раз родился младенец-сын, поэтому он решил, что отстранение его четырёх дочерей от наследования королевского титула не грозит ничем особо страшным его роду. Скорее всего, он пожалел о решении Генеральных штатов (как называлось вышеописанное собрание), когда маленький принц Филипп умер в том таки 1317 году.

Надо сказать, что решение полностью устранить женщин от наследования престола вовсе не было таким очевидным на тот момент. Существовала влиятельная партия, выступавшая за права принцессы Жанны на престол. Её поддерживал брат покойного короля Филиппа ІV Шарль, граф Валуа, сам метивший занять позицию регента, младший сын Филиппа ІV принц Шарль, а также бургундские бароны. Но они оказались в меньшинстве, а Шарль де Валуа в итоге переметнулся на сторону своего племянника. Надо сказать, что то, что наследование по женской линии рассматривалось как вполне допустимый вариант, подтверждает тот факт, что сам Филипп V провозгласил Жанну наследницей второй его короны, королевства Наварры, на случай, если у него не будет наследников по мужской линии. Жанна в итоге действительно стала королевой Наварры.

После разорительных войн, которые вёл его отец, Филипп решил, что королевству нужен мир. Ему удалось прийти к соглашению с графом Фландрии, а также уговорить мужа своей сестры, короля Англии Эдуарда, который также был и герцогом Аквитании и тем самым вассалом французского монарха, совершить оммаж своему сюзерену. Эдуард отказался исполнить эту церемониальную процедуру принесения присяги сюзерену, когда этого требовал Людовик Х, но уступил требованию Филиппа. Однако, когда он приехал на церемонию в Амьен, то был вне себя, узнав, что теперь Филипп также требовал и принесения Эдуардом личной присяги в верности не просто сюзерену, но Филиппу лично. В итоге отношения между королями-родственниками вместо того, чтобы улучшиться, совершенно разладились.

Филипп Длинный оказался вполне компетентным главой государства. Он выстроил систему местных ополчений под руководством прямых представителей королевской власти, улучшил эффективность государственного аппарата и старался сдерживать эксцессы и злоупотребления властей предержащих на местах. Были проведены меры по стандартизации мер веса, а для введения единой во всём королевстве денежной единицы был создан особый Двор Финансов. Но правление Филиппа V продолжалось чуть больше пяти лет. В январе 1322 года он умер от дизентерии, находясь в походе против мятежных вельмож юга Франции, и на трон взошёл его младший брат Шарль — Карл ІV Красивый.

Карл с помощью своего дяди Шарля де Валуа постарался быстро установить контроль над королевством. Будучи более жёстким и жестоким, чем его брат, он подавил выступления на юге, но машина управления королевством въехала на ухабистый участок. Проигнорировав усилия брата по стабилизации валюты, Карл приказывал уменьшать содержание драгоценных металлов в монетах, торговал должностями в административном аппарате, всячески притеснял возвратившихся в королевство евреев, а после паники, вызванной эпидемией проказы, принял меры к повторному изгнанию евреев из Франции. Если же искать в его послужном списке что-то положительное, то можно вспомнить, скажем, о создании королевской библиотеки во дворце в Фонтенбло.

В отличие от своего самого старшего брата, он не стал приказывать убить опозоренную принцессу Бланку. Он пошёл более гуманным путём и добился от католической церкви аннулирования его брака с ней. Сын и дочь Карла от брака с Бланкой умерли во младенчестве. Второй его брак с Марией Люксембургской, дочерью императора Генриха VІІ, оказался недолгим: королева умерла во время преждевременных родов вместе с младенцем-сыном. Родившаяся ранее дочь тоже прожила очень недолго. Для третьего брака Карл выбрал свою двоюродную сестру, Жанну д’Эвре. Ей было всего четырнадцать лет, и для брака с настолько близкой родственницей нужно было получить разрешение от самого Папы Римского. Впрочем, двор главы католической церкви по-прежнему находился в Авиньоне, и Папа по-прежнему был под огромным влиянием французского монарха. Так что с разрешением проблем не возникло.

А вот проблемы с рождением наследника престола возникли. Королева Жанна родила Карлу двух дочерей, но сына всё не было.

Тем временем Карл проявил бурную активность на внешнеполитическом фронте. Новый король помогал графу Фландрскому против его мятежных подданных. Он также начал новую войну против короля Англии, заняв почти всю территорию Аквитании, принадлежавшую английскому королю. Эдуард ІІ был вынужден уступить требованию Карла и совершить оммаж новому сюзерену. Но вместо того, чтобы лично принести присягу, он послал во Францию своего тринадцатилетнего сына, принца Уэльского Эдуарда, вместе с королевой Изабеллой. Когда же отношения Изабеллы с венценосным супругом совершенно разладились, её брат помог ей бороться с мужем. Изабелла смогла нанять армию и корабли для вторжения в Англию, и вскоре Эдуард ІІ потерял престол, а впоследствии и жизнь — но об этом речь пойдёт позже. За это Изабелла уступила Карлу часть территорий в Аквитании (хотя большую часть он вернул своему племяннику) и заплатила ему полсотни тысяч марок серебра.

В Рождество 1327 года король слёг, сражённый болезнью, в Венсеннском замке в окрестностях Парижа. Первого февраля следующего года он был мёртв. Умер последний прямой наследник короля Филиппа ІV по мужской линии. Трон Французского королевства оказался пуст. Однако в момент смерти короля Карла королева Жанна была беременной в третий раз. Повторилась ситуация двенадцатилетней давности, когда старший брат Карла Людовик Сварливый также умер до рождения своего ребенка. Поэтому двоюродный брат Карла, сын умершего несколько лет назад Шарля де Валуа, Филипп объявил себя регентом до рождения ребёнка. Если бы родился мальчик, то вступил бы на престол; но восемнадцатилетняя вдова покойного короля разрешилась от бремени девочкой. Из всех семи детей Карла только принцесса Бланка дожила до взрослого возраста. Но у этой последней представительницы прямой ветви королевского рода Капетингов, правившего Францией с 987 года, не было детей. Может быть, потому что её мужем стал герцог Орлеанский Филипп, один из младших сыновей Филиппа де Валуа. Генетика неблагосклонна к потомству близких родственников.

Ближайшими наследниками французской короны были дочь Людовика Х и Иоанны Наваррской принцесса Жанна — внучка короля Филиппа ІV (вместе со своим мужем Филиппом д’Эвре, из той же боковой ветви Капетингов, что и молодая вдовствующая королева), и её двоюродный брат, король Англии Эдуард ІІІ — сын дочери Филиппа Изабеллы. Но ни одна, ни другая кандидатуры не были приемлемы для французской аристократии.

Именно поэтому корона была вручена Филиппу де Валуа, двоюродному брату последнего короля из рода Капетингов Карла ІV. То, что Филипп де Валуа уже был регентом королевства, существенно облегчило выбор. Король Филипп 29 мая 1328 года был коронован в кафедральном соборе Реймса, где по древней традиции короновались все французские короли.

Филипп VІ Счастливый стал первым королём Франции из династии Валуа. Он остро осознавал своё некоролевское происхождение (да, его дед был королём, но не его отец). Поэтому вопрос престижа был для него весьма значимым. Поскольку его ближайшим родственником по мужской линии, как ни странно, был король Англии молодой Эдуард ІІІ, Филипп считал, что установить своё первенство над этим родственником-вассалом-соперником необходимо в первую очередь. Вскоре после коронации французский король потребовал, чтобы герцог Аквитании (он же Эдуард ІІІ Английский) совершил церемонию оммажа. Молодой английский король уже совершал эту церемонию перед предшественником Филиппа, правда, от имени его отца, тогдашнего герцога Аквитании и короля Англии. Эдуард, однако, считал, что его права на освободившийся после последнего из Капетингов престол Франции выше, чем права нынешнего держателя титула. Он был внуком Филиппа ІV, тогда как Филипп VІ был внуком только лишь предшествующего короля. Но до поры до времени своих претензий молодой король не выдвигал (хотя французские хроники и отмечают, что в Париже побывала английская делегация, отметившая более близкое родство их монарха с покойным французским королём). Он лишь потянул время с оммажем и совершил его только через тринадцать месяцев, в начале июня 1329 года. Церемония происходила в соборе Амьена. Эдуард принёс присягу, сформулированную в таких расплывчатых выражениях, что Филипп остался не слишком доволен.

«Великая хроника Франции» тогда отмечала:

Также было сказано, что никогда не было известно и предвидено, чтобы королевство Франции подчинялось правлению короля Англии, и что последний был вассалом и ленником короля Франции.

Церемония оммажа была простой, но глубоко унизительной. Вассал снимал с себя всё оружие и знаки, символизирующие ранг и титул, такие как корона. Он был обязан подойти к сидящему на своём престоле сюзерену и пасть перед ним на оба колена. Сюзерен затем помещал сложенные ладони своего вассала между своими ладонями, и вассал давал простую клятву верности, принятие которой сюзерен знаменовал, целуя вассала.

Но молодой Эдуард не собирался унижаться перед своим соперником. Он предстал перед Филиппом во всём блеске королевского облачения, перепоясанный рыцарским мечом и в своей королевской короне. И хотя он и опустился на колени перед Филиппом (во французских хрониках есть миниатюры, изображающие эту сцену — художники не пожалели золотой краски, чтобы показать роскошь уборов обоих королей) и произнёс слова клятвы: «С этого дня я твой ленник и буду тебе верен и праведен, и приношу тебе верность за держания мои от тебя, сохраняя верность нашему суверенному господину королю».

Формальности были соблюдены, но никто из присутствующих не сомневался, что последнее слово ещё не было произнесено в этом диалоге двух монархов.

Через два года, в марте 1331 года, герцог Аквитанский подтвердил (хотя и без новой формальной церемонии) свою присягу Филиппу. Но о своих претензиях он не забыл и потихоньку начал готовиться к войне.

Не забудем, что очередная война за Аквитанию только-только закончилась. Как и предыдущая (завершившаяся свадьбой Эдуарда ІІ и принцессы Изабеллы, что, в общем-то, и привело к английским претензиям на французский трон, что явно не входило в планы грозы евреев и тамплиеров Филиппа ІV), она была спровоцирована французской стороной. Как верховный сюзерен герцога Аквитанского французский король (механизм не менялся, неважно, какой именно король восседал на престоле в Париже) в спорах между подданными герцога и герцогом всегда становился на сторону, враждебную герцогу Аквитанскому, и стремился вооружённой силой восстановить справедливость, каковую он как сюзерен был обязан поддерживать в силу своего положения. В юридическом обосновании своих действий ему помогала армия судей и адвокатов, выпускников тогдашнего центра европейской юриспруденции Сорбонны (Парижского университета). Французские короли вполне сознательно ставили своей задачей вытеснить англичан из французского королевства — это была неизменная часть французской внешней и внутренней политики в течение предыдущих полтораста лет. Сохранился документ из королевской канцелярии, в котором один из советников Карла ІV оценивает, что для военной кампании по захвату английских владений в Аквитании понадобится пять тысяч рыцарей, шестнадцать тысяч пехотинцев, четырнадцать месяцев и три годовых дохода королевства.

Проблема с оммажем была улажена и не давала повода к войне против Англии. Поэтому взгляд короля Филиппа обратился к Шотландии. С конца XIII века это северное королевство стало военным союзником Франции против общего врага — Англии. Не далее как в 1326 году союз между двумя странами (получивший в более поздней шотландской истории название Старинный Альянс) был подтверждён. Шотландия на какое-то время прекратила попытки Англии поставить её под своё господство, наголову разгромив армию Эдуарда ІІ в 1314 году. Но сейчас королевство раздирала обычная смута, и молодой английский король поддержал одного из претендентов на шотландский престол. Война, по большей части вялотекущая, возобновилась.

Король Филипп воспользовался шансом, и на переговорах по улаживанию еще не решенных разногласий по поводу границы между французскими и английскими владениями в Аквитании французская делегация заявила, что проблемы Гаскони (Аквитании) нужно решить только в связке с вопросом Шотландии. Опасаясь того, что французы поддержат шотландцев военной силой, Эдуард стал действовать осторожнее. Но французские атаки не вышли за рамки пары пиратских рейдов на английское побережье.

Ко второй половине 1330-х годов стал затягиваться всё туже ещё один узел из клубка противоречий между Англией и Францией — Фландрия. На тот момент эта часть нынешней Бельгии и Северной Франции стала одним из промышленных центров Европы, вбирая в себя импортируемую из Англии овечью шерсть и выпуская знаменитые на всю Западную Европу тонкие шерстяные ткани, обеспечивая стабильный поток звонкой монеты как в карманы фламандских ткачей, так и английских купцов и землевладельцев. Ежегодная доля Англии в прибылях от такой торговли составляла 220 тысяч фунтов серебра (на нынешние деньги около четверти миллиарда американских долларов). Из них королевская казна получала в качестве пошлины тринадцать тысяч фунтов или половину годового дохода государственного бюджета. Поэтому английский король и его поданные были заинтересованы в процветании Фландрии.

А вот в самой Фландрии мнения о том, каким образом лучше обеспечить это процветание, существенно отличались. Тогдашний граф Фландрский был вассалом французского короля и по долгу вассала всячески поддерживал своего сюзерена. Но в богатых фламандских городах всё большее влияние приобретали богатые горожане — предшественники буржуазии. Собственно, само слово «буржуа» (или по-немецки «бюргер») и означает буквально «горожанин», житель «бурга», укреплённого населённого пункта, обладающего королевской грамотой о собственных правах. И эти купцы и ремесленники вовсе не считали, что им выгодны более близкие связи с Францией. Наоборот, им предпочтительнее была бы более широкая автономия, которая бы не мешала устанавливать всё более тесные связи с их главным поставщиком сырья — Англией.

Время от времени этот конфликт выплёскивался в кровопролитные восстания. Они шли с переменным успехом, и в какой-то момент в одном из фламандских соборов можно было полюбоваться на три сотни золотых шпор, снятых с убитых в сражении с городским ополчением Гента — лучших представителей французского рыцарства. Но последнее по счёту восстание закончилось не в пользу горожан. В 1328 году они потерпели поражение от французской армии, и только взошедший на престол король Филипп VІ решил показать, кто в доме хозяин. Его указы очень сильно ограничили фламандскую торговлю, тем самым нанеся убыток и английской королевской казне.

Через несколько лет Эдуард решил, что нужно что-то делать, и в 1336 году установил эмбарго на поставки шерсти во Фландрию. По его расчётам, резкое снижение импорта ударит сильнее по французской казне, тоже получавшей серьёзный доход от торговли фламандскими тканями. Но уж очень неподходящий момент был выбран для этого раунда торговой войны.

Если читатель помнит из рассказа о тамплиерах, христианская Европа не смирилась с потерей Святой Земли. Папа Римский призвал всех католических государей к новому крестовому походу с целью вернуть Палестину. Король Франции начал активно к нему готовиться, собирая в Марселе флот и нанимая армию. Но в том же 1336 году из-за слабого энтузиазма к новой крестоносной авантюре Папа отменил поход. Внимание Филиппа VІ снова вернулось к подготовке к войне с Англией, тем более, что уже имелись готовые к бою армия и флот.

Нужен был повод к войне, и повод нашёлся. Филипп потребовал от Эдуарда выдать ему его «смертельного врага» графа Робера д’Артуа (тоже одного из центральных героев эпопеи Дрюона). Граф Робер одно время был приближённым короля Филиппа, поддержав его в борьбе за французскую корону, но позже поссорился с королём, был вынужден бежать из Франции, а его земли были у него отобраны. Впрочем, если твои попытки отобрать графство Артуа у своей тётки Матильды (о ней уже шла речь выше) с помощью поддельного завещания выходят на свет, нечего удивляться, что король разгневается и захочет покарать виновного. Воля Филиппа вынуждала Робера покидать одно место изгнания за другим, пока он не оказался в Англии.

Разумеется, власть французского короля не распространялась на Англию. Но требование было доставлено сенешалю Аквитании с требованием от короля Франции к его вассалу, герцогу Аквитанскому. Эдуард мог бы уступить и выдать Робера, и война бы отложилась ещё на какое-то время, но это бы означало признать себя полным вассалом французского короля даже в своих владениях по ту сторону Ла-Манша. Поэтому 24 мая 1337 года королевский совет при Филиппе одобрил решение своего короля конфисковать владения Эдуарда во Франции как непокорного вассала. Но почти за месяц до того, 30 апреля 1337 года, король Филипп объявил «аррьер-бан», призыв к оружию, ко всем своим территориям и ко всем своим вассалам. Это означало, что король собирается вести большую войну с привлечением всех ресурсов своего государства. 13 июня того же года королевские грамоты от Филиппа герцогу Аквитании, объявлявшие о конфискации герцогства, были доставлены сенешалю Аквитании. Столетняя война началась. Закончится она только через сто шестнадцать лет в той же Гаскони.

Уже в феврале 1337 года французы попытались захватить город Сен-Макэр на реке Гаронне в Гаскони. В июле началось большое вторжение французов в Гасконь. В августе того же года король Эдуард издал свой манифест, адресованный английской аристократии и королевским высшим чиновникам, в котором он поручал им собрать съезды подданных на подчинённых им территориях, на которых следовало разъяснить причины, побудившие их короля начать войну против Франции. Первой из них являлось то, что французский король оказывал помощь шотландцам в их войне против Англии. Второй причиной была узурпация Филиппом французским прав короля Эдуарда в Гаскони. И наконец, третьей причиной было клеветническое обвинение Филиппом Эдуарда в том, что последний всячески мешал его планам по организации нового крестового похода.

Как видим, даже после начала войны Эдуард ІІІ не сразу объявил о своих претензиях на престол. Только когда стало понятно, что война будет долгой и потребует союзников среди враждебной Филиппу французской аристократии, он в 1340 году во фламандском Генте объявил себя королём Франции по праву внука короля Филиппа ІV. Теперь противники короля, находящегося в Париже, могли утверждать, что они вовсе не изменили своему сюзерену, наоборот, они выступили на войну под знаменем истинного короля Франции, Эдуарда. Это знамя с этого момента, как и королевский герб, несло на себе (вплоть до начала ХІХ века!) уже не только трёх золотых львов Англии на алом поле, но и золотые на синем лилии Франции.

Мы вряд ли можем знать наверняка, был ли Эдуард серьёзен, примеряя на себя корону своего другого деда. С одной стороны, он мог считать свой шаг просто одним из инструментов в борьбе со старым противником. В пользу такого мнения можно указать на то, что через двадцать лет после Гентского демарша он при заключении мирного договора с побеждёнными французами отказался от королевского титула. Стоило войне возобновиться, претензии на корону вернулись, но современники ведь не могли забыть предыдущего отказа от них. И хотя следующие английские монархи именовали себя королями Франции, но нельзя с уверенностью сказать, что именно желание развиртуалить французскую корону на своей голове было главным двигателем вторжения во Францию Генриха V в 1415 году. В конце концов, отказался же он тоже от прямой претензии на корону в пользу своего будущего сына. А как быть с тем, что большая часть французов при этом вполне была согласна с тем, что регентом при их безумном короле будет король английский, и что после смерти их короля корона перейдёт не к его сыну, а к его внуку — сыну французской принцессы и английского короля? Нам сейчас кажется странным сама возможность того, что Англия и Франция могли быть соединены в особе одного монарха, но довольно многим современникам такой вариант не казался чем-то вздорным и невозможным.

Довольно часто можно встретить утверждение, что английские короли не могли унаследовать французский трон из-за того, что этому препятствовал древний закон, который управлял жизнью французов, а перед тем ещё племенами франков, перешедших Рейн во времена упадка Римской империи и расселившихся на территории римской Галлии и давших ей своё имя, дошедшее до наших дней. Тогдашние франки делились на две ветви: салических франков и франков рипуарских. Вот эти самые салические франки и оставили в память о себе свод законов Lex Salica, записанный при первом франкском короле Хлодвиге в начале VI века. Салический закон — это преимущественно уголовный и уголовно-процессуальный кодекс, содержащий список штрафов за разнообразные проступки, провинности и преступления. Если кто из читателей интересовался отечественной историей и что-то знает о «Русьской правде» — своде законов Киевской Руси, то он уже имеет хорошее представление о том, чем был этот самый Салический закон, ведь «Русьская правда» — это почти аналогичный, пусть и зафиксированный на полтысячелетия позже (викинги времён Святослава или Владимира были не менее дикими, чем франки времён Хлодвига), свод племенного германского законодательства.

Есть и другие своды, дошедшие от других германских племён, расселившихся по развалинам западной части Римской империи: визиготы (они же вестготы) оставили по себе Визиготское право, бургунды — Бургундское право, причём они дошли до нас с более раннего времени, чем Салическое право. Но у этого последнего есть особенность: в отличие от Визиготского или Бургундского, в нём заметно очень мало влияния христианства или римской юридической традиции. Это неудивительно. Франки были среди германских племён, имевших меньший контакт с Римом, позже переселившихся на римский берег Рейна, и на сто — полтораста лет позже принявших христианство. Хотя Салическое право было записано уже по латыни, но до этого оно передавалось устно из поколения в поколение, и даёт представление о жизни германских племён в начале тысячелетия, жизни гораздо более простой и примитивной, чем общество и государство позднего Средневековья.

Помимо уголовных статей, Салический закон содержит некоторое количество положений из гражданского права, и среди них статью, согласно которой дочери не имеют права наследовать землю. Но оно ничего не говорит о наследовании королевского титула не в последнюю очередь потому, что эта проблема просто не возникала в том обществе, в котором возникло Салическое право.

Когда Генеральные штаты 1317 года провозгласили, что «женщина не может наследовать королевство Франции», то никакой ссылки на законы Франции не было приведено. Тогда трон получил дядя покойного короля-младенца Иоанна І Филипп V, брат отца Иоанна Людовика Х, а дочь Людовика принцесса Жанна была отстранена от трона. До этого проблема женского наследования короны просто не возникала. С конца Х века каждый король Франции мог в момент смерти передать корону своему сыну, и хотя никак не закреплённый в законе этот обычай стал восприниматься как естественный и самим собой разумеющийся.

В 1322 году решение отстранить уже дочерей Филиппа V от престола было принято легко, несмотря на то, что вопросов об их законном рождении, в отличие от такового у Жанны, не возникало вовсе. В 1328 году необходимость отсечь от трона ближайшего родственника покойного короля по мужской линии (вопрос о том, что женщина не может наследовать корону, в этом случае не стоял) привела к тому, что, ссылаясь на «всеобщий обычай королевства», было сформулировано следствие из предыдущего решения, а именно, что происхождение от дочери французского короля также не даёт повода претендовать на французский королевский престол. Но и на этот раз ссылки на конкретный закон приведено не было.

Французский хронист (летописец) Жан Фруассар через полвека написал:

Поэтому после смерти Карла, последнего из трёх (сыновей Филиппа Красивого), двенадцать пэров и все бароны Франции не передали страну Изабелле, его сестре, которая была также королевой Англии, потому что они изрекли и стояли на своём, и стоят на том до сей поры, что государство французское столь благородно, что не может отойти к женщине, и соответственно не может отойти ни к Изабелле, ни к королю Англии, её старшему сыну: поскольку они установили, что сын женщины не должен иметь никаких прав наследования своей матери, поскольку они объявили, что мать не имеет таковых прав.

Попытки подвести железобетонную юридическую базу под свершившийся факт делались на протяжении XIV и XV столетий. В 1358 году в библиотеке королевской усыпальницы в Сен-Дени, в северном пригороде Парижа, был обнаружен текст давно и прочно забытого Салического закона. Учёный монах Ришар Скотт с огромной радостью обнаружил в нём статью о запрете женщинам наследовать землю, и на этом основании построил аргумент в защиту отстранения Эдуарда Английского от французской короны. Помимо замшелого германского обычая, в защиту статуса-кво привлекались также римское и церковное право (на тот момент составлявшие практически единое целое) на том основании, что положение короля сакрально и является сродни положению священника.

В августе 1374 года уже король Карл V издал ордонанс (указ) об установлении возраста королевского совершеннолетия в четырнадцать лет. В соответствии с этим ордонансом была провозглашена отмена выборности короля (что тоже являлось многовековым обычаем — как видим, если старинный закон неудобен, его вполне можно отбросить), право престолонаследия закреплено за старшими сыновьями или ближайшими потомками мужского пола, новый король должен был вступать в свои права с момента смерти предшественника, и его право на коронацию объявлялось неоспоримым. В развитие норм ордонанса 1374 года сначала актом следующего короля Карла VІ в 1392 году, а затем эдиктом Парижского парламента (несмотря на название, это был не представительский орган управления государством, а Верховный суд, власть которого распространялась почти на всё, но всё же не на всё королевство) от 1407 года постановлялось, что наследник престола провозглашается королем сразу же после смерти предыдущего короля и немедленно коронуется невзирая на возраст.

Ссылка на Салическое право появилась только в 1410 году в трактате, направленном против претензий на французский престол, выдвинутых в новом раунде Столетней войны новым королём Англии Генрихом ІV. В первой четверти того же века французские юристы сформулировали чисто правовую концепцию передачи королевской власти, в соответствии с которой передача короны происходит только по праву, то есть по Салическому закону:

Корона Франции ни наследственна, ни выборна, поскольку никто не выбирает короля. Её преемственность другого рода, установленная правом, то есть обычаем королевства… Ведь короли Франции никогда не имели обычая распоряжаться королевством по завещанию, и преемственность обеспечивалась силой одного лишь обычного права… а потому старший сын короля или другой преемник не может быть назван собственно наследником того, кому является преемником; это простая, а не наследственная преемственность, осуществляющаяся в силу обычая, по которому и передается корона.

Именно на основе этой юридической эквилибристики был создан «Салический закон престолонаследования», нашедший использование во многих королевских домах Европы. В следующем столетии, после окончания Столетней войны, его псевдодревность использовалась разработчиками теории королевской власти, и он рассматривался как фундаментальный закон королевства. В 1593 году, в ходе очередного династического кризиса, угасания мужской линии уже на этот раз династии Валуа, именно Салический закон стал барьером, преградившим путь к престолу испанской инфанте Изабелле, внучке короля Франции Генриха ІІ и племяннице трёх сменивших его на престоле королей. Не помогло даже то, что инфанта была требуемой, католической веры, в отличие от её основного соперника. По иронии судьбы Салический закон, имевший корни ещё в дохристианском франкском обществе, одержал верх даже над предпочтениями католической церкви и самого Папы Римского. Вспомним ещё одну, наверняка хорошо известную многим читателям, литературную историческую эпопею — романы Александра Дюма-отца о Генрихе Наваррском («Королева Марго», «Графиня де Монсоро» и «Сорок пять»). Именно главный герой этой эпопеи стал в итоге получателем выгоды от закона, изобретённого за двести лет до его появления на свет. Впрочем, перейти в католическую веру Генриху Наваррскому всё же пришлось.

Даже император-революционер Наполеон Бонапарт включил Салический закон о престолонаследовании в свой кодекс, и этот закон действовал во Франции до 1883 года. Этот же принцип заимствовали многие германские государства. Напротив, в Англии, Шотландии (вспомним, как во второй половине XVI века на престолах этих королевств оказались королева Елизавета Первая и королева Мария Стюарт), королевствах Скандинавии, а также в Неаполитанском королевстве на юге Италии при Анжуйской династии (конец ХІІІ — середина XV веков) такого принципа не было вовсе. Не было его и в Испании, которую объединили королева Кастилии Изабелла и король Арагона Фердинанд. Только первый король Испании из новой династии Бурбонов (праправнук Генриха Наваррского, первого короля из династии Бурбонов во Франции) Филипп V (нам уже встречался Филипп V, но тот был французским королём, и жил за сотни лет до этого Филиппа V) ввёл вариант Салического закона своим указом в 1713 году. Но и этот указ был позже отменён (что, кстати, привело в XIX веке к нескольким революциям и гражданским войнам в его королевстве).

Если, зная историю Европы, немного поразмышлять, то можно прийти к довольно неожиданному и весьма серьёзному обвинению в сторону Салического закона, и автор не имеет в виду его мизогинию и дискриминацию по признаку пола (что, конечно же, само по себе никуда не годится). Но ему в вину можно вменить не только Столетнюю войну, но и гораздо более близкие к нам две мировые войны прошлого века. Если отбросить всю шелуху, то главной причиной обеих войн была возникшая в центре Европы большая и могущественная единая Германия, которая боролась, по мнению её элиты, за подобающее ей «место под солнцем». Важным этапом на пути к созданию такого государства стала победа центра новой Германии — Пруссии — в войне 1866 года против союза Австрийской империи и малых государств Германии. Одним из наиболее важных таких государств был Ганновер (сейчас федеральная земля Нижняя Саксония на севере Германии). На протяжении более ста лет его трон занимали монархи Британии (в её истории этот период так и называется — период Ганноверской династии). Но в 1837 году, когда покойного короля Британии и Ганновера Вильгельма ІV сменила на британском троне его племянница, юная королева Виктория, в Ганновере, в свод законов которого вошёл Салический закон о престолонаследовании, на престол вошёл младший брат Вильгельма.

В альтернативной вселенной, где Виктория стала бы королевой обоих королевств, Пруссия не решилась бы вступить в войну ещё и против Британии, а если бы решилась, то с большой вероятностью потерпела бы поражение, и уж во всяком случае не проглотила бы Ганновер без остатка, как произошло в реальности. И уж совершенно точно, что в альтернативной вселенной без единого Германского государства, доминирующего на всём континенте, не произошло бы того, что иногда историки называют «Европейской гражданской войной 1914–1945 годов». Вот так, иногда решения, принятые, исходя из прагматических и сиюминутных соображений, могут влиять на события, отстоящие от них на сотни лет во времени и сотни и тысячи километров в пространстве.

Читатель, который учился в советской школе, если только он не интересовался историей, скорее всего помнит о сражениях Столетней войны только то, что застряло в голове из учебника по истории средних веков для 6 класса Агибаловой и Донского:

Английское войско было организовано лучше французского. Кроме феодальной конницы, у англичан была многочисленная дисциплинированная пехота. Она состояла из свободных крестьян, которые частично сохранились тогда в Англии. Оружием пехотинца был большой лук. Лучники пускали стрелы на 600 шагов, а на 200 били наверняка, пробивая насквозь рыцарские доспехи. Во французском войске преобладала рыцарская конница. Рыцари не признавали дисциплины, в бою каждый из них старался выделиться личной доблестью. Пехота состояла из чужеземных наемников. Рыцари относились к пехотинцам с презрением.

Война велась на территории Франции. С cамогo начала войны французские феодалы терпели поражения. В 1356 году пpoизошла битва у города Пуатье к югу от Луары. Французы имели численный перевес, но они действовали разрозненно. Вырываясь вперед, рыцари нарушали строй и мешали друг другу сражаться. Под тучами стрел английских лучников смешались ряды французской конницы. Французы были полностью разгромлены. В плен к англичанам попали самые знатные феодалы вместе с королём.

Рядом с этим текстом помещена картинка «Битва времен Столетней войны. Гравюра XV века» с таким сопровождающим текстом: «Под натиском английских лучников (справа) смяты ряды французских наёмников (слева). Французские рыцари избивают своих отступающих пехотинцев, но сами попадают под меткий обстрел англичан» Впрочем, сама миниатюра из средневековой хроники изображает эпизод из другого победного для англичан сражения, за деcять лет до Пуатье — при Креси, не упоминающегося в учебнике (правда, в постсоветских редакциях учебника, так сказать, восстановленного в правах и удостоенного упоминания).

В следующей главе упомянута, но без каких бы то ни было подробностей, победа англичан при Азенкуре в 1415 году. Подразумевается, что за полвека французские рыцари не поумнели. Тут даже не знаешь, с чего начать, настолько «смешались в кучу кони, люди».

Начнём, пожалуй, со сравнения потенциалов воюющих сторон, так как у многих читателей, чьё знакомство с предметом ограничивается воспоминаниями о школьном курсе истории средних веков, на который накладываются представления о современном положении этих стран, нередко создаётся впечатление, что из двух противников сильнее была именно Англия. Как иначе ей удалось так часто громить французские армии?

Англия в то время была по сравнению с Францией бедной, преимущественно сельскохозяйственной страной, население которой в основном было сосредоточено в средней и южной Англии. Лишь Лондон с его сорока-пятьюдесятью тысячами жителей мог хоть как-то сравниться с городами континентальной Европы, такими как Гент, Брюгге, Венеция, Флоренция, Париж и Рим, население которых превышало пятьдесят тысяч. Остальные города королевства имели население в лучшем случае несколько тысяч человек. В семнадцати больших городах с епископскими кафедрами, и ещё в десятке больших городов без собственного епископа проживало сто тысяч налогоплательщиков, или около двухсот тысяч жителей, шесть-семь процентов населения страны. Ещё в двухстах городках (многие из которых имели около сотни домов, но зато имели право устраивать рынки) проживало ещё четыре сотни тысяч королевский подданных. Всего около двенадцати процентов англичан были жителями малых и больших городов, остальные жили в сельской местности.

Основной статьей дохода страны была шерсть, от поставок которой зависела промышленность Италии, Франции, Германии, а также Нидерландов. Англия в свою очередь тоже зависела от торговли шерстью, приносившей значительные доходы. Эта торговля ежегодно приносила стране доход в 220 тысяч тогдашних фунтов стерлингов, которые для сравнения с современной денежной единицей того же наименования нужно умножить приблизительно на 1200. Королевская казна из этой суммы получала тринадцать тысяч фунтов, что составляло около половины годового дохода монарха.

Власть короля была ограничена парламентом, куда входили представители аристократии, епископата католической церкви в стране, рыцарства и городов. Сила парламента была подтверждена совсем недавно, в 1327 году, при уже упоминавшейся детронизации короля Эдуарда ІІ. С 1297 года основные налоги на недвижимость могли вводиться только с согласия парламента, а с 1322 года под его контроль было поставлено королевское законодательство. Влияние английского парламента было гораздо сильнее в жизни страны, чем влияние аналогичных представительных собраний в соседних королевствах. Но это компенсировалось налаженным административным королевским аппаратом и политическим единством страны, что позволяло молодому (двадцатипятилетнему на момент начала войны) и энергичному королю Эдуарду ІІІ использовать все ресурсы своего королевства.

Франция в первой половине XIV века была одним из сильнейших королевств Европы, с населением между двенадцатью и шестнадцатью миллионами человек — в два-три раза большим, чем население Англии (между четырьмя и шестью миллионами). Стопятидесятитысячный Париж мог свысока смотреть на провинциальный Лондон. Франция была богатой страной, с сильнейшей экономической, политической и культурной позицией в католической Европе. Начиная с рубежа столетия, папы римские фактически выполняли желания французских королей. Французские кардиналы имели большинство в кардинальском конклаве, избиравшем Папу, и регулярно избирали на папский престол — находившийся в Авиньоне на реке Роне, окружённом со всех сторон владениями короля Франции — очередного французского кардинала.

Однако, в отличие от его соперника, административный аппарат французского монарха был менее эффективным. Хотя король напрямую контролировал две трети территории страны, остальная треть принадлежала его вассалам, могущественным аристократам, с чьими желаниями и капризами королю приходилось считаться. Его власть, как и в Англии, ограничивали Генеральные штаты — собрание представителей духовенства, рыцарства и горожан — их согласия необходимо было добиться, если король хотел ввести новые налоги, например, налог на движимое имущество. В принципе, это было не так уж и плохо с точки зрения монарха. Внешний враг, как известно, часто сплачивает против себя население угрожаемой страны. Кроме того, король имел возможность использовать заседания Генеральных штатов в пропагандистских целях, преподнося представителям сословий собственную версию причин и хода войны. Тем не менее, согласие Генеральных штатов нужно было получить. А это далеко не всегда удавалось.

Впрочем, французский король мог вводить особый налог для защиты королевства без необходимости консультироваться с собранием представителей его подданных. К тому же королевские владения приносили ему ежегодно двадцать шесть тонн серебра в доходах. Король Англии мог распоряжаться лишь годовыми пятью тоннами серебра со своих собственных владений, и поэтому намного сильнее зависел от количества собираемых в его государстве налогов.

У Франции было ещё одно важное преимущество. Её отделял от Англии пролив Ла-Манш (да, была ещё английская Гасконь, но её от Англии отделяло ещё более длительное и опасное морское путешествие). Английскому королю, чтобы вести войну за французский трон, нужно было сперва переправить свою армию на континент. При этом у французской короны был собственный сильный военный флот. К тому же на помощь Франции мог прийти её союзник — итальянская торговая республика Генуя, со своим собственным большим и испытанным в боях флотом. В то же время английский король собственного военного флота не имел и мог рассчитывать только на то, чтобы реквизировать купеческие суда для несения боевой службы, предварительно переоборудовав их. Это означало, что реквизированные корабли не смогут участвовать в транспортировке во Фландрию английского экспорта — шерсти, тем самым снижая размеры английской внешней торговли, а вместе с ней и доходов королевской казны, которые весьма и весьма от неё зависели.

Наконец, военный союз между Францией и Шотландией обеспечивал необходимость для английского монарха держать на севере страны существенный военный контингент, на случай нападения со стороны шотландцев.

В начале XIV века французская армия была реорганизована с целью усиления королевской власти. Эти преобразования стали результатом войны с фламандскими повстанцами, завершившейся победой Франции в 1328 году. К моменту начала Столетней войны армия короля Филиппа VІ насчитывала примерно 20–25 тысяч человек, но в случае необходимости ее численность могла быть увеличена вдвое. В 1339 году под знамёнами короля Филиппа было полсотни тысяч воинов, и ещё двадцать тысяч было мобилизовано для службы на французских боевых кораблях.

Поскольку по численности населения Англия уступала Франции более чем вдвое, король Эдуард не мог созвать такую же большую армию. В том же 1339 году он пересёк пролив Ла-Манш со всего лишь четырьмя с половиной тысячами солдат. Конечно, он мог рассчитывать — но на другом театре военных действий — на своих гасконских подданных, которые могли выставить от четырёх до семи тысяч бойцов. Также ему на помощь могли прийти города Фландрии, с трудом мирившиеся с недавним подчинением французским королём, а также некоторые князья из территорий Священной Римской империи — проще говоря, немцы. Без этих внешних союзников рассчитывать на победу над Францией было бы сложно.

Ядром как английской, так и французской армий были латники, которые могли быть как рыцарями, так и наёмниками из неблагородных сословий. В середине XIV века рыцари в качестве защитного вооружения носили кольчугу — рубаху, сплетённую из железных колец, каждое из которых было соединено с четырьмя соседними. Такая кольчуга весила около пятнадцати килограммов. Весь этот вес приходился на плечи воина. Кольчуга надевалась поверх стёганой куртки и закрывала рыцаря от шеи (хотя иногда делались кольчужные капюшоны, так называемые хауберки) до колен. Ноги были защищены кольчужными же чулками. Голову прикрывал железный шлем: либо открытый, либо с откидывающимся забралом. и в этот период обычно имевший остроконечную форму. XIV век стал началом появления пластинчатого доспеха, достигшего апогея развития через сто пятьдесят лет, и пока что только отдельные железные пластины дополняли кольчугу: нагрудная кираса, а также элементы защиты конечностей. Появившийся позже полный пластинчатый доспех мог иметь массу свыше тридцати килограммов, но этот вес был распределён по всему телу.

Иногда встречающиеся суждения о неповоротливости рыцарей (не могли подняться, если упали, на коня их приходилось сажать, поднимая на канатах и тому подобное) являются мифами. Рыцари в полном вооружении вполне могли вскакивать в седло своих весьма дорогих, иногда стоивших целое состояние боевых скакунов, могли ходить и бегать, и тем более сражаться врукопашную. Надо сказать, что существовали и очень тяжелые доспехи, в которых, действительно, было почти невозможно пошевелиться. Но это были доспехи для рыцарских турниров, так сказать, спортивный инвентарь, а не боевое оружие.

Конные рыцари обеспечивали армии элемент мобильности. Они могли действовать как конница: совершать рейды на территорию врага, в сражениях атаковать вражеский строй, и особенно — преследовать врага, бегущего с поля боя, превращая неудачу в полный разгром. Но довольно часто рыцари верхом лишь передвигались к месту битвы, а во время сражения спешивались и сражались с противником в пешем строю. Оружием рыцарей был прямой длинный меч, который также служил символом статуса рыцаря. Если латник сражался верхом, то был вооружён трёхметровым копьём-лансом. Иногда в схватках верхом рыцари использовали боевые топоры (известен эпизод в начале сражения при Баннокбурне в 1314 году, когда шотландская армия разгромила превосходящую её по численности армию английского короля Эдуарда II: шотландский король Роберт Брюс в единоборстве сразил боевым топором английского рыцаря, устремившегося на короля с лансом наперевес). В рукопашной схватке в пешем строю рыцари использовали и большие боевые топоры и боевые молоты — рубящие и ударно-дробящие инструменты убийства, насаженные на двухметровые древка.

Но рыцари были лишь ядром армии, а не всей армией. Обе воюющие стороны дополняли латников-рыцарей наёмной пехотой. У англичан такой пехотой главным образом были лучники. Надо сказать, что лучники могли быть и конными, вооруженными помимо лука ещё и копьём, и способные сопровождать конных рыцарей в их рейдах по территории врага. Но наиболее многочисленными были пешие лучники, вооружённые длинными простыми (то есть сделанными из одного куска дерева) луками длиной от 170 см до 2 м и с силой натяжения между сорока и пятьюдесятью килограммами. Англичане познакомились с этим точным и эффективным оружием во время своих войн по покорению Уэльса. Для них очень неприятным сюрпризом оказалось, что стрела из такого лука может насквозь пробить, например, церковную дверь. Английские монархи оценили возможности длинного лук, и законодательно постановили, что все мужчины в их владениях обязаны по воскресеньям упражняться в стрельбе из длинных луков в цель. Каждая деревня, стоило королю объявить, что он собирает войско для нового похода, была обязана выставить по крайней мере одного лучника. В сражении лучник имел в колчане до двух дюжин стрел, каждая длиной в три четверти метра, и мог выпускать их со скоростью до десяти в минуту. Отряд лучников мог буквально закрыть стрелами небо. Длинный лук бил на расстояние около ста пятидесяти метров, а начиная с шестидесяти метров мог пробивать рыцарские кольчуги.

Не надо думать, что французы не уделяли внимания дальнобойному оружию. Им также был известен длинный лук, но они предпочитали использовать арбалет, короткий мощный лук, смонтированный на ручном станке и натягивающийся с помощью разнообразных механических приспособлений, самым простым из которых был крюк, подвешенный к поясу арбалетчика, за который он должен был зацепить тетиву, чтобы натянуть её и таким образом взвести арбалет, распрямившись из согнутого положения. По мере роста мощи арбалетов были придуманы системы рычагов или лебёдок для натяжения тетивы. Стрелять из арбалета было легче, он бил точнее, и обучиться стрельбе из арбалета было гораздо быстрее, чем стрельбе из длинного лука. Арбалет был обычным оружием городских ополчений на континенте. Однако это оружие имело свои недостатки. Арбалет был тяжелее лука и стрелял медленнее из-за более сложного и долгого натяжения тетивы, не быстрее четырёх раз в минуту, а обычно лишь один — два раза. Очень часто арбалетчики стреляли из-за больших щитов-павез, у которых имелся упор, позволявший ставить их на землю. Такие щиты обеспечивали определённую защиту от стрел противника на то время, пока арбалетчик приводил своё оружие в боевое положение.

У обеих противоборствующих сторон были и другие виды пехоты, вооруженные не метательным, а ударным оружием: копьями, разными видами алебард, топорами, молотами, разнообразным клинковым оружием. Кроме того, как лучники, так и арбалетчики носили мечи и другое оружие, и могли пользоваться им в бою при необходимости.

Победа английских армий в трёх наиболее известных сражениях Столетней войны (и во многих других) была основана на том, что именно они, а не французы (почти до самого конца войны) научились эффективно использовать все компоненты своей армии и обеспечивать их взаимодействие для достижения максимального тактического эффекта, усиливая сильные стороны каждого рода войск и компенсируя их слабые стороны. Лучники своим дождём стрел могли расстроить оборонительные порядки противника или атаку его конницы, убивая и нанося раны как людям, так и лошадям (что было особенно важно в противостоянии великолепной французской рыцарской коннице). Лошадь, тем более рыцарский боевой скакун — это крупное и сильное животное, и его нелегко убить одной стрелой. Однако рана от стрелы, даже неопасная, причиняла им сильную боль, пугала, приводила к панике, и обезумевшие от боли животные вполне могли понести на ряды своих же солдат, расстраивая их и даже нанося потери.

С другой стороны, в обороне спешенные английские рыцари составляли главную силу оборонительного строя, вынося на себе главный удар противника. Поддержка в рукопашной от лучников и других пехотинцев давала возможность выиграть время для того, чтобы при необходимости рыцари могли вскочить на своих коней для нанесения завершающего удара по противнику и преследования его.

Ко времени первой из рассматриваемых битв — при Креси — война шла уже десять лет. Если в первые годы французы добились некоторых успехов, то в 1340 году их флот был наголову разбит англичанами. Это обеспечило безопасность коммуникаций между Англией и её армиями во Франции, но не привело к иным решительным результатам. По истечении заключенного перемирия король Эдуард в 1346 году собрал армию для вторжения на континент. Армия вторжения собралась весной этого года в морском порту Портсмут на южном побережье Англии. 12 июля того же года король высадился на побережье Франции, на полуострове Котантэн в Нормандии (совсем недалеко от побережья, где через 598 лет далёкие потомки его солдат — британские, канадские и американские войска — начнут освобождение Западной Европы от нацистов) с армией, состав которой специалисты называют между семью и пятнадцатью тысячами воинов.

Город Кан, крупный центр герцогства Нормандия (в кафедральном соборе которого до сих пор покоятся останки первого короля Англии из Нормандской династии, Вильгельма Первого, получившего прозвище Завоевателя), был взят в осаду и пал ровно через две недели после высадки, 26 июля 1346 года. Гарнизон и жители оказавшего сопротивления города не могли ждать пощады от врага — и три тысячи было предано мечу во время разорения города. Затем Эдуард решил взять столицу Нормандии — Руан, но обнаружил, что мосты через реку Сену, на другом берегу которой лежал этот город, разрушены. Тогда король со своей армией двинулся по южному берегу Сены, всё ближе подходя к Парижу. Но у него не было никакой возможности взять в осаду крупнейший город Западной Европы, тем более, что у короля не было в его обозе осадных орудий, необходимых для серьёзной осады. Кроме того, недалеко находилась армия его соперника — французского короля Филиппа VІ. Поэтому, полюбовавшись столицей врага, король Эдуард ограничился разорением его окрестностей (несмотря на то, что это была, по его же заявлениям, столица королевства, принадлежавшего ему по праву) и, найдя мост, который можно было кое-как отремонтировать, 16 августа 1346 года форсировал Сену и повернул на север. Французская армия следовала за ним на некотором отдалении. Силы французов превосходили армию Эдуарда весьма существенно, и фактически английская армия пыталась ускользнуть от противника.

Английская армия 24 августа 1346 года форсировала вброд реку Сомму (печально знаменитую кровавым сражением в её окрестностях во время Первой мировой войны, ровно через пятсот семьдесят лет). Армия короля Филиппа в тот же день перешла Сомму недалеко у её устья, у города Абвиля, где в 1940 году вышли к Ла-Маншу немецкие танки, отрезав полумиллионную группировку союзных войск после прорыва французского фронта. Через два дня англичане стали лагерем недалеко от маленького городишки под названием Креси на холме на правом берегу речушки с коротким именем Мэ. Это была территория графства Понтьё, до войны находившегося под властью Эдуарда, но с её началом захваченная французами. Тем не менее английская армия могла считать, что защищает свою территорию.

Эдуард знал, что французы совсем близко, и подготовился к обороне. Тыл английской армии защищал лес, телеги обоза прикрывали его позицию с флангов. Мельница на холме стала отличным наблюдательным и командным пунктом. Если бы противнику вздумалось атаковать, им пришлось бы взбираться из долины речушки и примыкающего к ней пологого оврага в горку.

Английский полководец выстроил свою относительно небольшую (от одиннадцати до пятнадцати тысяч бойцов) армию в боевой порядок, ранее с успехом опробованный против шотландцев. Три баталии (отряда) спешенных латников-рыцарей (две с половиной — три тысячи) составляли основу оборонительной линии, а с обоих флангов их прикрывали отряды лучников. Их у Эдуарда было пять или шесть тысяч пеших и до трёх тысяч конных лучников. Помимо этого, английская армия включала от двух до трёх тысяч пеших копейщиков. Авангардом (передовой баталией) командовал старший шестнадцатилетний сын короля Эдуарда, тоже Эдуард, принц Уэльский. Разумеется, командование у него было скорее номинальным, а решения принимали назначенные ему в помощь королём советники — граф Нортхэмптон и граф Уорик. Второй баталией командовали графы Арундел и Хантингтон, и последней, резервной баталией командовал сам король. Известно также, что англичане использовали в воспоследовавшем сражении несколько бомбард — ранних пушек (это первый зафиксированный случай применения артиллерии в полевом сражении в Европе).

Эдуард, зная, что противник близко (действительно, разведывательный отряд из четырёх французских рыцарей уже был замечен вдали, изучая позицию англичан), объехал своё войско, воодушевляя бойцов перед боем, после чего, поскольку солнце уже перевалило за полдень, солдаты перекусили и прилегли отдохнуть, пока была такая возможность. Но при этом они не забыли укрепить свою позицию. По словам автора середины XIV века Джеффри ле Бэйкера:

Англичане же, напротив, воззвав к Матери Христа, и освятив день субботний постом, быстро выкопали многие ямы в земле перед своими рядами, один фут глубиною и такого же размера шириною, чтобы если на них будет чрезмерно сильно напирать французская конница, кони бы об эти ямы споткнулись.

Король Филипп, узнав о расположении противника, решил встать лагерем на ночь и атаковать наутро следующего дня, поскольку солнце уже клонилось к закату. Но имея под своими знамёнами тридцатитысячную армию, из которой по крайней мере треть, а то и две трети составляли конные рыцари, он как командующий оказался не на высоте. Длинная растянутая колонна французов постепенно стягивалась к ставке Филиппа, создавая толчею и беспорядок. Беспорядок только усиливался тем, что, для того чтобы атаковать английскую позицию, французским походным колоннам приходилось разворачиваться под девяносто градусов на ограниченном пространстве. (Эдуард, действительно, хорошо выбрал свою позицию!) Рыцари рвались в бой, и у короля не было возможности их удержать. Поэтому он приказал входившим в состав его войска генуэзским арбалетчикам выдвинуться вперёд и завязать бой с англичанами, чтобы под их прикрытием развернуть свою многочисленную рыцарскую конницу.

Было уже пять часов пополудни, и генуэзцы весьма устали, идя маршем весь день. Обоз, в котором везли их большие щиты-павизы, из-за которых они обычно обстреливали противника, отстал. Подчиняясь приказу короля, они, тем не менее, пошли в бой, и подошли к английским шеренгам приблизительно на две сотни метров. Здесь (во всяком случае, согласно более поздним свидетельствам) разразилась короткая гроза с сильным ливнем, намочившая тетивы арбалетов и таким образом (опять-таки, если верить этим свидетельствам) снизившая их дальнобойность. Эффективность генуэзских арбалетов оказалась невелика, в отличие от английских длинных луков. Арбалетчики, оказавшись под новым ливнем — на этот раз из почти метровых английских стрел — были вынуждены, понеся большие потери (погиб, в том числе, их командир Оттоне Дориа), отойти на безопасное расстояние. Но теперь прямо через их ряды, давя и разгоняя ударами мечей (за якобы проявленную трусость), пошли в атаку на англичан французские рыцари.

Джеффри ле Бэйкер писал об этом так:

Когда они увидели, что их арбалетчики не наносят урона англичанам, французские латники вскочили на своих молодых боевых коней и резвых скакунов и поскакали через ряды арбалетчиков, количеством до семи тысяч, отделявших их от англичан, давя их под копытами своих коней и самонадеянно поспешая вперёд, чтобы показать англичанам свою отвагу.

Филипп VІ полностью потерял управление своей армией. Вместо того, чтобы собрать своих рыцарей в один кулак и организовать скоординированную атаку, он оказался вынужден позволить подходившим рыцарям прямо с марша атаковать противника отдельными отрядами «по мере готовности». Первыми, добивая своих же отступающих арбалетчиков, отважно поскакали на врага рыцари Карла ІІ, графа Алансонского. Но их ряды при этом оказались расстроенными, и когда на них обрушился дождь английских стрел, раня и убивая лошадей и рыцарей, атака захлебнулась. Рыцарей, упавших с понёсших лошадей и оглушенных падением, или придавленных раненной лошадью, добивали английские пехотинцы. Три английские пушки своим грохотом и зловонным дымом добавляли смятения непривычным к их залпам лошадям.

Уильям Шекспир в одной из своих исторических пьес «Эдуард ІІІ» (она не всегда входит в список его сочинений, так как считается, что не весь текст принадлежит Шекспиру) так представил этот эпизод сражения в словах французского герцога, обращающегося с плохими известиями к своему королю:

Герцог Лотарингский

Упоминает об этом эпизоде и Морис Дрюон в шестой книге своей эпопеи, «Лилия и лев»:

Отголоски битвы при Креси дошли даже до Сиены. Сиенцы знали, что король Франции послал своих ратников в атаку, не дав людям передохнуть после утомительного перехода в пять лье, и что французские рыцари, обозленные на эту пехтуру, двигавшуюся еле-еле, пошли в атаку сквозь свои же собственные войска, смяли их, опрокинули, потоптали копытами коней, а затем полегли сами под перекрестной стрельбой английских лучников.

Было бы, однако, неправильным считать, что французские рыцари просто побежали. Следующая атака французов, которую возглавляли король Чехии Иоанн Люксембургский, король Майорки Иаков ІІІ и герцог Лотарингский, достигла линии спешенных рыцарей английского авангарда под командованием юного принца Уэльского. Завязалась ожесточённая рукопашная схватка, в которой англичанам пришлось нелегко. Уже упоминавшийся французский летописец Жан Фруассар оставил рассказ о том, что командиры отряда принца Уэльского (Нортхэмптон и Уорик) послали к королю Эдуарду, наблюдавшему за сражением с каменной мельницы на возвышении, сэра Томаса Нориджа с просьбой о подкреплении:

Тогда король сказал: «Убит ли мой сын, или повержен наземь?» «Нет, сир, — ответствовал рыцарь, — но тяжко ему приходится, отчего имеет он нужду в Вашей помощи». «Что же, — сказал король, — возвращайся к нему и к тем, кто послал тебя сюда, и скажи им, чтобы более ко мне не посылали, пока сын мой жив. Так же скажи им, что его задача в сей день заслужить свои шпоры (знак рыцарского звания), ибо коли будет на то воля Божия, я желаю этот день и час во славу ему и тем, кто с ним».

Французы пятнадцать раз атаковали позиции англичан, причём последняя атака проходила в полной тьме, после захода солнца. Но все их атаки были отбиты. Сам король Филипп был ранен стрелой в шею, и конь под ним был убит стрелой. Когда он пытался собрать своих воинов в последнюю атаку, возле королевского знамени оставалось лишь шестьдесят рыцарей, все прочие были либо убиты, либо бежали. Наутро Эдуард ІІІ приказал сосчитать тела, покрывавшие долину и склон холма перед английской позицией. Согласно этому счёту, полторы тысячи французских благородных рыцарей, включая герцога Лотарингского и одиннадцать графов, полегло в сражении, не считая десяти тысяч солдат простого звания, тогда как у англичан полегло менее двух сотен. Король Чехии (или же Богемии) был найден умирающим в окружении своих мёртвых рыцарей. Он был стар и слеп, и приказал пристегнуть своего коня между двумя своими рыцарями, чтобы они направили его в гущу боя. Принц Уэльский был так поражён таким проявлением рыцарской отваги, что в память о короле Иоанне взял себе по праву победителя его эмблему — три белых пера страуса — и девиз Ich dien («Я служу» по-немецки). И эмблема, и девиз используется принцами Уэльскими, включая нынешнего принца Чарльза, до наших дней.

Шекспир, разумеется, не мог пройти мимо этого эпизода:

Об осаде Кале, завершившей эту кампанию Эдуарда ІІІ во Франции, речь пойдёт позже. Мы же перенесёмся на десять лет вперёд, когда принц Уэльский Эдуард смог уже вполне самостоятельно проявить свои таланты полководца. Именно тогда закрепилась его репутация блестящего и безжалостного воителя. В 1355 году он совершил дерзкий рейд (так называемую «шевоше») по южной Франции, опустошив огромную территорию и приведя в столицу английской Аквитании, Бордо, невиданный обоз с добычей. На следующий год принц решил предпринять новую шевоше, на этот раз на север, к полноводной реке Луаре. Эдуард рассчитывал встретиться там с другой английской армией под командованием богатейшего аристократа Англии Генриха, первого герцога Ланкастерского, которая должна была отправиться на собственный шевоше из Нижней Нормандии. 19 июня 1356 года к принцу Уэльскому прибыли подкрепления из Англии, и 4 августа того же года он отправился в поход. Но армии не встретились, так как поход герцога Ланкастерского пришлось ужать. Англичане рассчитывали на помощь от короля Наварры Карла — зятя нового французского короля Иоанна ІІ, находившегося с ним в размолвке. Но зять и тесть как раз нашли общий язык. Принц Эдуард (получивший прозвище «Чёрного принца», скорее всего из-за цвета своих доспехов) тем временем после пятидневной осады 4 сентября 1356 года взял город Роморантэн и направился вверх по Луаре, рассчитывая выманить из города Тур французский отряд, чтобы разбить его перед встречей с войсками герцога Ланкастерского. Узнав о том, что планы герцога изменились, принц решил повернуть обратно к Бордо, тем более что французский король, на какое-то время свободный от забот со своим вздорным зятем, получил возможность со всей своей армией выступить навстречу английской экспедиции. Французская армия выступила из Орлеана 8 сентября 1356 года.

Далее мотивы действий принца вызывают определённый спор среди историков. Традиционно считается, что он отступал перед превосходящими силами французов. Но есть группа исследователей, которые считают, что, напротив, Чёрный принц искал наиболее выгодное место для сражения. Как бы то ни было, 18 сентября 1356 года, выпавшего на воскресенье, англо-гасконская и французская армия вступили в контакт друг с другом, завязав стычки между своими разведывательными дозорами. Принц расположил свою армию возле местечка Нуайе, за восемь километров к югу от города Пуатье, где в знаменитом сражении 732 года франки остановили арабское вторжение в Европу.

Однако в тот день сражение не состоялось. Кардинал католической церкви Эли Талейран де Перигор (как видим, дипломатические способности тоже могут передаваться в роду — из того же рода происходил и знаменитый Шарль Морис де Талейран-Перигор — министр иностранных дел Франции при императоре Наполеоне и последних королях династии Бурбонов) добился однодневного перемирия, чтобы враждующие стороны могли вступить в переговоры. Кардинал по поручению Папы Римского занимался планированием очередного крестового похода, и взаимная вражда двух сильнейших католических государств явным образом шла вразрез с самой возможностью такого предприятия.

Позже обе стороны — как англичане, так и французы — утверждали, что перемирие не пошло им на пользу. Англичане утверждали, что за прошедшие сутки французы смогли подтянуть подкрепления и ещё более усилить численное преимущество над английской армией. У Чёрного принца под знамёнами было две тысячи лучников, три тысячи латников и рыцарей и около тысячи пехотинцев, среди которых, кстати, были и гасконские арбалетчики. Вряд ли его армия, с которой он рассчитывал совершить обычный грабительский рейд, а не искать генеральной битвы с королём Франции, насчитывала более семи тысяч бойцов. У французов же, скорее всего, было от десяти до двенадцати тысяч рыцарей, две тысячи всё тех же генуэзских арбалетчиков и две тысячи других пехотинцев — всего от пятнадцати до двадцати тысяч войска. Соотношение сил, таким образом, было для французов ещё более благоприятным, чем при Креси. И теперь речь о том, чтобы атаковать противника сходу, не шла ну просто совсем.

Со своей стороны, французы, оправдывая последовавшее поражение, утверждали, что англо-гасконское войско потратило день перемирия на то, чтобы хорошенько укрепить свои оборонительные позиции. Их защищали виноградники, изгороди и небольшая трясина с фронта, с тыла англичан прикрывал лес, с одного фланга холм, а с другого — телеги обоза.

Тем не менее, король Иоанн оказался в переговорах неуступчив, и требовал не менее, чем полной капитуляции от принца Уэльского. Сомнений в победе у французского короля не было. Когда Эдуард наутро 19 сентября 1356 года предложил продлить перемирие, никакого ответа не пришло, и в восьмом часу утра армии были готовы к сражению.

До сих пор продолжаются споры о том, искал ли сражения Чёрный принц или же, напротив, пытался увести свою армию от превосходящих сил французов под прикрытием упорной обороны своего арьергарда. Во всяком случае, первый манёвр части англо-гасконских сил под командованием Томаса Бичама, графа Уорика — отвод английского обоза подальше от сил врага — может служить подтверждением такому мнению. С другой стороны, исследователи, считающие, что принц стремился дать сражение, рассматривают этот манёвр как начало охватывающего манёвра. Но тогда зачем нужно было трогать обоз? Во всяком случае, если верить английскому хронисту Джеффри ле Бэйкеру, французы расценили этот манёвр как попытку уйти от сражения и решили послать в атаку свою конницу, чтобы добить отступавших.

Надо сказать, что французские военачальники, возможно, по совету шотландского рыцаря на французской службе, сэра Уильяма Дугласа (всего за французского короля под Пуатье сражались двести шотландцев), приняли решение, что основная часть рыцарей будет сражаться спешенными, тогда как меньшая их часть, около двух сотен, атакой верхом разгонит английских лучников. Конную атаку возглавили два маршала — Арно д’Одреэм и Жан де Клермон-Нель, виконт д’Онэ. Но, поссорившись в самом начале битвы, эти двое благородных рыцарей возглавили две нескоординированные атаки на разные фланги английского боевого порядка. Обе эти атаки оказались обойдёнными с фланга отрядами английских лучников и были отбиты, потеряв много лошадей и рыцарей, а главное — были убиты и Клермон, и Одреэм.

Свидетельства участников сражения говорят, что через десятилетие после Креси французские рыцари массово нацепили латные нагрудники на своих скакунов, и стрелы англичан «либо ломались на куски на этих твёрдых предметах, либо отлетали от них ввысь». Поэтому один из английских военачальников Джон де Вер, граф Оксфордский, приказал:

Он приказал пускать свои стрелы оттуда в задние части лошадей. Как только это было сделано, раненные боевые лошади вставали на дыбы, сбрасывали и топтали собственных ездоков, и затем, повернув назад, вызвали огромное замешательство среди французских благородных господ. Затем, как только лучники отогнали конницу, они вернулись на своё изначальное место и продолжили посылать стрелы прямо вперёд в бока французов.

Эта неудача не смутила короля Иоанна. Его армия по-прежнему имела огромное превосходство над противником, к тому же спешенные рыцари не предоставляли такой лёгкой мишени для английских стрел, как огромные боевые скакуны их товарищей. Обстрел длинных луков войска Чёрного принца не смог задержать наступление бронированной четырёхтысячной фаланги французов, тем более, что её медленный марш к позиции врага прикрывали огнём генуэзские арбалетчики. Вскоре началась рукопашная схватка между ними и английскими спешенными рыцарями главной баталии, которой командовал сам принц Эдуард. Ему на подмогу пришёл английский авангард графа Уорика. Все силы англичан, за исключением резерва из полтысячи конных рыцарей, были задействованы, и после тяжелого боя первая французская баталия под командованием дофина (наследника престола) Карла, герцога Нормандского, была вынуждена отступить. Но в сумятице дофин и рыцари его свиты ускакали слишком далеко в тыл, вызвав панику в рядах второй французской баталии из трёх тысяч спешенных рыцарей, которой командовал Филипп, герцог Орлеанский. Под действием паники этот отряд бежал с поля боя, оставив только третью баталию — самую большую, из шести тысяч рыцарей, под командованием самого короля. Это всё равно было почти столько же бойцов, сколько было под английскими знамёнами, поэтому Чёрный принц с большим трудом удержал своих бойцов от преследования бегущей второй баталии. Это бы расстроило его собственные ряды и сделало его армию лёгкой добычей французов.

Истощённые боем англо-гасконцы теперь готовились принять на себя удар свежих сил французских рыцарей. Принц Эдуард дал приказ основной части армии двинуться навстречу врагу, и приказал своему гасконскому соратнику Жану де Грейи, капталю де Бюшу, вместе с полутора сотнями конных рыцарей и конных лучников совершить широкий обходной манёвр в тыл рыцарям короля Иоанна.

Сначала удача благоприятствовала французам, и они заметно потеснили рыцарей Чёрного принца. Но им на подмогу пришли вернувшиеся из преследования бежавшей второй баталии герцога Орлеанского воины графа Уорика, ударившие во фланг французам. В это же время им в тыл ударил конный отряд де Бюша. Несмотря на ожесточённое сопротивление, во время которого много французских рыцарей было убито, войско короля Иоанна оказалось разгромлено, а сам он, вместе со своим младшим сыном Филиппом оказался в плену.

Уильям Шекспир так изображает эту сцену в «Эдуарде ІІІ» (надо отметить, что здесь он широко пользуется свободой художника и заменяет реально пленённого принца Филиппа на дофина Карла. Впрочем, вся эта пьеса состоит из подобных комбинаций и альтераций реальности для достижения нужного автору художественного и драматического эффекта):

Однако за последующие полвека (когда именно и как — об этом речь ещё пойдёт в следующих главах) почти все из английских завоеваний во Франции были утеряны. Но через шестьдесят лет после сражения при Пуатье, в 1415 году, английская корона увенчала голову нового молодого и энергичного короля Генриха V. Видя, как за Ла-Маншем французское королевство совершает медленное самоубийство жестокой гражданской войной (об этом тоже ещё будет отдельный рассказ), двадцативосьмилетний король ещё осенью 1414 года решил возобновить оставленную его прадедом Эдуардом ІІІ претензию на французский трон. Для начала он отправил посольство в Париж с требованием возвратить земли, уступленные английскому монарху по мирному соглашению 1360 года. В ответ ему пришёл от дофина подарок — ларец с теннисными мячами, «дабы он имел, чем развлечься со своими лордами». Как говорится, «ответ неправильный» — и 14 августа 1415 года полторы тысячи кораблей под английским красно-сине-золотым королевским флагом, на котором английские львы соседствовали с французскими лилиями, высадили на южный берег Ла-Манша, как можно считать, десять с половиной тысяч вооружённых воинов, а также, возможно, вдвое большее число лошадей в сопровождении значительного количества слуг, рабочих и прочих спутников и спутниц любого военного лагеря. Высадка состоялась возле хорошо укреплённого порта Арфлёр (или Гарфлёр), в устье Сены. Через несколько дней город был окружён со всех сторон и блокирован с моря.

Для Генриха речь не шла об очередной шевоше. Это был пройденный этап. Английский король намеревался захватить французские города и крепости, разместить в них английские гарнизоны, и из этих очагов стратегического влияния начать процесс завоевания территории Нормандии. Захваченные территории станут управляться Англией, и что самое главное — приносить налоги, которые в свою очередь профинансируют новое наступление всё дальше и вглубь Франции — её завоевание. Английский порт Кале, по-прежнему удерживаемый англичанами, был слишком далеко к северу, чтобы стать хорошей базой для покорения Нормандии. Такой базой, по мнению Генриха Пятого, суждено было стать Арфлёру.

Теннисные мячи дофина получили ответ в виде каменных ядер, полетевших из английских пушек в стены осаждённого города — «реальные пацаны» оскорблений не прощают. Несмотря на ожесточённое сопротивление, после того, как вражеская артиллерия серьёзно повредила городские стены, Арфлёр сдался 22 сентября 1415 года. Осада продлилась намного больше, чем рассчитывал Генрих, и стоила ему гораздо больших потерь, особенно от дизентерии — обычной спутницы осад в то время — что неудивительно в условиях большого скопления людей в отсутствии канализации и представлений о гигиене. Требовалось оставить значительный гарнизон для защиты новозахваченного города — тысячу двести солдат. Выживших раненых и больных было приказано переправить назад в Англию. Сам король расценил, что просто вернуться назад после захвата одного города не будет казаться слишком героическим предприятием и не слишком утвердит его претензию называться владетелем этих земель. Поэтому Генрих принял решение продемонстрировать, кто хозяин на южном берегу Ла-Манша, пройдя маршем из Арфлёра в английское Кале. Оттуда уже можно было вернуться домой, чтобы на протяжении близящейся зимы подготовиться к следующему году военных действий. Дополнительным бонусом при этом стало бы то, что возможные французские военные усилия сосредоточились бы на его армии, а не на гарнизоне Арфлёра, сидящем за полуразрушенными городскими стенами.

Король выступил к Кале 8 октября 1415 года с армией, насчитывавшей от шести до восьми тысяч бойцов, из которых около тысячи, может быть, полторы, было рыцарей, остальные же были лучниками. На пути ему было необходимо — как и его прадеду перед сражением при Креси — пересечь реку Сомму. Когда намеченную переправу Генриху заблокировала французская армия, последовали восемнадцать дней форсированного марша, прежде чем уже к северу от Соммы усталых и измождённых недоеданием и дизентерией англичан встретила французская армия. Размер её оценивается исследователями по-разному, от двенадцати до сорока тысяч. Рассказывают, что когда король Генрих спросил своего сквайра, валлийца Гэма из Брекона, сколько, по его мнению, французов приближается к ним, тот ответил: «Сир, достаточно, чтобы убить, достаточно, чтобы пленить, и ещё хватит, чтобы убежали». Но с большой вероятностью у французов был тройной перевес над армией Генриха.

Последовавшая битва оставила о себе намного больше свидетельств, чем многие другие сражения средневековья. Более того, относительно недавно, в конце ХХ века, в архивах Британской Библиотеки была обнаружена рукопись, содержавшая французский план сражения, составленный за неделю или за две до самого сражения, скорее всего опытными французскими военачальниками, коннетаблем Франции Шарлем д’Альбре и маршалом Жаном Ле Мэнгром, также известным как Бусико, ветераном крестовых походов против турок (в 1396 году он даже попал в плен к турецкому султану Баязету после катастрофического разгрома крестоносцев под Никополем на Дунае, в нынешней Болгарии, но был отпущен после большого выкупа).

План состоял в том, чтобы сперва атакой кавалерии на правый фланг англичан разогнать лучников, размещённых там. Эта атака, как было запланировано, была бы поддержана залпами арбалетчиков, поддержанных отрядами пехоты, на обоих флангах. Центр английской линии атаковали бы спешенные французские рыцари. Конный отряд на правом фланге французов в то же время должен был ударить в тыл англичанам и на их обоз — это бы отвлекло внимание английских солдат от удара с фронта, так как в обозе хранилось добро, награбленное ими за время похода. Надо сказать, что план выглядит вполне разумно. Проблема была в том, что он, во-первых, не был привязан ни к какому определённому полю сражения и, соответственно, не мог в принципе учитывать особенности местности. И, во-вторых, скорее всего разрабатывался для армии меньшего размера, чем оказалась у французов в день сражения под Азенкуром, вероятно, потому, что был составлен до того, как объединились в единый кулак два французских корпуса, идущих на перехват английской экспедиции. Во главе этой объединённой армии, помимо коннетабля д’Альбре и маршала Бусико, оказался цвет аристократии французского королевства: герцог Шарль Орлеанский, герцог Жан Бурбонский и герцог Жан Алансонский. Последующие действия армии под командованием стольких командующих вызывают в памяти известную поговорку о семи няньках и подопечном им дитяти.

Утром 25 октября 1415 года, в день святых Криспина и Криспиниана, шеренги двух армий хмуро глядели друг на друга через разделявшее их поле между деревушками Азенкур и Трамекур. Вспаханное под озимые поле размокло от затяжных дождей, шедших в предыдущие дни. Размокшая земля и проливные дожди прибавили тягот марша английской армии, но им в той же мере были подвержены и французы. Король Генрих — по всем свидетельствам, очень искренний христианин, весьма серьёзно относившийся к вопросам веры (вплоть до сожжения еретиков) — обратился к своей небольшой армии с пламенной речью, в которой он напомнил своим бойцам, что те сражаются за правое дело, и что вся Англия в эти минуты молится за них.

Уильям Шекспир в своей исторической пьесе «Генрих V», одной из наиболее известных в англоязычном мире, но почему-то не слишком часто переводимой на русский, трансформировал рассказ исторических хроник об этом обращении короля к своим соратникам в один из лучших своих монологов:

Это, конечно, художественный вымысел. Мы не знаем, что именно говорил своим уставшим бойцам Генрих. Но как любое гениальное произведение, нащупывающее силой дара автора историческую правду, этот монолог подчёркивает одно важное преимущество, которое было тогда у англичан — единое командование в руках харизматичного, храброго и умного вождя. Отсутствие такового у французов привело их к катастрофе.

Поле, разделяющее две армии, располагалось между двумя рощами, и Генрих получил возможность защитить свои фланги лесом, плохо проходимым для конницы. В центре стояли его спешенные девять — десять сотен рыцарей и латников, а по флангам разместились лучники, две с половиной или три тысячи на левом, и столько же на правом крыле. Таким образом, хотя он и не мог быть знаком с французским планом, он уже фактически перечеркнул один из его пунктов. Другие во многом перечеркнуло поле — в самом буквальном смысле слова — сражения. Жидкая грязь, в которую превратилась пашня, местами доходила до колена. Ширина поля, на котором было суждено состояться последующей кровавой трагедии, была всего лишь семьсот пятьдесят метров, от края до края заполненных английской армией.

Похоже, французы оценили достоинства английской позиции, и не торопились атаковать. После некоторого ожидания король приказал армии подойти к французским шеренгам на расстояние полёта стрелы (две — две с половиной сотни метров). Каждый лучник нёс в руках заранее заготовленные заострённые двухметровые колья, которые, остановившись по приказу, каждый вбил перед собой, создав некий род частокола. Затем лучники сделали залп по французам, который не нанёс почти никакого урона, но зато, как и хотел Генрих, спровоцировал французов на атаку. Было около девяти часов утра.

Два относительно небольших конных отряда с крыльев французского боевого порядка попытались атаковать лучников. Их встретил — как их отцов и дедов при Креси — ливень стрел. Английские и валлийские лучники по-прежнему были способны стрелять практически непрерывно, и на близком расстоянии их стрелы с бронебойными наконечниками пробивали не только кольчуги, но нередко и пластинчатые доспехи. Кони также были хорошими мишенями и, получив ранения, сбрасывали всадников в глубокую жидкую грязь, подняться из которой было непросто. Те из рыцарей, которым посчастливилось избежать стрел, неожиданно для себя натолкнулись на импровизированный частокол, на который напоролась брюхом не одна из рыцарских лошадей.

Надо сказать, что маршал Бусико уже встретился с подобными приспособлениями за девятнадцать лет до Азенкура. В сражении, закончившемся его пленом у турок, турецкие янычары тоже использовали такие же заострённые колья для борьбы с рыцарской конницей крестоносцев (из которых значительную часть составляли французские и бургундские рыцари). Дошедший до нас план сражения с англичанами не показывает никаких следов того, что маршал учёл этот свой опыт. Возможно, он решил, что на родной почве и в войне против христиан, а не против неверных турок, этот опыт иррелевантен. Но король Генрих наверняка был знаком с опытом неудачного похода 1396 года. В конце концов, его отец, ставший королём Генрихом ІV, до того, как захватил трон Англии, сам ходил в крестовые походы, правда, не на турок, а на литовцев-язычников. А в тогдашней международной крестоносной тусовке опыт этих походов был на слуху.

Французская армия, как и в двух ранее описанных битвах, имела в своём составе несколько тысяч арбалетчиков, способных, как минимум, отвлечь на себя стрелы англичан, пока к ним скачет французская конница. Но этого сделано не было — третий поединок между луком и арбалетом просто не состоялся. А ведь за полвека, прошедших после Креси и Пуатье, арбалеты стали помощнее и посложнее, и, пожалуй, могли представить собой более серьёзного противника для английских длинных луков.

Вскоре перед рядами англичан стала расти гора лошадиных и человеческих тел. Кто-то из рыцарей, придавленный собственным конём, захлебнулся в глубокой грязной жиже. Кого-то добили лучники, имевшие помимо луков и стрел также мечи, ножи, молоты и топоры. Этот заслон из тел, образовавшийся на флангах английского боевого порядка, естественным образом сфокусировал направление атаки первой французской баталии из восьми (как чаще всего считается) тысяч спешенных рыцарей на центре англичан, занятом английскими, тоже спешенными, рыцарями — многократно уступающими в числе их французским благородным оппонентам. Повернувшие вспять конные французы ещё более стиснули пеших рыцарей с обоих флангов. Шагать по вязкой, всасывающей в себя ногу грязи двести метров под стрелами лучников было уже само по себе испытание, и когда французы наконец добрались до английских закованных в латы противников, они были весьма утомлены. А начиналось самое интересное.

Обе рыцарские армии вступили в ожесточённую рукопашную схватку. Атакующие не обладали силой напора, так как медленное преодоление размокшей пахоты погасило всякий наступательный импульс. Тем не менее, английским рыцарям пришлось тяжело. Сам король Генрих дрался в первых рядах своего войска. Его младший брат, герцог Глостер, сражался с ним плечо к плечу, причём королю доводилось помогать брату в трудную минуту. В какой-то момент короля окружили восемнадцать французов, но соратники Генриха сумели отбить своего короля, отделавшегося лишь сильным ударом по шлему. На этом шлеме, находящемся в Вестминстерском аббатстве, до сих пор можно увидеть, что у увенчивающей его золотой короны отбит один из зубцов в форме лилии.

Постепенно французская сторона стала отступать, причём с флангов на некоторых, оказавшихся изолированными, рыцарей наскакивали лучники, по нескольку на одного, что приводило к неизбежному летальному исходу. Смерть от неблагородного противника была весьма непопулярной перспективой для французов.

Однако первой французской баталии не удалось оторваться от врага, когда им в спину стала напирать вторая французская баталия (по разным оценкам от трёх до шести тысяч спешенных рыцарей). Но численное превосходство в условиях ограниченного пространства никакого реального преимущества не давало. Французам не хватало пространства просто даже для замаха рукой с мечом или боевым топором. Те, кто поскальзывался в жидкой грязи, терял опору и падал, не могли подняться и оставались в грязи, втаптываемые в неё всё глубже своими же товарищами. После приблизительно часа сражения победа со всей очевидностью была на стороне Генриха.

Несколько сотен французских рыцарей пало на поле битвы, причём среди этого числа было немало военачальников. Около двух тысяч сладось в плен. Однако оставалась ещё третья баталия французской армии — ещё несколько тысяч рыцарей. Это было в несколько раз больше, чем было рыцарей у короля Генриха, пусть вместе с лучниками общее численное преимущество могло бы уже быть и у него. Но у французов бойцы не были истощены боем. Однако созерцание разгрома и сдачи в плен их товарищей настолько сильно подорвала их боевой запал, что хотя несколько сот и попытались атаковать врага (столь же безуспешно), большая часть просто покинула поле сражения.

В этот момент английский обоз подвергся нападению. Как мы помним, этот манёвр входил в первоначальный план французов, и, возможно, кто-то из их вождей попытался действовать по этому плану, несмотря на то, что все прочие его части явно не сработали. Иногда утверждается, что нападение на обоз было организовано местным феодалом, собравшим ополчение из собственных крестьян. Как бы то ни было, был разграблен даже королевский шатёр, причём исчезла корона Генриха.

Английский король, осознавая, что среди его бойцов находятся около двух тысяч закованных в латы французских рыцарей, которые хотя и сложили оружие, но увидев подмогу, могут быстро его снова взять в руки, принял жёсткое решение уничтожить пленников. Английские рыцари отказались исполнять этот приказ, который они посчитали бесчестным и недостойным благородного сословия (не говоря уже о том, что исчезновение захваченных ими благородных пленников наносило очень существенный удар по их финансам). Поэтому исполнить его взялись представители сословия неблагородного — лучники и пехотинцы. Поскольку пленные сняли свои шлемы (что вполне естественно, так как по доброй воле держать голову в железном ведре с не слишком многочисленными отверстиями для прохода воздуха мало кто согласится, и пленные наверняка снимали шлемы с облегчением, вдыхая воздух полной грудью), то именно на головы и глотки беззащитных жертв направили удары своих мечей, топоров и кинжалов английские представители простого народа.

Уильям Шекспир в пьесе о Генрихе V вовсе не замалчивает этот весьма негероический эпизод, хотя и находит ему оправдание:

Из описания трёх важнейших сражений войны — только в них с обеих сторон армиями командовали либо сами монархи, либо наследники престола — понятно, что английский длинный лук сыграл важную роль в победе английских армий во всех трёх сражениях, но его лишь с очень большой натяжкой можно считать главным фактором победы. Возможно, он и был таковым в сражении при Креси, но всё равно только в сочетании с полной дезорганизацией на стороне французов, не позволившей им использовать своё подавляющее численное превосходство. При Пуатье и Азенкуре основная тяжесть боя легла на плечи английских спешенных рыцарей, хотя при Пуатье завершающий удар нанёс английский конный отряд. Под Азенкуром английские лучники тоже помогли своим рыцарям в рукопашной, когда у них иссяк запас стрел, что должно было произойти самое позднее через полчаса после начала сражения. Но в этом случае их помощь не предполагала роли для их луков.

Тем не менее, познавательно рассмотреть более внимательно это оружие, а также сравнить его с его соперником — арбалетом. Длинный лук помог сформировать то, что получило название «английского способа ведения войны», под которым понимались относительно небольшие армии, состоящие из рыцарей, латников и, самое главное, многочисленных лучников, которые были способны совершать длинные марши и быстро переходить к бою с минимальным временем на приведение себя в боевую готовность. Длинный лук стал несущим стержнем английских армий на протяжении почти трёх веков, от шотландских войн Эдуарда І и вплоть до правления Генриха VІІІ и его наследников. До нашего времени не дошли экземпляры луков периода Средних веков и Столетней войны, но на затонувшем в середине XVI века флагмане флота Генриха VІІІ «Мэри Роуз» были найдены луки этого периода, которые, как считает большинство исследователей, мало отличались от тех, с помощью которых были выиграны сражения Столетней войны.

Почти двухметровые луки (измерения луков, поднятых с «Мэри Роуз» показали, что их длина варьировалась между шестью и семью футами, то есть от 180 до 210 сантиметров, с диаметром в рукояти около десяти сантиметров) могли принести смерть на расстояние до двухсот-двухсот пятидесяти метров. Лучшие луки делались из тиса — вида хвойных деревьев. Его древесина прочна, твёрда, упруга, тяжела, не гниёт и легко поддаётся обработке. Древнейший тисовый длинный лук был найден при археологических раскопках в Шотландии и датирован как сделанный около 4000 года до нашей эры. Однако ранние тисовые луки изготавливались из сердцевины тиса. Настоящим техническим прорывом стало осознание того факта, что сердцевина тиса и его заболонь (подкорье, наружный слой ветви или ствола) имеют разные механические свойства. Применяемая на внутренней стороне лука ядровая древесина (довольно тёмная, цвета карамели) — жёсткая и выдерживает сильное сжатие, в то время как заболонь (более светлые, живые слои) гибче и растяжима и потому использовалась на наружной стороне лука. Таким образом лук, изготовленный из одного куска дерева, по своим свойствам и принципу работы оказывается сходен с восточным композитным луком, представляющим собой достаточно сложную технически, состоящую из набора различных материалов конструкцию.

Хотя тис распространён по всей Европе, лучшим материалом для луков считался средиземноморский тис. Эта порода дерева стала настолько востребованным сырьём, что после окончания Столетней войны английское королевское правительство даже ввело особую пошлину для судов, прибывающих в английские порты — каждое судно должно было сдать определённое количество тисовых заготовок для луков в зависимости от тоннажа и груза. Есть даже гипотеза (правда, из области ненаучной «народной лингвистики»), что сам термин для обозначения налога (tax) и даже слово «такси» происходят от латинского названия тиса Taxus baccata.

Комбинация особых свойств древесины тиса и размера боевого длинного лука создала смертоносную боевую машину. Длинные луки обладали усилием натяжения до семидесяти килограммов. Это втрое больше, чем у современных спортивных луков и вдвое больше, чем у современных охотничьих луков. Натягивать такой лук нужно было до уха, чтобы достичь максимальной его эффективности (короткие охотничьи луки обычно натягивались до груди). Такой лук мог послать стограммовую стрелу на расстояние более двухсот метров. Современные эксперименты подтвердили, что с десяти метров стрела, пущенная из такого лука, могла пробить железную пластину толщиной в миллиметр. Стабильного и регулярного достижения таких усилий, требуемого от лучников в бою — чтобы посылать во врага десяток стрел в минуту — можно было добиться лишь обладая весьма значительной физической силой, достигавшейся годами тренировок и практики. Скелеты лучников, найденные на уже упоминавшемся затонувшем корабле «Мэри Роуз», подтвердили, что такие многолетние механические нагрузки на скелет приводили к серьёзным и необратимым профессиональным деформациям.

Лучники образовали особую касту профессионалов, не столь благородную, как рыцари, но ставившую себя значительно выше, чем обычная пехота, вооружённая копьями или алебардами. Это отражалось и в оплате их услуг со стороны королевской казны. Поэтому ряды лучников во время мобилизаций для очередного похода во Францию часто разбухали за счёт представителей мирных профессий, но, согласно королевским указам, обязанных каждую неделю упражняться в стрельбе из лука. Документы архивов свидетельствуют о том, что среди лучников встречались мясники, портные, повара, кузнецы — их всех привлекала щедрая плата, полагавшаяся лучникам королевской армии. Шесть пенсов в день было действительно щедрой оплатой — каменщик за день тяжёлой работы зарабатывал четыре.

Тренировки в стрельбе из лука проходили по воскресеньям. Любая деятельность, кроме посещения церковной службы и стрельбы из лука, в воскресенье была запрещена. Каждый церковный приход имел своего капитана лучников, обычно из старых солдат — ветеранов прошлых войн. Его нанимал местный рыцарь или сквайр, выплачивая жалованье. Для многих мужчин это был ещё один вид социализации, но за точность стрельбы также полагались и материальные поощрения. Не каждый становился Робин Гудом, но такие тренировки обеспечили английским монархам значительное количество достаточно компетентных стрелков. Стрельба велась по мишеням из полотнищ ткани с разных дистанций, но обычной была дистанция в двести шагов. Лучники учились не только стрельбе, но и простым командам, с помощью которых им предстояло выполнять боевые задачи в сражении.

Ещё в 1100 году тогдашний английский король Генрих І постановил, что если кто-либо, тренируясь в стрельбе из лука, случайно ранит или убьёт кого-то, это не будет рассматриваться как преступление. Документы сохранили записи о случаях таких непреднамеренных убийств, жертвами которых становились не только случайные простые подданные короля, но даже аббаты или графы. Уголовное преследование действительно не проводилось. Когда граф Эссекс был смертельно ранен стрелой в голову в замке Бэруэлл в Кембриджшире, всё, что сказали о лучнике, пославшем гибельную стрелу, было «это очень неумелый стрелок».

Историки до сих пор спорят, возник ли длинный лук из более короткого (около 120 сантиметров) охотничьего лука. Спор ведётся, в общем, вокруг того, есть ли качественная разница между луками длиной 120 см и 180 см. Исторические документы не подтверждают того, что длинный лук рассматривался как какое-то революционное изобретение. Такие луки не были новинкой. Но новинкой было их массовое использование на полях сражений. С началом Столетней войны королевское правительство Эдуарда ІІІ впервые стало централизовано снабжать свою армию луками из арсенала в лондонском королевском замке Тауэре (до этого король полагался на то, что лучник, нанимаясь в армию, придёт со своим собственным луком).

Лук обладал перед более мощным арбалетом несколькими преимуществами. Опытный лучник мог за минуту выпустить по меньшей мере полдесятка стрел, против одной, в лучшем случае двух стрел из арбалета. Вторым преимуществом была высокая траектория полёта стрелы лука. После достижения высшей точки своего полёта стрела летела по нисходящей ветви параболы, подталкиваемая к земле силой притяжения, что увеличивало импульс, передаваемый стрелой цели. Арбалеты, с их более пологими траекториями стрельбы, были гораздо легче в прицеливании, но не имели вышеуказанного преимущества.

Для стрельбы использовались разные типы стрел в зависимости от задач и типа целей. Стандартная длина стрелы была тридцать семь дюймов — «полотняный ярд», 94 см. Впрочем, такой стандарт «полотняного ярда» был установлен только в середине XVI столетия, ранее он варьировался в промежутке от двадцати семи до тридцати семи дюймов, то есть длина стрел в этом случае могла быть и не более 70 см.

Лучшее оперение делалось из павлиньих перьев, но для огромной массы стрел на него шли перья гусей и уток, а то и кусочки пергамента. Для оперения одной стрелы требовалось три маховых пера гуся или утки. Учитывая, что на одном крыле всего и есть три таких пера, можно себе представить, сколько нужно было ощипать птицы, чтобы заготовить нужное количество стрел для армии.

Счёт стрел вёлся на связки по две дюжины в каждой. Из них шесть было лёгких «полётных» стрел для стрельбы на максимальную дистанцию, а остальные были обычные рабочие орудия убийства. Вес стрелы колебался в промежутке от шестидесяти до девяноста граммов, так что вес целой связки составлял около двух килограммов. Обычно лучник носил с собой две связки, в колчане или же без него, заткнув часть стрел за пояс. Помимо этого, у него с собой был меч или кинжал и топор или молот. Тетива лука изготавливалась из волокон льна или конопли, и лучник носил с собой несолько для запаса, натягивая тетиву на лук перед стрельбой.

Стрелы с длинными иглоподобными, «кинжальными» наконечниками отлично работали против кольчуг, пробивая их на расстоянии шестидесяти метров, но были полезны и против стёганых доспехов из толстых слоёв ткани, и против лошадей. Короткие ромбовидные наконечники хорошо пробивали пластинчатый доспех, если он не был слишком толстым. Стрелы с широкими режущими наконечниками могли наносить ужасные раны, а зазубренные наконечники делали почти невозможным вытащить стрелу из раны, не сделав её ещё более опасной (король Генрих V в молодости получил рану в лицо именно такой стрелой и выжил).

Далеко не каждая стрела попадала в цель. Конечно, даже лёгкая полётная стрела могла убить неодоспешенного человека или лошадь на двухсот пятидесяти метрах при условии попадания. Но попадание за пределами эффективной дальности, то есть дальше ста двадцати метров, было скорее вопросом везения чем прицеливания. На эффективной дистанции одоспешенный воин мог быть поражён только в некоторые слабее защищённые части тела, такие как шея, глаза, суставы и низ живота. Это относительно небольшие мишени, и к тому же прицельную стрельбу могли бы вести лишь передние шеренги лучников (из общих соображений считается, что лучники строились в шахматном порядке, на расстоянии около двух метров друг от друга). Поэтому ставка делалась на стрельбу по площадям — врага брали, так сказать, не качеством, а количеством.

Вернёмся к сражению при Азенкуре и рассмотрим один залп английских лучников, пусть даже с нижней оценкой их числа, скажем, 4600. Четыре тысячи шестьсот стрел, падающих с неба на французских рыцарей, это где-то 390 кг веса, то есть вес двадцати двух снарядов гаубицы калибра 105 мм, правда, без учёта действия взрывчатого вещества. Предположим, что лучники работают по максимуму и выпускают шесть стрел в минуту каждый. Это значит, что они посылают на врага тот же вес, что четыре артиллерийских батареи. Предположим, что у каждого лучника две связки стрел, тогда на голову противника вывалится шестнадцать тонн смертоносного веса в виде двухсот тысяч стрел.

Теперь несколько охладим наш энтузиазм и вспомним, что в этом сражении погибло около шести тысяч французов, и возможно ещё две тысячи ранено. Даже если допустить, что все эти смерти были от стрел (то есть проигнорировать то, что основную работу выполняли английские рыцари), то даже в этом случае на каждого убитого или раненого было бы истрачено от пятнадцати до тридцати стрел. Кроме того, для достижения лучниками такой эффективности стрельбы необходимо, чтобы им не мешал противник. Если вражеская кавалерия имела возможность доскакать до незащищённых лучников (например, в сражении при Вернёй, где сухая земля не давала возможности прикрыть фронт лучников заострёнными кольями, как при Азенкуре, или в битве при Патэ, когда французская конница застала колонну лучников врасплох, до того, как та успела выстроиться в боевой порядок), то лучникам приходилось тяжко.

Довольно часто можно встретить утверждение, что в сражении при Креси английский длинный лук показал своё преимущество над арбалетом. Это не вполне корректно, так как арбалетчики французской армии были вынуждены вступить в бой мало того что после длительного марша в течение дня, но без важной части своего снаряжения — ростовых щитов-павиз, которые должны бы были, по крайней мере частично, нейтрализовать стрелы противника (это даже если не придавать значения свидетельствам, что тетивы арбалетов перед боем промокли и не давали достичь максимальной дальности выстрела; при этом предполагается, что тетивы английских луков остались сухими, так как были натянуты на луки только перед самым началом стрельбы).

О некоторых преимуществах длинного лука перед арбалетом речь уже шла: большая скорострельность, навесность траектории полета стрелы, позволяющая стрельбу по площадям, возможно несколько большая максимальная дальность, хотя эффективная дальность обоих видов оружия была похожей — около ста пятидесяти метров. Большая настильность траектории выстрела из арбалета, однако, давала своё преимущество — лучшую прицельность на максимальных дальностях стрельбы. Были и другие различия. Лук был гораздо проще в изготовлении, и поскольку имел минимум частей, то редко ломался. Арбалет был гораздо более сложным механизмом, соответственно подверженным поломкам, и более дорогим в изготовлении (есть даже мнение, что переход на ручное огнестрельное оружие, такое как аркебузы и мушкеты, был связан не столько с его преимуществами в тактико-технических данных (здесь преимущество было довольно долго на стороне арбалетов и луков: даже в XVIII веке время от времени всплывали прожекты о возрождении луков как оружия пехоты), сколько с большей простотой в изготовлении по сравнению с арбалетом). То если по боевым свойствам аркебуз мог проигрывать арбалету и луку, то он зато разделял с арбалетом относительную лёгкость обучения владения им.

Арбалет был изобретён ещё в античную эпоху, но стал широко применяться в Европе, похоже, лишь около 1050 года. Во времена первого крестового похода (1095–1099) византийские авторы пишут о нём как о новом оружии. Дочь византийского императора Алексея Комнина Анна Комнина, оставившая после себя интересную историю царствования её отца, писала об этом оружии:

Во что бы ни случилось попасть этим дротикам, они не отскакивают, но они проникают сквозь щит, а затем пробивают тяжёлый железный нагрудник.

В 1139 году Второй Латеранский церковный собор католической церкви запретил применять арбалет в войнах против христиан, но разрешил применять его против мусульман и язычников. Он представлял собой композитный (составной) лук (состоящий из деревянной основы с накладками из рога и сухожилий животных), смонтированный на деревянном ложе. Лук был настолько тугим, что его было невозможно натянуть рукой, необходимы были разнообразные механические приспособления, часто работавшие по принципу рычага, но применялись также кранекины (механизмы натяжения тетивы), работавшие на принципе зубчатой передачи, либо на принципе лебёдки. Наиболее ранние арбалеты, с относительно небольшой силой натяжения, можно было натягивать, зацепив тетиву за крюк, висевший на поясе стрелка: арбалетчик затем, вставив ногу в стремя, приделанное к ложу арбалета, взводил тетиву усилием мышц спины, распрямляясь. Тетива удерживалась «орехом», валиком с прорезью, который в свою очередь удерживался в рабочем состоянии рычагом спускового механизма. При стрельбе арбалетчик клал ложе оружия себе на плечо, и нажимал на рычаг, освобождая тетиву.

В отличие от луков (и это было ещё одно их преимущество), арбалеты можно было держать взведёнными (с натянутой тетивой, обычно изготавливаемой из толстого каната). Если в полевом сражении арбалетчики нуждались в прикрытии щитами, то при обороне крепостей они были особенно неоценимыми, имея возможность стрелять из-за крепостных стен. К концу Столетней войны были изобретены арбалеты со стальным луком, которые имели силу натяжения до 450 кг, и способные уверенно пробивать рыцарский пластинчатый доспех своими короткими (30 сантиметров) толстыми и тяжёлыми (вдвое тяжелее, чем у лука) стрелами («болтами»).

Как уже упоминалось, научиться стрелять из арбалета было гораздо легче, чем из длинного лука. Возможно, именно поэтому в континентальной Европе, особенно в городах, широко распространились гильдии и братства арбалетчиков, сочетавшие тренировку в воинском мастерстве с социальными функциями. В этом легко увидеть значительное сходство с сообществами лучников в общинах Англии. В этом аспекте, как и в других существенных аспектах, эти два вида оружия были, как можно судить, вполне похожи, даже при всех своих различиях.

Из предыдущих разделов у читателей может сложиться впечатление, что историки знают довольно много о сражениях Столетней войны. В общем, им действительно известно довольно много, как и о сражениях других войн средневековья, и о прочих аспектах жизни людей в Средние века. Однако это знание далеко не всеобъемлюще, особенно в отношении деталей. Можно пояснить на современном примере. Предположим, через многие сотни или тысячи лет археологи, раскапывая развалины, ну хотя бы древнего Кривого Рога, несомненно наткнутся в слое, соответствующем ХХ и ХХI векам новой эры, на множество странных маленьких металлических колец, о которых не сохранилось абсолютно никаких сведений в дошедших до их дней исторических документах. Да и в самом деле, много ли в документах ссылок на кольца от банок из-под пива или пепси?

От сражения при Азенкуре (далее рассмотрим главным образом именно его, как хороший пример) до нас дошло около десятка свидетельств современников с обеих сторон битвы. Как английские, так и французские свидетельства в общем и целом рисуют сходную картину сражения, но только в самом общем плане. А вот в деталях они либо темны и непонятны, либо вообще не упоминают об определённых аспектах, о которых мы хотели бы знать, либо противоречат друг другу.

Начнём, казалось бы, с самого простого, с количества участников и с размеров потерь. Общей тенденцией летописцев и историков во все века было до невозможности преувеличивать размеры вражеской армии, тем самым в случае победы превознося в глазах читателей славу своего воинства, в случае же поражения вину за него можно было легко свалить на несметные полчища супостатов. Английские хроники нередко пишут о стотысячных французских армиях, французы же обычно преувеличивают численность англичан в два — три раза. Историки знают о битве при Креси практически исключительно из английских источников, поэтому о силе французской армии короля Филиппа VІ есть лишь оценочные суждения, которые колеблются в диапазоне от двадцати до шестидесяти тысяч человек. Понятно, что количество ополченческой пехоты, имевшей в любом случае небольшую боевую ценность, может различаться в разы, от десяти до сорока тысяч, тем более что она всё равно не принимала активного участия в сражении. Но даже по количеству наёмных генуэзских арбалетчиков нет согласия, две тысячи их было, четыре или шесть. Обычно, впрочем, историки сходятся на том, что тяжёлой рыцарской конницы у короля Филиппа было около двенадцати тысяч.

Рассказы о стотысячных ордах можно смело отбросить хотя бы из соображений полной невозможности прокормить такую толпу, но часто размеры поля сражения показывают, что армии противоборствующих сторон не могли превышать определённых размеров. Поле битвы при Азенкуре давало возможность перекрыть его армией размером приблизительно в шесть тысяч, что более-менее совпадает с обнаруженными в архивах, с необходимостью неполными, списками личного состава армии Генриха V. Аналогичного документа для французской армии просто не существует (или он ещё не был найден, и, возможно, ещё будет найден, как разыскался в архивах относительно недавно составленный французским командованием предварительный план сражения против армии Генриха V). Поэтому общепринятой является её оценка приблизительно в двадцать пять тысяч, хотя некоторые авторитетные исследователи считают, что французов было не более двенадцати тысяч. Более высокая оценка обычно аргументируется тем, что все источники сходятся на том, что французское войско выстроилось для битвы в три эшелона, один за другим в промежутке между двумя рощами, который, как уже говорилось, перекрывался английскими шестью тысячами бойцов.

О потерях французов при Креси мы знаем из пересчёта тел погибших французских рыцарей наутро после сражения, сделанного по приказу Эдуарда ІІІ, хотя там если и можно быть более-менее уверенными в информации о павших из благородного сословия, то не исключено, что количество убитых простых пехотинцев могло быть преувеличено — тоже обычное дело, как в известной фразе, приписываемой, кажется, российскому генералу Румянцеву после одного из успешных сражений против турок: «Пиши больше, чего их, басурман, жалеть!».

После битвы при Азенкуре подобного подсчёта сделано не было, и английские хроники нередко писали о пятидесяти тысячах убитых французов. Однако только несколько сот трупов было похоронено на кладбищах возле церквей в близлежащих деревнях, и к тому же в громадной братской могиле, вырытой по приказу епископа Камбрэ, в чьей диоцезе произошло сражение, было похоронено ещё около шести тысяч жертв сражения. Такими, похоже, и надо оценивать потери разгромленной французской армии. Кстати, шесть тысяч убитых существенно подрывают нижнюю оценку её силы — потеря половины армии убитыми случается крайне редко в истории войн и сражений.

Что касается английских потерь, то здесь наблюдаем тоже часто встречающуюся иную тенденцию — преуменьшать собственные потери. Английские хроники иногда говорят, что погибла только дюжина бойцов из армии короля Генриха. Впрочем, другие источники говорят о сотне убитых. Поскольку точно известны имена двадцати шести убитых английских аристократов и рыцарей, потери англичан при Азенкуре можно оценить как от сотни до нескольких сотен убитых и умерших от ран.

Кстати, возникает довольно интересный вопрос в связи с соотношением потерь и общей численности проигравшей при Азенкуре армии. С учётом вышеизложенных прикидок, в атаках на английскую позицию приняло участие около восемнадцати тысяч французов. Из них погибло не более семи тысяч. Что же случилось с остальными? Согласно рассказам о сражении, только небольшая часть французов отступила, когда бой закончился. Куда же делись ещё от семи до девяти тысяч рыцарей? Похоже, они в панике бежали с поля боя, но о таком массовом бегстве не упоминает ни один свидетель сражения. Возможно, дело было в классовой солидарности с обеих сторон и в нежелании позорить благородное сословие: с французской стороны — своих соотечественников, а с английской — хоть и врагов, но классово близких. Кроме того, англичанам гораздо почётнее было бы приписывать победу своей отваге, а не панике у врага.

Перейдём от численности армий к их организации. Тут мы не знаем практически ничего абсолютно достоверного. Известно, что Эдуард ІІІ в период, близкий к сражению при Креси, экспериментировал с организацией своих лучников в отряды по тысяче бойцов каждый, возглавляемые «миллиардом», тысяцким, но похоже, что эксперимент не оказался удачным, и вскоре от него отказались. Сохранились указания, что лучники делились на отряды во главе с «винтенарами» (командирами двадцатки) и «сентенарами» (сотниками). Винтенарами назначали наиболее опытных старых солдат, а сентенарами рыцарей, которые могли сражаться также и конно, вместе со своим оруженосцем или парой оруженосцев. Двадцатки и сотни не совпадали с отрядами лучников, призванными на военную службу королевскими чиновниками или землевладельцами-рыцарями, они группировались в отряды для большей эффективности управления. Скорее всего — хотя дошедшие до нас документы и скупы свидетельствами об этом аспекте войны — такая организация использовалась в английской армии и при Креси, и при Пуатье, и при Азенкуре, но опять же, именно в контексте конкретных военных действий и сражений документы не позволяют никак осветить этот вопрос. С большой степенью вероятности, похожую систему использовали и генуэзские арбалетчики, противостоявшие лучникам в сражениях: организация армий в королевствах Западной Европы очень часто была весьма похожей.

Что касается того, как были организованы тяжеловооружённые латники (обычно о них говорят как о рыцарях, но рыцарями в узком смысле слова были далеко не все), с английской ли, с французской ли стороны, то здесь также можно только экстраполировать на вышеописанные сражения то, что мы знаем из других стран, войн и даже столетий. Низовой тактической единицей было «копьё» — боевая команда, состоящая из трёх-шести бойцов, хотя в исключительных случаях могло быть и больше. Обычно «копьё» возглавлялось рыцарем или дворянином-«оруженосцем» (к концу Средних веков термин «оруженосец» — по-английски «сквайр» — практически утратил связь с обязанностями помощника и ученика рыцаря), вместе с которым несли военную службу воины, определённое число которых он был обязан привести вместе с собой по зову своего сюзерена. В составе «копья» мог быть также собственно оруженосец, слуга (или несколько слуг), паж.

От пяти до десяти «копий» составляли «пост», обычно под командой опытного рыцаря или сквайра. Несколько «постов» сводились в «знамя» либо «хоругвь», которой командовал более знатный дворянин, барон. Влиятельные аристократы, графы или герцоги, могли вести за собой отряды, состоящие из многих «копий», причём их личное «копьё» могло достигать весьма значительных размеров, составляя фактически отряд личных телохранителей аристократа. В сражениях хоругви объединялись в «баталии» — собственно, исторические свидетельства, говоря о сражениях, рассказывают в лучшем случае о баталиях, не опускаясь на более низкий организационный уровень. Поэтому о конкретной организации армий в сражениях Столетней войны мы можем только предполагать с большей или меньшей степенью достоверности.

О боевых порядках армий во время сражений мы тоже знаем не слишком много. Скажем, в хрониках встречаются упоминания о том, что французская армия в битве при Креси была выстроена в три, четыре, и даже девять отдельных баталий. Об Азенкуре, правда, все источники сошлись на трёх, но и здесь не всё абсолютно ясно до конца. О боевом порядке армии Эдуарда ІІІ при Креси существовали самые различные гипотезы, пытавшиеся интерпретировать сообщение о том, что английские лучники были выстроены en herce — буквально «подобно заграждению». Некоторые исследователи из этих двух слов вывели довольно фантастический боевой порядок из лучников, выстроенных в колонны в виде некоего подобия треугольных клиньев, перемежаемые спешенными рыцарями. Причём такой боевой порядок усматривался во всех трёх вышеописанных сражениях, несмотря на единственное упоминание. Такое понимание долго было практически всеми признано, и его можно рассмотреть на схемах этих сражений во многих книгах, изданных в течение десятилетий. Сейчас военные историки всё больше склоняются к тому, что летописец имел в виду просто одну — две шеренги лучников, «заграждавшие» строй рыцарей в начале сражения. Большинство современных схем сражений помещают английских лучников на флангах боевого порядка, центр которого обычно занимают спешенные рыцари.

Что интересно и нечасто бывает отражено на планах сражения при Азенкуре — это сохранившиеся в некоторых исторических источниках сообщения о том, что король Генрих послал сильный отряд лучников в рощу Трамекур, прикрывавшую правый фланг его оборонительной позиции, чтобы они вели по наступающим французам фланговую стрельбу из луков. Такое утверждение содержится не во всех рассказах о сражении, и если что-то подобное действительно случилось, то это вполне могла быть инициатива отдельных лучников или командиров низового тактического звена.

Вернёмся теперь к французам под Азенкуром. Мы довольно твёрдо знаем, что они были выстроены в три баталии поэшелонно, плюс у них также имелись стрелки и пара бомбард. Первые две баталии, принявшие участие в битве, сражались в пешем порядке. Третья баталия была точно как минимум частично на лошадях, но, возможно, часть её тоже была спешена. Это последнее как раз довольно вероятно, так как есть указания, что именно в третьей баталии стояли слуги и пажи рыцарей (что указывает на то, что организация рыцарской армии вовсе не обязательно совпадала с её тактическим построением).

А вот куда разместить французских (точнее, наёмных генуэзских) арбалетчиков, совершенно неясно. Есть указания, что они стояли между первой и второй баталиями. Хотя это препятствовало бы второй баталии быстро проследовать за первой, как, по всем свидетельствам, и случилось. Возможно, им приказали отойти. Но куда? Опять же, некоторые рассказы о сражении помещают их на правом фланге французского боевого порядка. (Может быть, они отошли туда, чтобы не мешать второй баталии? Мы не знаем) Но есть и свидетельства, что как минимум часть арбалетчиков была и на левом фланге. Ещё смешнее с французской артиллерией. Мало того, что неизвестно, сколько точно было пушек у французов, так и свидетельства о битве помещают их то на правом крыле боевого порядка, то на левом, а то на обоих крыльях. Как бы то ни было, есть свидетельство, что от их огня погиб только один английский боец. В отличие от Креси, где огонь английских пушек, возможно, добавил паники лошадям атакующих французских рыцарей, у англичан под Азенкуром не было непосредственно на поле сражения коней, которые могли предаться панике.

Очень важными для полного понимания того, как проходили сражения, но крайне редко описываемыми в исторических источниках являются, говоря по-современному, вопросы связи и управления боем. Мы плохо понимаем, как на практике осуществлялось командование армиями противников. Мы знаем, кто возглавлял армии — Эдуард ІІІ и Филипп VІ при Креси, принц Эдуард и Иоанн ІІ при Пуатье, Генрих V и… Вот здесь сложнее. У французов не было единого верховного командующего при Азенкуре, что в большой степени способствовало их поражению. Но нам непонятно, как именно главнокомандующие управляли боем после его начала, и управляли ли вообще, во многих случаях.

Из свидетельств эпохи нам известно, что на средневековом поле сражения у полководцев имелось три инструмента, с помощью которых можно было пытаться как-то контролировать чехарду и суматоху сражения: знамёна, трубы и гонцы. Каждый относительно крупный отряд имел собственное знамя, с помощью которого боец-знаменосец мог указывать своим соратникам направление движения, задаваемое командиром отряда. В уставе Ордена тамплиеров (о котором речь шла в самом начале этого повествования), например, было тщательно расписана иерархия знамён, чтобы рыцари и сержанты знали, к какому знамени им следовало возвращаться, буде они окажутся отрезанными от своего отряда во время боя или марша.

Все эти инструменты были в равной степени доступны как английским, так и французским полководцам. Но у англичан могло быть некоторое преимущество: Эдуард ІІІ требовал от своих бойцов, чтобы отряды строились вокруг своего знамени, и никогда, особенно во время маршей, не опережали свои знамёна. Французское войско не демонстрировало подобной дисциплины, что снижало возможности его командующего ориентироваться, где именно находятся его подчинённые.

С помощью разнообразных труб и подобных духовых инструментов можно было передавать более сложные команды одновременно многим отрядам, играя заранее условленные звуковые сигналы. Есть свидетельство хроники о походе Эдуарда ІІІ на шотландцев, где упоминается набор таких сигналов: «по первым трубам коней надобно оседлать и держать в готовности; по вторым трубам каждый должен вооружиться без промедления; по третьим трубам садиться на коней и вставать под свои знамёна». Сигнал трубы подавался к началу схватки, а также к прекращению её. В армиях были и другие музыкальные инструменты: барабаны, литавры, рога. Но они, скорее всего, использовались для поддержания боевого духа войск, а не для управления ими.

Наконец, наиболее сложные и точные приказы передавались изустно полководцами лично или через своих посланников. В этом случае надо учитывать, что во французских армиях чаще, чем в английских, встречались отряды наёмников из других стран, поэтому у армий могло не быть общего языка для передачи команд. Сражение при Креси показывает, что французскому главнокомандующему совершенно не удалось добиться какого-либо управления своими войсками, что в большой степени обеспечило поражение французов.

В сражении при Креси английский главнокомандующий — король Эдуард — находился вместе с резервом своей армии и непосредственно не участвовал в рукопашной схватке. Известно, что командиры отдельных отрядов его армии посылали к нему гонцов за помощью, и он отвечал им тоже через гонцов. Но при Азинкуре командующий английской армией — король Генрих — сражался в первых рядах своей армии и просто не имел физической возможности ни наблюдать за ходом сражения, ни руководить им. То же относится и к высшим командирам следующего звена. Так, историки почти полностью уверены, что в подчинении у сэра Томаса Эрпингама был весь контингент лучников армии Генриха V. Но в ходе сражения он не осуществлял никакого командования ими, поскольку сражался вместе с другими пешими латниками плечо к плечу со своим королём. Но в таком случае, кто руководил плотностью и частотой залпов? Было ли отдано всё на откуп суждению низовых командиров, винтенаров и сентенаров? Или было составлено подобие нынешних «карточек огня», согласованное заранее перед сражением? На эти вопросы мы, скорее всего, никогда не получим удовлетворительного ответа. Известно, что сэр Томас подал сигнал своим лучникам начать стрельбу — неясно, либо сигналом своим знаменем, либо звуком трубы. Но после этого руководство стрельбой было в руках младших командиров. Вскоре шум боя наверняка сделал бы невозможным воспринимать любые команды голосом кроме простых и хорошо знакомых и отрепетированных, но которые бы тем не менее позволили дать понять рядовым лучникам, когда стрелять, куда и с какой частотой.

Казалось бы, такой вопрос как доспех и вооружение противоборствующих сторон, должен представлять наименьшую трудность. Сохранилось достаточно артефактов, надёжно датированных комплектов доспехов, по которым можно составить представление о том, как выглядел латник в тот или иной год. Однако проблема в том, что наиболее современный комплект доспехов был лишь у наиболее знатных и богатых рыцарей (как и наиболее богато украшенный, часто даже отделанный драгоценными металлами). Но доспех был очень дорогим удовольствием, хоть и в буквальном смысле жизненно необходимым. Относительно дешевые железные латы, которые мог бы носить небогатый рыцарь или сквайр, стоили в Англии около одного фунта стерлингов, или около тысячи двухсот современных американских долларов. Стальной доспех стоил вчетверо дороже. Что касается сержантов, слуг и оруженосцев, им часто приходилось довольствоваться элементами старых доспехов своих господ. Поэтому по обе стороны поля сражения можно было увидеть как рыцарей, закованных в латы, как будто сошедших со страниц иллюстрированной книги о средневековом оружии идеально соответствующие напечатанному в ней году, так и, возможно, гораздо большую толпу латников победнее в защитном доспехе, который бы был привычен за несколько десятков лет до битвы.

О войне и о сражениях редко думают как о явлениях экономики, однако современники часто рассматривали их именно с такой точки зрения. Как уже неоднократно отмечалось, на войну часто шли с желанием разбогатеть. Поэтому можно попробовать определить на примере сражения при Азенкуре, насколько прибыльным оказалось оно для генерального директора компании «Английская армия», короля Англии Генриха V Плантагенета.

Начнём с расходов. Ясное дело, нам придётся сделать определённые допущения. Допустим, в армии Генриха было пять тысяч лучников, а также девятьсот рыцарей и латников. Среди рыцарей было два герцога, четыре графа, пять баронов. Их жалование за день битвы полагаем тем же, что и в любой другой день кампании, то есть шесть пенсов в день лучнику, один шиллинг простому латнику, два шиллинга рыцарю, четыре — барону, шесть шиллингов шесть пенсов графу и тринадцать шиллингов четыре пенса герцогу. Не забудем также, что в армии состояли и оплачивались священники: епископ и тридцать один священник (по одному на каждые 178 воинов), доктор и двадцать хирургов (по одному на каждых 280 бойцов), а также разнообразные королевские чиновники, такие как герольды, постельничие и управляющие. В сумме жалование комбатантов и некомбатантов за 25 октября 1415 года составит около 175 фунтов.

Далее прикинем затраты на расходные материалы, главным образом стрелы. Они оплачивались королём для всей армии, из его собственных средств. Как уже говорилось, стрелы считались связками по две дюжины (двадцать четыре стрелы). Одна связка стоила три пенса. Каждый лучник обычно носил с собой две связки. Предположим, что за время сражения каждый из пяти тысяч лучников израсходовал все свои стрелы, и пренебрегаем тем, что часть могла быть использована заново. Двести сорок тысяч выпущенных стрел стоили королю Генриху ещё 125 фунтов.

Питание бойцов предполагалось оплачивать из их жалованья, так что здесь король не несёт расходов. Итого, общие расходы на сражение составляют 300 фунтов. А теперь перейдём к доходам.

К ним относится выкуп за пленников. После сражения англичанам достались маршал Франции, два герцога, пять графов, десятки баронов и сотни рыцарей — всего до двух тысяч пленников, за которых можно было получить выкуп. Естественно, выкупы разнились в зависимости от ранга и титулов пленников и возможностей их семей, но если грубо усреднить его до пятидесяти фунтов за одного пленника, то потенциальный доход составит сто тысяч фунтов — очень хорошее превышение доходов над расходами для этого предприятия.

Правда, нужно учесть, что эта потенциальная выгода ещё должна была быть реализована, а это далеко не всегда удавалось. Когда амия Генриха подошла к конечной цели своего похода — Кале, то оказалось, что в городе не хватает запасов продовольствия на такую ораву, и солдатам пришлось срочно реализовывать свои «активы», отдавая своих пленников с большой скидкой. Некоторые пленники так и не были выкуплены, например, герцог Орлеанский. Ему довелось провести следующие тридцать лет своей жизни в, надо сказать, достаточно комфортном плену в Англии, откуда он вышел только в 1445 году. Но даже если допустить, что только один процент от потенциального выкупа был выплачен, то и тогда результатом сражения была весьма приличная прибыль, троекратно превышающая затраты.

Когда люди вспоминают о прошлых войнах, то чаще всего в голову приходят именно знаменитые сражения. Обычно на сражениях фокусируются повествования о войнах прошлого. Есть даже целая субиндустрия популярных книг о «знаменитых сражениях». Однако на самом деле сражения занимали (и продолжают занимать) исчезающе малую долю как времени войны, так и личного опыта переживаний как солдата, так и мирного жителя, которому по несчастливому стечению звёзд пришлось оказаться современником или современницей «времени Марса».

Не была исключением и Столетняя война. Сражения в ней случались довольно нечасто. Можно даже сказать, что на протяжении большей её части французские полководцы предпочитали избегать полевых столкновений со своим противником. Гораздо выгоднее было заманить английскую экспедицию вглубь страны перспективой решающего сражения и затем уйти от битвы, оставив на долю английской короны расплачиваться из собственного кармана со своими солдатами — теми, кто остался под знамёнами к концу похода, а не умер от болезни или не дезертировал. Рисковать сражением означало рисковать очень многим, вплоть до утраты контроля над тем или иным герцогством, а то и самим королевством.

В затяжной войне, как уже было показано, ресурсы Французского королевства однозначно давали преимущество его монархам, поэтому обычно к сражениям стремились англичане. Чтобы добиться от противника решимости встретиться в открытом бою, одним из приёмов ведения военных действий стали так называемые «шевоше», или глубокие конные рейды по территории противника. Иногда можно встретить утверждение, что шевоше были изобретены в четырнадцатом столетии в войнах Англии против Франции и Шотландии, но сам термин (французский, означающий буквально «езду верхом») возник за два столетия до того, а сам военный приём — грабительский конный рейд вглубь вражеской территории — описывается в войнах Франкского королевства (предшественника Франции и Германии), а также в саксонской Англии, чуть ли не с седьмого столетия.

Шевоше представляла собой отряд конных рыцарей и лучников, отправлявшийся в поход по контролируемой французами сельской местности, в ходе которого этот отряд занимался убийством, поджогами, грабежом и насилием. Он избегал крупных укреплённых городов, но отдельные аббатства, небольшие замки, фермы и деревни были подходящими объектами для атаки. Мирных жителей, не успевших спрятаться, убивали или насиловали (или и то, и другое), или же, если за них можно было запросить хороший выкуп, захватывали в плен. Добро мирных поселян, за исключением чего-то, представляющего серьёзную ценность, что имело смысл тащить с собой в качестве трофея, уничтожалось.

Цель шевоше была двоякой. Во-первых, требовалось показать жителям местности, ставшей её жертвой, что их владетель (барон ли, герцог ли, или сам король) не в состоянии их защитить, и таким образом подорвать их верность своему феодальному сеньору. Английский король Генрих V, победитель при Азенкуре, говорил: «Война без огня — как сосиска без горчицы». В английской хронике, описывавшей события за сто лет до Столетней войны, говорится: «Когда бедняки не могут пожинать урожай со своих полей, они не могут платить свой оброк господам, и это разоряет их господ». Но ещё древнеримский теоретик военного дела Вегеций писал, что «основной и главной целью войны является обеспечить как можно больший запас продовольствия для себя и уморить врага голодом. Голод ужаснее меча».

Во-вторых, и это, пожалуй, было наиболее важным для большинства участников — захватить добычу, которая затем делилась между членами отряда согласно строгим правилам. Грабёж не считался бесчестным делом, несмотря на то, что от него страдала преимущественно беднота, которая менее всего могла справиться с его последствиями. Грабёж, помимо стратегических целей, давал отличный стимул для солдат, подпитывающий их желание участвовать в военных действиях. Если армия не могла грабить территорию врага, этот стимул во многом терялся. При этом для мирного населения в эпоху Столетней войны единственным утешением могло быть то, что пленных более не продавали в рабство, но это также означало и то, что их охотнее могли убить.

Примером широкомасштабной шевоше может служить рейд Эдуарда, принца Уэльского, между 5 октября 1355 года и 1 декабря того же года. «Чёрный Принц» возглавил четырёхтысячный отряд из англичан и гасконцев, прошедший 1125 километров от Бордо (столицы английского герцогства Аквитания) до Нарбонны. Изначальной задачей рейда было разорить земли одного из верных советников французского короля Жана д’Арманьяка. Но принц Эдуард решил расширить задачи экспедиции и направился к Тулузе. Город, однако, оказался сильно укреплённым, чтобы атаковать его без использования осадных орудий, которых у принца не было. Поэтому Эдуард совершил неожиданный для французов манёвр: форсировал две опасные и полноводные реки — Гаронну и Арьеж, и в самом конце октября 1355 года вместе со своей небольшой армией помаршировал на восток.

Эта часть Франции была до сих пор не затронута войной, и поэтому дала большую добычу. Небольшие города, например, Кастельнодари, были взяты штурмом, разграблены и сожжены. Каркассон предложил Чёрному Принцу выкуп, но тот 6 ноября 1355 года решил атаковать город. Городской замок выдержал приступ, но городские кварталы за его пределами были сожжены. Через три дня такая же судьба ожидала Нарбонну, но сопротивление, оказанное горожанами и гарнизоном города, убедили принца в том, что достигнут максимум возможного и настало время возвращаться домой. Эдуард мастерски руководил отходом на территорию английской Гаскони, несмотря на то, что его обоз был отягощён телегами с награбленным добром, а также на превращённые в потоки грязи, размытые сильными дождями дороги. Многие лошади пали от тяжести пути. Вздувшуюся от осенних дождей Гаронну удалось снова успешно форсировать. Французские войска только в самом конце пути попытались преградить путь экспедиции принца, но безуспешно.

Первого декабря 1355 года принц с победой вернулся в Ла Реоль, откуда он начал свой поход почти два месяца назад. Шевоше оказалась крайне удачной как финансово, так и с точки зрения политического влияния, поскольку многие бароны юга Франции решили, что безопаснее просить защиты у англичан, чем рисковать стать жертвой подобного набега. При этом надо отметить, что принцу повезло тем, что разногласия между Жаном д’Арманьяком и королевским коннетаблем во многом парализовали возможность вооружённого ответа рейду со стороны французской армии.

Ещё более амбициозной была шевоше, совершенная под командованием Джона Гонтского, младшего брата принца Эдуарда (и деда будущего короля Генриха V, победителя при Азенкуре), в 1373 году. Под его командованием английский отряд прошёл 1600 километров через всю страну, от Кале на берегу Ла-Манша до Бордо на берегу Бискайского залива. Этот анабазис занял пять месяцев, но оказался заметно менее удачным, чем предприятие Чёрного Принца. Французы смогли найти успешную стратегию для противостояния подобным шевоше. Население на пути следования английской экспедиции укрывалось в укреплённых городах, и осуществлялась «стратегия выжженной земли», чтобы не дать англичанам воспользоваться возможностью пополнить запасы продовольствия или поживиться грабежом. Французские отряды также уклонялись от лобового столкновения с армией Джона Гонтского, чтобы не рисковать возможностью поражения. Такая стратегия оказалась удачной. Когда Джон со своей армией дошёл до Бордо, его бойцы были изнеможены голодом и истощением, а большинство лошадей пало по дороге.

Через восемь лет, в 1380 году, самый младший сын короля Эдуарда ІІІ, Томас Вудстокский, граф Бэкингэм, отправился с четырёхтысячной армией в ещё одну масштабную шевоше. Из английского порта Кале его отряд направился в Шампань и затем через провинцию Анжу в Бретань, где он в течение двух месяцев безуспешно осаждал город Нант. Результат этого похода был совсем неутешительным для Англии, так как в его итоге 15 января 1381 года герцог Бретонский заключил с королём Франции соглашение о нейтралитете, и до конца войны в общем и целом не оказывал помощи англичанам.

Шевоше не имели целью установить контроль над какой-либо территорией. Для этого было необходимо уметь захватывать города и замки. До появления осадной артиллерии осады укреплённых пунктов могли затягиваться на месяцы (как с вышеупомянутым Нантом) и даже на годы. Иногда удавалось преодолеть сопротивление гарнизона, если достаточное количество осаждавших могло взобраться на стены по лестницам (которые можно было относительно легко изготовить при наличии деревьев в округе), несмотря на летевшие на них сверху со стороны защитников крепости стрел и камней. Но такое предприятие было опасным, не гарантировало успех, и в любом случае приводило к большим потерям в осаждающей армии.

Иногда преодолеть стену замка осаждающие могли с помощью больших осадных башен, имевших высоту больше, чем у стен. Такие башни (с помощью такой конструкции за двести пятьдесят лет до описываемых событий крестоносцы смогли взять Иерусалим) нужно было подкатить к стене крепости, чтобы из башни по переброшенным мосткам на стену перешёл десант из осаждающей армии. Часто такие осадные башни имели несколько этажей с расположенными на них стрелками. Эти чудовищные сооружения передвигались по специально приготовленному помосту с помощью упряжек волов, лошадей или довольно часто мускульной силой осаждавших крепость солдат.

Более надёжным было попытаться создать брешь в стене укрепления. Часто осаждающие делали подкоп под стену или башню. Подкоп (как и вообще шахта или тоннель) назывался «мина», откуда и произошло название для современного оружия, противопехотных или противотанковых мин. Когда подкоп достигал точки под участком стены, который планировалось обрушить, осаждавшие расширяли подкоп, создавая подземную камеру, потолок которой удерживался от обрушения деревянными стойками. В нужный момент камера заполнялась горючим материалом, который поджигался, стойки обрушивались, вместе с ними земля над камерой, а с нею и стена или башня. Обороняющиеся, в свою очередь, старались распознать, куда ведут подкоп их враги, и рыли свои собственные тоннели, чтобы перехватить вражеский, уничтожить землекопов и завалить его. С распространением пороха в такую «мину» мог закладываться заряд взрывчатого вещества, чтобы подорвать часть укрепления. Но бóльшую часть Столетней войны воюющие обходились без таких нововведений.

Можно было попытаться пробить брешь в стене (или в воротах) над поверхностью земли. К концу войны французская армия всё чаще стала использовать для этого артиллерию, получавшую всё большее распространение и развитие. Но артиллерия начала успешно использоваться при взятии крепостей уже в первой половине войны. Примером такого использования, когда пушки показали своё огромное разрушающее действие в отношении крепостных стен, была осада французами занятого английским гарнизоном города Сан-Савёр в 1374–1375 годах (как раз в тот период, когда удача перешла наконец к французам, и им довольно быстро удалось отбить практически все территории, уступленные после катастрофы в битве при Пуатье).

Но могли использоваться и часто использовались так же и менее высокотехнологичные, но зато поверенные временем методы. Пролом в стене могли создать, работая у её подножия (и под защитой деревянных навесов) землекопы и сапёры. Могли использоваться, особенно против ворот как наиболее слабого места крепости, известные ещё со времён древней Ассирии, тараны, то есть тяжёлые брёвна, подвешенные на канатах или цепях к рамочной конструкции, а в случае небольших и слабых укреплений даже просто удерживаемые на руках командой из десятка — другого бойцов. Тараны могли быть окованы бронзой или железом, или же просто конец бревна мог быть грубо отёсан для придания ему рабочей заострённой формы. На раму таранов могли, опять-таки для защиты от метаемых защитниками со стен стрел, дротиков и камней, деревянные щиты, иногда обшитые сырой кожей или металлическими пластинами для защиты от попыток их поджечь. Такие тараны нередко ставились на колёса, чтобы легче транспортировать их к месту работы.

Против крепостных стен, особенно против более слабых надстроек, за которыми скрывались стрелки гарнизона защитников крепости, применялись метательные машины, которые впоследствии заменила уже упомянутая пороховая артиллерия. Однако, в отличие от пушек, механические осадные орудия могли быть сконструированы прямо на месте из подручных материалов опытной командой осадных инженеров. Ещё с античных времён были известны баллисты (фактически огромные арбалеты, поставленные на неподвижные станки), а также катапульты, или мангонелы. С ХІІ столетия в Европе распространился и во времена Столетней войны уже широко употреблялся, требюше (или требушет) — изобретённый в Китае, заимствованный арабами и пришедший в Европу после знакомства с ним ветеранов крестовых походов. Требюше работал по принципу рычага. К его длинному концу цеплялась праща с метательным снарядом, который улетал в сторону противника, когда короткий конец резко уходил вниз, либо скоординированным рывком команды обслуживающего персонала, либо — в более поздних конструкциях — под действием противовеса. Баллисты и катапульты могли метать свои снаряды на расстояние до двухсот метров, а большие требюше могли посылать свои камни на вдвое большую дальность.

Помимо построения осадных орудий под стенами осаждённой крепости, такие орудия могли подвозиться на место осады уже готовыми. Например, когда французы осаждали удерживаемый англичанами город Бержерак на юге Франции, то доставили в осадный лагерь большой требюше из города Ла Реоль. Обозы, доставляющие подобное оборудование, также как и обозы, везущие припасы для осаждающих, нередко становились объектом атак противника.

Если взять крепость штурмом не удавалось, то можно было взять её измором. Такая осада стóила осаждавшим дешевле как с точки зрения потерь, так и с позиции вложения сил и средств в постройку осадной техники. Недостатком была длительность осады. Ни одна крепость не могла выдерживать осаду бесконечно — количество запасов еды, воды и других припасов всегда имеет предел. Но она имела возможность продержаться либо до прихода на помощь дружественной армии, либо до того момента, когда продолжение осады станет контрпродуктивным для интересов осаждающей стороны. В свою очередь, союзники осаждённых старались доставить им припасы, которые позволили бы им продержаться дольше. Поскольку очень часто у осаждавших не было необходимой численности войск для установления полной блокады, это нередко удавалось. Однако иногда случались и неудачи. Например, во время осады англичанами крепости Мо французский обоз смог незаметно ночью подойти к городским стенам и уже начал перегружать запасы продовольствия, когда один из солдат, поднимаясь по лестнице на стену с ящиком солёной рыбы, уронил его с высоты на землю. Шум разбудил осаждавших, и французскому обозу пришлось спасаться бегством.

Не стóит забывать, что для командующего средневековой армией требовались значительные усилия, чтобы сохранить контроль над собственными бойцами, которые должны были месяцами, часто среди дождей и стужи, держать осаду, терпя лишения и болезни, и без скорой надежды на возможность поживиться грабежом, или вообще как-то развлечься. То, что история тех веков сохранила память о многих длительных осадах, служит напоминанием о высоких командных качествах вождей тогдашних армий и о высокой дисциплине и мотивации их подчинённых.

Хорошим примером такой длительной осады является осада Кале армией короля Эдуарда ІІІ вскоре после его блестящей победы при Креси. Через несколько дней после сражения, 30 августа 1346 года, его армия повернула к морю. Для продолжения войны нужна была база, порт на берегу Ла-Манша. Ближайшим к Англии таким портом был Кале. О его стратегической важности свидетельствуют те усилия, которые Эдуард приложил к его захвату. Первоначальный осадный корпус насчитывал от десяти до двенадцати тысяч человек, которые добрались до города как по территории Фландрии, так и по морю. Надо сказать, что первый морской конвой из Англии к Кале был перехвачен союзниками Франции — генуэзскими галерами — и уничтожен. Но эта победа (17 сентября 1346 года) оказалась последним французским успехом.

Поскольку Кале был окружён с суши песчаными дюнами и болотами, так что не было возможности ни использовать осадные орудия, ни вести подкоп под стены, король Эдуард принял решение взять город блокадой и измором. На суше все подходы к городу тщательно охранялись английскими пикетами, а с моря Кале блокировали английские военные корабли. Французы не пытались деблокировать Кале до середины марта 1347 года, когда начался новый сезон военных действий. Французы сделали попытку захватить и разрушить дамбу неподалёку от города, что привело бы к затоплению местности вокруг Кале и могло вынудить Эдуарда снять осаду. Но этот замысел провалился. Англичане в свою очередь смогли взять под контроль удобную бухту, где смог базироваться их флот в составе сотни боевых кораблей, блокирующий осаждённых с моря. 25 июня 1347 года французы попытались провести в Кале обоз со съестными припасами, в которых в городе, уже испытывавшем серьёзный голод, была большая нужда. Горожане были вынуждены выгнать за городские стены полтысячи беднейших жителей, чтобы растянуть запасы для гарнизона. Провал попытки доставить в город продовольствие сильно подорвал их дух.

Король Филипп VІ сумел собрать двадцатитысячную армию, половину из которой составляли рыцари. Но когда он 27 июля 1347 года подошёл к Кале, то обнаружил, что осаждавшие превосходят его численно. У Эдуарда под знамёнами было пять тысяч рыцарей, шесть тысяч пехоты и двадцать тысяч лучников, а также ещё пятнадцать тысяч матросов его флота. Лагерь англичан за месяцы осады был сильно укреплён с суши и хорошо прикрыт с моря. После нескольких мелких стычек французский король принял единственно возможное решение — отступить. На следующий день, 3 августа 1347 года, Кале сдался.

Эдуард был взбешён тем, что город сопротивлялся ему почти целый год. Однако он не стал отдавать город «на поток и разграбление». Вместо этого английский король приказал, чтобы к нему явились шесть городских старейшин, с верёвочными петлями на шеях. Он отдал приказ их обезглавить, и только мольбы его жены, королевы Филиппы, которая к тому же была на последних месяцах беременности, вынудили его помиловать обречённых. Французский летописец Жан Фруассар так описал этот момент:

Королева, будучи сильно беременна дитям, пала на колени и, горько рыдая, сказала: «Ах, милостивый государь, с той минуты, как я пересекла море, подвергаясь огромной опасности, я ничего не просила у Вас; теперь же я покорнейше прошу Вас, во имя Сына благословенной Марии, и ради меня, чтобы Вы сжалились над этими шестью старейшинами».

Кстати, знатоки искусства могут припомнить известную скульптурную группу знаменитого французского скульптора Родена «Граждане Кале» — она имеет в основе именно этот эпизод французской истории.

Однако милость Эдуарда имела довольно ограниченный характер. Жизнь горожан была спасена, но он приказал им всем немедленно покинуть город. Взамен в пустующие дома он приказал поселить его подданных из Англии. Таким образом в течение следующих двух веков Кале стал во всех отношениях частью Англии на французской земле.

Довольно часто во время осад осаждённые могли договориться с осаждающими об определённой дате, к которой они согласятся сдаться, если им на помощь не придёт союзная им армия. Но от комендантов городов и крепостей ожидалось, что такой шаг допустим лишь только после того, как они окажут серьёзное сопротивление осаждающим. Прежде чем начать обсуждать условия сдачи крепости, рыцари бы съели своих коней — весьма серьёзную часть своего состояния. Подобно уже обсуждавшейся осаде Кале, «бесполезные рты» довольно часто изгонялись из осаждённой крепости, чтобы растянуть на возможно более долгий срок запасы продовольствия. Например, при осаде Руана в 1418–1419 годах. Это часто означало, что старики, женщины и дети были обречены на голодную смерть на «ничейной земле» между осажденными и осаждающими. Если же осаждающие брали крепость штурмом, то это обычно означало, что ни гарнизон, ни мирные жители не могли рассчитывать на пощаду, и что победители могли предаваться грабежам и насилию безо всяких тормозов.

Говоря о европейском средневековье, нельзя не говорить о рыцарях, которые для большинства являются воплощением и квинтэссенцией Средних веков и их духа. Романтический образ «рыцаря без страха и упрёка», защитника слабых, спасителя «дев в опасности», благородного и честного, в общем, рыцарственного известен каждому из книг ли, начиная с того же Вальтера Скотта, из фильмов ли. Но насколько он соответствует действительности?

Рыцарский кодекс, код поведения которого обязаны были придерживаться все представители благородного сословия, изначально вырос из особого статуса и функций конного воителя. Ещё за несколько столетий до начала Столетней войны, где-то в промежутке с 800 по 1100 годы, эволюция военного дела в Западной Европе привела к тому, что именно этот воин вознёсся на вершину могущества как в военном, так и в социальном контексте. Подготовка нового такого воина занимала длительное время, его вооружение стоило дорого, а необходимость придерживаться определённого поведения на поле боя и похвала, следовавшая за достойными действиями, постепенно проникли с поля боя в повседневную жизнь. Сложился весьма определённый моральный, религиозный и общественный код, который со временем стали всё жёстче определять — причём это влияние было взаимным — правила ведения войны и рыцарских турниров, рыцарские ордена и законы геральдики.

Рыцарство и рыцарский кодекс оказались неожиданными результатами крайней политической фрагментации Западной Европы, когда внезапно рухнула Франкская империя (ближе к началу упомянутого в предыдущем абзаце временного интервала). Власть оказалась в руках множества местных «братков», которые силой защищали своё право на власть и суд в подчиняющихся им территориях. Символом такого права и воплощением их независимости стали боевой конь и замок. Несмотря на отсутствие политического единства, эти местные вожди, как это ни парадоксально звучит, смогли выработать общее воззрение на то, как следует воевать и жить.

Католическая церковь очень активно стремилась влиять на обычаи ведения военных действий такой военной и социальной элитой. Когда вышеупомянутое сословие только начало формироваться, церковь и её служители очень сильно страдали в ходе тогдашней войны всех против всех. Поэтому католическая церковь стала выступать с попытками «христианизировать» новое сословие. Рыцарей призывали к «Божьему миру», что означало их обязанность защищать слабых, то есть людей церкви и простой люд. Следующим шагом стало движение «Божьего перемирия», когда христианам было запрещено сражаться друг с другом в определённые дни недели. Завершить христианизацию рыцарства церкви помогли крестовые походы, в горниле которых выковалась особая, христианская грань рыцарского кодекса поведения.

Три столпа рыцарственного поведения, однако, были вполне светскими по происхождению. Это были верность, щедрость и умение. Верность выступала в трёх формах: политическая — своему королю; феодальная — верность вассала своему сюзерену; семейная, самая сильная — верность своей семье и своему клану, который составлял ядро феодального общества. Именно в пользу семьи и клана действовал второй столп рыцарского кодекса — щедрость. Успешный рыцарь должен был щедро вознаграждать из своей добычи членов своей семьи и своих слуг и последователей. Добыча же была результатом третьего столпа — умения. Рыцарь должен был воевать по правилам, отважно и справедливо. Особо ценились обеты совершить какой-либо выдающийся подвиг. Скажем, в начале Столетней войны среди молодых рыцарей распространилась мода носить чёрные повязки, закрывавшие один глаз, которые они намеревались снять лишь после совершения героического подвига.

Мы знаем о рыцарском кодексе во многом из средневековой литературы, особенно из героической поэзии, легенд о короле Артуре и его рыцарях Круглого Стола. Но также и из книг о реальных событиях, таких как истории крестовых походов или описания деяний английского рыцаря рубежа XII и XIII веков Уильяма Маршала. При этом историки до сих пор спорят, насколько литература и искусство отражали реальность, или все же изображали идеал, к которому предполагалось стремиться, то есть пытались влиять на реальность.

В отличие от довольно широко распространённого мнения о недисциплинированности рыцарей, рыцарский кодекс превозносил не только отвагу, но также хитрость, осторожность и рассудительность. Знаменитые полководцы, считавшиеся эталонами рыцарства, были мастерами засад, внезапных атак, ночных маршей и введения врага в заблуждение.

Рыцарский кодекс не был уникален во внимании к смелости, верности и воинскому мастерству. Однако его достаточно уникальной чертой было то, что поверженный противник не терял ни своей жизни, ни статуса свободного человека: его не убивали и не обращали в рабство, как происходило в предыдущие эпохи. Проигравший рыцарь мог рассчитывать на то, что его освободят, получив условленный выкуп.

Появление рыцарского кодекса сплавило класс, господствовавший в обществе посредством насилия, в гомогенную группу, члены которой чувствовали общность со своими коллегами по разные стороны государственных (надо сказать, быстро меняющихся) границ. Рыцарство не сделало Европу более мирной, но сделало её более упорядоченной, в которой войны велись по общепринятым правилам, влияние которых ощущается даже в наши дни.

Но правила ведения войны даже по рыцарскому кодексу соблюдались только когда война велась между представителями благородного сословия. На не-рыцарей это могло не распространяться. Если нарушались нормы рыцарского кодекса по отношению к рыцарям, это могло вызвать сильное недовольство, вплоть до вооружённого сопротивления (вспомним о том, как встретили английские аристократы приказ Генриха V убить пленных французов при Азенкуре). Но рыцарский кодекс обычно не запрещал насилия по отношению к нерыцарям. Впрочем, иногда даже представители высшего сословия противника могли считаться находящимися за пределами действия кодекса. Например, английский король Эдуард І (дед Эдуарда ІІІ) во время войны с Шотландией приказал держать взятых в плен графиню Бьюкан и сестру будущего короля Роберта Брюса Марию в клетках, подвешенных на стенах замков.

Маршал Бусико (один из французских военачальников при Азенкуре) был известен как автор стихов и баллад, и считался образцом галантности среди высшего западноевропейского общества. При этом он выступал за максимально жестокие методы ведения войны, в частности, считая, что тактика выжженной земли лишит врага — англичан — возможности кормить своё войско. Английские полководцы обычно не уступали. Об английских шевоше, целью которых было нанесение максимального урона и ущерба простому населению возможно большей территории противника, речь уже шла.

Функциями благородного сословия издавна считалось управлять подвластными землями, осуществлять правосудие, и защищать подданных. Многие из дворян искренне верили в эту миссию своего класса, выраженную поговоркой noblesse oblige, «положение обязывает». С другой стороны, было достаточно и тех, кто воспринимал собственные привилегии как должное, не особо перетруждаясь сопутствующими обязанностями. Иногда случались абсолютно из ряда вон выходящие казусы, как, например, с маршалом де Ре, рассказ о котором пойдёт в шестой главе этой книги. Но это было редкостью, как относительной редкостью были и те, кто просто забывал о своих обязанностях среди потока удовольствий. Впрочем, этому есть довольно прозаичное объяснение: большинство дворян было не слишком богато, их благосостояние напрямую зависело от состояния подвластного им хозяйства и зависимых крестьян, и им часто приходилось работать от зари до зари, управляя этим хозяйством, пусть обычно и не физически.

Статус благородного сословия существенно разнился от страны к стране. В Англии законы наследования были довольно жёсткими, титул и наследственные земли переходили практически исключительно только к старшему сыну. Поэтому число титулованной аристократии держалось в достаточно строгих рамках и не превосходило полусотни семей. Количества их представителей просто физически не хватало для заполнения многочисленных должностей в государственном аппарате, и королевскому правительству приходилось гораздо шире, чем на континенте, привлекать нетитулованных людей. Это создавало возможность довольно существенного социального лифта. Например, семейство де ла Полов появляется на страницах истории во времена правления короля Эдуарда ІІІ как купеческое семейство из Йоркшира, с севера Англии. Проходит полвека, и они уже занимают прочные места среди аристократической элиты королевства, породнившись с королевской династией и приняв живое участие в кровавом водовороте Войны Алой и Белой Роз на самом высшем уровне.

По другую сторону Ла-Манша ситуация была иной. Все мужские потомки дворянина считались дворянами, соответственно, благородное сословие охватывало к периоду Столетней войны тридцать пять тысяч семейств, полтора процента населения, то есть в семьсот раз больше, чем в Англии. Это создавало огромный запас титулованных кандидатов на должности в государственном аппарате, соответственно, социальные лифты работали слабее, хотя всё же работали, как показывает пример Бертрана дю Геклена или братьев Бюро, о которых речь пойдёт ближе к концу повествования. Поскольку «голубая кровь» сама по себе предполагала наличие выдающихся способностей, особенно на поле боя, и поскольку это далеко не всегда соответствовало реальности, нередко французские высокотитулованные военачальники приводили свои армии к катастрофам, из которых страну помогла вывести крестьянская девушка-подросток Жанна д’Арк.

Ранее упоминалось, что долгом рыцарей считалась, среди прочего, защита слабых. С точки зрения средневекового общества, это означало два других сословия: священников и простой народ. Надо сказать, что стандартная для средневекового сознания формула о таком трёхчленном делении общества скрывала очень существенные различия внутри каждого из этих сословий. Граф или герцог мог иметь гораздо больше общего с епископом или с богатым купцом-горожанином, или с банкиром, чем с каким-либо бедным рыцарем, не сильно по своему образу жизни отличавшимся от крестьянина. Не учитывало такое деление и всё более заметного (хотя и всё ещё немногочисленного) слоя профессионального чиновничества и управленцев, вышедшего чаще всего из «простого народа», но по своей роли приближавшегося к благородному сословию.

В средневековом сознании каждое сословие имело определённые Богом функции: священники были обязаны заботиться о душе своей паствы, дворянство отвечало за организацию общества в мирное и военное время, а простонародье должно было трудиться, чтобы два других сословия могли более эффективно исполнять свой долг. При этом в каждом из сословий существовала чёткая иерархия, из которой не был исключён ни один член общества. Даже король, стоящий на самой вершине сословной пирамиды, был рабом Божьим. На противоположном её конце крепостной крестьянин был полным хозяином в собственной семье, руководя женой и детьми. Всю ткань общества пронизывали вертикали власти: рыцари, бароны, графы и герцоги стояли на достаточно хорошо осознаваемых ступенях иерархии, сотканной из вассальных отношений и взаимных обязанностей и прав. Епископы подчинялись Папе Римскому, и сами в свою очередь надзирали за тем, что происходит в многочисленных приходах их диоцез. В городах, стоявших несколько в стороне от этой системы, была собственная иерархия из союзов ремесленников различных профессий (цехов и гильдий), обеспечивавших городское самоуправление через механизм выборных городских советов, где обычно наиболее весомым было слово богатейших городских семейств. Даже в деревне были свои старейшины, осуществлявшие контроль за жизнью элементов общественного организма.

Церковь была наиболее важным социальным институтом средневекового общества. Её роль далеко выходила за рамки чисто духовные. Она выполняла роль социальных служб того времени, распоряжаясь больницами, приютами для бедноты и сирот, убежищами для душевнобольных. В её состав входила целая система монашеских орденов, которые могли специализироваться в определённых ролях. Если францисканцы преимущественно проповедовали среди общественных низов, а доминиканцы занимались теоретическим (а нередко и практическим) богословием, то цистерианцы стояли на переднем крае средневекового технологического прогресса, развивая новые способы возделывания земли и присмотра за сельскохозяйственными животными.

Всё это требовало денег, и церковь была богата. В Англии доход церкви в несколько раз превышал годовой доход королевской казны. Один только «Динарий Святого Петра», фактически церковный налог, выплачиваемый Англией напрямую папскому престолу, составлял восемь с половиной тысяч фунтов (десять миллионов современных американских долларов). Это богатство само по себе приводило к тому, что высшая церковная иерархия была по уши замешана в мирские дела. С другой стороны, это также означало, что определить кого-либо из младших сыновей «по церковной линии» было вполне разумным шагом для многих семей, как благородных, так и простых.

Как раз в эпоху Столетней войны католическая церковь переживала крайне серьёзный кризис. Он начался с того, что после того, как в 1303 году на престол Святого Петра был избран француз Бенедикт ХІ, он предпочёл покинуть Рим с его бурно кипящей политической жизнью и соперничеством местных аристократических семейств, и перебрался в Авиньон, окружённый со всех сторон владениями французского короля. Как и ожидалось, во многих международных спорах (а церковь с её единой структурой, пронизывающей все страны Западной Европы, часто служила арбитром в многочисленных дипломатических конфликтах) Папа Римский принимал сторону монарха Франции (о роли Папы Римского в уничтожении Ордена тамплиеров шла речь в первой главе этой книги).

В 1377 году папа Григорий ХІ всё же вернулся в Рим, но вскоре умер. В итоге различные группы кардиналов избрали двух соперничающих между собой пап. Один из них остался в Риме, другой правил из Авиньона. Это был скандал, подорвавший авторитет католической церкви, и покончить с этой ситуацией удалось только спустя несколько десятилетий, в первой четверти XV века. Но пока он длился, страны Европы могли выбрать, какому именно папе подчиняться. Так получилось, по странному стечению обстоятельств, что Франция признавала папу в Авиньоне, а Англия — в Риме, потому что очень удобно считать своего военного противника ещё и еретиком-раскольником.

Наибольшим численно, но при этом наименее уважаемым сословием был «простой народ», составлявший приблизительно девяносто пять процентов населения средневековой западноевропейской страны. Это вовсе не была единообразная серая масса, в нём были свои прослойки, вовлечённые в сложные взаимодействия друг с другом и с другими сословиями. Это были свободные и крепостные, крестьяне и горожане. Большинство из них горбатилось на полях, пытаясь хоть как-то прокормить свою семью и выплатить положенные налоги для своего господина, для церкви и для короля. Бедность — а для современного человека просто беспросветная нищета — была нормой, голод и страдания — обычным делом. Но были и возможности вырваться из круговорота тяжёлого труда, пусть и не каждому удавалось ими воспользоваться.

Можно было уйти в монахи или послать одного из сыновей в местный монастырь. Иногда удавалось сделать хорошую карьеру в церкви с самых низов. Во время многочисленных войн солдатская служба предоставляла шанс — если удалось избежать смерти или увечья — разбогатеть на грабеже врага. Зажиточный крестьянин мог заняться торговлей и стать купцом. Некоторые купцы были сказочно богаты, считая себе ровней даже аристократию. И уже их сыновья могли пойти учиться в университеты, изучить медицину или право и стать частью класса городских профессионалов или государственных управленцев. Конечно, вырваться из тяжести сельской жизни удавалось единицам, но всё же надежда имелась.

Стоит отметить, что представителей различных сословий вполне можно было определить на глаз. Дело даже не в одежде, хотя одежда богатых аристократов была абсолютно за пределами возможностей огромной массы населения. Дело было чисто во внешнем виде. Средний тогдашний житель был несколько ниже нас. Мужчины в среднем имели рост 171–172 см, женщины 158–159 см. Средний размер обуви был у мужчин 40, у женщин 37. При этом дворяне были приблизительно одного роста с нами, тогда как крестьяне или горожане — существенно ниже, как из-за недостаточно калорийного питания, так и из-за генетического отбора. Это только усиливало преимущества рыцаря в схватке (чаще всего гипотетической) с представителем низов. Если бы читатель вдруг оказался на улицах средневекового города или деревни, то ему бы бросилось в глаза также присутствие большого количества увечных: как ветеранов воен, потерявших руку, ногу или глаз, так и жителей с подобными же увечьями, но полученными в драках или из-за несчастных случаев во время работы. Частыми были также врождённые дефекты или последствия перенесенных болезней, которые, подобно оспе, могли изуродовать человека на всю жизнь.

Наибольшее потрясение для средневекового общества принесла эпидемия чумы, как раз совпавшая с начальным периодом Столетней войны, но об этом рассказ пойдёт ближе к концу повествования. А в следующем разделе мы вернёмся к рыцарям и рыцарскому кодексу и внимательно рассмотрим, так ли уж его предписаниям соответствовали двое из наиболее знаменитых тогдашних «рыцарей без страха и упрёка».

Для многих своих современников сын короля Эдуарда ІІІ, принц Уэльский, был воплощением рыцарских добродетелей. Он был героем сражений при Креси, Пуатье и при Наваретте в Кастилии, о которой речь ещё пойдёт в главе, посвящённой Столетней войне за пределами Франции. В истории он остался под прозвищем «Чёрный Принц». Причём до сих пор непонятно, как это прозвище возникло. Собственно, даже попытки объяснения происхождения этого довольно странного прозвища очень хорошо ложатся на лейтмотив всей этой главы. Одни исследователи считают, что «Чёрным Принцем» Эдуарда прозвали из-за цвета его доспехов, которые он носил в сражениях. Другие же считают, что «Чёрным» его прозвали за его характер.

В рассказе о славнейших английских победах в Столетнюю войну неоднократно цитировались хроники, написанные Жаном Фруассаром. Современник Чёрного Принца, он оставил и такой шизофренический портрет этого исторического героя. С одной стороны, хроника Фруассара описывает, как «охваченный страстью и жаждой мести» принц приказывает истребить от мала до велика жителей взятого города, с другой — на страницах о его смерти оплакивает принца как «Цвет Рыцарства всего мира».

Старший сын Эдуарда ІІІ родился в 1330 году и вырастал для жизни воина. В мире средневековья ролью короля в первую очередь было вести свои армии к победе над врагами, и король Эдуард стал готовить своего первенца к суровой жизни в походах и в боях с раннего детства. Уже в семь лет — когда читатели этой книги получили свои первые школьные портфели — юный принц получил свой первый, выкованный по мерке, полный рыцарский доспех. Это произошло именно в тот год, когда между Англией и Францией вспыхнула война, окончание которой пришлось на правление уже только лишь праправнука Эдуарда ІІІ.

Военная карьера молодого принца (к тринадцати годам получившего титулы графа Честера, герцога Корнуолльского и принца Уэльского) началась в полную силу, когда ему было шестнадцать лет. Король Эдуард доверил своему старшему сыну командовать авангардом своей армии (конечно, полагаясь на советы многих опытных соратников короля). В рассказе об этом сражении упоминалось, что в ходе битвы, когда враг сильно потеснил отряд принца Уэльского, и к королю Эдуарду послали одного из рыцарей с просьбой о помощи, король ответил, что, мол, пусть сын сам справляется. Но король (или же его заместитель, сэр Джеффри Харкур) всё же послал двадцать своих рыцарей на помощь сыну. Когда они прибыли на поле боя, то увидели, согласно одному из свидетельств, что принц со своими товарищами отдыхают, опершись на свои мечи, только что отбив атаку французских рыцарей. Впрочем, есть и иное мнение — что именно этой подмоге принц Эдуард мог быть обязан своей жизнью или, по крайней мере, честью.

С самой первой битвы принца Эдуарда идут рассказы о его благородных и рыцарственных поступках. После победы при Креси он, желая почтить память героически павшего в бою чешского короля Иоанна Люксембургского, взял себе личную эмблему Иоанна — три белых страусиных пера, и девиз Ich dien — «Я служу». Надо сказать, однако, что существует и другое свидетельство. Одна из тогдашних хроник сообщает, что когда король Эдуард спросил своего сына, что бы тот мог сказать о битве, принц ничего не сказал и устыдился.

Как бы то ни было, молодой Эдуард был активно вовлечён в создание рыцарского ордена Подвязки, как считается, в 1348 году. Сейчас это третья по почётности награда в Соединённом Королевстве, уступающая только более поздним наградам за личную выдающуюся отвагу, Кресту Виктории и Кресту Георга. Количество членов этого рыцарского ордена ограничено двадцатью четырьмя. Эдуард ІІІ хотел таким образом объединить в одной формальной структуре своих военачальников на полях сражений во Франции, бывших одновременно и его товарищами по рыцарским турнирам.

Самые ранние документальные свидетельства о существовании ордена Подвязки — это, как ни удивительно, записи счетов по поводу гардероба принца Эдуарда: оттуда известно, что в декабре 1348 года его вестиарий (хранитель одежд и убранств) купил двадцать четыре подвязки, которые долженствовало вручить первым рыцарям, но дата вручения не указана.

Исследователи считают, что политические соображения преобладали при основании нового рыцарского ордена, и это проявляется в его геральдике и в девизе. Знак ордена выдержан в золотых и синих тонах французского королевского герба, а девиз (на французском языке Honi soi qui mal y pence — «Позор тому, кто об этом плохо подумает») относился к претензиям Эдуарда на французскую корону. Наверняка известная многим романтическая история происхождения этого девиза и самой эмблемы ордена (о якобы потерянной одной из придворных дам подвязке от чулка, подобранной королём) это позднейший вымысел, и не имеет ничего общего с действительностью. Можно сказать, что орден Подвязки стал памятником английской победы над французами при Креси и закрепил товарищество высшей английской аристократии, принимавшей в ней участие. Что же до того, почему именно для знака ордена была избрана подвязка, то обычно считается, что источником идеи были знаки, носимые рыцарями на турнирах. Преимуществом подвязки было то, что её можно носить поверх рыцарского доспеха.

Следующим сражением, в котором принцу подвернулся случай проявить отвагу, была морская битва с кастильским флотом у Винчелси в июле 1350 года. Но вершиной славы принца Эдуарда стало сражение при Пуатье в 1356 году (кстати, том самом, когда Польское королевство и Великое княжество Литовское заключили перемирие, по которому разделили между собой Галицко-Волынскую Русь), когда английская армия смогла взять в плен самого короля Франции, Иоанна ІІ. Современники превозносили до небес рыцарство, скромность, отвагу и хорошие манеры принца, как во время, так и после сражения. Жан Фруассар с восхищением писал о том, как принц на банкете по поводу победы лично прислуживал пленному королю, восхваляя личную отвагу поверженного соперника и говоря, что он «превзошёл своими деяниями лучших рыцарей его королевства». Этот образ скромного триумфатора нашёл многочисленное отражение в произведениях искусства XVIII и XIX столетий. Способствовала такой популярности и внешность принца, дошедшая до нас в описаниях хроник и в прижизненных портретах. Он был высок, крепкого сложения, с характерным вытянутым лицом Плантагенетов, очень похожим на отца, короля Эдуарда ІІІ.

Впрочем, самому Эдуарду его столица устроила совсем нескромный триумф. Его торжественный въезд затмил многие подобные процессии на памяти современников. Лондонцы могли свободно пить французское вино, которым был наполнен городской водопровод. Пленный король Иоанн тоже принял участие в процессии, одетый в траурный чёрный наряд. Ему было о чём горевать — за его выкуп англичане запросили сумму, о которой историки до сих пор спорят, была ли она равна годичному или двухгодичному доходу всего его королевства.

В 1359 году принц сопровождал короля Эдуарда в его кампании на севере Франции, когда английские отряды появились у Реймса и в окрестностях Парижа. Эдуарду ІІІ не удалось добиться своей коронации как короля Франции, но этот поход ускорил заключение мира в Бретиньи в 1360 году, по которому король Эдуард в обмен на отказ от претензий на трон Франции получил во владение значительно расширенную Аквитанию, причём уже не как вассал французского короля, а как суверенный владетель.

Эдуард ІІІ 19 июля 1362 года даровал своему старшему сыну титул принца Аквитанского, чьи владения составили треть Французского королевства. Прежде чем отплыть в свою столицу Бордо, принц Эдуард обвенчался с «Прекрасной Девой из Кента» Джоанной, вдовой графа Кентского — «прекраснейшей женщиной всего Английского королевства», по словам Жана Фруассара. Супружеская пара возглавила один из роскошнейших дворов тогдашней Европы, ставший центром притяжения для многих художников и музыкантов. В Бордо родились сыновья Эдуарда и Джоанны, рано умерший Эдуард и Ричард, ставший позже королём Ричардом ІІ.

Но ещё до Пуатье на рыцарственном и благородном образе принца Эдуарда стали, как на портрете Дориана Грея в известном романе Оскара Уайлда, появляться неприятные пятна. О его шевоше, опустошившей юг Франции, речь уже шла. После удачной с точки зрения военной славы, но катастрофической с точки зрения государственной казны интервенции в гражданскую войну в соседней Кастилии принцу Аквитанскому пришлось ввести в своих владениях новый налог «фуаж» — налог на домашний очаг («подымное», если использовать термины из нашей собственной истории). Вассалы принца, аквитанские аристократы, обратились с жалобой к королю Франции, сыну покойного уже Иоанна ІІ Карлу V, и тот повелел Эдуарду прибыть в Париж для рассмотрения жалобы. Уже терзаемый болезнью, которая вскоре сведёт его в могилу, принц ответил, что прибудет в Париж лишь во главе армии, и Карл, который только и искал повода нарушить мир с Англией, объявил войну.

Принц из-за слабого здоровья (есть сомнения, какая именно болезнь мучила Эдуарда: возможно, малярия, подхваченная во время похода в Кастилию) уже почти не мог лично возглавить армию, поручив защиту Аквитании своим помощникам — сэру Джону Чандосу, сэру Джеймсу Одли и Жану де Грейи, капталю Де Бюш. Но когда в 1370 году город Лимож открыл ворота французской армии, Эдуард был взбешён и решил лично возглавить поход, чтобы отбить этот город. Он уже не был в состоянии вскочить в седло своего боевого коня, и был доставлен из Бордо к Лиможу на носилках. Город был осаждён и взят штурмом. Жан Фруассар писал:

Это было печальнейшее из зрелищ, ибо горожане всех званий, возраста и пола, мужчины, женщины и дети, пали ниц перед принцем и восклицали: «Пощади нас, милостивый государь!» Но он был столь воспламенён страстью и стремлением мести, что не слышал их мольб, но все были преданы мечу, где бы их ни нашли.

Фруассар писал о том, что в резне погибло три тысячи горожан. Современные исследователи жарко спорят о том, соответствует ли его описание событий тому, как они произошли в действительности, и сейчас большинство склоняется к тому, что рассказ Фруассара содержит очень сильные преувеличения. В частности, упомянутые три тысячи скорее могут относиться к численности гарнизона города, не могущего рассчитывать на пощаду после того, как город был взят штурмом. Но сами французы использовали рассказы о разгроме Лиможа в своей пропагандистской войне против Англии с самого события. Уже в 1373 году Людовик Анжуйский заказал знаменитый гобелен, на котором Чёрный Принц и король Эдуард изображены как два всадника Апокалипсиса, несущие смерть и разрушения земле Франции.

В 1371 году принц Эдуард вернулся в Англию, передав бразды правления Аквитании — сильно уменьшенной территориально в ходе неудачной войны с Карлом V — своему уже престарелому и больному отцу. Здоровье принца настолько ухудшилось, что о его времени пребывания в Англии мы не знаем почти ничего, за исключением периода непосредственно перед его кончиной.

Принц провёл последние дни в Вестминстерском дворце, на месте которого сейчас стоит здание британского парламента. Возле него, кроме врачей и слуг, толпились родственники и друзья. Принц приказал, чтобы двери его комнаты оставались открыты, чтобы любой, кто хочет попрощаться, мог бы это сделать. Король Эдуард ІІІ, которому тоже осталось жить уже недолго, пришёл проститься с пятым из его детей, которых ему выпала судьба пережить. Очевидец написал, что «никто не мог удержать слёз при виде величайшего отчаяния и скорби короля».

Долгая болезнь дала принцу достаточно времени для мыслей о собственных грехах и грядущей смерти. Он составил длинное и подробное завещание, в котором облагодетельствовал многих членов своей семьи, друзей, слуг, а также освободил от многих повинностей жителей своих владений в Чешире. Он завещал значительные суммы на заупокойные молитвы о его душе, и приказал похоронить себя не в Вестминстерском Аббатстве в Лондон, а в Кентербери, рядом с местом мученической смерти Святого Томаса Бекета — важнейшим местом паломничества в Англии. Похоже, что принц хотел таким образом способствовать искуплению грехов, совершённых им на протяжении жизни, исполненной войн и походов.

8 июня 1376 года он умер в возрасте сорока шести лет, и так и не наследовав своему отцу на английском престоле. Его смерть оплакивали все королевские дворы Европы, летописцы всячески заботились о том, чтобы максимально улучшить его репутацию, а в 1385 году была написана героическая поэма о его жизни, принадлежавшая перу оставшегося безымянным герольда соратника принца сэра Джона Чандоса.

Рядом с могилой принца Эдуарда в Кентербери, согласно его завещанию, выставлены его шлем, щит, накидка на доспех и рыцарские перчатки. Такая демонстрация гордости за военную славу контрастирует с эпитафией на надгробии, увенчанном весьма впечатляющим скульптурным портретом принца в полный рост в полном боевом облачении:

В последующие столетия новые герои и новые сражения затёрли память о принце Эдуарде (хотя почему-то в XVI веке он приобрёл своё странное прозвище), но мода на него вернулась в XVIII и XIX веках, с подачи влюблённого в средневековье короля Георга ІІІ. Эпоха Наполеоновских войн нуждалась в исторических героях, и победитель французов, взявший в плен их короля, был именно таким героем, которому должны были подражать молодые британские офицеры на полях сражений в Испании и Фландрии. Позже, в викторианскую эпоху, историки и писатели стали больше интересоваться обеими сторонами его характера, подчёркивая, особенно в исторических книгах для детской аудитории, что его жестокость — это что-то, что люди современной эпохи оставили давно в прошлом. Понадобилось наступить ХХ веку, чтобы серьёзно усомниться в этом утверждении.

Другим столь же знаменитым рыцарем Столетней войны был внук младшего брата Чёрного Принца, король Генрих V. Для многих англичан он остаётся, пожалуй, самым известным из средневековых королей, во многом благодаря гению Уильяма Шекспира, сделавшего принца, а затем короля Генриха героем трёх своих пьес («Генрих ІV, Часть Первая», «Генрих ІV, Часть Вторая» и «Генрих V») и выведя в них образ очаровательного, благородного и победоносного монарха, равно свободного в общении с простым людом и с высшей аристократией двух королевств. В уста своего героя Шекспир вложил один из сильнейших своих монологов, произносимый на театральной сцене королём, призывающим своих воинов в последний и решительный бой при штурме Арфлёра:

Он же показан в размышлениях о тяготах королевского долга, о собственной ответственности перед подданными, о том, как одиноко монарху на самой вершине пирамиды:

Но реальный король Генрих V очень сильно отличался от этого гениального образа. По иронии судьбы, когда он родился (то ли в 1386, то ли в 1387 году — точная дата так и не установлена), никто не мог предвидеть, что через двадцать шесть лет его чело увенчает корона Англии. На троне был двоюродный брат его отца — Ричард ІІ. Он же, когда Генрих был совсем ещё мальчишкой, взял его фактически в заложники, чтобы обеспечить лояльность отца Генриха, графа Дарби. Тот, впрочем, когда Ричард ІІ был с военной экспедицией в Ирландии (где юный Генрих получил своё первое боевое крещение), в 1399 году поднял мятеж против своего короля и сверг его, взойдя на престол под именем Генриха ІV. В дальнейшем этот государственный переворот, нарушивший естественную линию наследования в династии Плантагенетов, посеял семена раздора, взошедшие и заколосившиеся через полвека Войной Алой и Белой Роз. К счастью для будущего Генриха V король Ричард, узнав о мятеже, не сделал юноше ничего дурного, привязавшись к нему за годы, проведённые вместе.

Вскоре новый король сделал своего сына принцем Уэльским. Молодой принц с раннего возраста показал отличные воинские способности и храбро сражался в битве при Шрусбери в 1403 году при подавлении восстания против правления Генриха ІV. В этом бою он получил опасную рану — стрела попала ему в голову, застряв в черепе, но, по счастью, не задев ни мозг, ни глаз. Чтобы вытащить зазубренную стрелу, королевскому лекарю пришлось изобрести и изготовить особые щипцы, которые пришлось вводить в рану на пятнадцать сантиметров, чтобы извлечь наконечник. Лицо Генриха осталось на всю жизнь изуродовано огромным шрамом. Все его портреты, сделанные при жизни, изображают его обращённым к зрителю своей левой, не изуродованной стороной. То, что он выжил от раны, которая легко могла оказаться смертельной, попади стрела чуть выше, что удалось вытащить наконечник и рана не была поражена сепсисом, от которого в то время не было спасения, внушило Генриху мысль о том, что ему предопределено Господом совершить великие дела. Это очень повлияло на его характер.

Надо сказать, что несмотря на молодость, Генрих уже тогда проявил выдающиеся качества военного вождя, и его командование во многом оказалось ответственным за победу королевских войск в сражении. Принц также рано проявил себя опытным политиком, исполняя обязанности королевского шерифа Корнуолла с 1400 по 1404 год.

Позже принц Генрих продолжил оттачивать своё боевое мастерство в Уэльсе, где разгорелось восстание последнего из представителей местных княжеских династий Оуайна Глиндура. Уже тогда проявилось его благочестие: после победы над Оуайном при Гросмонте в 1405 году он настоял, чтобы его воины приносили благодарность за победу не ему, их полководцу, а Господу. После успешного подавления восстания, приблизительно с 1409 года принц Генрих стал всё больше перенимать на себя бразды правления королевством, по мере того, как здоровье его отца всё более и более ухудшалось. Наблюдая за разгорающейся смутой по другую сторону Ла-Манша, Генрих пришёл к выводу, что для интересов Англии будет выгоднее поддерживать в этом конфликте герцога Бургундского. Но его отец внезапно отстранил его от государственных дел в 1411 году, и полностью изменил внешнеполитический курс королевства, заключив договор с противниками бургундцев, партией Арманьяков, и даже послал им на помощь экспедицию во главе со своим другим сыном Томасом, герцогом Кларенсом.

В марте 1413 года Генрих ІV умер после длительной и мучительной болезни. Принц Генрих взошёл на английский королевский престол как Генрих V и уже 9 апреля 1413 года объявил своему парламенту, что намерен возобновить войну с Францией за земли, утерянные в прошлые десятилетия. За этим намерением стояло как желание сплотить страну вокруг новой и не то чтобы совсем легитимной династии, но также и твёрдая вера в то, что именно он, Генрих, является законным королём Франции.

Когда молодой король шествовал к Вестминстерскому Аббатству на свою коронацию, с затянутого серыми тучами неба на Лондон посыпался снег. Эта не по сезону холодная погода была воспринята как знамение нового правления, но интерпретация этого знамения разнилась. Многие говорили, что это значит, что новый монарх будет правителем с ледяным сердцем. Но были и те, что толковали знамение как пророчество о том, что грех будет выморожен из страны, и с приходом весны расцветут добродетели. Доброжелатели молодого короля говорили о том, что он «молод летами, но стар опытом». Шекспировский нарратив о том, как молодой принц Хэл прощается с беспутно проведённой молодостью, находит некоторые подтверждения в современных королю документах. Одна из хроник говорит, что «в молодости он верно следовал праздным обычаям, весьма привержен музыкальным инструментам и возжённый факелом самой Венеры», но в день смерти своего отца пришёл к некоему отшельнику в Вестминстере, исповедовался в грехах прошлой жизни, и поклялся вести жизнь новую. Частью её было послушание по достижению французской короны.

Но нужно было соблюсти приличия. Генрих вступил в переговоры с обеими партиями французской смуты, но сознательно выдвинул требования, с которыми ни одна сторона, как он отчётливо понимал, не могла согласиться. Он требовал возвращения под его скипетр Нормандии и Аквитании, выплаты двух миллионов крон (четырёхсот тысяч фунтов) и в придачу ко всему руки младшей дочери французского короля Карла VІ принцессы Екатерины, а также более чем полутора миллионов крон так и невыплаченного выкупа за короля Иоанна ІІ.

Когда эти требования были ожидаемо отвергнуты, молодой король использовал отказ как справедливый повод для войны. В августе 1415 года он высадился в Нормандии. Потеря трети армии от дизентерии при осаде и взятии Арфлёра поставила крест на его плане похода на Париж, но под Азенкуром ему удалось наголову разгромить существенно превосходящую числом его войско французскую армию. По возвращении в Лондон его подданные приветствовали его как легендарного героя.

Генрих V вообще был среди них весьма популярен во время своего царствования. Его энергичное и динамичное правление вызывало народный энтузиазм. Он, по нынешним меркам, сознательно заигрывал с национализмом. При нём всячески поощрялось празднование дней памяти английских святых, активно продвигалось использование английского языка, который стал вытеснять нормандский диалект французского в государственных документах. Он субсидировал переводчиков на английский, и с 1417 года свои письма к своим английским подданным Генрих писал исключительно по-английски. Свои успехи в войне с Францией он объяснял тем, что Господь благоприятствует Англии, потому что во главе её стоит он, монарх, которому покровительствует сам Бог.

Его уверенность в покровительстве свыше вовсю проявилась в ходе его возвращения в Нормандию в 1417 году. 4 сентября этого года, после семнадцатидневной осады, его армия штурмом взяла город Кан, недалеко от побережья Ла-Манша. Когда сопротивление горожан, прежде отвергнувших предложение короля сдаться, было сломлено, Генрих, по свидетельству венецианской хроники, приказал казнить всех мужчин города старше двенадцати лет — тысяча восемьсот пленников пали от ударов палачей. Когда доминиканский монах спросил короля, как он может оправдать избиение жителей, тот высокомерно ответил: «Аз есмь бич Божий, посланный покарать рабов Божьих за их грехи».

Бойня в Кане не была первым актом жестокости, проявленным королём (бойня пленных при Азенкуре произошла за два года до этого), и не стала последним. При осаде столицы Нормандии Руана зимой 1418–1419 годов инвалиды, старики, женщины и дети, которых осаждённые выставили из города (по некоторым свидетельствам, двенадцать тысяч человек, по другим, более достоверным — несколько сотен, но ров вокруг городских стен, длиной по окружности пять километров, вполне мог их всех вместить; комендант города наверняка сильно пожалел о своём прежнем опрометчивом решении принять внутрь городских стен беженцев из окрестных сёл), не могли отойти от городских стен дальше рва. Генрих приказал им остаться там, без еды и укрытия от непогоды морозной зимой. По его мнению, за благополучие своих «бесполезных ртов» несли ответственность сами горожане и, если мирным жителям приходится страдать, значит они несут наказание за грехи их соотечественников. «Я их туда не выгонял», — отвечал король на мольбы о милосердии. Впрочем, благочестивый Генрих таки позволил выдать несчастным по однодневному рациону на Рождество 1418 года. Четырёхтысячный гарнизон Руана, усиленный вооружёнными грожанами, вынужден был за время осады съесть сперва всех лошадей, затем кошек и собак и к концу осады — даже крыс. 31 декабря 1418 года гарнизон выслал парламентёров на переговоры о капитуляции. И условия, предложенные королём, были довольно благоприятными. Город обязался сдаться, если до 19 января 1419 года не подойдёт на помощь французская армия. Она не подошла, город сдался, уплатив контрибуцию Генриху. Французский гарнизон сохранил свободу и ушёл из Руана, а горожане, принявшие присягу на верность Генриху, сберегли свои дома и имущество от разграбления.

Другим повезло меньше. Горожане, взятых армией Генриха V французских городов жестоко страдали при взятии Понтуаза в 1419 году, Мелана — ещё через год, Ружмона — в следующем году или Мо — в 1422 году. Всё это были примеры безжалостной жестокости английского короля по отношению к мирным жителям завоёвываемой им «принадлежащей ему по праву» Франции. Но жесток он был не только к мирным жителям. Когда при осаде Лувьера пушечное ядро со стен осаждённого города влетело в королевский шатёр, после взятия города расчёт орудия, выпустившего это ядро, был повешен по приказанию Генриха V.

Но Генрих был крут и по отношению к своим английским подданным. Он жёстко и решительно подавлял любые намёки на заговор, не сомневаясь ни минуты отправлял на казнь действительных и мнимых заговорщиков. Он руководствовался собственной несгибаемой верой в Божественное предназначение. Корабли, транспортировавшие его армию через Ла-Манш в 1415 году, несли девиз Une sanz pluis, то есть «один, и больше никто», взятый из французского перевода второй песни гомеровой «Илиады»: «Нет в многовластии блага; да будет единый властитель, Царь нам да будет единый».

Такая цель делала Генриха глухим даже к тяготам собственных солдат. Тела погибших при Азенкуре простых солдат не были преданы христианскому погребению, а сложены в сарай и сожжены. Когда его измождённые долгим маршем бойцы добрались после победы к Кале, то им не было позволено войти в город, но их заставили разбить лагерь под стенами города, и, чтобы получить пропитание, они должны были отдать захваченных в сражении пленных. Даже через три года после азенкурской кампании многие бойцы так и не получили причитающееся им жалование.

С другой стороны, король придерживался строгого благочестия. Его солдатам во время кампании было настрого запрещено грабить церкви и священников, грабить и насиловать женщин. Известно, что он приказал повесить одного из своих лучников, схваченного с украденным церковным священным сосудом. Генрих покровительствовал церкви — в том числе в её охоте на еретиков — и основывал новые монастыри. Его подданные благоговейно трепетали перед ним, считая, что его благочестие, целомудренность (он подчёркнуто избегал общества женщин во время кампаний) и военные триумфы свидетельствуют о милости свыше.

Венцом его успехов был подписанный 21 мая 1420 года в Труа мирный договор. Согласно ему, он и его наследники наследовали французскую корону после смерти короля Карла VІ. Вдобавок английский король получал в жёны дочь Карла VІ Екатерину, руки которой он просил за пять лет до того. Тогдашний летописец отмечал: «Было видно, что король Генрих без памяти влюблён» в темноволосую принцессу, которая вполне отвечала ему взаимностью. Свадьба состоялась 2 июня 1420 года.

Стоит быстро сравнить два мирных договора: Бретиньи 1360 года и Труа — шестьдесят лет спустя. Если по первому мирному соглашению территория Французского королевства была разделена между английским королём Эдуардом ІІІ и французским Иоанном ІІ, то согласно второму Франция оставалась неделимой, но в ней менялась правящая династия. Столетняя война уже на этом этапе способствовала кристаллизации единых национальных государств из прошлого феодального калейдоскопа аристократических владений.

После свадьбы Генрих и Екатерина проследовали торжественной процессией по всей территории Англии. В ходе этой поездки по стране король мог убедиться, что его подданные устали от войны и желают мира. Собственно, таковыми были и планы Генриха. Но лишённый наследства французский дофин не собирался прекращать войну.

В 1421 году в битве при Боже английская армия потерпела поражение, в котором погиб брат Генриха V герцог Кларенс. Король был вынужден вернуться во Францию, чтобы переломить ход войны. Пока он вёл свою новую кампанию, королева Екатерина родила его единственного ребёнка, будущего короля Генриха VІ. Но в августе 1422 года Генрих V заболел (весьма вероятно, дизентерией, от которой так часто погибали солдаты на войне в средние века, особенно во время длительных осад), и через три недели, 31 августа 1422 года, скончался, так ни разу и не увидев своего сына, который, в отличие от него, будет коронован на французский престол.

Тело короля забальзамировали, и гроб с ним находился в соборе в столице Нормандии Руане, прежде чем был перевезён через Ла-Манш. Последний свой приют король-воитель нашёл в Вестминстерском соборе, рядом с могилой свергнутого его отцом Ричарда ІІ. То, что сейчас почти никто не вспоминает о его жестокости, заносчивости, бесчувственности и религиозном фанатизме — свидетельство не столько характера самого короля Генриха V, сколько таланта Уильяма Шекспира, обессмертившего в своих пьесах не исторического короля, а его идеализированный образ.

В XV столетии во Франции была популярна довольно грустная песенка о солдате — «вооружённом человеке»:

Эта песня оказалась столь популярной, что пересекла границы Франции, и на её мелодию композиторы в нескольких странах сочиняли церковные песнопения. С одной стороны, можно сказать, что она отражает ужас, испытываемый во время войны не только солдатами, но и в особенности мирным населением, подхваченным водоворотом событий. С другой, её популярность за пределами Франции хорошо показывает, что Столетняя война — в контексте которой неизвестный поэт и музыкант сочинил эту песню — затронула не только Францию. Впрочем, об этом речь ещё пойдёт.

«Вооружённый человек», которого боялись французские крестьяне, был чаще всего солдатом одной из многочисленных английских армий, пересекавших Францию из конца в конец на протяжении всех лет войны. Своими победами на поле боя, а также своей граничащей с жестокостью чёрствостью и равнодушием в отношении мирного населения англичане заработали себе репутацию особенно кровожадного народа. Даже у уже многократно цитируемого Уильяма Шекспира можно найти отчётливый отголосок такой репутации его соплеменников в глазах французов в разговоре французских военачальников перед сражением при Азенкуре, в его исторической драме «Генрих V»:

К эпохе начала Столетней войны большинство европейских политических мыслителей сошлись в едином мнении, что монархия является идеальной формой правления, поскольку воссоздаёт на Земле модель, установленную Господом для Вселенной. Конечно, бывали исключения, то ли в находящейся на краю света Исландии (да и то в 1262 году она признала власть королей Норвегии), то ли в городских республиках Итальянского полуострова или в городах Нидерландов, регулярно пытавшихся отстоять свою независимость от графов Фландрии и герцогов Брабанта. Но для остальной Европы монархия являлась как теоретической нормой, так и практической реальностью.

Короли европейских государств начинали с того, что были правителями подвластных им народов. Но постепенно они стали считаться владетелями народов в определённых географических рамках, и королевства стали обозначать как подвластные народы, так и земли, ими населённые.

Инструментом правления королей были их дворы, которые постепенно трансформировались из крупного семейного хозяйства влиятельной и богатой личности в сложный бюрократический аппарат. О духовном облике королей заботились дворцовые капелланы, проводившие службы в дворцовых часовнях, и часто в качестве следующего карьерного шага занимавшие епископские и архиепископские кафедры во владениях своих духовных чад. Королевская канцелярия, возглавляемая канцлером, была ответственна за выпуск королевских указов и скрепление их соответствующими случаю государственными печатями (короли не ставили собственноручные подписи под документами, введение документов в действие — аналогичное современным подписям — символизировалось скреплением их (буквально — прикреплением к ним) печатью). К XII веку королевская канцелярия, казначейство и королевский суд стали отдельными институциями с более-менее чётко определёнными и разграниченными функциями. Туда брали на службу людей, обладающих как требуемыми навыками, так и приличествующим положению происхождением. Этому всё более способствовали появившиеся тогда же, и активно развивавшиеся ко времени начала Столетней войны университеты.

Король в определённых обстоятельствах просил совета у наиболее влиятельных людей в своих владениях и следовал ему. Кстати, здесь стоит отметить, что давать советы своему сюзерену было одной из обязанностей — причём важных обязанностей — вассала в системе феодальных отношений. Такие советы были превращены в формальные учреждения за сто — двести лет до начала Столетней войны. Нередко короли созывали более широкие собрания, охватывавшие слои общества за пределами высшей аристократии. Обычно это происходило, когда королям были необходимы дополнительные средства. Ничего удивительного: по мере возрастания их власти рос подчинённый королям бюрократический аппарат, требовавший всё новых издержек. Стоимость войн тоже постоянно возрастала, и монархам нужно было заручиться поддержкой «широких трудящихся масс», если они хотели выжать из них новые финансовые средства.

Начиная с зари европейской истории короли обладали не только правами, но и обязанностями. Их подданные ожидали от них побед на поле боя над врагами, справедливого государственного управления и правосудия, и очевидного покровительства церкви, выражавшегося в строительстве новых соборов, монастырей, а также больниц и школ. Если король в глазах своих подданных нарушал подобный контракт с обществом, то зарабатывал репутацию тирана либо слабого и некомпетентного правителя, что в крайних случаях могло приводить к утере короны, что практически всегда совпадало или за чем вскорости следовала потеря жизни. Период Столетней войны знает несколько именно таких случаев, которые и будут сейчас рассмотрены.

Отец начавшего Столетнюю войну английского короля Эдуарда ІІІ Эдуард ІІ имеет неважную репутацию. Иногда его считают одним из худших монархов в истории Англии. Если его вспоминают, то обычно по двум поводам: как мальчика для битья в сражении при Баннокбурне, где героические свободолюбивые шотландцы (но, конечно, уже более чем тысячу лет как распрощавшиеся с модой измазывать себе лицо синей краской — Мэл Гибсон в своём «Храбром сердце» тут тоже несколько погрешил против исторической правды) наголову разгромили его армию, и ещё в связи с его смертью, точнее, якобы весьма необычным её способом.

Эдуард родился 25 апреля 1284 года в замке Кэрнарвон в Уэльсе. Его отец, Эдуард І, был без преувеличения выдающимся государственным деятелем и полководцем. Ещё до вступления на трон он одержал победу в гражданской войне над войсками недовольных правлением его отца, Генриха ІІІ, могущественных английских баронов. Он принял участие в последнем крестовом походе, последней попытке отвоевания у неверных Святой Земли. Когда он унаследовал трон своего отца, то приступил к полному подчинению княжеств Уэльса, а в конце XIII века добился покорения Шотландии. К моменту его смерти в 1307 году его трон был прочен, как никогда, государственный аппарат был централизованным и эффективным, и что с того, что войны в Аквитании и Шотландии заставили казну влезть в долги (часть, правда, удалось аннулировать, изгнав из Англии евреев и конфисковав их имущество). Долгое правление Эдуарда І оставило свой отпечаток на всей стране, и не могло не оставить его на его наследнике.

Быть сыном знаменитого отца нелегко. Такая доминирующая фигура, как говорят англичане, «больше чем жизнь», однако, может вызвать реакцию противодействия и даже бунта. Именно так, с большой вероятностью, отреагировал на давящий авторитет венценосного отца молодой Эдуард. Он всячески противопоставлял себя отцу, вместо военных трудов погрузился в пучину поиска удовольствий и наслаждений. Его закадычным другом стал сын гасконского рыцаря Пирс Гавестон, и похождения друзей регулярно становились темой скандальных дворцовых сплетен. Принц Эдуард осыпал своего друга дорогими подарками, обменивался с ним одеждой, вместе с ним издевался над дворцовыми ритуалами и королевскими обычаями.

Однако то, что можно было терпеть в подростке принце, становилось недопустимым в новом короле. Эдуард ІІ активно не соответствовал образу, ожидаемому от короля. Ему нравилось находиться в обществе рабочих, рыбаков, плотников, нравилось грести на вёслах, мастерить и плотничать (тут в голову приходит ещё один монарх, виртуозно овладевший токарным ремеслом, что не уберегло его от гильотины в разгар Французской революции в конце XVIII столетия — Людовик ХVІ). Внешне Эдуард ІІ вполне выглядел по-королевски, высокий, статный, красивый, отличный наездник. Но характер его никак не сочетался с требованиями его высочайшего положения.

Уже в первые недели своего правления молодой король Эдуард пожаловал Гавестону титул графа Корнуолльского. Однако позже ему пришлось отправить своего фаворита в изгнание, но только для того, чтобы попасть под влияние другого — Хью ле Деспенсера — одного из лордов земель на пограничьи Англии и Уэльса. Влияние фаворитов на короля стало притчей во языцех, при этом распускались слухи о противоестественных наклонностях монарха, что однозначно подрывало его авторитет.

Эдуард жил истинно по-королевски, на очень широкую ногу, что не способствовало сведению дебета с кредитом в королевской казне. Но подданные простили бы это королю, если бы он показал себя сильным и справедливым властителем, а не подверженным капризам своих фаворитов. Кроме того, с Деспенсером и его отцом вступили в противоборство несколько влиятельных английских аристократов. Такое соперничество не способствовало внутреннему миру в государстве. А ещё больше не способствовала ему безнадёжно проигрываемая война в Шотландии. Попытка Эдуарда ІІ разрубить этот гордиев узел одним ударом закончилась позорным поражением под Баннокбурном, вблизи замка Стирлинг, от меньшей числом шотландской армии под командованием талантливого полководца (а также жестокого и беспринципного политика) Роберта Брюса. Эдуард проявил недюжинную личную храбрость, но при этом нулевые способности военачальника (его отец расстрелял бы густые колонны шотландских копейщиков из английских длинных луков — именно так он разгромил в 1298 году шотландскую армию Уильяма Уолласа, главного героя гениального пропагандистского, но весьма посредственного исторического фильма «Храброе сердце» — а не стал бы посылать своих рыцарей в атаку первыми), и его еле спасли от копий шотландской пехоты его телохранители. Это сражение фактически поставило крест на попытках Англии завоевать своего северного соседа, хотя формального подтверждения этого довелось подождать полтора десятилетия.

Несмотря на неподтверждённые слухи о гомосексуальности Эдуарда ІІ (первое упоминание об этом «грехе» короля появляется уже после его смерти, исходит из стана его врагов, и имеет целью оправдать произошедший государственный переворот), его брак с дочерью французского короля Изабеллой первые годы был достаточно счастлив. Венчались они в январе 1308 года, а их сын, впоследствии взошедший на трон как Эдуард ІІІ, родился в замке Виндзор 13 ноября 1312 года. Именно он выдвинул претензии на трон Франции, трон, на котором сидел его дед, Филипп ІV. Но с годами отношения между королём и королевой катастрофически ухудшились. Мало кто из венценосных супругов в истории Англии так ненавидел друг друга, как Эдуард и Изабелла к концу правления первого. Эдуард даже наградил свою супругу прозвищем «французская волчица».

В 1321 году английские бароны во главе с графом Ланкастером (король его ненавидел, так как в 1311 году Ланкастер добился казни вернувшегося из изгнания Пирса Гавестона) и ещё одним лордом с пограничья Уэльса, Роджером Мортимером, заставили Эдуарда ІІ изгнать Деспенсера из Англии. Но на следующий год Эдуард проявил нехарактерную для себя решительность, разбил армию Ланкастера и Мортимера в сражении, отправил этого последнего в тюрьму, а Ланкастера — на виселицу (запретив два года снимать его труп), и вернул Деспенсера из изгнания.

Дальше пошла чистая романтика. Мортимер бежал из лондонского Тауэра и стал сперва союзником, а вскоре и любовником, королевы Изабеллы. Наняв армию во Фландрии, королева и Мортимер высадились в Англии и быстро одержали победу. Хью ле Деспенсер был схвачен, повешен, затем, пока он ещё был жив, ему вспороли живот, выпотрошили и сожгли перед его глазами внутренности, кастрировали, и только после этого отрубили голову. Король Эдуард попал в плен к супруге и её любовнику, но он по-прежнему оставался королём. Не существовало законного способа лишить его короны.

Однако путчисты смогли заставить Эдуарда сдать государственную печать, что дало возможность парламенту издавать указы от его имени (вспомним: важна была именно печать (!), а не личная подпись). Но парламент не мог собраться без монарха. Изабелла и Мортимер тогда пригрозили, что если король не отречётся от престола, они добьются того, что вместо его сына наследником короны станет Мортимер. В слезах король согласился. Быстро созвали парламент, который и объявил, что король теперь несовершеннолетний Эдуард ІІІ. Это случилось 25 января 1327 года, а 1 февраля того же года, менее чем через неделю, состоялась коронация нового короля.

Отрёкшегося Эдуарда ІІ заключили в замок Беркли. Изабелла и Мортимер сперва хотели уморить его голодом, а когда он оказался более живуч, чем рассчитывали, Мортимер в сентябре 1327 года приказал убить мужа своей любовницы, согласно легенде, путём введения раскалённой кочерги в задний проход, чтобы не оставить видимых следов насилия. Именно этот яркий художественный образ застревает в памяти и всплывает, стоит только упомянуть имя Эдуарда ІІ. Через три года Роджеру Мортимеру пришлось сильно пожалеть об этом. Достигший совершеннолетия Эдуард ІІІ приказал судить его по обвинению в государственной измене, и Мортимеру пришлось испытать всё то же, что выпало на долю Деспенсера в последние минуты жизни.

Хотя историки обычно считают, что рассказ о кочерге — это позднейший апокриф (в исторических документах он фиксируется лишь спустя несколько десятилетий после событий), но в том, что король Эдуард ІІ был убит в замке Беркли 21 сентября 1327 года, сходится абсолютное большинство.

Но не все. Скептики говорят, что новости о смерти свергнутого короля появились слишком быстро, быстрее, чем позволяла тогдашняя система распространения новостей. Тело, погребённое в кафедральном соборе Глостера, было забальзамировано и во время похорон покрыто тканью, так что никто не мог убедиться, кого именно хоронят (вот кстати, и кочерга была бы не особо нужна). Есть смутные свидетельства, что король мог быть живым ещё в 1330 году, во всяком случае не исключено, что существовал заговор с целью освобождения и восстановления на троне Эдуарда ІІ именно в этот год. А один из папских посланников утверждал, что лично встречался с Эдуардом ІІ в 1331 году. Существуют также определённые, основанные на сохранившихся документах из английского королевского и папского архивов, предпосылки считать, что Эдуард ІІІ перепоручил уход за своим отцом папскому престолу и перечислял туда для этого значительные суммы. И новому королю, и всему высшему кругу английской аристократии было гораздо выгоднее притворяться, будто старого короля нет в живых, боясь возврата к смуте, которой сопровождалось его правление.

И всё же не будем забывать, что это только гипотеза. Завершая статью об Эдуарде ІІ, Оксфордская энциклопедия Британской Истории, упоминает о ней кратко: «странное косвенное свидетельство о том, что ему удалось избегнуть смерти и завершить свою жизнь отшельником в Италии, вряд ли является достоверным».

О битве при Пуатье, завершившейся пленением короля Франции Иоанна ІІ, в книге уже шла речь. Чтобы не повторяться, можно просто взглянуть на пару абзацев из уже упоминавшейся книги Мориса Дрюона «Лилия и лев»:

Король Иоанн II, «лжекороль», как именовали его теперь сиенцы, истощил весь свой воинский гений в великой битве, которую он дал врагу на западе Франции, близ Пуатье. И коль скоро его покойного батюшку Филиппа VI разбила под Креси пехота, Иоанн II, готовясь к битве при Пуатье, решил ссадить с коней своих рыцарей, но приказал им не снимать тяжелых доспехов, так они и двинулись на неприятеля, поджидавшего их на вершине холма. Всех его рыцарей искрошили в их панцирях, точно вареных омаров.

Старший сын короля, дофин Карл, командовавший боевым отрядом, не участвовал в схватках, как уверяли, по приказу отца, но родительский приказ он выполнил с излишним рвением; говорили также, что у дофина отекает рука и поэтому, мол, он не может долго держать меч. Так или иначе его, мягко говоря, благоразумие спасло для Франции известное количество рыцарей, а тем временем оставшийся в одиночестве Иоанн II, рядом с которым находился только его младший сын Филипп, то и дело кричавший: «Отец, берегитесь, опасность слева! Отец, берегитесь, опасность справа!» — как будто можно уберечься от целой неприятельской армии, — был взят в плен каким-то пикардийским рыцарем, состоявшим на службе у англичан.

Сейчас король Валуа был пленником короля Эдуарда III. Но дадут ли за него выкуп в такую сказочную сумму, как миллион флоринов? О нет, нет, нечего рассчитывать на сиенских банкиров, они таких денег наверняка не дадут.

Поскольку дальше во многом речь пойдёт именно о деньгах, позволим себе небольшое отступление. Нередко говорят, что, мол, деньги — это мотор войны. Действительно, сложно недооценить важность полной казны для победы в войне. Обычно побеждал именно тот, кто был способен лучше мобилизовать свои финансовые ресурсы для службы Марсу. И так получилось, что на протяжении большей части Столетней войны именно Англия была более успешной, чем её соперница.

Основу такого преимущества — земли на северном берегу Ла-Манша — заложил ещё основатель Нормандской королевской английской династии Вильгельм Завоеватель, приплывший в октябре 1066 года со своей наполовину наёмной армией в Англию с южного берега этого пролива. Захватив вооружённой рукой трон Англии, Вильгельм фактически снёс государственную систему предшествовавшего ему англосаксонского королевства и построил государство, радикально отличавшееся от своего непосредственного предшественника (да, историки иногда указывают на то, что некоторые следы саксонских структур можно проследить и в структурах, созданных завоевателями-нормандцами, но это именно следы).

Английское королевство стало унитарным государством с единой центральной государственной машиной управления, руководимой монархом, с некоторой помощью парламента. Король, помимо личного богатства и дохода, мог распоряжаться национальным бюджетом, доходную часть которого составляли налоги, таможенные сборы, акцизы и королевские прерогативы. Налогами облагалось пользование движимым имуществом, мельницами, королевскими лесными угодьями. В пересчёте на душу населения (хотя, конечно, эти налоги не взимались с каждого подданого) они составляли около пенса с четвертью в год, около пяти современных американских долларов. Таможенные сборы варьировались из года в год в зависимости от количества экспорта и политических условий во Фландрии, главном рынке для английского экспорта шерсти, и приносили от шести до двадцати четырёх тысяч фунтов в год в королевскую казну. Королевские прерогативы базировались на том, что корона владела всем, что находится в земле, и соответственно, получала свою долю с любого извлечённого из-под земли богатства. Это включало найденные клады, но главное — десятую часть дохода шахт королевства. В казну также шли разнообразные комиссионные юридические сборы, выплаты за лицензии, а также «подарки» от желавших получить титул. Эта статья доходов могла приносить до пяти тысяч фунтов в год. Собственность и доходы церкви не подлежали налогообложению, но Папа Римский мог время от времени пожаловать десятину с церковных доходов в пользу короля. Также иногда добровольно платили десятину патриотические священники.

В год начала Столетней войны (1337) королевская казна располагала доходом в 96 000 фунтов стерлингов. Из них регулярного дохода было 34 500 фунтов, из которого почти половину — 16 тыс. фунтов стерлингов — составляли налоги, чуть больше трети — 13 тыс. фунтов — таможенный сбор, 3500 фунтов — королевские прерогативы и ещё 2 тыс. фунтов — разнообразные мелкие статьи доходов в сумме. В мирный год английский монарх мог распоряжаться доходом в интервале от тридцати до тридцати пяти тысяч фунтов (приблизительно от тридцати шести до сорока двух миллионов современных американских долларов).

Почти вдвое больше — 61,5 тыс. фунтов стерлингов — были чрезвычайные статьи бюджета: выплаты церкви составили 18,5 тыс. фунтов, займы (обычно у итальянских банкирских домов) дали 16 тыс. фунтов. «Скутаж» (особый военный налог, взимавшийся с прибрежных территорий) дал 12 тыс. фунтов. Аквитания дала ещё 5 тыс. (но с течением войны часто превращалась в убыточную статью). Около 10 тыс. фунтов в казну принесли разнообразные военные трофеи: как захваченное имущество противника, так и выкуп за захваченных пленных.

К началу Столетней войны во Франции не было подобной системы. Как страна она была намного больше и богаче, но предполагалось, что король управляет страной, как своим собственным поместьем, также время от времени получая различные случайные источники дохода. В 1307 году королевский доход составлял 750 тыс. турских ливров (фунтов). На начало войны не существовало общегосударственного налога мирного времени, но с началом войны королевское правительство тоже вводило разнообразные налоги, предназначенные для найма армий. И если французская система неплохо работала в мирное время, то во время войны начинала пробуксовывать. Война — дело дорогое. Небольшая, скажем, шеститысячная армия, подобная той, что была у Генриха V при Азенкуре — в день стоила казне 175 фунтов. Длительная осада могла стоить несколько тысяч фунтов. Королю Франции приходилось полагаться на налоги, собираемые в провинциях. Провинции, в свою очередь, яросно отстаивали набор накопленных в течение поколений привилегий, и в обмен на твёрдую монету требовали новых.

Здесь необходимо сказать несколько слов о денежных единицах. И в Англии, и во Франции основной денежной единицей был фунт серебра — по-французски «ливр»: оба термина восходят к латинскому слову «мера» Libra (любители астрономии узнают латинское название Зодиакального созвездия Весы). Этот фунт вовсе не был равен 453,592 граммам серебра, и был скорее расчётной единицей, тогда как реальной чеканной монетой были доли фунта, пенсы и шиллинги в Англии, или денье и су во Франции (римские денарии и солиды). В одном фунте/ливре содержалось двадцать шиллингов/су, каждый из которых, в свою очередь, состоял из двенадцати пенсов/денье. Таким образом, в каждом фунте было двести сорок пенсов (и в Британии так и оставалось вплоть до 1971 года).

Во Франции использовалось два вида ливров — парижский и турский. Первый был на четверть дороже, но каждый делился на двести сорок денье, соответственно, парижских и турских. Парижские ливры постепенно выходили из употребления, и к середине XIV столетия полностью исчезли упоминания о них. В начале Столетней войны, где-то году эдак в 1320-м, и английский пенни, и французский турский денье в форме серебряных монет весили приблизительно по 1,3–1,35 грамма. Но война, а также экономический кризис, сопутствовавший континентальной пандемии чумы, привели к обесцениванию монеты. Английский пенни в 1340 году содержал уже 1,25 грамма серебра, через сто лет около грамма, а после окончания Столетней войны, около 1460 года — только 0,8 грамма. За тот же промежуток времени турский ливр подешевел в два с половиной раза.

Изредка королевские монетные дворы чеканили и золотые монеты фунтового достоинства, но они редко использовались для повседневных расчётов. В 1360 году при короле Иоанне ІІ были отчеканены золотые ливры, на которых была надпись «король Франции» — FRANCORV REХ, за что они в просторечии получили имя «франков», которое, как название французской денежной единицы, дожило до введения евро на рубеже третьего тысячелетия от Рождества Христова, и до сих пор используется как название швейцарской денежной единицы.

Но все эти цифры, названия и соотношения ничего не говорят о том, что реально предстваляли эти денежные единицы для людей, живших семь столетий назад. Очень дорогой породистый боевой скакун мог стоить около 85 турских ливров. Полный доспех, сделанный для графа Роберта д’Артуа, того самого, ставшего поводом к объявлению войны Англии французским королём Филиппом VI, стоил 470 турских ливров. Деревня с домами и крепостными стоила около сотни ливров, постройка очень хорошего замка — несколько десятков тысяч ливров. Жалованье начинающего адвоката на королевской службе было два — три ливра в год, а судьи крупного города — семнадцать — двадцать ливров. Жалование простого солдата — полтора — два денье в день, столько же стоила ночёвка с питанием на постоялом дворе, а кружка вина — полденье.

В начале следующего века уровень доходов простонародья вырос, не в последнюю очередь оттого, что его просто стало меньше после регулярных эпидемий чумы. В Англии в 1415 году опытный плотник мог рассчитывать на три пенса в день, опытный каменщик — на четыре, их начинающие коллеги — на половину этой суммы, жнец — на три-четыре пенса. Лучник получал шесть пенсов, а латник не из благородных — целый шиллинг в день. При этом за полпенса можно было купить цыплёнка или дюжину яиц.

Через двадцать лет, согласно архивным налоговым документам, средний годовой доход титулованного дворянина (герцога, графа или барона) составлял 865 фунтов, рыцаря — 208 фунтов, мелкого рыцаря (возможно, выслужившегося на войне) — 60 фунтов, а сквайра — 24 фунта. Крестьянин-пахарь мог за год заработать около четырёх фунтов, тогда как за сто лет до того его годовой доход, скорее всего, был лишь десять шиллингов — в восемь раз меньше.

Война предоставляла хороший шанс сказочно разбогатеть. Например, английские документы сохранили известия о размере выкупов, полученных за своих пленников простыми лучниками, участвовавшими в сражении при Азенкуре: от 180 до 325 фунтов, то есть даже на нижней границе это был эквивалент двадцатилетнему жалованью лучника. Но сейчас рассказ перейдёт к выкупу, своим размером превосходившему любые вышеупомянутые суммы.

Иоанн ІІ — старший сын французского короля Филиппа VI, второй король из династии Валуа, остался в истории под прозванием Добрый. Обычно это верный знак, что правление монарха было неудачным. И действительно, во время его четырнадцатилетнего правления его королевство не раз оказывалось на краю пропасти. Оно познало военные поражения, политическую смуту, экономический кризис, социальные возмущения, и достигло дна, когда король на четвёртом году своего пребывания в плену согласился на расчленение своего королевства.

Иоанн родился в 1319 году, когда его шансы возложить на своё чело королевский венец были весьма отдалёнными. Но когда он в возрасте тринадцати лет женился на Бонне Люксембургской, которая впоследствии родила ему девятерых детей, то уже был сыном короля, наследным принцем и герцогом Нормандии. Иоанн представлял своего отца-короля на интронизации нового Папы Римского Климента VI, в Авиньоне. В начале Столетней войны он как вёл переговоры с английским королём, так и вёл в бой свои армии во Фландрии, Бретани и в Аквитании.

Эпидемия чумы отняла у Иоанна и его жену, и мать, королеву Жанну Бургундскую. Он был очень близок со своей матерью, и поэтому, когда его отец решил взять в жёны молоденькую Бланш д’Эвре, сестру короля Наварры Карла, это внесло холодность в отношения Филиппа VI со своим сыном.

В августе 1350 года король Филипп умер, и трон перешёл к Иоанну. Храбрый и благородный рыцарь, он был упрямым, импульсивным, и легко поддавался влиянию более сильных характером и интеллектом советников. Он плохо разбирался в людях, а также имел тенденцию к экстравагантности и опрометчивости. Начало правления Иоанна было отмечено казнью коннетабля Рауля де Бриенн по обвинению в сдаче англичанам замка Гин в обмен на освобождение из плена. На пост коннетабля король назначил своего близкого (по слухам, даже чересчур близкого) друга Шарля де ла Серна. Это назначение породило сомнения в справедливости приговора Раулю де Бриенн, а также весьма настроило против Иоанна брата его мачехи и одновременно зятя — женатого на дочери короля Иоанна ІІ наваррского короля, который сам имел виды на титул коннетабля. Карл Наваррский к тому же имел претензии и на французский престол, так как был сыном королевы Наварры Жанны, дочери Людовика Х (в чьём отцовстве были определённые сомнения из-за огромного скандала, в который была вовлечена её мать).

В 1355 году затишье в войне с Англией, вызванное эпидемией чумы, закончилось. К осени 1356 года Иоанн ІІ сумел собрать армию, существенно превосходящую силы, находившиеся в распоряжении его противника — принца Уэльского Эдуарда. Генеральные штаты выделили королю средства на наём солдат однако при условии, что французские солдаты воздержатся от грабежа во время своих маршей по Франции — условие, не слишком хорошо характеризующее репутацию Иоанна ІІ в плане контроля над своими подчинёнными.

О последовавшем разгроме французской армии при Пуатье 19 сентября 1356 года уже рассказывалось довольно подробно. Король Иоанн приказал двенадцати своим телохранителям облачиться в одинаковые с ним доспехи, и храбро вступил в бой во главе своей баталии, несмотря на то, что имел достаточно слабое здоровье, практически не принимал участия в рыцарских турнирах, охотах или иных забавах, требующих серьёзной физической активности. В рукопашной схватке удар противника сбил ему с головы шлем, и его узнал один из рыцарей, сражавшихся на стороне Чёрного Принца. Дени де Морбек закричал королю: «Сир, я рыцарь из Артуа. Сдайтесь мне, я отведу Вас к принцу Уэльскому».

В Англии Иоанн ІІ пользовался значительной свободой, мог беспрепятственно передвигаться по стране, получать предметы роскоши из Франции. Тем временем тяжесть управления страной легла на плечи дофина, будущего короля Карла V. Король Наварры увидел свой шанс в достижении французской короны, и начал борьбу против дофина. В Нормандии (где у Карла Наваррского были значительные владения) началась настоящая гражданская война между сторонниками регента-дофина и сторонниками короля Нормандии. По Франции бродили банды безработных солдат-бригандов, занимавшиеся грабежом и насилием. Уже часто цитировавшийся средневековый хронист Жан Фруассар писал об этой «казни египетской», постигшей Францию:

Те (бриганды), которые находидись в Гаскони, Пуату и Сентонже, как те, что сражались на стороне короля Франции, так и те, что сражались за короля Англии, никогда не придерживались твердо условий перемирия, заключенного между обоими королями, но отвоевывали часто друг у друга города и сильно укрепленные замки, захватывая их с налету или же путем осады либо ночью, либо днем. И часто случались славные приключения: то с теми, что были из английских войск, то с теми, что были из французских. И всегда наживались нищие бриганды на разграблении городов и замков, каковым путем приобретали такое богатство, что чуду подобно.

Страна стремительно скатывалась в анархию. В 1358 году, через два года после пленения короля, Францию сотрясло мощное крестьянское восстание, с той поры давшее собственное имя — «Жакерия», от презрительного прозвища крестьян, «Жаков-простаков» — всем последующим бессмысленным и беспощадным крестьянским бунтам. Негодование крестьян копилось долго, но падавшие тяжелее всего на тех, кто находился на самом дне средневекового общества удары эпидемий, недорода, голода, военных разорений и обычного грабежа и бесчинств законных и незаконных вооружённых банд наконец привели к взрыву.

Французский монах Жан де Венетт, родом из крестьян, живший в XIV веке, оставил после себя хронику о событиях, очевидцем или хотя бы современником которых он был. В рассказе об этих годах он описывает тяжёлое положение крестьян:

В этом году виноградники, источник благотворной влаги, веселящей сердце человека, не возделывались; поля не обсеменялись и не вспахивались; быки и овцы не ходили по пастбищам; церкви и дома… повсюду носили следы всепожирающего пламени или представляли груды печальных, еще дымящихся развалин. Глаз не услаждался, как прежде, видом зеленых лугов и желтеющих нив, но наталкивался всюду на тернии и сорные травы. Колокола не звонили радостно, призывая верных к божественной службе, а лишь били тревогу, подавая сигнал к бегству крестьян при приближении неприятелей. Что сказать мне еще? Самая отчаянная нищета царила повсюду, и особенно среди крестьян, ибо сеньоры усугубляли их страдания, отнимая у них и имущество, и их бедную жизнь. Хотя количество оставшегося скота — крупного и мелкого — было ничтожно, сеньоры все же требовали платежей за каждую голову: по 10 солидoв за быка, по 4–5 солидов за овцу. И тем не менее они редко обременяли себя заботами о том, чтобы защищать своих вассалов от набегов и нападений неприятелей.

Восстание вспыхнуло 28 мая 1358 года в деревне Сен-Лё д’Эссеран в долине реки Уазы недалеко от Парижа. Толпа вооружённых крестьян напала на отряд солдат дофина. Крестьяне были возмущены тем, что в своей борьбе друг с другом дофин и Карл Наваррский (в истории он остался с прозвищем Злой, но оно к нему прилипло лишь в XVI столетии) занимали своими гарнизонами населённые пункты вокруг Парижа, и их командиры требовали от крестьян повинностей в виде дней отработок, усиливая и укрепляя стены замков и городов.

Через несколько часов после нападения весь регион Бовэзи оказался охвачен восстанием. Толпы крестьян нападали на замки и поместья дворян, начав оргию насилия, убийства и бессмысленного разрушения. Было уничтожено восемьдесят замков на пространстве от Суассона до Парижа. В «Детской Энциклопедии», вышедшей в советское время, об этом говорилось достаточно обтекаемо:

Крестьяне нападали на замки сеньоров, жгли постройки, угоняли скот, уничтожали документы, в которых были записаны их повинности.

Но современник Жакерии Жан Фруассар в своей хронике не страдал от самоцензуры, описывая ужасы этих событий:

Некие люди из деревень собрались без вождя в Бовэзи, и было их вначале не более 100 человек. Они говорили, что дворянство королевства Франции — рыцари и оруженосцы — опозорили и предали королевство и что было бы великим благом их всех уничтожить. И тому, кто так говорил, каждый кричал: «Истинную правду он сказал: позор тому, кто будет помехой истреблению дворян всех до последнего!». Потом собрались и пошли в беспорядке, не имея никакого оружия, кроме палок с железными наконечниками и ножей, прежде всего к дому одного ближайшего рыцаря. Они разгромили и предали пламени дом, а рыцаря, его жену и детей — малолетних и взрослых — убили. Затем подошли к другому крепкому замку и сделали еще хуже… Так они поступали со многими замками и добрыми домами и умножились настолько, что их уже было добрых 6 тыс.; всюду, где они проходили, их число возрастало, ибо каждый из людей их звания за ними следовал; рыцари же, дамы, оруженосцы и их жены бежали, унося на своей шее малых детей, по 10 и пo 20 миль до тех пор, пока не считали себя в безопасности, и бросали на произвол судьбы u свои дома, и имущество. А эти злодеи, собравшиеся без вождя и без оружия, громили и сжигали все на своем пути, убивали всех дворян… Поистине, ни христиане, ни сарацины никогда не видали таких неистовств, какими запятнали себя эти злодеи. Ибо, кто более всех творил насилий и мерзостей, о которых и помышлять не следовало бы человеческому созданию, те пользовались среди них наибольшим почетом и были у них самыми важными господами. Я не осмелюсь ни написать, ни рассказать о тех ужасных и непристойных поступках, которые они допускали по отношению к дамам. Между прочими мерзостями они убили одного рыцаря, насадили его на вертел и, повертывая на огне, поджарили при даме и ее детях. После того, как 10 или 12 из них истязали и насиловали женщину, они накормили ее и детей этим жареным, а потом всех умертвили злой смертью.

Вскоре во главе восстания встал зажиточный крестьянин по имени Гийом Каль (в некоторых хрониках — Шарль), взяв титул «капитан людей из Бовэзи». Ему помогали лейтенанты из грамотных горожан, и даже мелкого дворянства. После окончания восстания некоторые из уцелевших дворян, примкнувших к восстанию, просили короля их помиловать, так как они возглавили крестьянские отряды только под угрозой смерти. В одном из королевских указов говорится, что «в кастелянстве Монморанси избрали капитаном Жакена де Шеневьера. И не мог он отказаться, ибо крестьяне казнили бы его.»

Каль организовал толпу восставших в отряды, имевшие собственные знамёна. К началу июня 1358 года его армия насчитывала около пяти тысяч бойцов. Хотя города по большей части не впускали за городские стены восставших, но многие горожане относились к ним с симпатией, и снабжали «жаков» продовольствием, оружием и добровольцами.

Тем временем в самой столице разгорелось собственное восстание. Мэр Парижа, Этьен Марсель, богатый торговец сукном, вместе с поддержавшими его представителями других городов Франции сумел добиться на заседаниях созванных дофином Генеральных штатов (необходимых для утверждения новых налогов — но после гибели или пленения в сражении при Пуатье многих французских аристократов в них теперь преобладали представители городов) серьёзных политических уступок, резко усиливших роль Генеральных штатов в управлении страной. Однако вскоре между Парижем и другими городами вспыхнули собственные противоречия, и дофин решил воспользоваться падением престижа Этьена Марселя и вернуть утраченные позиции.

Марсель завязал контакты с Карлом Наваррским (которого он рассчитывал посадить на французский престол), и решил сыграть с дофином на обострение. Двадцать второго февраля 1358 года по его сигналу три тысячи вооруженных парижских ремесленников ворвались в королевский дворец. Двое ближайших советников дофина были убиты, а самому дофину пришлось выйти на балкон дворца вместе с Этьеном Марселем, причём на голове дофина была шапка, украшенная цветами герба Парижа (кстати, это те же цвета, что и у современного флага Французской республики — красный, белый и синий).

В марте 1358 года регент-дофин бежал из столицы королевства, а в апреле — мае 1358 года верные ему войска стали занимать укреплённые пункты вокруг Парижа, пытаясь установить его блокаду и заставить сдаться под угрозой голода. В этих условиях Этьен Марсель принял делегацию представителей восставших и призывал Гийома Каля уничтожить рыцарские замки, окружавшие Париж. Этьену Марселю было необходимо отвлечь усилия дофина от забот по возвращению своей столицы, и он приложил усилия к тому, чтобы восстание распространилось на провинции Пикардию, Шампань, часть Нормандии. Тем временем дофин созвал в городе Компьень Генеральные штаты, где объявил о своём намерении вернуть контроль над Парижем.

В начале июня 1358 года Карл Наваррский решил, что настал его момент. Видя неэффективность дофина, он захватил инициативу в свои руки и встал во главе усилий дворянства по обузданию мятежа. Под его знамёнами оказалось полторы тысячи бойцов, включавших как его собственные отряды, так и ополчение дворянства провинций, охваченных восстанием, и даже роты английских солдат, посчитавших, что в условиях отсутствия войны между Англией и Францией можно предложить свои услуги бывшим врагам.

Карл Наваррский предложил Гийому Калю вступить в переговоры, поскольку крестьянская армия существенно превосходила его отряд числом и занимала сильную оборонительную позицию. Судя по описанию так называемой «Хроники первых четырёх Валуа», среди крестьян было достаточно ветеранов недавней войны, хорошо знавших, как английская армия успешно противостояла французской рыцарской коннице:

И закричали тогда жаки, что ни в коем случае они не отступят, так как они достаточно сильны для того, чтобы разбить дворянство: видя, что их такое множество, слишком они были в себе уверены. Гильом Шарль и госпитальер выстроили жаков, образовавши два отряда по 3 тыс. человек в каждом. Тех, у кого имелись луки и арбалеты, выставили они вперед, а перед ними поставили свои повозки. Еще один отряд они образовали из своих кавалеристов, и было в нем 600 человек, из которых большинство имело оружие. И стояли они там, выстроенные в таком порядке, два дня.

Крестьянский вождь 10 июня 1358 года отправился на переговоры с королём Наварры, рассчитывая, что сможет найти с ним общий язык и объединить силы против дофина Карла. Он опрометчиво не потребовав заложников, и поплатился за это. Карл Наваррский приказал его схватить и казнить, после чего, лишенные главнокомандующего, восставшие были наголову разбиты. За день до этого небольшой рыцарский отряд во главе с графом де Фуа и гасконским аристократом Жаном де Грейи, капталем Де Бюш (тем самым, чей конный отряд ударом в тыл армии короля Иоанна ІІ обеспечил разгром французов под Пуатье и во многом тогдашнее состояние Франции, но в условиях перемирия сословная солидарность оказалась сильнее былых раздоров) разбил другой крупный отряд «жаков» возле замка Мо, в котором от смертельной опасности укрывались три сотни жён, сестёр и дочерей французских дворян, в том числе герцогиня Нормандская и герцогиня Орлеанская.

На этом активная фаза Жакерии закончилась, и отряды рыцарей начали охоту за реальными и подозреваемыми мятежниками, безжалостно их истребляя. Жестокость «сил правопорядка» не уступала предыдущей жестокости «жаков». Триста пленных повстанцев были сожжены заживо в монастыре вблизи Мондидье, а возле Пу рыцарский отряд перебил 1300 крестьян, захватив их лагерь врасплох.

Как показали дальнейшие события, Карл Наваррский ошибся рассчитывая, что его решительные действия привлекут новых сторонников. В выигрыше остался дофин, так как, с одной стороны, он оказался не замешанным в жестоком истреблении восставших — эта грязная работа испортила репутацию именно Карла Наваррского, которому также припомнили и заигрывания с мятежным Парижем, и сепаратные переговоры с англичанами. С другой стороны, взрыв анархии вызвал прилив симпатий к законному центральному правительству. Репутация парижского мэра Этьена Марселя тоже оказалась непоправимо испорченной как из-за его связей с «жаками», так и из-за заигрывания с Карлом Наваррским. Парижанам особенно не понравилось решение Этьена Марселя впустить в город солдат Карла Наваррского, среди которых были недавние враги-англичане. Он вскорости был убит толпой парижан, поднявших восстание под знаменем дофина. Это произошло 31 июля 1358 года, а уже 2 августа 1358 года дофин торжественно вступил в Париж, вернув себе контроль над столицей королевства. Армия Карла Наваррского, стоявшая в Сен-Дени чуть к северу от Парижа, была вынуждена уйти от столицы.

Тем временем продолжались переговоры между английскими и французскими дипломатами об условиях мира. Ещё в июне 1357 года в Вестминстер (тогда отдельный от Лондона город) прибыла французская делегация во главе с кардиналом Перигором. К концу года стороны пришли к соглашению. Эдуард получал в полное суверенное владение Кале и ещё треть Франции, в качестве выкупа за своего короля Франция обязывалась выплатить 650 тыс. ливров, с выплатой 100 тыс. вперёд, после чего король Иоанн ІІ должен был быть условно-досрочно освобождён в обмен на предоставление высокопоставленных заложников. В ответном жесте Эдуард ІІІ отказывался от претензий на французскую корону.

В феврале 1358 года английский парламент одобрил условия договора, и король Иоанн ІІ послал делегацию в Париж с просьбой разъяснить его детали народу и правительству. Однако дофин, воодушевлённый тем, что крестьянское восстание было подавлено, контроль над Парижем восстановлен, а опасность со стороны Карла Наваррского уменьшилась, отверг его положения. Чтобы на пальцах разъяснить дофину его ситуацию, король Эдуард с шеститысячной армией, состоящей из равного числа лучников и рыцарей, 28 октября 1359 года высадился в Кале и проследовал через провинции Артуа и Шампань, грабя и разоряя окрестности в своей привычной манере. Затем, расположившись лагерем вблизи Шартра, английская армия продолжила разорять окрестности. Правительство дофина поняло, что англичане могут делать более-менее с их королевством всё, что пожелают, при условии, что не будут ввязываться в длительные осады городов (попытка осады Реймса провалилась). Тем не менее дофин считал что нужно всячески затягивать войну, но против этого решительно выступал (через своих представителей) король Иоанн ІІ, которому плен успел несколько поднадоесть. Первого мая 1360 года в Бретиньи возле Шартра начались новые переговоры, и через неделю после их начала было достигнуто взаимопонимание. Новый мирный договор практически повторял текст соглашения, достигнутого в Вестминстере, разве что сумма выкупа была уменьшена до 3 млн крон (или же экю), то есть 600 тыс. ливров. Эдуард также согласился передать французам все замки, занимаемые его солдатами в землях, остававшихся под управлением французского короля. Он также согласился не вступать в союз с Фландрией, и французы ответили тем же по отношению к Шотландии.

Двадцать четвёртого октября 1360 года договор был торжественно ратифицирован в Кале (поэтому иногда носит название мирного договора в Кале). Два его главных положения — отказ Эдуарда от французской короны и отказ Иоанна ІІ от суверенитета над землями, передаваемыми английскому королю — были оформлены отдельными грамотами. Затем Эдуард ІІІ сказал: «Милый брат, я предостерегаю тебя, что в мои намерения не входит быть связанным этой клятвой, если только ты со своей стороны не будешь полностью выполнять условия этого соглашения». Иоанн ІІ поклялся его выполнять, и такую же клятву дали двадцать четыре французских и двадцать семь английских баронов. Упомянутые выше отдельные грамоты должны были быть особо ратифицированы к ноябрю 1361 года, но этого так и не произошло, что, собственно, с юридической точки зрения фактически аннулировало мирное соглашение. Обе стороны не спешили с ратификацией: Эдуард не хотел полностью расставаться с надеждой на корону своего дедушки, Иоанн не хотел навсегда расставаться с отдаваемыми территориями. Но воспользоваться ситуацией удалось уже его сыну.

Король Иоанн ІІ вернулся в своё королевство, чтобы собрать требуемый выкуп. Как уже упоминалось, годовой королевский доход в 1307 году составил 750 тыс. ливров. Через полвека Франция была разорена войной и внутренней смутой, её население уменьшилось на треть из-за чумы, серьёзное похолодание климата сократило плодородие её полей. Королевский выкуп поэтому скорее всего существенно превышал годовой доход королевской казны. Для того, чтобы собрать требуемые средства, королевскому правительству пришлось впервые ввести общегосударственные налоги — на соль («габель», ненавидимый крестьянством, дожил до Французской революции), вино, ткань и движимое имущество. В качестве заложника вместо короля в Англию поехал его сын, герцог Луи Анжуйский (который ранее уже исполнял роль королевского заложника в стане Карла Наваррского).

Однако даже для такой всё равно весьма богатой страны как Франция собрать требуемую сумму выкупа оказалось делом непростым. Герцог Анжуйский рассчитывал, что его пребывание в гостях у английского короля не продлится долее полугода. Однако вскоре стало ясно, что Франция запаздывает с выплатами, и всё более отстаёт от оговоренного календаря погашения задолжeнности. Герцог, которому исполнился только двадцать первый год и который незадолго до подписания мира женился по большой любви, затосковал. Будучи в 1363 году отпущен на трёхдневное свидание с супругой, он не вернулся назад в Кале. Английское правительство объявило его поведение бесчестным нарушением данной присяги. Король Иоанн ІІ потребовал у своего второго сына, чтобы тот вернулся в плен, но герцог по легко понимаемым причинам отказался. Иоанн, заботясь о чести дома Валуа, заявил, что тогда сам вернётся в плен к королю Эдуарду ІІІ, чтобы «поддержать королевскую честь, запятнанную его сыном». В январе 1364 года Иоанн снова был в Лондоне. Его прибытие ознаменовали празднества и угощения простонародья. Однако через несколько месяцев он заболел и умер от неизвестной болезни. Его тело было забальзамировано, перевезено во Францию и погребено в королевской усыпальнице в базилике Сен-Дени.

После себя Иоанн ІІ оставил страну, пережившую социальные и экономические потрясения. Но его помнят так же как покровителя искусств, как короля, сделавшего первые шаги на пути к созданию постоянной армии, и как человека, поставившего честь выше собственного благополучия. Но выводить его королевство из пропасти, в которой оно оказалось за годы его правления, пришлось его сыну, дофину Карлу, взошедшему на французский трон под именем Карла V.

Когда на престол вступил восьмой король из династии Плантагенетов, катастрофа Франции во времена Иоанна Доброго осталась в далёком прошлом. Карл V сумел вернуть почти все земли, утраченные его благородным, но неудачливым отцом. Этому во многом способствовало то, что к концу своей долгой жизни король Эдуард ІІІ впал в старческое слабоумие и находился в полной власти своей отличающейся завидной жадностью любовницы Алис Перрерс. Старший сын короля — принц Уэльский Эдуард, тоже потерял волю к жизни, измученный длительной и тяжёлой болезнью, и умер прежде своего отца. Старший из живых сыновей короля Эдуарда, Джон Гонтский, не был ровней ни своему отцу, ни старшему брату ни как политик, ни как военачальник.

Поэтому, когда через год после смерти своего отца, принца Эдуарда, королём Англии в июне 1377 года стал десятилетний Ричард ІІ, в руках англичан на континенте оставалось только Кале и герцогство Аквитания в его довоенных границах. Собственно, именно там, при дворе своего отца в Бордо, и родился новый король в 1367 году. На время его несовершеннолетия регентом был объявлен его дядя Джон, герцог Ланкастер.

Несмотря на тяжёлые неудачи, понесенные в войне с французами, включая пиратские набеги французского и кастильского флотов на английское побережье, королевское правительство не собиралось искать мира с Францией. Для найма новых армий английский парламент проголосовал за несколько новых налогов. В год вступления Ричарда ІІ на трон каждый подданный короля был обязан внести подушную подать в размере одного шиллинга с человека. Это вызвало недовольство, так как крестьяне и горожане возражали потив того, что с них взимают налог одного размера с намного более богатыми вельможами. В 1379 году в ходе подготовки к окончившейся фиаско экспедиции в Бретань Томаса Вудстокского, графа Бэкингема (о ней упоминалось в разделе о шевоше и осадах) был введён новый налог, на этот раз с прогрессивной шкалой. Но в 1380 году (знакомая дата, правда? Да, в этот год произошла Куликовская битва), несмотря на то, что подобная мера уже вызвала ропот, снова была введена подушная подать, причём на этот раз в размере трёх шиллингов с человека. Это оказалось последней каплей, переполнившей народную чашу терпения.

В предыдущие десятилетия, вслед за эпидемией чумы, жестоко проредившей население страны, крестьяне обнаружили, что те из них, кто выжил, получили возможность добиваться более выгодной оплаты своего труда, по причине того, что землевладельцам стало сильно не хватать рабочих рук. Но в то же время благородное сословие, пользуясь своим господством в парламенте, стремилось законодательно закрепить уровень оплаты труда, соответствовавший ситуации до эпидемии. Уже в 1349 году король Эдуард ІІІ издал указ, запрещающий поднимать плату работникам и вводивший штрафы для крестьян, уходивших из поместий своих землевладельцев. В 1351 году парламент принял «Устав о работниках», ещё более усиливший ограничения на улучшение положения общественных низов. Эти меры встретили определённое сопротивление, но ничего подобного французской Жакерии в Англии не произошло. Однако к 1380 году настроение в обществе явно изменилось.

Уклонение от ненавистной подушной подати стало массовым, и попытка правительства бороться с неуплатой налогов вызвала взрыв. 30 мая 1381 года в графстве Эссекс, к северо-востоку от Лондона, крестьяне выгнали налоговых инспекторов, и в следующие дни выступления против налоговиков охватили весь Эссекс, а также Кент, к юго-востоку от Лондона. К середине второй недели беспорядков они начали приобретать характер вооружённого мятежа.

Четырнадцатилетний король Ричард 11 июня 1381 года вернулся в Лондон из замка Виндзор, расположенного выше по течению Темзы на запад от Лондона. В этот же день к столице подошла десятитысячная, по некоторым оценкам, армия восставших крестьян, во главе которой встал некий Уот (или Уолтер) Тайлер, возможно, ветеран войны во Франции. На следующий день, пока король укрылся от греха подальше за стенами замка Тауэр, восставшие разгромили дворец архиепископа Кентерберийского Симона Садбери, занимавшего пост канцлера (министра финансов) на южном берегу Темзы, за пределами Лондона. Тринадцатого июня 1381 года восставшие, подстрекаемые радикальным проповедником Джоном Боллом (известным своим стишком: «Когда Адам пахал, а Ева пряла, кто был дворянином?»), перешли по Лондонскому каменному мосту через Темзу и вошли в город. Как всегда бывает в таких случаях, были открыты тюрьмы, выпущены содержавшиеся там заключённые, сожжены судебные архивы, а также дворец дяди короля Джона Гонтского. Грабежи и беспорядки продолжались всю ночь, а на следующий день король встретился с восставшими:

Взойдя в малую башню против св. Екатерины, где расположилось большое число общин, он приказал громко объявить им, чтобы все тотчас же мирно расходились по домам и что он простит им все их проступки. И все закричали в один голос, что они не уйдут прежде, чем не получат находящихся в Тауэре изменников и хартий, которые освободят их от всякого рода рабства и дадут им и другое, чего они потребуют. И король благосклонно пожаловал им это и приказал клерку написать билль в их присутствии в таком роде: «Ричард, король Англии и Франции, премного благодарит свои добрые общины за то, что они так сильно хотели его видеть и иметь своим королем, и прощает им всякого рода проступки, оскорбления и преступления, содеянные до этого часа, и хочет и приказывает, чтобы вслед за этим каждый изложил свои жалобы на письме и прислал их ему, и он по совету верных лордов и своего доброго Совета измыслит такое средство, которое будет на пользу ему и им и всему королевству». И к этому он приложил свою печать в присутствии их и затем отправил названный билль с двумя из своих рыцарей к ним к св. Екатерине и велел прочесть его им.

Однако пока шла эта встреча, кентские восставшие под руководством Тайлера взяли штурмом Тауэр и убили прятавшегося там архиепископа Садбери и магистра Ордена госпитальеров в Англии, который возглавлял налоговую службу, и ещё нескольких королевских чиновников.

Затем они вернулись к Лондонскому мосту и здесь выставили голову архиепископа на воротах моста и восемь других голов тех, которые были обезглавлены, чтобы все могли видеть их.

На следующий день, 15 июня 1381 года, состоялась новая встреча Ричарда ІІ с восставшими и с самим Уотом Тайлером у Смитфилда, большого пустыря у стен города, где устраивались рынки скота. Тайлер обратился к королю достаточно фамильярно, ощущая за собой силу десяти тысяч восставших крестьян.

Уот Тайлер подъехал к королю с большой учтивостью, сидя на небольшом коне, чтобы его могли видеть общины. Сошёл с коня, держа в руках кинжал, взятый им у другого человека. И когда он сошёл, то взял короля за руку, наполовину согнул колено и крепко и сильно потряс кисть руки, говоря ему: «Будь спокоен и весел, брат! Через какие-нибудь две недели общины будут восхвалять тебя ещё больше, чем ныне, и мы будем добрыми товарищами». А король сказал упомянутому Уоту: «Почему вы не желаете отправляться в ваши места?» Тот ответил, сильно клянясь, что ни он, ни его товарищи не уйдут, пока не получат грамоту такую, какую желают получить.

Уот Тайлер предъявил ряд весьма радикальных требований, выходящих за рамки выдвинутых раннее: конфискацию и раздел церковных земель, отмену епископств и светских крупных владений — фактически, эта программа предусматривала разрушение иерархической структуры ниже уровня монарха:

Чтобы не было ни одного крепостного, ни крепостничества, ни холопства, но все должны быть свободны и одного состояния; на что король спокойно ответил и сказал, что всё, что он может, он честно пожалует, оставляя за собой регалию своей короны.

О том, что произошло потом, есть несколько путаных и противоречивых рассказов, один из которых говорил:

Мэр Лондона, по имени Уильям Уолуорс, стал укорять названого Уота за…насилие и неуважительное поведение в присутствии короля и арестовал его. И за этот арест названый Уот с большим раздражением ударил мэра кинжалом в живот. Но, как было угодно Богу, названый мэр носил кольчугу и не потерпел никакого вреда, но, как человек смелый и мужественный, извлёк свой меч и ответил названому Уоту сильным ударом в шею и еще раз сильным ударом в голoвy… И названый Уот пришпорил лошадь, крича общинам, чтобы они отомстили за него; и лошадь понесла его каких-нибудь восемьдесят шагов, и тут он свалился на землю полумертвый.

Король, проявив огромное присутствие духа и отвагу (он был безоружен, а среди восставших было много лучников — как уже упоминалось, еженедельно упражнявшихся во владении этим оружием), поскакал прямо к рядам крестьян и заявил: «У вас не будет иного капитана, кроме меня!».

К вечеру порядок в Лондоне был восстановлен, восставшие стали расходиться по домам. 2 июля 1381 года Ричард отменил свои обещания, данные крестьянам полмесяца назад. Была объявлена охота на руководителей восстания. 15 июля 1381 года был казнён проповедник Джон Болл. В августе король приказал прекратить казни, а в ноябре парламент издал амнистию участникам восстания, но освобождение крепостных крестьян не состоялось.

В интерпретации советской «Детской энциклопедии» события имели существенно иной окрас:

Во время свидания с королём вождь восставших Уот Тайлер получил заверения, что требования восставших будут выполнены. Уот Тайлер собрался уже уходить, как мэр Лондона внезапно нанёс ему смертельный удар. Ошеломлённые преступлением крестьяне не успели прийти в себя, как были окружены королевскими отрядами. Началась зверская расправа.

Но почему-то верится скорее сообщениям летописцев-современников и очевидцев тех событий.

Авторитет юного короля взлетел до небес. Он проявил себя достойным сыном Чёрного Принца и достойным внуком Эдуарда ІІІ. Но можно сказать, что этот кризис стал первым шагом на пути к его падению. С точки зрения Ричарда, Господь показал, что вне всякого сомнения король Ричард является его прямым представителем на земле. Он был убеждён, что обладает правом на абсолютную власть. Но к тому моменту, когда он получил корону, любая попытка установить абсолютную власть монарха уже наталкивалась как на растущее влияние парламента (длительная война означала постоянную необходимость в новых налогах, которые король не мог вводить без согласия парламента, и парламент привык к тому, что король не может без него обойтись), так и на амбиции английской аристократии.

Поддержать свой авторитет победами на поле брани у Ричарда не получилось. У него не было особого интереса добиваться короны своего прапрадеда. С английской стороны было только две довольно несерьёзные попытки продолжить войну — быстро прикрытые экспедиции во Фландрию в 1383 году и в Шотландию два года спустя. С французской стороны тоже не было желания продолжать — там на престоле тоже уже был новый молодой король, Карл VІ, и у него у самого было забот полон рот с городскими и крестьянскими восстаниями.

Но пацифизм Ричарда ІІ привёл к первому серьёзному политическому кризису, когда группа высших вельмож, включая дядю короля Джона Гонтского и его сына Генриха Болингброка, графа Дарби, попыталась повлиять на его внешнюю политику, а также отправить в отставку его фаворитов. Ричард был подвержен влиянию льстецов, среди которых были Майкл де ла Пол (чьи недавние предки были торговцами из Северной Англии) и Роберт де Вир. Возобновить войну удалось, но она закончилась обоюдным пшиком, и 18 июля 1389 года короли обеих воюющих сторон подписали перемирие. Ричард вернул потерянные территории в Гаскони, но признал, что за них обязан оммажем французскому королю, и о его претензиях на французский престол речь более не шла.

В том же году Ричард достиг совершеннолетия. В последующие годы он проявил себя весьма искушённым политиком. В 1394 году ему удалось добиться хоть какого-то порядка во всё более скатывавшейся в пучину беззакония Ирландии. Увы, в тот же год его жена — королева Анна, дочь короля Чехии, умерла от очередной эпидемии чумы — её влияние на мужа было благотворным, и без него Ричард постепенно утратил реалистическую оценку политической ситуации. Через два года он добился подписания тридцатилетнего перемирия с королём Франции Карлом VІ, и не его вина, что это перемирие продлилось менее двадцати лет. Перемирие было скреплено браком Ричарда с восьмилетней дочерью Карла VІ принцессой Изабеллой.

В 1397 году Ричард ІІ наконец смог обратиться против внутренней оппозиции. Часть из вельмож, выступивших против Ричарда десять лет назад, была убита, часть была изгнана из страны, в том числе Генрих Болингброк, который был осуждён на изгнание на десять лет. Генрих отправился в Париж, но не собирался сдаваться. У него перед глазами был пример его отца, всю жизнь проведшего на вторых ролях, и он не желал смириться с подобной участью.

В Англии начало расти недовольство правлением Ричарда ІІ. Он становился всё более жестоким и капризным. Закон использовался узкой группой королевских фаворитов в качестве инструмента личной мести и обогащения. После смерти в феврале 1399 года его дяди Джона Гонтского, герцога Ланкастера, король безо всякого основания объявил, что Герих Болингброк должен находиться в изгнании не десять лет, а пожизненно, и все его владения в Англии были конфискованы.

Это оказалось фатальной ошибкой. Когда Ричард ІІ в мае 1399 года во второй раз отправился в Ирландию, на следующий месяц Генрих, унаследовавший титул герцога Ланкастера от отца, отплыл из французской Булони и высадился на северо-востоке Англии. Он поднял мятеж против короля, и в отсутствие Ричарда встретил лишь ничтожное сопротивление. Король вернулся из Ирландии, и в замке Конвэй на севере Уэльса сдался мятежникам.

Многократно вспоминаемый в этом повествовании Уильям Шекспир в ещё одной исторической пьесе, «Ричард ІІ», вкладывает в уста главного героя монолог о превратностях судеб монархов:

Дух Ричарда был сломлен, он увидел, что потерял поддержку среди своих английских подданных, и 30 сентября 1399 года отрёкся от престола. На следующий день английский парламент объявил, что королём является герцог Ланкастерский Генрих Болингброк под именем Генриха ІV. Ричард был заключён в замок Понтефракт, где его скорее всего (историки высказывают разные соображения по поводу точной причины смерти) уморили голодом в начале 1400 года. Прямая линия династии Плантагенетов пресеклась.

Когда правление Ричарда ІІ переживало свой кризис, по другую сторону Ла-Манша дела его тестя, французского короля Карла VІ, тоже шли не лучшим образом. Он был практически ровесником Ричарда ІІ, родившись в 1369 году, и тоже взошёл на престол в юном возрасте. Ему было лишь одиннадцать лет, когда его отец — король Карл V, отвоевавший у англичан почти всё, утраченное его отцом, умер. 16 сентября 1380 года сорокадвухлетний король, вошедший в историю с прозвищем Мудрый, проиграл битву с раковой опухолью, но оставил сыну в наследство полную казну, постоянную армию и всю страну под французским контролем, за исключением Кале и узкой прибрежной полосы в Гаскони. Регентом, по завещанию покойного короля, стал герцог Луи Анжуйский (тот самый, что бежал из английского плена к молодой жене). Впрочем, другие дядья юного короля, герцог Жан Беррийский Иоанн и герцог Филипп Бургундский, добились у Людовика права участвовать в управлении страной.

Это было непросто. В 1382 году, всего через год после крестьянской войны в Англии, новые налоги, собираемые для возобновления войны, тоже вызвали восстания в Париже и в другом крупном городе — Руане. В этом последнем толпа разрушила местное аббатство и устроила костёр из бумаг судебного архива. В Париже же восставшие, вооружённые молотами (и получившие прозвище «маллоттинов») громили дома богачей, а затем устроили еврейский погром, в котором погибли сотни евреев. Лишь когда королевские войска взяли Париж в кольцо и заблокировали подвоз продовольствия в стотысячный город, правительству удалось вернуть контроль над столицей.

Более мелкие восстания прокатились по другим провинциям страны, фактически положив конец сбору военных налогов. Война без денег невозможна, и стороны согласились на перемирие.

Когда герцог Анжуйский умер в 1384 году, первую скрипку в управлении страной стал играть герцог Бургундский. Он нашёл невесту для своего племянника, дочь герцога Баварии пятнадцатилетнюю Изабо. Шестнадцатилетний король настолько воспылал любовью к своей невесте, что взял её в жёны даже без приданого. Когда ему почти исполнилось двадцать лет, он по совету младшего брата прекратил регентство своих дядьёв, приблизив к себе советников своего покойного отца. Этот ход оказался весьма популярен среди подданных. Казалось, вот-вот он станет таким же великим монархом, как Карл V. Но в августе 1392 года король перенёс свой первый эпизод безумия.

Карл — уже двадцатитрёхлетний — ехал верхом через лес с отрядом рыцарей, направляясь в Бретань, чтобы покарать одного из вассалов. Когда задремавший от езды трусцой молодой паж уронил королевское копьё, оно ударилось о шлем с оглушительным звоном. Возбуждённый этим звуком Карл внезапно потерял рассудок, возможно, под влиянием лихорадки — он был явно не в себе эти дни, кроме того, его испугал странный случай — за несколько дней до этого какой-то нищий схватил его коня под уздцы и закричал Карлу, чтобы он не ехал дальше, и король явно был встревожен таким знамением. Он выхватил меч, и с криком: «Вперёд на изменников! Они хотят предать меня врагам!» стал рубить направо и налево. Его придворные смогли стащить его с коня и разоружить, но не ранее чем ему удалось зарубить нескольких рыцарей своей свиты. Случай был беспрецедентный: молодой король до этого никогда не показывал признаков душевного расстройства.

Короля быстро вернули в Париж, скованного кандалами для его и окружающих безопасности. Его близкие надеялись, что это просто странный случай, который больше не повторится. К сожалению, это был первый из сорока четырёх подобных эпизодов, которые становились всё опаснее, нередко приводя к убийствам тех, кто оказывался поблизости от короля. Эти приступы безумия могли длиться месяцами, но в промежутках Карл снова становился мудрым и любимым подданными королём.

Во время эпизодов безумия король испытывал манию преследования, считая, что окружающие хотят его убить. Он не позволял никому прикасаться к нему, так как верил, что сделан из стекла, и разобьётся, стоит кому бы то ни было притронуться к нему. В его костюм были вшиты стальные стержни, чтобы предотвратить такую возможность. Надо сказать, что по непонятным причинам именно эта форма безумия — когда пациент считал, что он сделан из стекла — была довольно распространена в Европе, но практически исчезла после XVII столетия.

Во время приступов безумия Карл не узнавал свою жену, забывал собственное имя, а в 1395 году заявил, что он Святой Георгий. Он мог бегать по дворцу в состоянии полной потерянности; несколько раз его находили полностью раздетым. Чтобы король не убежал из дворца, пришлось замуровать выход из него. Возможно, душевная болезнь передалась Карлу VІ от матери, у которой тоже были эпизоды душевного неравновесия после того, как она родила Карла.

Не помогали восстановлению психического здоровья Карла такие случаи, как «Бал Горящих», когда Карл и его придворные, одетые в костюмы животных для дворцового маскарада, сделанные из пакли и воска, чуть не сгорели заживо, когда их костюмы загорелись от огня факелов. Похоже, этот случай подал идею американскому писателю Эдгару Алану По для одного из его мрачных рассказов.

Карл VІ оставался источником государственной власти в стране, но осуществлять эту власть он был абсолютно не в состоянии. К власти вернулись его дядья и братья. Государственный совет возглавила королева Изабо, но динамика отношений между братьями-герцогами изменилась. Герцог Бургундский Филипп стал терять позиции, а роль брата короля герцога Луи Орлеанского возрастала. Луи был весьма умён, хорошо знал искусство и культуру зарождающегося в Италии Ренессанса — неудивительно, ведь он был женат на Валентине Висконти, дочери герцога Миланского — но был также известен скандальными дебошами и почти наверняка был любовником королевы. Герцог Филипп старался сдержать свою тревогу таким развитием событий, но после его смерти в 1404 году его сын, Жан (Иоанн) Бесстрашный, встал на путь открытой конфронтации.

Через три года усиливающихся трений дядя короля герцог Беррийский уговорил Луи и Иоанна помириться, но через три дня после того, как они пожали друг другу руки, 23 ноября 1407 года, герцог Орлеанский был убит на парижской улице группой наёмных убийц. Иоанн Бесстрашный даже и не пытался отрицать своё участие в этом. Наоборот, он объявил убийство актом «тираноборчества». Через полтора года король официально снял с него обвинение в преступлении и разрешил вернуться ко двору.

Четырнадцатилетний сын убитого герцога Шарль Орлеанский не собирался прощать такой обиды. Для борьбы с бургундцами ему были необходимы союзники, и он нашёл такового в графе Арманьяке, своём будущем тесте. Поэтому антибургундская партия получила прозвище «арманьяков». Король оказался пешкой в борьбе между этими могущественными группировками. В столице с 1409 по 1413 год господствовали бургундцы, затем с 1413 по 1418 год арманьяки, и в 1418–1419 годах снова бургундцы.

В 1413 году наследник престола дофин Людовик, герцог Гийенский, попытался покончить с гражданской войной, создав королевскую партию. Но в этом ему помешало возобновление войны с Англией. В 1415 году французская армия была разгромлена при Азенкуре, а через два месяца после этой катастрофы умирает дофин Людовик. В 1417 году умирает второй сын Карла VІ — Иоанн, герцог Туренский, и титул дофина достаётся младшему сыну безумного Карла, тоже Карлу. Но четырнадцати лет от роду дофин, как все понимали, был просто марионеткой графа Арманьяка, чьё правление становилось всё более и более непопулярным у жителей Парижа. Когда в мае 1418 года бургундская армия подошла к столице, дофин бежал из Парижа.

Герцог Бургундский Иоанн Бесстрашный не вступал в открытый союз с английским королём Генрихом V, занятым именно в это время покорением Нормандии, занимая её замки и города один за другим, но было очевидно, кому он симпатизирует. Иоанн не пошевелил и пальцем, чтобы спасти Руан во время его тяжёлой осады зимой 1418–1419 годов. Единственная надежда хоть как-то противостоять английскому нашествию была в том, чтобы примирить враждующие фракции. Летом 1419 года велись лихорадочные переговоры и наконец было решено, что герцог Иоанн и дофин лично встретятся для переговоров.

Встреча была назначена на 10 сентября 1419 года. Проходить она должна была на мосту в городке Монтеро, там, где в Сену впадает река Ионна. Мост был выбран как хорошо наблюдаемая территория, на которой невозможно устроить засаду. Для встречи посреди моста был специально возведён помост, который мог бы вместить свиты двух высоких договаривающихся сторон. И дофин, и герцог обязались привести с собой не более десяти спутников. Когда пополудни дофин и его двоюродный дядя встретились и герцог опустился на колени перед наследником престола, один из рыцарей дофина — Танги дю Шатель, ранее служивший покойному герцогу Орлеанскому, выхватил топор и раскроил им голову герцога Бургундского.

Этот удар поставил крест на любых попытках примирения между арманьяками и бургундцами. Новый герцог Бургундии открыто вступил в союз с Генрихом V. В итоге в мае 1420 года Генрих V встретился в городе Труа с Карлом VІ, который к облегчению королевы Изабо и всего двора сумел избежать приступа безумия. Особых переговоров не было, Карл фактически принял все условия Генриха. Принцесса Екатерина становилась новой королевой Англии, а дофин Карл лишался прав на французский престол. Королева Изабо сама согласилась лишить прав на трон собственного сына, решив, что Генрих V будет лучшим правителем для страны, чем её безумный муж или слабый сын и что в любом случае её внук взойдёт на престол Франции. Договор был подписан 21 мая 1420 года.

Но Генриху V не было суждено стать королём Франции. Он умер за два месяца до того, как 21 октября 1422 года перестало биться сердце Карла VІ. Дофин не смирился с потерей трона, война с Англией продолжилась, становясь — поскольку приобрела все черты гражданской — всё более жестокой.

Анатоль Франс — известный французский писатель конца XIX — начала ХХ века, в одном из своих рассказов «Брат Жоконд» (из сборника исторических новелл «Рассказы Жака Турнеброша», изданного в 1908 году) так, несколькими мазками, описал ситуацию, в которой оказалась Франция в эту эпоху:

Парижане не любили англичан и выносили их с трудом. Когда после погребения покойного короля Карла VI, перед герцогом Бедфордом несли по его приказу шпагу короля Франции, народ роптал. Но приходится терпеть то, чему не можешь противиться. Впрочем, если у англичан в великом городе не было сторонников, то у бургундцев их было немало. Понятно, что горожане, особенно же менялы и торговцы, восхищались герцогом Филиппом: это был красивый принц, самый богатый вельможа всего христианского мира. Что же до маленького короля из Буржа, невзрачного с виду и бедного, к тому же сильно подозреваемого в подлом убийстве на мосту Монтеро, то он ничем не мог бы привлечь сердца. Его презирали, а к приверженцам его питали страх и отвращение. Уже целых десять лет его сторонники разоряли всю округу, занимаясь вымогательством и грабежом. Англичане и бургундцы, разумеется, поступали так же: когда в августе 1423 года герцог Филипп прибыл в Париж, его воины разграбили все окрестности; а ведь это были друзья и союзники. Но они только прошли мимо; арманьяки же, напротив, без конца шатались вокруг. Они крали все, что попадалось под руку, поджигали овины и церкви, убивали женщин и детей, насиловали девушек и монахинь, а мужчин подвешивали за большие пальцы рук. В 1420 году они, словно дьяволы, сорвавшиеся с цепи, ринулись на деревню Шампиньи и сожгли овес, пшеницу, коров, быков, овец, женщин и детей. Так же, и даже еще сильней, они бесчинствовали в Круасси. Ученейший доктор университета утверждал, что ими совершены такие злодейства, страшнее которых нельзя ни совершить, ни представить себе, и замучено больше христиан, чем Максимианом и Диоклетианом.

Но если безумие Карла VІ чуть не погубило Францию, то безумие его внука — с большой вероятностью унаследованное от деда — чуть, в свою очередь, не погубило Англию.

Генрих VІ родился 6 декабря 1421 года, а уже 1 сентября 1422 года стал королём — самым молодым королём в истории Англии, в возрасте всего девяти месяцев. В этой книге уже говорилось, что малолетний монарх — это путь к катастрофе, но как раз в годы несовершеннолетия Генриха VІ его владения управлялись вполне профессионально соратниками его отца, среди которых важную роль играли братья покойного короля. Французскими его владениями (когда ему ещё не было одного года, он унаследовал от своего деда — Карла VІ и французскую корону) управлял, постепенно расширяя их территориально, его дядя герцог Бедфорд, а королевский совет в Англии возглавил другой дядя — герцог Глостер. Они добросовестно заботились о том, чтобы сохранить и приумножить то, что было собрано стараниями первых двух королей Ланкастерской ветви династии Плантагенетов. Юный король был торжественно коронован в Вестминстерском аббатстве 6 ноября 1429 года.

Но трещины на фасаде стали появляться довольно рано. В том же 1429 году неудачей окончилась попытка взять Орлеан, считавшийся ключом к овладению югом Франции, и моральный дух французов, до того почти подавленный, получил неожиданное подкрепление в лице объявившей себя посланницей Господа крестьянской девушки Жанны. Ей удалось осуществить коронацию дофина Карла как короля Карла VІІ, что очень сильно подняло его авторитет. Хотя вскоре Жанна попала в плен к бургундцам и была сожжена на костре по обвинению в ереси, но в войне во Франции наметился перелом не в пользу англичан.

Поэтому в манёвре, отдающем паникой, десятилетнего Генриха перевезли во Францию и короновали как короля Франции Генриха ІІ в Соборе Парижской Богоматери 16 декабря 1431 года. Однако традиционно французские короли короновались в Реймсе, как ещё раз за два года до того подтвердил Карл VІІ. Короновал его не епископ Парижа, как можно было бы ожидать, а епископ Винчестера, и церемония проходила в соответствии с английскими обычаями. Парижане хвалили песнопения в соборе, но неодобрительно отозвались о банкете, последовавшем за коронацией. Блюда были приготовлены заранее английскими поварами и «казались весьма странными» французам. Генрих провёл в Париже лишь неделю, а через два месяца отплыл назад в Англию, и больше ни разу не ступил на землю своего французского королевства.

А в 1435 году надежды на победу в войне с французами полностью испарились, со смертью герцога Бедфорда и с переходом Филиппа Доброго, герцога Бургундского, на сторону Карла VІІ. Французскому монарху понадобилось, однако, целых восемнадцать лет, чтобы полностью (за исключением Кале) восстановить свою власть над королевством.

В 1437 году Генрих VІ достиг совершеннолетия. Но с самого начала он продемонстрировал вызывающую тревогу политическую наивность. Очень нелегко быть сыном великого отца, но Генрих проявил беспечность, показал себя подверженным сторонним влияниям и склонным к колебаниям. Он не проявлял интереса ни к науке управления государством, ни к военному делу и рыцарским деяниям. Он был безусловно умён и обладал хорошим чувством долга, но другие черты характера нейтрализовали эти положительные качества.

Война с Францией Генриха не интересовала. В 1440 году у него была возможность возглавить армию в Нормандии, но вместо этого он отправил туда своего двоюродного брата герцога Йоркского, а сам занялся основанием школы в Итоне (той самой, которую окончил нынешний премьер-министр Соединённого Королевства Борис Джонсон и будущий монарх Уильям, герцог Кембридж, со своим младшим братом Гарри, герцогом Сассексом).

В основании Итона проявились лучшие качества короля Генриха: его щедрость, скромность и нелюбовь к насилию, но именно эти качества очень сильно вредили бы любому средневековому монарху в управлении государством. Генриха страстно привлекал идеал христианского образования, и лучшим памятником этому влечению является Королевский Колледж Божьей Матери Итонской близ Виндзора (Итонская школа) и Королевский колледж Божьей Матери и Святого Николая (Королевский колледж) в Кембридже. Итон был основан в 1440 году, Королевский колледж на год позже. Они задумывались как два связанных друг с другом образовательных учреждения. Семьдесят выпускников Итона, каждый из которых обучался бесплатно, должны были продолжать своё образование в Королевском колледже в Кембриджском университете. Действительно, до XVIII века Королевский колледж принимал в свои ряды только выпускников Итона. Оба учреждения получили щедрые королевские пожертвования: Королевский колледж получал ежегодно тысячу фунтов (1,2 миллиона нынешних американских долларов).

Во главе правительства оказалась придворная фракция, лидером которой был Уильям де ла Пол, граф Саффолк. Она полностью перекрыла доступ к вниманию короля со стороны других аристократов, которые также рассчитывали участвовать в управлении государством. Таким образом были посеяны семена будущей смуты.

В 1444 году было достигнуто пятилетнее перемирие с Францией, по условиям которого Генрих брал в супруги Маргариту, дочь герцога Анжуйского. Это вызвало усиление раскола среди аристократии между теми, кто искал длительного мира, и теми, кто считал, что необходимо продолжать войну. Новая королева подлила масла в огонь, убедив своего мужа, чтобы он передал провинцию Мэн французскому королю.

Читатели уже встречались с отрывками из исторических пьес Уильяма Шекспира. Сейчас самое время открыть его «Генрих VІ, Часть Вторая»:

Имя Жанны д’Арк известно всему миру. Святая католической церкви, национальная героиня Франции, икона феминизма — история её жертвенного подвига вошла в легенду. Но любая легенда с неизбежностью отходит от реальности, и Жанна не избежала такой же участи. Что же о ней известно? Довольно многое. Она оставила значительный след в исторических документах своей эпохи. Особенно много мы знаем о ней — гораздо больше, чем о ком бы то ни было из людей той эпохи и того социального слоя — из материалов её судебного процесса, завершившегося её смертью на костре в 1431 году на площади города Руана.

Родилась Жанна в деревне Домреми, на тогдашней восточной границе Франции. Домреми (сейчас Домреми-ла-Пюсель) находится всего в сорока километрах на юго-запад от столицы герцогства Лотарингия Нанси, а Лотарингия тогда, и ещё триста лет, входила во владения императоров Священной Римской империи. Родители Жанны, Жак д’Арк и Изабелла, были довольно зажиточные крестьяне. Жака можно было бы даже назвать представителем местной власти, так как в его обязанности входил надзор за сбором налогов и поддержание порядка в округе и осуществление низового управления. Он был не арендатором, а землевладельцем, собственником фермы с угодьями в пятьдесят акров (двадцать гектаров), с солидным каменным домом, в котором жила его семья. Дядя Жанны был священником в соседней деревне — в деревне Грю, где, как отметила Жанна на своём судебном процессе, «находится славная церковь». Из материалов процесса также известно, что у Жанны было несколько крёстных отцов и матерей, что тоже свидетельствует о достаточно заметном положении её семьи в местной общине.

Считается, что Жанна в детстве не получила никакого образования, что было и неудивительно для крестьянской девушки. Читать и писать она так и не научилась. От своей благочестивой матери Изабеллы она узнала основы христианской веры: «Она сказала, кроме того, что у матери выучила «Отче наш», «Богородицу», «Верую» и что приобщалась к вере только благодаря указанной своей матери». Однако те же материалы процесса, её ответы на часто весьма сложные и каверзные вопросы судей, намекают, что какое-то образование она должна была получить. Нет подтверждений тому, писала ли она сама или диктовала писцу какие-либо из писем, подписанных её именем. Но на апелляционном процессе, созванном через двадцать лет после её гибели, свидетели утверждали, что Жанна получила удивительно прочные знания о вере, а также что она была весьма щепетильной по вопросу регулярного посещения церковных служб.

Когда же Жанне исполнилось двенадцать или тринадцать лет, она, по её собственному свидетельству, впервые услышала «голоса ангелов». Девочки, вступающие в период созревания, нередко переживают эмоциональную бурю, но Жанна была убеждена, что к ней действительно обращаются существа не из мира сего. Сперва голоса требовали от неё хорошего поведения, и если она чувствовала, что в чём-то провинилась, то голоса её за это отчитывали. Они также приказали ей отказаться от замужества, которое её семья готовила для неё. Вскоре Жанна решила, что главный из ангельских голосов — это голос архангела Михаила, воеводы Небесного воинства против сил Тьмы. Другие голоса она определила как святую Екатерину и святую Маргариту, двух дев-мучениц времён ранней христианской церкви. Эти две девушки, жившие более чем за тысячу лет до Жанны, своей жизнью показали пример того, как не сгибаясь и не жалея собственной жизни противостоять облечённым властью мужчинам, стоящим за неправое дело, даже если ради веры придётся пройти через муки и смерть. К огромному изумлению Жанны, голоса сказали ей, что Господь поручил ей миссию вступить в бой с врагами Франции — англичанами, и более того, победить их.

В последующие столетия довольно часто девочек-подростков, взбунтовавшихся против своего окружения, сравнивали с Жанной из Домреми, при этом представляя Жанну как отчаяную сорвиголову, бросившую родительский дом, чтобы встать во главе армий и вести их в бой к победе. Но в действительности будущая Святая Жанна была совсем иной: тихой, благочестивой, всецело преданной своей семье. Наиболее своевольным её поступком было посещение церкви без родительского позволения. За вверенную ей божественную миссию она взялась с определённым опасением, и неоднократно выражала желание вернуться домой под родительский кров. Во время судебного процесса, закончившегося её осуждением и гибелью, обвинение пыталось представить её как своевольную ослушницу родительской воли, но не найдя никаких подтверждений таким утверждениям, было вынуждено взять их обратно.

А задание, поставленное перед Жанной архангелом Михаилом и святыми Екатериной и Маргаритой, казалось абсолютно невыполнимым. За дюжину предшествующих лет возобновившаяся война с Англией поставила французское королевство на край пропасти. За победой английского короля Генриха V над цветом французского рыцарства под Азенкуром в 1415 году (с подробным рассказом об этой битве и о самом Генрихе читатель уже ознакомился, как и с рассказом, пусть и с несколько иной точки зрения, о предшествующих и последующих событиях) наступила целая череда новых поражений французов. Верхушка королевства показала себя неспособной противостоять энергичному врагу, её раздирали противоречия и откровенная вражда. В 1420 году полубезумный король Карл VI, за влияние над которым боролись различные придворные группировки, согласился признать по договору, заключённому в городе Труа, что после его смерти его наследником на престоле Франции станет Генрих V. Ходили слухи, что за решением короля Карла стояла его супруга, королева Изабелла (или Изабо) Баварская — «Женщина, сгубившая Францию». Тем самым её сын, дофин Карл, оказывался лишён наследства (тем более что ходили слухи, что его отец на самом деле вовсе не безумный король), но зато на французский престол взойдёт дочь Изабеллы Екатерина, ставшая женой Генриха V, и её потомки.

Генриху V, как читатели уже знают, не суждено было возложить на свою голову корону Франции. Он умер раньше, чем его тесть. Когда же через несколько месяцев в том же 1422 году умер и Карл VІ, то королём Франции был объявлен младенец-сын Генриха и Екатерины — Генрих VІ. Поскольку ему было меньше года, он не был в состоянии заменить своего прославленного отца ни на поле боя, ни в управлении своими двумя королевствами. Фактическим правителем Англии и Франции стал регент, младший брат покойного короля Генриха, герцог Бедфорд. Ранее вступивший в союз с англичанами герцог Бургундии, один из наиболее сильных и влиятельных вельмож французского королевства, предпочёл сохранить верность Бедфорду, нежели чем перейти на сторону дофина Карла, который так и не смог короноваться и принять полагавшееся ему имя короля Карла VІІ.

Бедфорд оказался не только талантливым администратором, но и компетентным полководцем. К лету 1428 года он поставил под свой контроль всю территорию Франции к северу от реки Луары, в том числе и могущественное герцогство Бретань. С помощью ставшей уже привычной английской оборонительной тактики с опорой на лучников и спешенных латников ему удалось неоднократно побеждать противника, который всё так же упорно продолжал атаковать англичан в лоб. Конечно, случались и неудачи, но обычно тогда, когда английские армии и их командующие игнорировали испытанный старый добрый метод ведения сражений. Ни одна из битв этого периода не могла по масштабу сравниться с Креси, Пуатье или Азенкуром, но каждая английская победа всё более приближала окончательную потерю Францией независимости. К лету 1428 года Бедфорд был уверен, что до полного покорения королевства, которым формально правил его малолетний племянник, оставалась всего одна военная кампания.

По мнению герцога, её целью должна была быть провинция Анжу. Но в сентябре 1428 года Томас де Монтакьют (или Монтегью), граф Солсбери завершив покорение Мэна — провинции, отделявшей земли Франции, лояльные королю-мальчику Генриху, от земель, подчинявшихся дофину Карлу, повёл пятитысячную армию на Орлеан — город на реке Луаре, находящийся в самом центре Франции и считавшийся воротами на юг страны.

Укрепления Орлеана были на тот момент одними из самих мощных во французском королевстве. На крепостных стенах находилось также относительно новое оружие — артиллерия. Некоторые орлеанские пушки могли стрелять почти стокилограммовыми ядрами. В 1418 году по приказанию тогдашнего губернатора Орлеана перед всеми воротами были построены бастионы — «бульвары», представлявшие собой полевые укрепления из камня, древесного частокола и связок хвороста и ветвей (фашин), и возводившиеся на земляном валу. На следующий год перед ними были дополнительно установлены деревянные ограждения. Постоянные защитные укрепления включали в себя по меньшей мере одно каменное предмостное укрепление, так называемый барбакан. За три года до того, как к Орлеану подошла армия графа Солсбери, вокруг города был вырыт глубокий ров. Город защищали, помимо профессиональных военных, горожане, входившие в «военные братства».

Осада началась 12 октября 1428 года. Защитники города (три тысячи французских профессиональных воинов и столько же вооружённых горожан) превосходили осаждавших числом, но были сильно деморализованы. Графу Солсбери удалось захватить несколько важных населённых пунктов выше и ниже по течению Луары от Орлеана и захватить плацдарм на южном берегу реки. 24 октября 1428 года англичане возвели своё первое осадное сооружение — форт Святого Августина (на руинах женского монастыря) напротив ранее оставленного французами форта Турель, защищавшего мост из Орлеана на южный берег Луары. Французы отбили первые штурмы Турели, но затем английские инженеры смогли взорвать часть стены форта, после чего защитники отошли в город, предварительно взорвав несколько пролётов моста.

У осаждавших не было возможности полностью блокировать Орлеан. На следующий день после постройки форта Святого Августина в Орлеан прошла подмога, которую привёл Жан д’Орлеан, граф Дюнуа (внебрачный сын дяди дофина Карла, герцога Луи Орлеанского, поэтому также часто известный под именем «бастард Орлеанский»). Густые леса вокруг города дали возможность французскому отряду пройти незамеченным, вместе с обозом с продовольствием для защитников города. 3 ноября 1428 года граф Солсбери был смертельно ранен пушечным ядром, перелетевшим с городских стен через Луару. Заменивший Солсбери на посту командующего осадой Уильям де ла Пол, граф Саффолк целый месяц провёл в бездействии (разве что 8 ноября 1428 года приказав переправить солдат на северный берег Луары с задачей занять посты к северу и западу от города), пока его не подстегнули к активности прибывшие в начале декабря 1428 года на помощь опытные военачальники Джон Толбот (позднее ставший графом Шрусбери) и Томас Скэйлз. По их инициативе были начаты масштабные осадные работы, была построена цепь фортов вокруг города.

Накануне нового 1429 года был завершен форт Сен-Лоран, к западу от города на северном берегу реки, ниже по течению Луары. Через неделю напротив него на противоположном берегу реки встал форт Сен-Привэ, а также форт на островке Шарлемань между ними, таким образом обеспечив связь между новым фортом и английскими позициями в районе фортов Святого Августина и Турели. К середине месяца английский гарнизон также занял новый форт Круа-Буасэ к северу от Сен-Лорана.

Англичане сделали несколько попыток штурма городских укреплений в разных местах периметра обороны, но были вынуждены отойти с потерями. Французы, в свою очередь, сделали несколько слабых попыток снять осаду Орлеана, но все они были отбиты. Тем не менее им регулярно удавалось посылать в Орлеан подкрепления, так как у англичан не было сил перекрыть дороги к востоку от города. 5 января 1429 года в Орлеан прибыло 200 бойцов во главе с адмиралом Франции Луи де Кюлан, а через месяц к силам защитников города присоединилось ещё 1200–1400 воинов.

Наиболее масштабная из французских попыток снять осаду Орлеана завершилась сражением, получившим необычное и запоминающееся название «Селедочной битвы». 12 февраля 1429 года четырёхтысячный французский отряд графа де Клермона попытался перерезать линию снабжения осаждающих и захватить идущий к ним обоз, гружённый солёной рыбой. Эта попытка была отбита с серьёзными (три или четыре сотни погибших) потерями для французов пятьюстами английскими лучниками и тысячей бургундского ополчения под командой сэра Джона Фастольфа (прообраза комического шекспировского персонажа Фальстафа). Один из французских командиров, граф де Клермон, 18 февраля 1429 года оставил Орлеан и увёл из города свои войска. Другие французские военачальники отступили к Шинону — резиденции дофина Карла. Он сам был настолько деморализован, что всерьёз задумался о том, не прекратить ли, казалось бы, бесперспективную войну и не покинуть ли королевство, так и не ставшее его наследством. Защитники города, который к марту 1429 года покинула большая часть гарнизона, полностью потеряли надежду на спасение и серьёзно рассматривали вопрос о том, не пришла ли пора принять условия осаждающих и капитулировать.

Десятого марта 1429 года осаждающие возводят еще одно укрепление — форт Сен-Лу, предназначенный для того, чтобы перерезать ведущую в Орлеан с востока дорогу, по которой поступали подкрепления и припасы (в связи с тем, что у англичан по-прежнему не хватало сил для полной блокады города, подкрепления и деньги для выплаты жалования солдатам гарнизона продолжали в него доставляться). Ещё через десять дней было возведено еще одно укрепление — форт Ла Гран-де-Кювьер (англичане назвали его «Лондонским»). Между фортами был возведён земляной вал, по верхнему краю которого был установлен деревянный палисад-частокол. Падение Орлеана казалось исключительно вопросом времени, причём довольно скорого. А с падением Орлеана, как было понятно каждому, падёт и Франция.

Что могла противопоставить этому девочка, живущая за сотни километров от Орлеана, не имеющая за собой ни военной силы, ни денег, ни знатного имени? Только собственную веру и убеждение в том, что поставленная перед нею задача — ни много ни мало спасти Францию — исходит непосредственно от Господа Бога и передана его прямыми посланцами. Отказать самому Господу — для этого благочестивая юная Жанна не смогла найти в себе сил.

В Советском Союзе в курсе истории средних веков школьники, конечно же, изучали Столетнюю войну и историю Жанны, но для официального атеизма было необходимо как-то разъяснить призвание Жанны в обход «ангельских голосов». В «Книге для чтения по истории средних веков», рассчитанной на школьников, интересующихся историей, было сказано:

Голос, призывавший её к действию, был голосом её внутренних чувств, зовом её народа, но Жанна, будучи суеверной и религиозной девушкой, приняла его за голос бога.

Воля народа звала её под стены Орлеана. Здравый смысл подсказывал ей, что нужно поднять значение дофина в глазах друзей и врагов, превратив его в законного короля Франции.

Воля народа требовала, чтобы враги-англичане были изгнаны из Франции.

Уточнений о том, как именно действовала эта «воля народа», не предлагалось, и можно только догадываться о возможном механизме её действия в парадигме марксистско-ленинской картины истории.

Жанна попыталась встретиться с капитаном ближайшего французского гарнизона в соседнем городке Вакулёре. От села Домреми, где жила семья Жанны, туда было где-то полтора десятка километров по дороге, ведущей на север. Несколько попыток девушки увидеться с Робером де Бодрикуром потерпели неудачу, но Жанна отличалась завидным упорством, и в какой-то момент добилась того, что рыцарь принял её. После нескольких встреч ей удалось убедить Робера де Бодрикура, что она не сумасшедшая, ни плутовка, ни авантюристка. Капитан гарнизона Вакулёра пришёл к убеждению, что семнадцатилетняя Жанна действительно слышит голос Господа, и что она может помочь победить англичан. Девушка несомненно должна была обладать огромной убедительностью. Впрочем, де Бодрикур мог слышать предсказание о том, что «женщина погубила Францию (имелась в виду королева Изабелла), но дева её спасёт».

Робер де Бодрикур согласился предоставить Жанне сопровождение из нескольких солдат из его гарнизона, чтобы доставить её в безопасности в Шинон, где в то время пребывал дофин Карл. Жанна выехала в долгую дорогу — практически через всю страну с востока на запад — одетая в мужское платье. Позднее, на её процессе, это было использовано против неё как свидетельство её неортодоксальности и ереси. Но поначалу это было чисто практическое решение, имевшее целью минимизировать неудобства, связанные с длительной дорогой, а также чтобы как можно меньше привлекать внимание к молодой девушке в окружении солдат. До нас дошёл рассказ о том, что охрана Жанны, несмотря на приказ их капитана, поначалу сочла её обычной деревенской дурочкой и намеревалась просто бросить её в какой-нибудь придорожной канаве, но каким-то непостижимым образом оказалась полностью под властью её силы духа и в течение всего путешествия беспрекословно подчинялась её распоряжениям.

И вот в марте 1429 года, когда большая часть французского гарнизона покинула Орлеан, Жанна добралась до цели своего путешествия. 6 марта 1429 года она достигла Шинона, где находился дофин Карл. Неясно, как Жанне удалось добиться свидания с дофином (возможно, это случилось благодаря покровительству молодого герцога Жана Алансонского, только что освободившегося из английского плена. Впрочем, можно также встретить утверждения, что герцог узнал о Жанне уже после её свидания с дофином). В Шинонском замке Жанна, по её словам, повинуясь божественному голосу, безошибочно выделила дофина среди большой толпы его придворных, хотя никогда до того не встречала его — да было бы и странно девушке с самой дальней окраины королевства видеть никогда не бывавшего в её краях наследника престола.

Уильям Шекспир отразил историю Жанны в одной из своих исторических хроник, в первой части «Генриха VІ», не самой известной его пьесе. Естественно, у него Жанна — враг Англии, пользуется не Божественным, но дьявольским покровительством, но сцена её встречи с дофином и её обращение к её законному монарху, пожалуй, могут быть расценены как художественное отражение реальных событий.

Таким образом Жанне за неделю удалось то, что другим французским командирам не удавалось в течение более чем полугода. Но нельзя забывать о том, что несмотря на то, что она несомненно возродила боевой дух французов, в вопросах непосредственного командования войсками она постоянно вступала в разногласия с другими французскими капитанами. Дева прибыла в Орлеан с огромным желанием сразиться с врагом, но её отряд был послан в город лишь с целью подкрепления гарнизона. Её нетерпение идти в бой противоречило стратегическим планам французских военачальников. Когда на совете капитанов 4 мая 1429 года было решено воспользоваться последними успехами и дать бой англичанам, Жанну даже не поставили в известность об этом решении. Наутро, когда бой начался, Жанна ещё спала и проснулась лишь к его разгару. Она прибыла на место боя поздно, однако так совпало, что момент оказался исключительно удачным. Ряды французов заколебались, и прибытие Девы вдохнуло новый боевой задор в её бойцов. После этого удачного боя Жанна написала новое письмо англичанам, приказывая им уйти от Орлеана. А на следующий день снова воодушевила французов на бой, в котором она была ранена английской стрелой, но ключевой английский форт оказался во французских руках. Французские командующие единогласно превозносили роль Жанны в победе. Не только Орлеан был освобождён, но англичане потерпели серьёзное поражение.

Но разногласия между Жанной и опытными военачальниками не прекратились. Дева хотела, чтобы дофин Карл немедленно отправился в Реймс, центр провинции Шампань (той самой, где производят знаменитое игристое вино), где в кафедральном соборе по традиции короновались новые французские монархи. Французские капитаны же обратились к дофину с просьбой прибыть в Орлеан и лично возглавить армию. Между Дюнуа и другими военачальниками возник спор, надо ли теперь планировать поход на захваченную пятнадцать лет назад англичанами Нормандию, или же сначала установить контроль над долиной Луары. Дофин и его придворные решили, что более важно сперва очистить от англичан и их союзников бургундцев долину Луары.

Для этого было необходимо собрать больше войска и больше денег для его оплаты. В течение нескольких недель после освобождения Орлеана силы у Жанны, Дюнуа и герцога Алансонского выросли до двенадцати тысяч воинов. Но ровно через месяц после снятия осады из Парижа выступила по направлению к Орлеану новая английская четырёхтысячная армия под командованием сэра Джона Фастольфа. Отсрочка для французов закончилась, надо было действовать. Их силы под командованием молодого герцога Алансонского сперва выбили англичан из замка Жоржо, вверх по течению Луары от Орлеана. Герцог целиком и полностью верил в божественную миссию Жанны и прислушивался к её советам, особенно после того, как под стенами Жорж Жанна спасла ему жизнь, предупредив о готовящейся к выстрелу в его сторону английской пушке. Как и под Орлеаном, Жанне пришлось лично идти в бой и воодушевлять дрогнувших французов, обеспечив новую победу и усилив свой ореол славы и удачи. В бою попал в плен командовавший ранее осадой Орлеана граф Саффолк. Чтобы не быть взятым в плен простым оруженосцем, он произвёл его в рыцари прямо на поле боя, прежде чем вручил ему свой меч.

После Жоржо пришёл черёд замков ниже от Орлеана по течению Луары. 15 июня 1429 года французы захватывают мост в городке Мён, соединяются с отрядом из тысячи латников и лучников под командованием коннетабля Франции Артура де Ришмона и подходят к замку Божанси, тоже контролировавшему мост через Луару. Были сильные сомнения в лояльности коннетабля (собственно, дофин недавно с позором лишил его этого титула), но большинство французских капитанов решили поверить в искренность его желания сражаться с англичанами.

Фастольф и Джон Толбот, преисполненный желанием отомстить за поражение под стенами Орлеана, выступили на помощь осаждённому гарнизону Божанси. Но его продвижение было замедлено стычками с французскими заслонами, а французы так энергично атаковали замок, что его гарнизон согласился сдаться при условии, что ему разрешат уйти к своим, если они пообещают десять дней не сражаться против войск дофина Карла. На следующий день, 18 июня 1429 года, французская армия атаковала главные силы англичан у городка Патэ. Английскую колонну застали врасплох, английские военачальники не успели выстроить свои войска в оборонительный боевой порядок, и знаменитые английские лучники оказались лёгкой добычей мечей французских конных рыцарей, которыми командовал Ла Ир. Погибло до двух тысяч английских и союзных им солдат, все английские капитаны, за исключением сэра Джона Фастольфа, попали в плен. Ему удалось избежать такой участи, но когда он достиг штаб-квартиры регента Франции герцога Бедфорда, тот в гневе сорвал с него знак ордена Подвязки. Джон Толбот, даже когда он освободился из французского плена, так никогда и не простил Фастольфа за поражение под Патэ.

Жанна присутствовала на поле сражения, но никак себя в нём не проявила. Победа была достигнута исключительно за счёт решений, принятых опытными французскими военачальниками (хотя Ла Ир под влиянием Жанны стал молиться перед битвой, и окружающие считали, что его новонайденное благочестие тоже послужило залогом победы). Впрочем, это было уже неважно. Молва о новых победах Орлеанской Девы росла, и слава её усиливалась, как и страх «ведьмы» в рядах англичан. Под её знамёна спешили новые добровольцы: как крестьяне, так и дворянство. Горожане передавали на военные нужды мешки с золотом и серебром. В ходе молниеносной кампании французская армия во главе с Жанной прошла всего лишь за месяц более трёхсот километров от Патэ до Труа, Шалона, и наконец до давней цели Жанны — Реймса. Дофин наконец решил, что достаточно безопасно согласиться с призывами Жанны, и проследовал в старинную столицу королевства, где почти тысячу лет короновались его монархи. Только здесь могла состояться церемония коронации. И когда ее провели, права Карла на престол оказались подтверждены, а его престиж значительно вырос. Шестнадцатого июля 1429 года Карл формально вступил на трон как король Карл VІІ. Жанна стояла рядом с королём у алтаря, с гордостью наблюдая, как епископ возлагает корону на голову дофина.

Дева Жанна достигла вершины своего успеха. Всего несколько месяцев прошло с того момента, как молодая девушка, убеждённая, что Господь поручил ей миссию спасения страны, прибыла в Шинон. Тогда она объявила о казавшемся невероятным предсказании, что Господь сделает дофина (серьёзно раздумывавшего о бегстве из Франции) королём: «и я поведу его к помазанию». После коронации Жанна обратилась к своему королю с такими словами:

Воля Божия, благородный король, ныне исполнилась: я сняла осаду с Орлеан и привела Вас в город Реймс на святое венчание, показав тем, что Вы — истинный король, тот, кому королевство Франции должно принадлежать.

Но после триумфа в Реймсе звезда Жанны начала клониться к закату. С точки зрения короля, она уже сыграла свою роль. Но Жанна требовала безотлагательно идти на Париж — королю нужна была его столица, с точки зрения её «голосов». Война вовсе не была завершена. Герцог Бедфорд стремился вызвать французскую армию на генеральное сражение, но король Карл отказывался всё ставить на кон одного боя, тем более что англичане стали срочно усиливать свою армию во Франции. Он заключил перемирие с бургундцами и принял решение уйти из Реймса. Однако оказалось, что переправу через Сену ему преградили английские войска. Жанна обрадовалась: естественным выходом из создавшегося положения являлось наступление на Париж. Казалось, Господь сам расставил все фигуры на доске именно так, как хотела Дева.

В уже упоминавшемся рассказе Анатоля Франса «Брат Жоконд» действие происходит именно в момент этой попытки Жанны взять Париж:

При известии, что проклятые арманьяки вступили в Компьень и добрались уже до замков в окрестностях столицы, жители Парижа сильно перепугались. Они убеждены были, что люди дофина поклялись, если только возьмут Париж, истребить там всех поголовно. Открыто говорили, что город со всеми его жителями, старыми и малыми, женщинами и мужчинами любого состояния и достатка, мессир Карл Валуа обещал отдать своим людям на поток и разграбление, решив сравнять его с землей.

Так думало большинство горожан. Поэтому они и прикрепили крест св. Андрея к своей одежде в знак того, что они на стороне бургундцев. Их ненависть и тревога возросли вдвое, когда они узнали, что войско Карла Валуа ведут брат Ришар и дева Жанна. Жанну они знали только по рассказам о победах, одержанных ею под Орлеаном. Но они думали, что она победила англичан с помощью дьявола, чарами и колдовством. Профессора университета говорили: «Арманьяков ведет какое-то существо в образе женщины. А что это такое — один господь ведает.

Восьмого сентября 1429 года она наконец получила возможность вести своих солдат на штурм стен Парижа. Она приблизилась к городским стенам и потребовала от гарнизона сдаться Богу и Деве. Дадим снова слово Анатолю Франсу:

В четверг 8 сентября парижане проснулись, не опасаясь нападения ранее следующего дня. Ведь 8 сентября праздновалось Рождество Пресвятой Богородицы. А в обоих станах, терзавших королевство своими раздорами, соблюдались праздники Рождества Христова и Блаженной Матери его.

В этот святой день парижане, возвращаясь от обедни, узнали, что невзирая на великий праздник арманьяки подошли к воротам Сент-Оноре и подожгли укрепление, прикрывавшее подступы к ним. Разнесся слух, что воины Карла Валуа сейчас находятся вместе с братом Ришаром и девой Жанной на Свином рынке. После обеда по всему городу, по обе стороны от мостов, послышались крики: «Спасайся кто может! Враги в городе, все погибло!» Этот вопль проник в церкви, где почтенные горожане пели вечерние молитвы. Они в страхе разбежались и заперлись в своих домах. А те, что кричали, были подосланы Карлом Валуа. Действительно, в это время маршал де Рэ со своим отрядом штурмовал стену близ ворот Сент-Оноре. Арманьяки подвезли на двухколесных тележках большие фашины и плетеные решетки, которыми закидывают рвы, и более шестисот штурмовых лестниц. Дева Жанна, которая была совсем иной, чем ее представляли себе бургундцы, и вела благочестивую жизнь, соблюдая целомудрие, спешилась и первая спустилась в мелкий ров, который легко можно было перейти, потому что он давно высох. Но он был прикрыт лучниками и арбалетчиками, стрелы которых дождем сыпались со стен. А дальше был большой ров, широкий и полный воды. Все это и служило серьезным препятствием для Девы Жанны и воинов. Жанна измерила глубину большого рва копьем и крикнула, чтобы ров забросали фашинами.

В городе был слышен гул пушек, горожане спешили по улицам к своим постам на крепостном валу, на бегу надевая доспехи и сбивая с ног детей. Везде натягивались цепи и воздвигались баррикады. Повсюду царили волнение и суматоха.

С городских стен прилетела стрела, впившаяся Деве в ногу. Боевые соратники вынесли Жанну с поля боя, а штурм стен, несмотря на многочасовой обстрел, не увенчался успехом. Дева была полна решимости продолжить атаку наутро следующего дня. Но Карл VІІ, увидев, какие потери понесли французские отряды, пытаясь штурмовать столицу Франции, ужаснулся и приказал Жанне прекратить осаду и вернуться в ставку короля в городке Сен-Дени к северу от Парижа.

Это была серьёзная неудача для французов, и она очень сильно покачнула авторитет Жанны. Дева, как оказалось, вовсе не была непобедима. То, что она приказала начать штурм Парижа в день одного из важных христианских праздников, стало впоследствии одним из пунктов обвинения на её судебном процессе:

Далее Жанна созналась, что голос сказал ей, чтобы она осталась в городе Сен-Дени, во Франции; и сама Жанна хотела там остаться, но против ее воли сеньоры увели ее. Если бы, однако, не была ранена, она не ушла бы оттуда; она была ранена в парижских рвах, когда туда отправилась из указанного города Сен-Дени; но в течение пяти дней она уже оправилась. Далее она призналась, что приказала устроить под Парижем стычку.

И когда ее спросили, был ли тогда праздник, она ответила, что, как она почти уверена, тогда был праздник. На вопрос, хорош ли был этот поступок, она ответила: «Переходите к дальнейшему допросу».

Чтобы восстановить свою репутацию, Жанне была необходима новая победа. В октябре она присутствовала в лагере королевской армии во время взятия замка Сан-Пьер-ле-Мутье в долине Луары, и снова смогла, по словам её оруженосца Жана д’Олона, воодушевить бойцов на новый штурм стен после первой неудачи. Но когда она встала во главе отряда, осаждавшего другой луарский замок, Ла Шаритэ-сюр-Луар, то несмотря на многонедельную осаду в ноябре и декабре 1429 года взять замок не удалось.

Жанне пришлось вернуться к королевскому двору. Карл VІІ 29 декабря 1429 года возвёл Жанну и всё её семейство в наследственное дворянство. При этом он позаботился о том, чтобы Жанна оставалась при дворе. Но за время зимы влияние Жанны пошло при дворе на убыль, хотя влияние среди народных масс оставалось высоким. Жанна находилась в отчаянии. По её мнению, её место было на полях сражений, чтобы продолжать изгнание ненавистных англичан с территории милой Франции, а не при дворе, где она чувствовала себя лишней и ненужной.

При дворе Жанна, однако, оказалась в центре международной европейской политики. Если читатель не совсем забыл школьный курс истории средних веков, то может вспомнить, что именно в то время Чехия была охвачена огнём гражданской войны под знаменем прото-протестантского христианского течения, проповедованного пражским богословом Яном Гусом. Хотя его за пятнадцать лет до описываемых событий сожгли на городской площади города Констанца по решению церковного собора (того самого, который покончил с расколом в католической церкви) как еретика, но его идеи в Чехии разожгли огонь религиозной, социальной и межнациональной войны. Папа Римский организовал несколько крестовых походов против гуситов, но они окончились поражениями. Не отчаиваясь, католическая церковь готовила новый крестовый поход против еретиков (состоявшийся, и снова потерпевший поражение, в 1431 году). Жанна, узнав о том, что посреди Священной Римской империи еретики смеют попирать первенство и учение католической церкви, в ярости написала гуситам письмо, в котором она обещала, что уберёт «ваше помешательство и грязные суеверия, забрав либо вашу ересь, либо ваши жизни». Письмо было написано 23 марта 1430 года. Тогда же Жанна продиктовала ещё одно письмо англичанам, в котором ещё раз требовала от них уйти из Франции и присоединиться к её крестовому походу против чешских гуситов.

Но этому крестовому походу не суждено было свершиться. А то, кто знает, может быть, Жанне пришлось бы встретить в бою князя Сигизмунда Корибутовича, рождённого в Новгороде-Северском — племянника как тогдашнего короля Польши Владислава Ягайло, так и великого князя литовского Витовта. Читатель, конечно же, помнит, что владения Витовта включали тогда большую часть нынешней Украины, Галичина же была частью коронных владений Ягайла. Именно Витовту гуситы предложили корону Чехии, и интересы великого князя литовского в Чехии тогда защищал князь Сигизмунд.

Но в европейскую политику вмешался новый раунд войны с англичанами, которые готовили новое вторжение, чтобы возвратить утерянные благодаря Жанне территории. Им удалось снова занять часть городов, освобождённых французами в ходе марша Жанны и дофина Карла к Реймсу. Карл VІІ, не желая потерять с таким трудом восстановленный авторитет в случае поражения, решил отвести свои войска к югу от Луары. Но когда пришло известие, что английские и бургундские войска взяли в осаду город Компьень, находившийся далеко к северу от Луары и только недавно объявивший о своей лояльности королю Карлу, и тот отказался сдаться, Жанна решила действовать на свой страх и риск, не дожидаясь приказа короля. Она не могла допустить, чтобы враг раздавил сопротивление её соотечественников, только-только увидевших свет и перешедших, по мнению Жанны, на сторону Добра. С небольшим отрядом — около четырёхсот добровольцев — она прибыла в Компьень. Король не дал ей никаких собственных войск. После неудачи Жанны под Парижем он потерял веру в её военные способности.

Жанна возглавила 23 мая 1430 года вылазку французов из города и атаку на лагерь бургундцев. Она хотела перейти в наступление до того, как осаждающим удастся полностью блокировать Компьень. Вместе с Жанной отряд возглавлял французский рыцарь Гийом де Флави. «Хроника герцогов Бургундских», составленная приблизительно через четверть века после этих событий, так описывала этот последний выход Жанны на поле боя:

Она села на коня вооружённая, как бывают вооружены мужчины, в богатом расшитом золотом дублете поверх её кирасы; она ехала на весьма красивом и гордом белом скакуне, и в своём доспехе, с гордой осанкой, она имела вид полководца… Таким образом, со своим знаменем, поднятым высоко и трепещущем на ветру, и в сопровождении многих благородных рыцарей, она выехала из городских ворот около четырёх часов пополудни.

К несчастью, прежде чем французский отряд достиг вражеских позиций, его заметил один из бургундских военачальников и послал подкрепления против отряда Жанны. Стремительный подход сильных вражеских подкреплений отрезал отряд Жанны от города. Дева скомандовала своим добровольцам поворачивать к городу, чтобы не достаться в плен противнику. Сама она следовала в арьергарде, чтобы удостовериться, что никто из её товарищей не остался брошеным на произвол судьбы — это считалось делом чести командира, и Жанна всегда поступала именно так — даже если она и не могла бы защитить своих собратьев от врага вооружённой рукой.

Жанна вполне имела шанс избежать опасности, если бы не Гийом де Флави. Видя, что бургундские преследователи почти настигают французов, он решил перестраховаться и закрыть ворота города перед врагом, даже если придётся пожертвовать частью арьергарда. По его мнению, не допустить врага ворваться в стены города было важнее. Городские ворота захлопнулись прямо перед Жанной. Её бойцы, успевшие достичь безопасности городских стен, требовали открыть ворота, но де Флави отказался. Французам оставалось только наблюдать, как их символ, их Деву, берут в плен враги. Один из бургундских лучников стащил Жанну с коня, и она была вынуждена сдаться. Как теперь уже благородная дама, сдаться она должна была тоже рыцарю, которым оказался Лионель де Вандом из свиты Жана де Люксембур-Линьи, вассала герцога Бургундского. На этом военная карьера Девы завершилась. Английская хроника того времени так написала об этом:

В этом бою французская ведьма, известная как «Дева», была тоже захвачена, облачённая в полный доспех. Её спутники и все французы были уверены, что её хитроумное волшебство одержит верх над английским войском. Но Бог есть Господь и владетель нашей победы и её падения, так что она была взята в плен, и содержалась под стражей во имя нашего короля и его советников на всё то время, на какое была бы воля короля.

Жанна как Дева из пророчества несомненно вселила новый дух борьбы во французскую армию, аристократию, короля и народ. Но вела она французов к победе скорее как символ, а не как военачальник. Даже во время её триумфа под Орлеаном, если бы французские капитаны следовали всем её указаниям, то скорее всего, никакого триумфа бы не произошло. Например, Жанна считала, что пробиваться в Орлеан нужно с севера, чтобы атаковать наиболее сильные отряды осаждавших. Её соратники просто повели свою колонну и обоз той дорогой, которой считали нужным, не говоря ничего Жанне (и вошли в город без потерь). Во время одной из атак на английские позиции, которую она предприняла по своей инициативе, её небольшой свите пришлось спасать жизнь Жанны, утащив её с поля боя, когда атака была отбита.

Победа при Патэ и молниеносная кампания, завершившаяся в Реймсе, были заслугой Дюнуа, Ла Ира, Алансона и других французских военачальников, а не Жанны. Когда она пыталась действовать самостоятельно и брать командование французскими войсками в собственные руки, как при штурме Парижа, осаде Ла-Шаритэ или обороне Компьеня, то терпела неудачи. В конце концов, не стоит забывать, что англичане правили значительной частью северной Франции ещё почти двадцать лет после пленения Жанны, так что её походы не стали окончательным поворотным моментом в войне.

После того, как англичанам удалось нейтрализовать Жанну, то на какое-то время показалось, что удача снова улыбается им. Буквально в следующем месяце был захвачен неприступный замок Шато-Гайяр, а в 1431 году англичане добились существенных успехов против французов в Нормандии и чувствовали себя настолько уверенно в подвластной им части Франции, что десятилетний английский король Генрих VІ был даже коронован в Париже (но не в Реймсе) как король Франции Генрих ІІ 16 декабря 1431 года. Удача сопутствовала англичанам и в 1432 году.

Есть мнение, что Жанна во главе армии была чем-то из ряда вон выходящим в средние века. Это вовсе не так. Что было необычным, так это не пол Жанны, а её социальное положение. В то время женщины из аристократических семей довольно часто вставали во главе отрядов их семей, в случае если отсутствовал их муж или брат.

Примером такой женщины-полководца была, например, Жанна Фландрская — жена одного из претендентов на герцогский престол Бретани Жана де Монфора (носившего также английский титул графа Ричмонда). Герцогиня-консорт Бретани, она принимала активное участие в войне за Бретонское наследство, ставшей частью Столетней войны. Когда её муж (которого в его претензиях на герцогскую корону поддерживала, как читатель легко может догадаться, Англия) попал в плен, Жанна Фландрская возглавила армию его сторонников, взяв штурмом несколько городов. Говорили, что она лично вела своих бойцов в схватку с мечом в руке и «сердцем львицы в груди».

Так что женщина во главе вооружённого отряда, командующая бойцами или даже ведущая их в бой — всё это было вполне в норме во французском феодальном обществе. Но Жанна из Домреми была поставлена во главе армии, потому что сильно религиозное общество также считало, что любой может получить Божественное откровение, и к нему нужно прислушиваться. Тем не менее если бы солдаты не считали, что женщина может вести за собой солдат, они вряд ли бы последовали за Девой.

Хотя память о Жанне — это в первую очередь память о бесстрашной воительнице, но на своём судебном процессе она призналась, что никогда никого не убила. Наоборот, о ней можно сказать, что она обладала очень ранимым характером. Её боевые товарищи рассказывали о том, как она плакала и молилась за души убитых по обе стороны сражения. Хотя она и была опоясана мечом в боях, но говорила, что её знамя было для неё важнее меча:

На вопрос, что она больше почитала, свое знамя или меч, она ответила, что гораздо больше почитала, то есть в сорок раз, знамя, чем меч.

На вопрос, кто приказал ей нарисовать на знамени упомянутое изображение, она ответила: «Я уже достаточно вам говорила, что ничего не делала, кроме как по указанию Бога». Она также сказала, что, когда нападала на противников, сама носила указанное знамя, с тем чтобы никого не убивать; и она сказала, что ни разу не убила человека.

Так что образ Жанны, рубящей направо и налево англичан, встречающийся на кино— и телеэкране или на страницах комиксов, имеет мало общего с действительностью. При этом Жанне было не занимать личной отваги. Она неоднократно получала серьёзные ранения во время схваток, но оставалась в строю, воодушевляя французских бойцов.

После того, как Жанна оказалась в бургундском плену, герцог Бургундский и его двор были весьма обрадованы тому, что в их власти оказалась настолько важная фигура из стана противника. Жанну увезли в ближайший замок Боревуар, который стал её тюрьмой. Плен и заключение не стали для неё неожиданностью. Ещё за месяц до плена, в апреле 1430 года, голоса (по словам Жанны, Святые Екатерина и Маргарита) сказали её, что ей предстоит попасть в руки врагов и испытать длительное заключение. Жанна умоляла голоса позволить ей пасть в бою, но они подтвердили, что такова Господня воля, и что Бог ей поможет, но иного пути у неё нет.

Но Дева была таким узником, за которым был нужен глаз да глаз. Она несколько раз пыталась убежать. В одной такой попытке к бегству, в октябре 1430 года, Жанна спрыгнула с башни замка в ров. Позже она призналась, что голоса умоляли её не делать этого, что на её побег нет Божьей воли, но именно в этом случае Жанна ослушалась их. Она осталась жива после падения, получив лишь сильное сотрясение, ушибы и несколько царапин, но ни одна кость у неё не была сломана. Тем не менее Жанна потеряла сознание, и была снова схвачена своими тюремщиками.

В заключении Жанна отказалась носить женское платье, сославшись на то, что таково требование её ангелов. Однако у неё были и практические соображения, состоявшие в том, что мужская одежда помогала ей противостоять приставаниям к ней со стороны охраны.

Вскоре после её третьего побега, в ноябре 1430 года, бургундцы передали Жанну в руки англичанам, в обмен на уплату десяти тысяч турских ливров. Французский король даже не пытался как-то помочь той, кому он был обязан своей коронацией. Его советник, архиепископ Реймса, недавно короновавший Карла VІІ в присутствии Девы, заявил, что пленение Жанны является наказанием Господним за её упрямство и самоуверенность. Сам король нашёл себе новый «символ Божественной воли», молодого пастушка с холмов Жеводана в центральной части королевства, и заявлял, что тот «говорит не хуже, чем когда бы то ни было говорила Жанна».

Герцог Бедфорд, наместник своего племянника, английского короля Генриха VІ, во французской части его владений, был крайне решительно настроен, чтобы полностью подорвать моральный авторитет Жанны. Естественно, он не мог согласиться с главным посылом её заявлений, что Бог стоит на стороне французов и Карла VІІ. Ему необходимо было показать, причём так, чтобы ни у кого не оставалось сомнений, что «голоса», руководящие действиями Жанны, исходят вовсе не от Бога, а являются дьявольским наваждением, и что сама она есть служительницей и инструментом Сатаны, еретичкой и развратницей. С огромным трудом Бедфорду удалось восстановить английский контроль над Нормандией и Парижем, но вызванный Жанной подъём патриотического духа у французов сильно усложнил ему контроль над захваченной территорией. Для обеспечения будущего английского контроля над Францией было необходимо уничтожить «заклятие».

Поэтому, когда он узнал, что «ведьма» попала в плен к бургундцам (которые, хоть и в союзе с Англией, но вели свою собственную политику), то не замедлил щедро заплатить им, чтобы заполучить виновницу недавних английских неудач в свои руки для передачи церковному правосудию. Для Бедфорда было крайне важно, чтобы Жанну нашли виновной в ереси. Почти все англичане, и многие французы из подконтрольных Бедфорду провинций, были убеждены, что она ведьма. Но в средние века отношение к ведьмам было достаточно терпимое, охотиться на них и сжигать их на кострах начали позже, с наступлением Нового времени, Ренессанса и прочего гуманизма. Нужно было доказать, что Жанна еретичка, тогда по ассоциации можно было бы утверждать, что обязанный ей короной Карл VІІ тоже является еретиком. Причём для Бедфорда было важно, чтобы осудили её именно представители французской церкви.

Главным судьёй на процессе против Жанны (из сорока трёх судей, участвовавших в трибунале) был епископ Бовэ (города на севере Франции) Пьер Кошон. К моменту начала процесса ему было шестьдесят лет. Он родился в Реймсе, учился в Парижском университете, принял постриг в начале XV века и сделал весьма неплохую карьеру по церковной линии. Он участвовал в уже упомянутом церковном соборе в Констанце (по решению которого был сожжён Ян Гус), причём в составе бургундской делегации. За десять лет до процесса Жанны он стал одним из советников при королевском дворе в Париже (при английском короле Генрихе V). Одним словом, епископ Бовэ был весьма авторитетной фигурой французской церкви, пусть и той его части, которая выступала на стороне «короля Генриха ІІ» (английского Генриха VІ) и герцога Бедфорда.

Прокурором был Жан Бопер, который во время заседаний трибунала безжалостно допрашивал обвиняемую и настаивал на том, что её «голоса» имеют вполне естественное объяснение. Для того, чтобы процесс соответствовал нормам церковного права, необходимо было присутствие представителя Папской Инквизиции. Англичанам удалось заставить находившегося на подконтрольной им территории инквизитора Жана Ле Мэстра председательствовать на процессе, но это была формальность, так как Ле Мэстр отсутствовал на большинстве заседаний трибунала. Поначалу он вообще не желал иметь с трибуналом ничего общего и уступил лишь под сильным давлением со стороны представителей герцога Бедфорда, в том числе после угроз смертью.

Процесс против Жанны открылся в январе 1431 года и шёл до 24 мая 1431 года в столице герцогства Нормандия Руане. Шесть заседаний трибунала состоялись между 21 февраля и 3 марта 1431 года. На эти заседания Жанну конвоировали из её тюрьмы. Внезапная болезнь Жанны вызвала перерыв в её допросах, и они возобновились, когда ей стало лучше. Ещё девять допросов прошло с 10 марта по 17 марта 1431 года. Эти допросы проходили в тюремной камере, в которой была заключена Жанна.

Об условиях содержания Жанны в тюрьме красноречиво говорит следующий отрывок из протоколов допросов Жанны:

Исполнив это таким образом, мы, упомянутый епископ, запретили той же Жанне без нашего разрешения выходить из места заключения, ей предназначенного в руанской крепости, под страхом уличения в ереси. Она же ответила, что не принимает этого запрещения, сказав далее, что, если она уйдет, никто не сможет ее укорять в несоблюдении или нарушении данного слова, так как последнее она никогда никому не давала. Затем стала жаловаться на то, что ее содержат в железных цепях и кандалах. Тогда мы ей сказали, что прежде она много раз пыталась уйти из тюрьмы и поэтому для более надежной и верной ее охраны было приказана надеть на нее железные цепи.

На это она ответила: «Это правда, что я прежде хотела и хотела бы и сейчас уйти из тюрьмы, как это позволено каждому заключенному или арестанту».

Против Жанны выдвинули изначально семьдесят пунктов обвинения, от ведовства до конокрадства. Позже их количество сократилось до двенадцати. Обвинение её в проституции развалилось, когда осмотр подтвердил, что она девственна.

С точки зрения людей двадцать первого века может показаться, что судебный процесс против Жанны был жестоким фарсом. До начала суда она несколько месяцев томилась в заключении, в тяжёлых условиях. Ей не было позволено иметь адвоката, она была вынуждена самостоятельно строить собственную защиту — молодая девушка, не получившая никакого образования, и скорее всего не умеющая ни читать, ни писать. Её судьи с самого начала процесса были настроены против неё, и мало кто сомневался, что Жанну осудят по крайней мере по одному из выдвинутых обвинений. Прокуроры и судьи во время допросов всячески пытались заманить её в ловушку, акцентировали маловажные эпизоды её биографии, стараясь придать им зловещее значение. Одним из таких эпизодов было то, что Жанна сообщила, что в детстве танцевала вместе с другими детьми вокруг дерева в Домреми, носящего название «дерева Фей». Но в этом случае у обвинителей не вышло приписать ей ни участие ни в колдовских, ни в языческих обрядах, ни связать её «голоса» с упомянутыми «феями»:

Она cлышaлa от одной женщины, по имени Жанна, жены мэра Обери из той же деревни, которая была крестной матерью самой же допрашиваемой Жанны, что она видела там упомянутых фей; но сама допрашиваемая не знает, правда это или нет. Далее она сказала, что никогда не видела упомянутых фей в деревне, в чем она вроде уверена, но не знает, видела она их в другом месте или нет. Далее она сказала, что видела, как девушки вешали гирлянды на ветвях дерева, и сама иногда там вешала их вместе с другими девушками; иногда они уносили их с coбoй, иногда оставляли. Далее она сказала, что после того, как узнала о необходимости прийти во Францию, мало играла и гуляла и старалась совсем не думать о развлечениях. И она не знает, плясала ли возле дерева после достижения зрелого возраста; но иногда она, несомненно, там могла плясать с детьми, причем больше пела, чем плясала. Далее она сказала, что есть там одна роща, которую зовут Дубовой, которая видна с порога отцовского дома и находится от него на расстоянии менее чем пол-лье. Она не знает и никогда не слышала, чтобы там собирались упомянутые феи, но она слышала от своего брата, что в их родных местах ходит слух о том, что у дерева Фей Жанна приняла решение действовать. Но она сказала, что это не так и о том же прежде говорила брату.

Разумеется, то, что Жанна была вынуждена изо дня в день в одиночку противостоять большой группе учёных богословов и юристов, было ни чем иным как моральными пытками. Но не стоит забывать о том, что всё это было вполне обычным на процессах по обвинению в ереси. И если процесс Жанны и отличался чем-то от других подобных процессов, то не какой-то особой жестокостью или злонамеренностью, а скорее тем, что судьи с большим терпением старались убедить подсудимую — по их мнению, исключительно упрямую и упорную девушку — смириться и признать правоту суждения церковного правосудия и мнения богословов. Епископ Кошон, обычно представляемый главным злодеем судилища над святой героиней, проявил стойкость перед давлением со стороны англичан, желавших, чтобы суд как можно быстрее отправил «ведьму» на костёр, и скрупулёзно придерживался процедуры церковного права.

Жанна во время процесса держалась очень достойно. Она не колебалась в показаниях и не меняла своего рассказа. Несмотря на то, что она сама заявила, что «не отличит А от Б», протоколы суда свидетельствуют о её остом уме. Например, когда один из судей, говоривший с сильным региональным акцентом, спросил её, на каком языке говорят её голоса, Жанна ответила, что они говорят намного лучше, чем задавший вопрос.

Дева проявила хорошее понимание политической ситуации. Она не дала возможности своим обвинителям никоим образом навести тень на Карла VІІ. Она наотрез отказалась передать содержание своих разговором с королём. В тех случаях, когда вопросы, задаваемые ей обвинителями и судьями, оказывались слишком, по её мнению, сложными, она ссылалась на волю Божью.

На вопрос, какой знак она дала своему королю в подтверждение того, что она пришла от бога, она ответила: «Я всегда вам отвечала, что вы не вырвете у меня этого признания. Идите узнавать у него самого».

На вопрос, клялась ли она не рассказывать о том, о чем у нее будут спрашивать и что касается процесса, она ответила: «Я уже прежде вам говорила, что не расскажу вам об имеющем отношение к нашему королю. И того, что касается нашего короля, я и теперь не открою вам».

На вопрос, знает ли она сама тот знак, который дала своему королю, она ответила: «Вы не узнаете этого от меня». А затем, так как ей сказали, что это затрагивает процесс, она ответила: «То, что я обещала держать в полном секрете, я вам не открою». И далее сказала: «Я это обещала при таких обстоятельствах, что не могла бы вам сказать этого без клятвопреступления».

Поскольку в то время ещё продолжался церковный раскол, судьи пытались втянуть Жанну в ловушку по этому весьма скользкому вопросу, но она с честью из него вышла:

На вопрос, получила ли она письмо от графа Арманьяка, который хотел узнать, кому из трех пап он должен повиноваться, она ответила, что этот граф написал ей какое-то письмо относительно этого; на него она дала ответ, причем среди другого там было сказано, что, когда она будет в Париже или в другом месте на отдыхе, лично даст ответ.

А что касается до нее самой, то она верит в господина Папу, который находится в Риме.

На вопрос, почему она писала, что даст в другой раз ответ о причине ее веры в того Папу, который находится в Риме, она ответила, что данный ею тогда ответ касался других дел, а не вопроса о существовании трех пап.

На вопрос, говорила ли она, что относительно трех пап получит совета, она ответила, что никогда не писала и не приказывала писать о трех папах. И она поклялась своей клятвой в том, что никогда сама не писала об этом и другим не приказывала писать.

Во время четвертого заседания трибунала Жанна призналась, что впервые услышала ангельские голоса в возрасте тринадцати лет, а также что к ней в видении явился архангел Михаил с ангельским воинством. Судьи, особенно епископ Кошон, ждали именно чего-либо подобного в показаниях обвиняемой. Церковь вполне допускала, что люди могут видеть ангелов и демонов, но чтобы видения считались ангелами, они должны были обладать определёнными характеристиками. Но это были такие богословские тонкости, о которых Жанна, не имевшая никакого, тем более богословского, образования, просто не могла быть в курсе. Когда Кошон начал её расспрашивать о подробностях её видений, Жанна стала раскрывать всё больше и больше деталей, стараясь убедить своих судей в том, что она действительно видела и слышала посланников Господа.

Пытаясь убедить обвинителей в собственной правдивости, Жанна сделала ошибку. Она рассказала, что во время её встречи с дофином, когда она пришла к нему просить поставить её во главе армии, чтобы вести её на помощь осаждённому Орлеану, ей было ещё одно видение. Она сказала, что видела ангельское воинство, причём один из ангелов держал золотую корону, по словам Жанны, указывая, что это знак Божий, что французское королевство должно принадлежать его законному наследнику. Епископ и другие участвовавшие в процессе богословы заключили, что поскольку ангелы не могут нести никаких физических объектов, видение Жанны с необходимостью должно иметь дьявольское происхождение.

Позже, на другом заседании, проводившемся в её тюремной камере 12 марта 1431 года, судьи пытались выяснить, почему Жанна носила мужскую одежду, и старались выставить этот факт как признак извращения. Они спросили, не было ли это по настоянию капитана Робера де Водрикура или, может быть, по совету её голосов? Жанна ответила, что «всё то хорошее, что я делала, я делала по повелению моих голосов». Она продолжила: «Если бы я сейчас оказалась в мужской одежде во главе моих воинов, мне кажется, что это было бы так же хорошо для Франции, как и до того, как я попала в плен».

На вопрос, хочет ли она иметь женскую одежду, она ответила: «Дайте мне ее, я ее возьму и уйду, иначе я ее не возьму. Я довольна теперешней одеждой, после того как богу стало угодно, чтобы я ее носила».

В итоге Жанну признали виновной именно по этим двум из первоначальных семидесяти пунктов обвинения. «Против приличия её пола и вопреки запрету Божественного закона… она совершила деяния противные Богу и людям, одеваясь в мужскую одежду, короткую, узкую, неприличную, как внизу, так и сверху… она одевалась в роскошные одежды, в золотое шитьё и меха, и не только носила короткие рубахи, но и одевалась в табарды (жилеты) и в уборы, открытые по обе стороны… Она всегда выступала с мужским головным убором, и с волосами, коротко подстриженными со всех сторон, в мужской манере».

Двадцать четвёртого мая 1431 года подсудимую вывели на построенный эшафот. Председатель суда объявил, что Жанна виновна в ереси и поставили перед выбором: исповедаться в своих грехах или же быть переданной светским властям и сожжённой на костре. Жанну перспектива огненной казни ужаснула, она явственно колебалась, пока читали приговор. В итоге она согласилась при стечении народа, что её видения были не от Бога. На записи её признания, которое она не имела никакой возможности прочесть, она поставила свой знак, документируя согласие. Епископ Кошон приговорил её к пожизненному заключению и поставил условие, что она обязана носить женскую одежду. Англичане были весьма раздосадованы, так как им требовалась казнь их упорного врага. И как оказалось, их желаниям было суждено сбыться.

Через два дня Жанна потребовала, чтобы её допустили к церковной службе. Она снова оделась в мужскую одежду, утверждая, что голоса сказали, что её отречение было изменой. Впрочем, можно встретить утверждение, что мужская одежда была подброшена ей в камеру английскими тюремщиками, которые своими приставаниями вынудили Жанну снова её надеть. Ещё через два дня представители герцога Бедфорда обратили внимание председателя закрывшегося трибунала, что осуждённая снова надела запрещённую для неё мужскую одежду и коротко обрезала волосы. По поводу своего видения ангела с короной Жанна заявила епископу Кошону, что на самом деле это не ангел нёс корону, а она сказала королю, что она добьётся его коронации. Теперь единственным финалом для Жанны была только казнь.

Тридцатого мая 1431 года Жанне позволили исповедоваться и причаститься Святых Даров, после чего её привели на Старорыночную площадь Руана, где уже были сложены дрова для её костра. Жанну привязали к столбу и дали в руки небольшое распятие. По её просьбе монах-доминиканец встал перед костром, держа высоко в руках большой крест, какой носят на церковных процессиях, чтобы она могла его видеть даже когда дым и пламя высоко взметнутся вокруг неё. Говорят, что Жанна повторила своё последнее предсказание, сделанное ею ещё в ходе судебного процесса: что не пройдёт и семи лет, как англичане потерпят большее поражение, чем под Орлеаном, и что их изгонят из Франции:

Далее она сказала, что не пройдет и семи лет, как англичане оставят больший заклад, чем это было под Орлеаном, и что они потеряют все во Франции. Она сказала также, что упомянутые англичане понесут большие потери, чем когда-либо имели во Франции, и это произойдет в результате большой победы, которую Бог пошлет французам.

На вопрос, откуда она это знает, она ответила: «Я хорошо это знаю через сделанное мне откровение, и это случится до истечения семи лет; и я готова сильно негодовать, что это может настолько задержаться». Она также сказала, что об изложенном она знает через откровение так же хорошо, как знает, что мы находимся перед ней.

Когда пламя охватило костёр, люди, собравшиеся на площади посмотреть на зрелище, услыхали, как Жанна несколько раз воскликнула «Иисусе!». Сохранившийся дневник анонимного жителя Парижа сохранил следующее описание казни:

Её привязали к столбу на помосте, сделанном из глины, и разожгли под ней огонь. Она умерла быстро, и её одежда сгорела; затем они (палачи) раздвинули огонь и показали её обнажённое тело всему народу, так что все могли видеть тайные части, имеющиеся у всех женщин, и никакого сомнения не оставалось в их мыслях… Многие там и в других местах говорили, что она умерла мученицей за своего истинного Господа. Иные говорили, что это не так, и что те, кто её столь долго поддерживали, действовали неправедно. Вот что говорили люди, но что бы хорошего или плохого ни совершила бы она, в этот день она была сожжена.

Когда Жанна умерла, ей не исполнилось девятнадцати лет. С момента, когда она встретилась с дофином Карлом в Шиноне, прошло чуть более двух лет, из которых последний год она провела во вражеском плену.

Американский писатель Марк Твен, которого главным образом знают по его книгам о Томе Сойере и Гекльберри Финне, в своём далеко не исчерпывающимся этими двумя повестями литературном наследии имел также и роман о Жанне, завершающийся сценой смерти его героини:

Ошибался тот, кто думал, что в этот торжественный час, когда все преступники каются и открывают свои сокровенные мысли, Жанна д’Арк опровергнет свои слова и признает злом свои великие деяния, и укажет на Сатану как на своего вдохновителя. Ее непорочному уму были чужды подобные мысли. Не о себе, не о своих горестях она думала, но о других людях и о тех бедствиях, которые падут на их голову. И, окинув скорбным взглядом красивую панораму города с его башнями и колокольнями, она сказала:

— О Руан, Руан, неужели я здесь должна умереть, и ты будешь моей могилой? Ах, Руан, Руан, сильно боюсь я, что тебе придется пострадать за мою смерть!

Облако дыма на мгновение окутало ее лицо, и мимолетный ужас охватил ее, и она вскричала: «Воды! Дайте мне святой воды!» Но страх ее тотчас рассеялся и больше не терзал ее.

Она услышала треск горящих поленьев, и забота о спасении ближнего, стоявшего на опасном месте, вытеснила остальные мысли. То был брат Изамбар. Она передала ему крест и просила поднять его кверху и держать перед ее глазами, чтобы она могла черпать надежду и утешение, пока не войдет в Царство вечного мира. Она заставила его отстраниться от огня. После того она успокоилась и сказала:

— Теперь держите распятие перед моими глазами до самого конца.

Но Кошон, этот человек, не знавший стыда, постарался отравить ее предсмертные минуты. Он подошел к ней — черная, преступная душа! — и крикнул:

— В последний раз предлагаю тебе, Жанна, — покайся и заслужи прощение Господа!

— Из-за тебя я умираю, — ответила она, и это были последние ее слова, обращенные к жителю земли.

Черный дым, из которого вырывались красные огненные языки, окутал ее густым облаком и скрыл из глаз. И из середины этого мрака доносилась ее звучная, красноречивая молитва; а когда ветер на мгновение слегка рассеивал тучу дыма, то можно было смутно разглядеть обращенное к небу лицо и шевелящиеся уста. Наконец прорвалась кверху благодетельная волна огненной стихии, и никто больше не видел этого лица, этого стройного тела. И голос смолк.

Да, она ушла от нас — Жанна д’Арк! Как немного слов нужно, чтобы поведать нам, что наш роскошный мир опустел, обнищал!

Иногда может сложиться впечатление, что Жанну стали считать святой сразу же после её мученической смерти на костре. Но понадобилось пройти четверти века со дня её смерти, чтобы был созван новый процесс по её делу. В Орлеане, городе, который она спасла от захвата врагом, помнили о ней и проводили в память о чудесном снятии блокады ежегодный праздник начиная с 1435 года (эту традицию ненадолго прервала только революция в конце XVIII века). Сторонники и соратники Жанны были глубоко опечалены, но многие французы, лояльные королю Генриху, скорее радовались, как и англичане, гибели «ведьмы». Король же, обязанный ей своей короной, бывший дофин Карл VII, не пришёл ей на помощь, пока она была жива, и в течение следующих двадцати лет вообще не заикался о ней. Его придворные нашли ему нового «пророка», Гийома-пастушка, занявшего опустевшее место духовного символа нового режима. Никакого траура по Деве не было объявлено. Только лишь мать Жанны, Изабель д’Арк, все последующие годы пыталась добиться пересмотра несправедливого приговора и снятия пятна обвинения её дочери в ереси и колдовстве.

Что же изменилось за двадцать лет? Была освобождена от англичан Нормандия. Торжественно въехав в 1450 году в Руан, где была казнена Жанна, Карл VII приказал открыть расследование обстоятельств казни Жанны. Это расследование было проведено в 1452 году. Не прошло и пяти лет от королевского соизволения, как подоспела помощь от Папы Римского. Тогдашний глава католической церкви, Калликст ІІІ, в ответ на обращение к нему матери и двух братьев Жанны, дал разрешение на новый процесс, чтобы установить, была ли казнь Орлеанской Девы (она же Орлеанская Ведьма) произведена в соответствии с законом и правосудием.

Второй процесс Девы Жанны состоялся в 1455–1456 годах. Председательствовал на нём, представляя папу Калликста, верховный инквизитор Жан Бреаль. На его заседаниях присутствовали ведущие богословы Франции. Процесс открылся 7 ноября 1455 года в Соборе Парижской Богоматери. Мать Жанны обратилась к судьям со словами: «Жанна ни мыслью, ни словом, ни делом никогда не шла против христианской веры. Судьи осудили её ложно и преступно, и жестоким образом предали её смерти огнём». Изабелла д’Арк разрыдалась, и ей помогли выйти из зала заседания. Но реабилитация её дочери была близка.

Трибунал выслушал свидетельства более чем сотни людей — друзей детства Жанны, горожан Орлеана, переживших английскую осаду, солдат, воевавших под знаменем Девы. Кроме того, были изучены материалы предыдущего трибунала, закончившегося осуждением Жанны. Судьи все более убеждались, что первоначальный процесс был проведен с заранее назначенным исходом. Материалы первого процесса показывали, что во многих случаях Жанне ставились вопросы, совершенно не относящиеся к статьям обвинения против неё, что её заставили, под угрозой смерти, подписать признание, полной сути которого она не понимала, и что к документам процесса было приобщено много подложных бумаг.

В июне следующего, 1456, года Жан Бреаль, председатель трибунала, пришёл к выводу, что Жанна была полностью невиновна, что она оказалась жертвой политической вендетты. Бреаль не только объявил Жанну невинной мученицей, но и объявил её судей еретиками (впрочем, никаких оргвыводов для судей процесса 1431 года не воспоследовало). Имя Жанны было официально очищено от обвинений.

Церемония оглашения результатов судебного разбирательства произошло на рыночной площади Руана, на том же месте, где двадцать пять лет назад пылал костёр. Мать Жанны присутствовала на церемонии, где было объявлено, что её ребёнок вовсе не еретичка и не ведьма. Вместе с ней праздновали торжество справедливости соратники Жанны. Граждане Орлеана дали банкет в честь председателя трибунала Жана Бреаля. Правосудие и справедливость наконец-то восторжествовали.

Память о Жанне сохранялась в течение последующих столетий, но интерес к ней то стихал, то снова возрождался. Французская революция XVIII века пыталась эту память стереть, как часть борьбы как против монархии, так и против католической церкви. При Наполеоне интерес к ней как к героине войны против всё тех же англичан, с кеми беспрерывно воевал император французов, возродился. А при его племяннике, Наполеоне ІІІ, начался процесс, завершившийся канонизацией Жанны. В 1869 году епископ Орлеана Феликс Дюпанлу вместе с ещё одиннадцатью епископами отправил петицию Папе Римскому Пию ІХ с предложением возвести Жанну в сан святой католической церкви. Таким образом вопрос получил международную огласку.

После поражения Франции в войне 1870–1871 годов с Пруссией и союзными ей немецкими государствами культ Жанны стал инструментом поднятия национальной гордости французов. В 1876 году новый епископ Орлеана начал расследование вопроса, отвечает ли Жанна д’Арк критериям, предъявляемым кандидатам в католические святые. Не станет неожиданностью результат расследования. Да, Жанна отвечала таким требованиям. Начался длительный процесс канонизации.

В 1909 году Жанна была объявлена блаженной, сделав первый шаг на пути к святости. Через одиннадцать лет, 16 мая 1920 года, Папа Римский Бенедикт XV, объявил её святой. Услышать его слова перед базиликой Святого Петра в Ватикане собрались десятки тысяч людей, включая представителей высших кругов многих стран Европы. Празднования в честь новой католической святой прошли затем во многих странах континента, в том числе в Лондоне, в главном католическом соборе страны, Вестминстерском, где присутствовавший там президент Франции заявил, что объявление Жанны святой наконец «выполнило последнюю часть её миссии, соединения вместе» Англии и Франции.

24 июня 1920 года французский парламент установил ежегодный праздник в честь Жанны д’Арк, который отмечается во второе воскресенье мая. Католический же дань святой Жанны д’Арк празднуется 30 мая, в годовщину её мученической смерти.

История Жанны кажется нам удивительной. Но в её время она вовсе не была настолько невозможной. Жанна была одной из многих «святых» женщин (обычно это были именно женщины), которые утверждали, что лично пережили Божественное откровение. Где-то с конца ХІІІ — начала XIV века количество подобных лиц возрастало, что даже начало угрожать позиции католической церкви как единственного толкователя Слова Божьего, и нередко вело к народным волнениям.

Помимо Жанны, по меньшей мере две других «Божественных прорицательницы» представали перед дофином Карлом якобы с посланиями свыше. Трое из современников Жанны представали перед судом церкви по обвинениям, весьма сходным с предъявленными Жанне, причем один из процессов тоже закончился костром.

Сама Жанна была абсолютно уверена в том, что слышавшиеся ей голоса имеют Божественное происхождение. И тогда, и сейчас её обвиняли и обвиняют в том, что она просто изобрела эту историю для привлечения к себе внимания. Но на её процессе её неоднократно спрашивали о её голосах, о том, что именно они ей говорили, и о том, как эти голоса ей представлялись. Учитывая, что на судебном процессе Жанна сама выступала в роли собственного адвоката, что она подвергалась ежедневному физическому и моральному давлению, не было бы удивительно, если бы её показания менялись — но они не менялись. Жанна была весьма последовательна в своих показаниях. Выдуманные фантазии неизменно бы рассыпались при допросах опытных прокуроров. Мы не можем быть уверены, что её «голоса» были голосами святых и ангелов, но можно точно утверждать, что сама Жанна была уверена в их истинности и следовала их указаниям с огромным риском для собственной жизни — и в итоге даже поплатившись жизнью за следование им.

Надо сказать, что советская историческая наука предпочитала объяснять голоса Жанны галлюцинациями. Например, так (из многотомной «Всемирной истории», изданной Академией Наук СССР в конце 1950-х годов):

Как свидетельствуют современники событий, у Жанны с 1425 года под влиянием тяжёлых картин действительности начались галлюцинации, т. е. ей стало казаться, что она слышит некие голоса (как она полагала, святых), которые говорили Жанне, что именно ей предназначено спасти Францию от англичан.

Но если объяснение, что Жанна свои голоса придумала, не выдерживает сопоставления с историческими источниками, то, может быть, есть другое объяснение? Иногда говорят о душевной болезни Жанны, либо о самовнушении, либо о шизофрении. Но те же исторические источники, в частности её тщательно задокументированное поведение на её судебном процессе, показывает её как молодую девушку полностью в здравом уме и твердой памяти.

Тем не менее, имеется ещё одно объяснение. Но начнём сперва с, так сказать, разбора симптомов.

На своём судебном процессе Жанна рассказала, что когда ей исполнилось двенадцать с половиной лет, она стала испытывать сложный комплекс ощущений, сочетавший в себе как визуальные и звуковые, так и осязательные и обонятельные ощущения, которые она определила как приходившие откуда-то справа. Поначалу эти явления случались два — три раза в неделю, но затем стали случаться чаще, так что к моменту судебного процесса происходили до двух — трёх раз в сутки. Жанна подтвердила, что иногда было очень сложно понять, что именно говорят её «голоса», и иногда было нельзя разобрать, исходят ли они из того помещения, в котором находилась сама Жанна, или снаружи. Она также сказала, что иногда ей случались видения, когда она находилась в одном помещении с другими людьми, но в этом случае она не могла разобрать, что именно её голоса говорят ей.

На вопрос о том, имели ли её видения руки и ноги, и были ли они одеты, она не могла дать определённого ответа, хотя была убеждена, что они не были наги. Но когда она впервые увидела лица, увенчанные коронами, то решила, хотя и не могла привести никаких доказательств или обоснований такого своего решения, что это были Архангел Михаил и её любимые святые: Святая Екатерина и Святая Маргарита. Жанна ни мгновения не сомневалась в истинности такого своего отождествления этих видений.

Во время судебного процесса с Жанной дважды случались приступы серьёзного недомогания. В течение трёх дней в конце февраля 1431 года, и в течение более длительного периода в начале апреля из-за её болезни пришлось приостановить заседания трибунала, и к Жанне допустили врачей. У неё началась горячка и тяжёлые приступы тошноты, но это было списано на плохое питание (испорченную рыбу). В апреле Жанна, которая всегда отличалась оптимистическим характером, серьёзно боялась, что может умереть (и тогда же просила в случае её смерти похоронить её в женском платье).

Хотя очень трудно ставить медицинский диагноз через почти шестьсот лет после смерти пациента, тем не менее когда медицина на серьёзном уровне занялась проблемами болезней мозга, то докторам случалось встречаться с историями болезней пациентов, которые показывали симптомы, отчасти напоминавшие симптомы Жанны. В височной доле мозга находится участок, где очень близко друг от друга проходят нервы, несущие в мозг информацию от органов чувств. Если этот участок поражён болезнью, то это может привести к поражению этих нервов, приводящему, например, к ухудшению зрения или слуха. С другой стороны, поражение того же участка может, напротив, стимулировать эти нервные окончания, приводя к так называемому «сверхсознанию». Очаг аномальной электрической активности в мозгу, вызванный, например, рубцом или тромбом малого кровеносного сосуда, может стимулировать эти нервы, что бодрствующий мозг может интерпретировать как сигналы, приходящие от органов чувств — глаз, ушей, носа — хотя на самом деле они зарождаются в самом мозгу.

Уже в конце девятнадцатого века медики установили, что «голоса» или «лица», появляющиеся в сознании якобы ниоткуда, могут быть ранними симптомами опухоли мозга. Поскольку видения Жанны приходили к ней, по её ощущениям, справа, это может быть гипотетически объяснено поражением её левой височной доли мозга. Приступы тошноты и рвоты, которые Жанна переживала дважды в тюрьме, также являются одними из симптомов опухоли мозга.

Однако эта гипотеза не полностью объясняет все известные нам факты. Помимо упомянутых двух приступов сильного нездоровья, на протяжении шести лет Жанна не показывала никаких иных симптомов, связанных с опухолью мозга. Более того, когда Жанна пыталась убежать из тюрьмы и упала с большой высоты, такое сотрясение не вызвало кровотечения в мозгу, сопровождавшегося быстрым ухудшением её состояния, чего можно было бы ожидать, если бы она действительно страдала от опухоли в мозгу.

Но описываемые выше симптомы могли быть вызваны не только опухолью, но и туберкуломой, абсцессом в мозгу, вызываемом туберкулёзом. Эта болезнь была распространена в средние века гораздо шире, чем мы сейчас себе представляем, особенно в мягкой форме туберкулёза скота, который в наше время практически исчез по мере распространения обследования коров на туберкулёз, пастеризации молока, а также более эффективных способов лечения этой болезни.

Даже из самых общих соображений о жизни девочки в крестьянской семье можно быть уверенным, что Жанна часто имела дело с коровами, но также и её показания на суде, где ей задавалось множество вопросов о самых разных аспектах её жизни в Домреми, прямо подтверждают это. Не будет слишком большой натяжкой предположить, что часть коров, находившихся в её ведении, могла быть инфицирована туберкулёзом, и что Жанна могла тоже заразиться этим заболеванием в мягкой форме. Это вполне могло привести к появлению туберкуломы (которая в принципе в семидесяти пяти процентах случаев встречается у пациентов младше двадцати лет).

Есть косвенное подтверждение такой гипотезе в показаниях одного из врачей, осматривавшего Жанну во время её приступа болезни в апреле 1431 года. Его, тогда молодого помощника доктора медицины, выслушали на оправдательном процессе Жанны через двадцать пять лет. В отличие от дипломированных докторов, которые преимущественно ругали «ведьму», не опускаясь до того, чтобы оказать ей какую-нибудь помощь, он действительно осмотрел свою пациентку. Из его показаний становится ясно, что Жанна вдобавок ко всему страдала от почечной инфекции, что является одним из сопутствующих заболеваний при туберкулёзе. Помимо этого, известно, что несмотря на возраст, у Жанны не было месячных, а аменорея тоже является одним из известных осложнений при туберкулёзе в подростковом возрасте. Более того, показания палачей Жанны, что её внутренности плохо горели на костре, могут быть свидетельством вызванных туберкулёзом кальцинированных образований.

Однако, даже если можно найти рациональное объяснение видениям Жанны, всё равно её феномен этим не исчерпывается. Поскольку именно её воображение, её подсознание интерпретировало симптомы её болезни (если это были именно симптомы болезни) так, что сознание Жанны восприняло их как повеление свыше спасти её страну.

Голоса Жанны лишь поддерживали уже существовавшую в ней веру. Граф Дюнуа, плечо к плечу с которым Жанна сражалась под Орлеаном, говорил, что — по словам Жанны — голоса говорили ей не более чем «Дочь Божья, вперёд, вперёд, вперёд! Я буду с тобой, вперёд!» Подлинным источником силы Жанны была её воля, жизненная энергия и богатое воображение, её отвага, ум и способность добиваться результата от других, убеждать их и вести за собой. Средневековые люди, конечно, были суеверны, но вовсе не глупы, и только поистине выдающаяся сила духа могла убедить стольких много повидавших на своём веку циников, таких как капитан де Бодрикур, придворных дофина и самого дофина, многочисленных богословов, весьма неохотно делившихся монополией трактования слова Божьего. Жанне это удалось, как удалось ей разжечь пламя французского патриотизма, казалось бы в тот момент совсем угасшее.

Мифы вокруг имени Жанны начались ещё при её жизни, чего уж там говорить о посмертных легендах. Уже через пять лет после костра на площади Руана Жанна «воскресла». Точнее, появилась молодая женщина, назвавшая себя чудесно спасшейся Жанной. В средние века самозванцы были явлением если не каждодневным, то уж точно не неслыханным. Когда новости путешествуют со скоростью пешехода или всадника, когда до изобретения фотографии, а вместе с ней документальной фиксации внешности человека, остаётся четыре столетия, а свидетелями событий являются только их непосредственные участники, гораздо проще выдать себя за кого-то другого, чем в наше время.

Многие уже успели попытать счастья, пытаясь выдать себя за спасшуюся от костра Жанну. Но эта взявшаяся ниоткуда незнакомка действительно обладала поразительным сходством с Орлеанской Девой. Братья настоящей Жанны, Жан и Пьер, признали в ней свою знаменитую сестру, и сопровождали чудесно спасшуюся героиню в её путешествиях по стране. Разумеется, это прибавило правдоподобности версии о том, что Жанна жива. По её словам, ей удалось бежать от её тюремщиков, после чего она пять лет скрывалась и жила под чужим именем. Вести о чудесном возвращении Жанны разнеслись по Франции. «Жанна» с братьями путешествовала по стране, пользуясь гостеприимством патриотов Франции. Триумфальное шествие чудом спасшейся от ненавистных англичан Девы, естественно, началось с Орлеана. Её осыпали роскошными дарами, она даже посещала старых соратников Жанны д’Арк, которые неизменно узнавали в ней ту, о смерти которой они горевали в 1431 году. Она встречалась с дамами из высшей аристократии, такими как принцесса Елизавета Люксембургская или вдовствующая герцогиня Елизавета, чей муж Антуан, герцог Брабантский, был убит по приказу английского короля Генриха V во время сражения при Азенкуре, когда истребляли пленных (английские солдаты не знали, кого именно они убивают, иначе его бы оставили для выкупа).

Однако когда «Жанна» в 1440 году встретилась с королём, которого настоящая Орлеанская Дева возвела на престол, обман раскрылся. Король попросил её сказать ему, о чём именно они говорили на одной из прошлых встреч, которая происходила без участия других лиц. «Жанна» не смогла выполнить просьбу короля, и призналась, что она никакая не чудесно спасшаяся героиня, а просто авантюристка по имени Клод дез Армуаз.

Если не сама Жанна, то может быть хоть что-то из артефактов, связанных с ней, сохранилось? В Метрополитан Музее в Нью Йорке хранится шлем, который якобы носила Жанна, а в музее Жанны в Шиноне хранится фрагмент кости, якобы спасённый из пепла костра, на котором Дева была сожжена. Но вот ведь какая незадача! Нет никаких свидетельств, которые бы подтверждали, что именно этот нью-йоркский шлем действительно принадлежал Жанне д’Арк, а тщательный научный анализ осколка кости в Шиноне показал, что на самом деле он принадлежал древнеегипетской мумии…

Выше уже говорилось, что уникальность Жанны была не в том, что она — девушка — вела в бой воинов, а в том, что она не была ни аристократкой, ни дворянкой. Многим до сих пор, даже в наше эгалитарное, вроде бы, время, сложно в это поверить. Поэтому время от времени всплывают фантастические истории о якобы истинном происхождении Жанны д’Арк. Так в 1819 году (напомним — время реставрации королевской династии Бурбонов на французском троне после бурной четверти столетия Французской революции, террора и наполеоновских войн, когда не одному французу казалось, что национальная героиня лучше была бы более благородного происхождения, и чем более благородного, тем лучше) французский писатель Пьер Каз выдвинул теорию, что Жанна д’Арк была сестрой дофина (и одновременно героя обороны Орлеана графа Дюнуа), внебрачной дочерью королевы Изабеллы Баварской от её связи с герцогом Луи Орлеанским. В качестве доказательства приводился герб, пожалованный Жанне и её семейству Карлом VІІ. Меч, горизонтально пересекающий поле гербового щита, Каз интерпретировал как геральдический символ незаконнорожденности. Интригующая теория, но в высшей степени невероятная. Начиная хотя бы с того факта, что герцог Луи умер за пять лет до того, как родилась Жанна (справедливости ради, надо сказать, что точной даты её рождения историки не знают).

Вариантом этого мифа о Жанне является отождествление её с ребёнком, родившимся в семье того таки герцога Луи Орлеанского. Действительно, ребёнок родился в 1407 году. Сторонники теории «облагораживания» говорят, что это значит, маленькую девочку зачем-то спрятали от всего мира, и явили только когда понадобился символ для спасения королевства и для победы над ненавистными англичанами. Но опять-таки, дата рождения младенца у герцога Орлеанского на пять лет предшествует предполагаемой дате рождения Жанны. Более того, источники фиксируют факт ранней смерти несчастной малютки. Сторонники этой теории, однако, утверждают, что голоса, которые слышала Жанна — это вариант душевной болезни, от которой страдали несколько представителей тогдашнего королевского семейства, во главе с уже подробно обсуждавшимся королём Карлом VІ — отцом дофина.

Сторонники теории королевского происхождения Жанны иногда приводят историю самозванки Клод дез Армуаз как подтверждение того, что Жанна в действительности осталась жива, что её тюремщики не осмелились предать смерти особу королевской крови и якобы договорились с французами о том, что Жанна будет жить в безвестности.

Иногда встречаются весьма странные интерпретации жизни Жанны. В 1921 году — уже после канонизации Орлеанской Девы католической церковью — антрополог Маргарет Маррей выдвинула теорию, что осудивший Жанну трибунал был прав, что она действительно была ведьмой и поклонялась языческой богине Диане. Но все свидетельства подтверждают её фанатичную преданность христианству.

Тем не менее время от времени встречаются утверждения о том, что Жанна была либо ведьмой и язычницей, либо сторонницей прото-протестантских еретических учений, и именно поэтому её якобы преследовала католическая церковь. Нет абсолютно никакого подтверждения для этих теорий. На судебном процессе члены трибунала действительно спрашивали Жанну о язычестве, но её ответы показали не только, что она презирает любые языческие обряды, но и что она не имеет ни малейшего о них представления. Что до ереси, то о том, что Жанна сама готовилась отправиться в крестовый поход против прото-протестантов-гуситов, речь уже шла выше. Материалы трибунала показывают, что христианская вера Жанны была абсолютно ортодоксальной. Осуждение Жанны базировалось не на её отсутствующей ереси, но на политической приверженности членов трибунала власти английского короля. Кроме того, французские священники из подвластных дофину Карлу территорий засвидетельствовали добрую христианскую веру Жанны ещё перед началом её Орлеанской кампании.

Нередко можно прочитать, что Жанна была осуждена на смерть на костре Инквизицией. Это утверждение просто неверно. Как уже было сказано, председательствующий судья на судебном процессе против Жанны, епископ Пьер Кошон, не был инквизитором. Единственным присутствовавшим на процессе членом церковной инквизиции был Жан ле Мэстр, но он был противником трибунала, и только угроза смерти со стороны англичан вынудила его формально возглавить трибунал, не присутствуя на заседаниях. На повторном процессе, завершившемся посмертным оправданием Жанны, другой член церковной инквизиции, Жан Брэаль, согласился с мнением ле Мэстра, что как сам процесс, так и его приговор были полностью противозаконны. Однако во время первого процесса все, кто заявлял об этом, либо подвергались угрозам со стороны английской администрации, либо даже сами оказались в заключении. Процесс, завершившийся смертью Жанны, имея формально церковный характер, был по сути показательным политическим процессом с заранее известным исходом.

Было бы странным, если бы Жанну д’Арк не попытались кооптировать в качестве символа сторонники и сторонницы феминизма. В самом деле, молодая девушка покидает отчий дом, чтобы стать во главе многотысячных армий в одном из крупнейших европейских вооружённых конфликтов. Но Жанна вряд ли бы одобрила теории феминизма. Её любимым времяпровождением было вовсе не противостояние давящей машине патриархата, а вышивка, ткацкое дело и уборка по дому. Она больше всего гордилась, по свидетельствам современников, не тем, как она могла вести в бой множество вооружённых до зубов мужиков, но тем, что могла одержать верх над любой женщиной в мирном «поединке» вышивальной иглой или прялкой. Когда её спросили на процессе, почему же тогда она не занимается женскими делами, её ответ был — потому что ими уже занимаются другие женщины. Что же до стабильно сопутствующих тогдашним армиям женщин разнообразных (и главным образом малопочитаемых) занятий, то она их презирала и ненавидела, не раз выгоняя их из расположения своих солдат с обнажённым мечом в руке — вряд ли это служит хорошей рекламой Жанны как борца за права женщин. Сама Жанна не проявляла особого «сестринского отношения» даже к тем женщинам, кто, подобно ей, заявлял, что имеет «прямую линию» к небесам. Когда некая Катрин из Ла Рошели появилась при дворе дофина, утверждая, что Господь послал её, чтобы заключить мир между дофином и герцогом Бургундским, Жанна объявила видения Катрин ложными и заявила, что та должна немедленно вернуться домой к своим семейным обязанностям.

Да и вообще, она считала своей главной задачей посадить на трон Франции мужчину — дофина Карла (как мы помним, женщин законодательно лишили права даже претендовать на трон французского королевства). Так что Жанна вовсе не стремилась перевернуть или отменить гендерные роли средневекового общества, наоборот, она всеми силами стремилась подтвердить, что у власти должны быть именно мужчины.

Столь же безосновательны попытки представить Жанну как героиню ЛГБТ. Не существует никаких свидетельств о её гомосексуальности. Похоже, сексуальная сторона жизни её вообще не интересовала (её голоса ещё до того, как поставили перед ней задачу спасения Франции, приказали ей отказаться от подготовленного её родителями замужества). Два освидетельствования — в Пуатье по распоряжению дофина, и в Реймсе во время её судебного процесса — подтвердили, что она не вступала в сексуальный контакт. В длинном списке обвинений на её процессе «противоестественные наклонности» не фигурировали вовсе (а с каким бы жаром набросились бы на такую возможность её обвинители). Да, главным обвинением (из-за которого Жанне и пришлось погибнуть) было ношение мужской одежды, но к такому решению Жанна пришла исключительно из практических соображений. Прежде всего, мужская одежда позволяла более легко ездить верхом, что было необходимо, поскольку Жанне нужно было преодолеть несколько сот километров от границы Франции до резиденции дофина. Далее, мужская одежда была дополнительной защитой от возможных попыток посягательств на её невинность. А затем рыцарский костюм уже стал её неотъемлемым образом. Тем не менее, Жанна не только вполне счастливо носила женскую одежду первые семнадцать лет своей жизни, но и позже, уже в тюрьме, просила похоронить её в женском платье, если она умрёт в узилище.

Как бы то ни было, хотя невозможно отрицать того, что появление Жанны в осаждённом Орлеане привело к снятию осады, и что она была важным фактором того, что дофин Карл смог короноваться в Реймсе, многократно усилив свой авторитет во Франции, было бы неправильно приписывать победу французов в Столетней войне исключительно Жанне. Война продолжалась более двадцати лет после её казни, и победа французов была достигнута за счёт нескольких факторов. Франция находилась в процессе успешной трансформации от средневековой феодальной системы к раннемодерному государству с постоянной профессиональной армией. Длительные перерывы между периодами активных боевых действий позволили французской армии набрать силу и превратиться в одну из лучших европейских армий того времени. В то же время английская армия страдала как от недостаточного финансирования, так и от внутригосударственных политических проблем, в итоге вылившихся в тридцатилетнюю гражданскую войну, известную как Война Роз, и продолжение войны на континенте попросту оказалось нереальным. Жанна несомненно принесла новую надежду и боевой дух в армию, пережившую цепь тяжёлых поражений, но военные события были слишком сложными и разнообразными, чтобы можно было утверждать, что источником победы стала храбрая девушка в доспехах под бело-золотым знаменем.

История Жанны д’Арк остаётся источником множества споров среди историков, а также богословов и медиков. Спорят о количестве и датах её посещений Вакулёра, Шинона и Пуатье, о том, как ей удалось завоевать доверие дофина Карла во время их первой встречи в Шиноне, о том, были ли действия Карла VІІ после коронации в Реймсе триумфальным шествием или скандальной нерешительностью, о том, что именно имели в виду её судьи в их приговоре о «постоянном заключении», и о том, надела ли Жанна, уже после первого приговора, мужское платье по собственному желанию и по настоянию её голосов, или же потому что её тюремщики-англичане не оставили ей иного выбора. Но её место среди святых обеспечено не приписываемыми ей (и возможно сомнительными) чудесами, а её героическим упорством, с которым она вынесла тяжести судебного процесса, её абсолютным глубочайшим убеждением в правоте своей миссии, поддержанном верой в божественное происхождение слышавшихся ей голосов.

В Столетней войне чаще всего вспоминают три знаменитые английские победы (Креси, Пуатье и Азенкур), о которых шла речь во втором разделе этой книги, а также о Жанне д’Арк и её ослепительном, но коротком триумфе. Но сто шестнадцать лет войны, как легко можно догадаться, включали в себя гораздо больше, чем вышеперечисленные события. Очень важным аспектом войны была война на море — что неудивительно, учитывая, что Францию отделяет от Англии достаточно широкий по большей части и нередко весьма неспокойный пролив Ла-Манш. Война велась не только во Франции, но и на других театрах военных действий, от Шотландии на севере до Пиренейского полуострова на юге. В ней участвовали многие яркие личности, о которых хотелось бы вспомнить, чтобы читатель получил более полное представление о тогдашних событиях. Но начнём по порядку.

В начале войны в водах Ла-Манша господствовала Франция. Филипп VІ располагал флотом в двести боевых единиц, из которых восемьдесят имели тоннаж от 100 до 150 тонн, сорок два — от 150 до 200 тонн, а двадцать один корабль — от 200 до 240 тонн. Экипажи кораблей имели от семидесяти до двухсот матросов. Это были, как и у англичан, когги. В ту эпоху когг был стандартным торговым судном в северной Европе, имея за собой более трёхсот лет истории. По мере развития технологий судостроения конструкция коггов совершенствовалась. Так, к XIII веку для управления судном по курсу вместо весла с правого борта стал использоваться навесной руль. Изначально у коггов был открытый тип корпуса, но в середине XIV века они уже имели палубу и крытый трюм для хранения и перевозки грузов. Особенностью когга являлось плоское дно, что позволяло достаточно легко вытаскивать судно на берег и производить на нем погрузочно-разгрузочные работы. Именно на коггах перевозилась английская шерсть во Фландрию, но они были обычными транспортными средствами и на других торговых маршрутах северной Европы.

Ранние варианты коггов, подобно длинным кораблям викингов, имели вёсла, но к началу войны в качестве движителя применяли только громоздкий прямой квадратный парус. Корабли имели две высокие надстройки на баке и юте (корме и носу корабля). Эти башни изначально предназначались для защиты судов от пиратов, но в эту эпоху уже активно использовались для морского боя.

Помимо коггов, у Филиппа было двадцать средиземноморских галер, быстроходных гребных кораблей с экипажами по двести десять матросов и солдат. Король Франции нанял галеры в Генуе, Монако и Ницце. Такие средиземноморские суда не были новинкой в Ла-Манше — на них привозили свои товары в Северную Европу купцы из Италии.

Французский королевский ордонанс 1338 года установил, что «великая морская армия» делится на три баталии подобно тому, как традиционно на три баталии делилось в ту эпоху сухопутное войско. «Великая морская армия» не замедлила открыть военные действия против врага на другом берегу Ла-Манша. Двадцать четвёртого марта 1338 года французский флот адмирала Николя Бегюше вошёл под английскими флагами в Портсмут на южном побережье Англии. Французам достались десятки кораблей и торговые склады. Город не успел ещё окружить себя крепостными стенами, поэтому нападавшие полностью сожгли его, перебив или уведя в плен всех жителей, которые не успели убежать из города.

В октябре того же года наступила очередь главного торгового порта средневековой Англии, Саутхемптона. Его стены не защищали город с южной и западной стороны, и даже те стены, что стояли, начинали разваливаться — городские власти слишком долго экономили на защите города, игнорируя приказы короля Эдуарда, и когда-то просто обязаны были за это поплатиться. Четвёртого октября 1338 года пятьдесят кораблей с экипажами из Нормандии, Кастилии и Генуи вошли в незащищённую Западную гавань Саутхемптона. Город постигла та же участь, что и Портсмут: он был сожжён, не успевшие убежать обитатели были убиты или захвачены в плен. Французы, имея на вооружении галеры, способные идти против ветра, избрали стратегию ударов по торговой инфраструктуре Англии с целью поставить ограниченные военные ресурсы противника в ситуацию, когда ни одна часть его владений не могла быть достаточно надёжно защищена.

За пару недель до налёта на Саутхемптон французам удалось добиться особо громкого успеха. Двадцать первого сентября 1338 года сорок французских кораблей, собранных в Арфлёре и Дьеппе под командованием адмиралов Бегюше и Гуго Кьере, застали врасплох небольшую, из пяти кораблей, английскую флотилию у острова Валхерен в устье реки Шельда во Фландрии. В руки нападавших попали два флагмана английского королевского флота, когги «Эдуард» и «Кристофер». Все попавшие в плен английские моряки были по приказу французских адмиралов казнены. Надо сказать, что это не было самым расчётливым из принятых ими решений.

Немного раньше, 8 сентября 1338 года, франко-генуэзская эскадра захватила острова Сарк и Гернси у берегов Нормандии. Казалось, французы получили полное господство не только в водах Ла-Манша, но у вокруг всего юго-западного побережья Англии.

Филипп VІ, ободрённый успехом, планировал на 1339 год вторжение в Англию. Однако помешала, с одной стороны, погода, разметав собранный флот вторжения сильным штормом, с другой — человеческая жадность. Генуэзский адмирал Антонио Дориа решил утаить от генуэзских наёмников часть их жалованья, и когда был обвинён в этом, в ответ французский король приказал посадить в тюрьму пятнадцать из его обвинителей. После этого генуэзцы взбунтовались, захватили две трети галер и вернулись в Геную. Многие из оставшихся генуэзцев покинули французскую службу к концу 1339 года.

Постепенно превосходство французов стало уменьшаться. Неудачей окончилась попытка захватить оставшийся остров Нормандского архипелага Джерси в марте 1339 года (но это отчасти было результатом усиления его гарнизона за счёт Гернси и Сарка). Набеги на Харвич, Саутхемптон и Плимут были отбиты. Французам только удалось захватить и сжечь небольшой приморский городок Гастингс, а захваченные в плен рыбаки были казнены, и их тела выставлены на всеобщее обозрение в Кале.

Противник французов явно стал усиливаться. Двадцатого июля 1339 года 67 французских и генуэзских кораблей подошли к порту Сэндвич на юго-восточном побережье Англии, но не смогли взять его и ограничились тем, что сожгли несколько рыбачьих посёлков. Им навстречу вышел английский флот под командованием сэра Роберта Морли, и французы сочли за лучшее бежать. Успех окрылил Морли, и он решил отомстить за французские набеги и сжёг французские порты Ольт и Ле Трепор, а 14 января 1340 года сжёг двадцать четыре когга и восемнадцать галер в порту Булонь.

Но к решающему сражению на море привёл союз короля Эдуарда с Фландрией и Брабантом. Король подписал с ними соглашение в декабре 1339 года (после кампании во Фландрии, не закончившейся ни триумфом, ни поражением), и обещал на следующий год высадиться с большой армией на континенте. Чтобы воспрепятствовать этому, адмиралы Кьере и Бегюше собрали «армию двухсот кораблей», которая в июне 1340 года вошла в залив Звин, блокируя подходы к городу Брюгге, одному из центров Фландрии.

Французский флот состоял из 202 кораблей, в том числе шести галер, двадцати двух гребных барж, семи королевских парусников и 167 коггов, реквизированных у французских купцов. В отличие от английского короля, Филипп VІ платил довольно щедро за реквизированные суда, включая месячный аванс за наём судна и плату экипажу. У французов было около двадцати тысяч человек в экипажах их судов, но профессиональных военных среди них было немного: пятьсот арбалетчиков и сто пятьдесят латников. Остальные тысячи были рыбаками или грузчиками, загнанными под королевские знамёна и не имевшими боевого опыта. Однако на французских кораблях было четыре артиллерийских орудия — новинка на то время.

Точно неизвестно, сколько было кораблей в противостоявшем французам английском флоте, вышедшем в море из Харвича. Обычно говорят о ста двадцати — ста шестидесяти кораблях, на которых, помимо матросов, было от двух с половиной до четырёх тысяч солдат, в том числе знаменитых английских лучников. 23 июня 1340 года английский флот во главе с королём Эдуардом встал на якорь у Бланкенберге, недалеко от Звина. Сражение, получившее название по городку Слёйс неподалёку в устье Шельды, состоялось на следующий день.

Ночью король Эдуард разделил свой флот на четыре отряда. На кораблях центрального отряда, помимо экипажей, абордажные команды состояли из латников, на фланговых отрядах, помимо экипажей, были лучники и арьергард тоже состоял из лучников. В пятом часу утра 24 июня 1340 года английский флот поймал ветер и стал ожидать прилива. Когда тот наступил, английский флот поплыл к берегу, несомый приливом и ветром, дующим в корму, и с солнцем за кормой, светящим в глаза противнику.

Французские адмиралы готовились к бою, и решили дать оборонительное сражение. Французский флот был разделён на три отряда, корабли которых были связаны между собой цепями, и с фронта защищены гружёными землёй и камнями лодками. Пять трофейных английских кораблей были на левом крыле французов. Генуэзский адмирал Эгидио Барбавера настаивал, что лучше встретить англичан в открытом море и таким образом использовать своё преимущество в количестве кораблей, но французские адмиралы его не послушали.

Когда Барбавера утром увидел, что приближается английский флот, то попытался переубедить Бегюше и Кьере: «Король Англии и его флот идёт на нас. Выводите свои корабли в море ибо, если вы останетесь здесь, затиснутые между этими большими дюнами, англичане, которым помогает ветер, прилив и солнце, затиснут вас, и вы не сможете маневрировать.» Его снова не послушали, и он вместе с тремя генуэзскими галерами снялся с якоря и ушёл от надвигающейся катастрофы.

Джеффри ле Бэйкер очень ярко описал начало сражения в своей хронике:

После десятого часа, когда ветер и солнце оказались у него за спиной, то оседлав приливную волну, с кораблями, поделенными на три колонны, король дал своим врагам то удовлетворение, которого они желали. Ужасающий клич вознёсся к небесам над их деревянными конями; железный ливень из арбалетных болтов и стрел длинных луков принёс смерть тысячам людей; каждый, кто желал или осмеливался, дрался врукопашную копьями, топорами и мечами; камнями, сброшенными с настилов на башнях, размозжило голову не одному бойцу; одним словом, завязалась, безо всякого сомнения, великая и ужасная морская битва.

В девятом часу утра английский флот врезался в строй противника — именно туда, где стоял бывший флагман Эдуарда «Кристофер». Далее последовала фактически сухопутная битва, но по странному стечению обстоятельств протекавшая на палубах кораблей. Английские лучники осыпали французские корабли тучей стрел, английские латники вступили в рукопашную схватку с экипажами кораблей противника, с которыми удалось сцепиться английским кораблям. Французы оказали храброе сопротивление, но никакого плана боя у них не было. В гуще схватки в дело пошли камни, швыряемые на противника с мачтовых площадок. Согласно некоторым источникам, опытные пловцы даже пытались топить корабли противника, сверля в тех отверстия ниже ватерлинии. Сам король Эдуард принял участие в схватке и был в гуще сражения, вскочив на палубу «Кристофера». Один из французских адмиралов — Николя Бегюше — даже смог ранить его в ногу и был повешен на мачте за покушение на жизнь короля и в отместку за казни английских моряков.

Хотя иногда и пишут о сражении при Слёйсе как о ещё одном триумфе английского длинного лука, первая линия французских кораблей сдерживала напор врага в течение восьми часов. Вторая и третья линии французов не имели возможности прийти на помощь своей первой линии. Лишь когда солнце стало клониться к закату, в тыл французам, на их третью линию, нанесла удар флотилия из нескольких сотен фламандских лодок. Похоже, это были местные фламандские рыбаки, чьи посёлки безжалостно грабили французы перед сражением. После этого сопротивление французского флота было сломлено. Вспыхнула паника, многие французы начали прыгать в воду несмотря на то, что были в полном доспехе, исход чего был ожидаем. Отдельные корабли ещё держались, сражаясь во тьме наступившей ночи, но победа была за Эдуардом. Были отбиты четыре из пяти захваченных у Валхерена кораблей, смогли уйти только тридцать кораблей французов. Оба французских адмирала были схвачены и повешены. 85 процентов французского флота были потеряны, и восемнадцать тысяч моряков лежали под водой, покачиваемые течением Шельды.

Уильям Шекспир в пьесе «Эдуард ІІІ» вкладывает рассказ о сражении в уста гонца, приносящего сообщение о поражении французскому королю:

Матрос

Впрочем, сохранилось свидетельство, что придворные Филиппа VI, узнав о катастрофе французского флота, не могли отважиться рассказать о ней своему суверену. Лишь королевский шут, спустя некоторое время, смог сообщить о ней — по своему обыкновению, пошутив: «Почему англичане менее отважны, чем французы? Потому что они не прыгают в море в полном латном доспехе, как наши бесстрашные рыцари!».

Слёйсом история Столетней войны на море не ограничивается. Через десять лет король Эдуард ведёт свой флот в битву возле Винчелси у юго-западных берегов Англии против флота Кастилии, союзницы Франции. 29 августа 1350 года корабли английской эскадры таранили и брали на абордаж кастильские корабли, при этом сам король и его наследник не избегали той же смертельной опасности, которой были подвержены рядовые солдаты и матросы их флота. Флагман Эдуарда ІІІ был потоплен, и королю удалось взобраться на один из кастильских кораблей. Принц Уэльский тоже оказался в воде, когда его корабль тоже стал идти ко дну. Его спас от гибели его брат, принц Джон, направивший собственный корабль на помощь брату. После ожесточённой битвы кастильский флот — кроме захваченных англичанами кораблей — оставил поле сражения. Ночь после битвы король со своими сыновьями провёл в приморском городке с неожиданным для нашего уха названием Рай, пируя и обмениваясь байками о только что совершившейся победе. В память о ней Эдуард приказал отчеканить монеты, на которых был изображён он сам, стоящий на палубе корабля, с надписью «Король моря».

Английская и кастильская эскадры встретились в бою ещё раз через двадцать два года, но на этот раз удача сопутствовала не англичанам. Французский король Карл V, заключив военный союз с Кастилией в 1368 году (вообще о роли испанских государств в Столетней войне более подробно речь пойдёт в следующем разделе), начал отвоевывать земли, которые отдал его отец Иоанн ІІ Эдуарду ІІІ по миру 1360 года. В 1372 году его армия уже вышла к Бискайскому заливу и осаждала город Ла Рошель, знакомый читателю, разумеется, либо со страниц романа Александра Дюма «Три мушкетёра», либо по меньшей мере по советскому телевизионному мини-сериалу. Тем временем «король моря» постарел и ослабел, приближаясь к концу своего земного бытия. Его наследник, принц Эдуард тоже был измучен болезнями и, в отличие от отца, никогда не интересовался делами флота. Сам английский флот пришёл в упадок. Поэтому когда в июне 1372 года из Англии в Аквитанию отправился с небольшой эскадрой Джон Гастингс, граф Пемброк произошла катастрофа.

Существуют серьёзные разногласия по поводу того, сколько кораблей было в эскадре Пемброка. Цифры в исторических книгах разнятся: от дюжины небольших транспортных судов под охраной трёх больших боевых коггов до тридцати шести кораблей и четырнадцати барок для перевозки лошадей. Однако поскольку Пемброк не вёл большой десант — на его кораблях было сто шестьдесят солдат, охранявших лошадей и припасы для осаждённой Ла Рошели, а главное, казну из двадцати тысяч фунтов для найма новой армии в английской Аквитании — слишком большое количество кораблей не кажется вероятным. Впрочем, количество кораблей его противника — кастильцев — тоже разнится. У адмирала Амброзио Бокканегра, генуэзца по происхождению, было от двенадцати до двадцати двух гребных галер и, возможно, также численное превосходство над противником. Здесь надо сказать, что для действий в прибрежных водах и в устьях рек Луары и Гаронны галеры были предпочтительнее коггов, пусть и уступали им в мореходности в открытом море. Кроме того, у кастильцев на галерах были пушки — уже не такая новинка, как в 1340 году.

Хроники сохранили гораздо меньше подробностей о морском сражении у Ла Рошели, чем о битве при Слёйсе, возможно, потому, что в ней не участвовал ни один из противоборствующих монархов. Тем не менее, можно реконструировать ход сражения следующим образом.

Первый день боя пришёлся на 22 июня 1372 года и закончился безрезультатно. Кастильцы обстреливали английские корабли из бомбард и арбалетов, в ответ англичане отвечали залпами стрел из длинных луков и вполне могли постоять за себя, когда смена ветра отогнала английскую эскадру в море с потерей четырёх транспортов и двух барок с припасами. Кастильские галеры, не нуждавшиеся в ветре для манёвра, не дали англичанам войти в гавань Ла Рошели. На следующий день, 23 июня 1372 года, адмирал Бокканегра понимал, что попытка взять английские корабли на абордаж будет неудачной, так как его низкобортные галеры не смогут совладать с высокими английскими кораблями. Поэтому он решил пустить против врага брандеры — лодки, нагруженные горючим материалом и подожжённые с целью воспламенить корабли противника. Это вызвало панику в английской эскадре, особенно когда запаниковавшие кони понесли и разбили борта на барках. Вся английская эскадра была сожжена либо захвачена. Английская казна досталась кастильцам, вместе с графом Пемброком и несколькими десятками пленников.

Пемброк больше не увидел ни Англии, ни своей семьи. Его держали в застенке в кастильском порту Сантандер в железных кандалах, тогда как менее знатных пленников содержали как собак, в ошейниках. Король Кастилии обменял Пемброка коннетаблю Франции Бертрану дю Геклену на города Сориа и Молина, которыми тот был пожалован за предшествующую службу, и Пемброк умер в плену во Франции.

Битва имела далеко идущие последствия. Эдуард ІІІ, услышав весть о ней, отменил запланированное вторжение во Францию, поскольку было необходимо отстроить флот заново. Четырнадцать верфей в приморских городах работало целый год, чтобы построить новые корабли.

Следующее десятилетие было периодом полного морского господства Франции и Кастилии. Французский флот вырос до ста двадцати кораблей, из которых тридцать пять могло ходить в открытом море. Базой флота был Арфлёр в устье Сены — именно поэтому этот порт стал первой целью в ходе экспедиции английского короля Генриха V против Франции в 1415 году. Начиная с 1377 года под командованием энергичного адмирала Жана де Вьенна, хорошо помнившего, как ему пришлось томиться в английском плену в Кале, французские корабли разграбили и сожгли многие города по южному побережью Англии: Рай, Льюис, Портсмут, Дартмут, Ярмут, Гастингс и Фолкерстон. В 1378 году был сожжён Фаули и отбита английская попытка контратаки на устье Сены и Шербур. В 1380 году пришла очередь Джерси и Гернси, а также Винчелси и Грейвзэнда в устье Темзы, который сожгли французы вместе с кастильцами адмирала Санчеса де Товара. Эти атаки имели целью уничтожение морских баз и верфей, причём франко-кастильские отряды заходили также и вглубь английской территории. Страдания населения южной Англии от этих набегов усилили и без того растущее недовольство королевским управлением, вылившееся в итоге в восстание 1381 года, о котором шла речь в рассказе о судьбе короля Ричарда ІІ.

В 1385 году французская армада из ста восьмидесяти кораблей собралась у Слёйса, но на этот раз адмирал де Вьенн повёл её далеко на север, в союзную Шотландию, чтобы оттуда ударить по врагу. Однако надежды адмирала на новую «Великую морскую армию» и полномасштабное вторжение не оправдались. Новый король, Карл VІ, не был таким же блестящим стратегом и организатором, как его отец. Несколько раз собранные корабли рассеивал шторм, затем подписывались перемирия, и наконец сам король впал в безумие. Жан де Вьенн отправился искать славы крестоносца и сгинул в сражении против турок под Никополем (где попали в плен маршал Бусико и будущий герцог Бургундский Иоанн Бесстрашный).

Война на море возобновилась в 1416 году, когда франко-генуэзский флот сделал попытку отбить захваченный Генрихом V за год до этого Арфлёр. Для снятия осады из Англии отправился младший брат короля, принц Джон, получивший за два года то этого титул герцога Бедфордского. 15 августа 1416 года, в праздник Вознесения Господня, состоялось сражение у Арфлёра, во многом напомнившее Слёйс, уроки которого, судя по всему, были забыты французами.

У Бедфорда было, согласно хроникам того времени, сто кораблей. Трое из них — каракки — большие трёх— или четырёхмачтовые океанские суда, предшественники галеонов XVI столетия. Остальные — балинжеры — стотонные одномачтовые корабли, оснащённые как квадратным парусом, так и вёслами и способные перевозить до сорока солдат. Это означает, что у Бедфорда могло быть до пяти тысяч бойцов: как лучников, так и латников. Как читатель, может быть, помнит, за год до этого при Азенкуре лучники в армии старшего брата Бедфорда вшестеро превышали числом латников, но в сражении на море, где основная тяжесть битвы должна была прийтись на абордажные схватки, соотношение должно было быть близким к равному.

Количество английских кораблей превышало количество французских и генуэзских галер, но если бы французы вспомнили как своё поражение под Слёйсом, так и поражение англичан у Ла Рошели, то могли бы сообразить, что, выйдя в море, их более манёвренные галеры давали им шанс на успех или, по крайней мере, шанс уйти невредимыми. Однако французские корабли так и остались стоять в устье Сены. Англичане взяли их на абордаж, убив полторы тысячи французов и потеряв вдвое меньшее количество своих бойцов. Остатки французского флота смогли уйти в Онфлёр, так как мели в устье Сены не дали возможности плохо знавшим фарватер англичанам настичь их. Победа под Арфлёром спасла порт, который должен был стать главной базой для кампаний в Нормандии, и тем самым заложила хороший фундамент под дальнейшие военные триумфы Генриха V.

Предыдущий раздел уже упоминал о том, что военные действия в Столетней войне вовлекали как народы, так и земли за пределами Англии и Франции. Уже была упомянута Фландрия, Кастилия, и даже Шотландия. Эта последняя была постоянной занозой в боку английских монархов на всём протяжении войны. Собственно, именно «Старинный Альянс» Шотландии и Англии во многом стал одним из поводов к войне, как читатель может помнить из первой главы этой книги.

В конце предыдущего столетия дед Эдуарда ІІІ Эдуард І силой заставил шотландцев признать своё верховенство над их страной, но вскоре и Шотландия, и Англия оказались вовлечёнными в тяжёлую бесконечную и кровавую войну, затянувшуюся на столетие. Первой войной молодого короля была война именно с Шотландией, закончившаяся унизительным для Англии Эдинбургским миром, заключённым 17 марта 1328 года, по которому Эдуард ІІІ отказывался от любых прав на Шотландию и признавал её королём Роберта Брюса, вдребезги разбившего в 1314 году армию его отца Эдуарда ІІ под Баннокбурном. Но в следующем году король Роберт умер, оставив престол пятилетнему сыну Давиду ІІ.

Малолетство монарха — опасное время для страны. Эдуард Бэйлиол, сын прежнего короля Шотландии, возведённого на престол Эдуардом І, а затем им же свергнутого с престола, решил при поддержке Англии заявить о собственных правах. В боях с шотландцами оттачивалась тактика сражений, благодаря которой английские полководцы одержали столько побед в будущей войне во Франции. Например, в сражении при Хомилдон Хилле 19 июля 1333 года английские лучники просто расстреляли колонны шотландских копейщиков, пытавшихся атаковать английские шеренги на вершине холма. Сам Эдуард ІІІ из года в год ходил в походы на шотландцев вплоть до самого начала Столетней войны — шотландский король Давид даже вынужден был искать убежища во Франции.

После своего поражения в битве при Креси в 1346 году французский король Филипп VІ потребовал от короля Давида платы за гостеприимство в виде нападения на Англию с севера. Тот не стал отнекиваться, тем более что ему самому было за что посчитаться с англичанами. В начале октября 1346 года десятитысячная шотландская армия захватила замок Лиддел и направлялась к городу Дарем, крупному центру северной Англии, предавая окрестности огню и мечу. Епископ Дарема воевал вместе со своим королём во Франции (как раз начиналась осада Кале), поэтому организовывать оборону страны выпало архиепископу Йорка. С четырёхтысячным войском, собранным на севере (южные графства Англии уже послали своих бойцов во Францию, помощи оттуда ждать не приходилось) архиепископ выступил к Дарему. Его небольшой отряд натолкнулся в тумане на авангард шотландцев и в короткой схватке отбросил их, после чего английская армия заняла позицию перед стенами города у Невиллз Кросс — креста в полумиле от стен Дарема, возле которого останавливались паломники, идущие в город (в Дареме находится величественный собор, где похоронен один из наиболее почитаемых английских святых — Святой Кутберт, а также «отец английской истории» Беда Достопочтенный).

Шотландцы поначалу не решались атаковать противника по пересеченной местности, изрезанной рвами и изгородями. Однако, когда английские лучники выдвинулись вперёд и осыпали их градом стрел, шотландцы всё же пошли в атаку (это во многом напоминает то, как через шестьдесят лет король Генрих V под Азенкуром «выманил» французов на закончившуюся катастрофой атаку). Конец был, как говорится, немного предсказуем. Левое крыло шотландцев сломалось под английскими стрелами и бежало. Правое крыло шотландцев потеснило англичан, но затем смешалось в ходе конной английской контратаки. Осталась на поле только центральная баталия во главе с королём Давидом. Хотя молодой король проявил исключительную отвагу в бою, ему пришлось сдаться в плен вместе со многими шотландскими вельможами. Пало несколько тысяч шотландских воинов, вместе с несколькими сотнями англичан. Король Давид провёл следующие двенадцать лет в лондонском Тауэре, где спустя десять лет он имел возможность познакомиться с новым французским королём.

В конце 1357 года Шотландия, видя разгром своего континентального союзника, согласилась заключить мир, с выплатой выкупа в 67 тыс. фунтов — гигантской суммы для маленькой нищей страны — в течение десяти лет, и на протяжении этого срока Шотландия обязывалась не поднимать меча на своего южного соседа. В октябре 1357 года король Давид был перевезен из Лондона в Берик на границе с Шотландией, где подписал договор и обрёл свободу. Но теперь всё его внимание было поглощено борьбой различных группировок внутри его королевства.

Несмотря на эту катастрофу, Шотландия продолжала оставаться постоянным источником опасности для Англии. С 1382 года Шотландия по просьбе французского короля Карла VІ снова активно включилась в войну, получая помощь от Франции в виде припасов, оружия и людей. Уже не раз упомянутый Жан Фруассар писал о французской армии, посланной в Шотландию в 1384 году, чтобы оттуда беспокоить северные пределы Англии:

Когда же французы хотели купить каких-либо припасов, им заламывали такую высокую цену, что даже опасались, что от этого могут приключиться бунты. Шотландцы обвиняли французов, что те приносят им больше ущерба, чем англичане, и когда их просили объясниться, те говорили: «Вы потолочили наши посевы — пшеницу, ячмень и овёс — проезжая через наши земли, так как вы считаете ниже своего достоинства держаться дорог». Шотландцы требовали возмещения прежде чем французы уйдут, иначе те не найдут ни кораблей, ни матросов, что доставили бы их домой.

Северная граница Англии была постоянным театром военных действий, но масштаба набегов, а не полномасштабных военных экспедиций. Как любая «малая война», она шла с переменным успехом. Так 5 августа 1388 года английский отряд во главе с Генри Перси по прозвищу «Хотспур» (позднее причинившим много хлопот королю Генриху ІV) попытался нанести поражение грабившему север Англии шотландскому отряду, напав на лагерь шотландцев, но что-то пошло не так, и в схватке две тысячи англичан погибло, а сам Хотспур попал в плен. В 1389 году было подписано перемирие, не прекратившее, однако, вражду. Через тринадцать лет, 14 сентября 1402 года, десятитысячный отряд шотландцев был остановлен английской армией у Хомилдон Хилла. У шотландцев тоже были лучники, но вооружённые не длинными, а обычными охотничьими луками, и несмотря на крепкую оборонительную позицию на холме, шотландцы не смогли устоять перед длинными луками англичан, потеряв более тысячи убитыми.

К концу Столетней войны, когда англичане стали терпеть неудачи во Франции, на северном фронте им тоже перестала улыбаться удача. 10 сентября 1436 года четыре тысячи английских солдат под командованием графа Мара были разбиты шотландцами Уильяма Дугласа у Пайпдина невдалеке от замка Данбар к востоку от Эдинбурга, потеряв четыре сотни убитыми и три сотни пленными. Через двенадцать лет, 23 октября 1448 года, четыре тысячи шотландцев во главе с графом Ормондом отбили английское вторжение в полтора раза большей армии графа Нортумберленда у Сарка. Шотландцы атаковали английский лагерь во время прилива, сбросив врага в море. Полторы тысячи англичан были убиты и ещё полтысячи утонуло.

Однако наиболее важный фронт англо-шотландской войны открылся собственно во Франции. Именно туда после Азенкура потянулись отряды шотландцев — за французскими деньгами и за славой в сражениях против старинного врага. Французскому королю Карлу VІ была необходима готовая к употреблению армия, после катастрофических потерь в боях против английского короля Генриха V.

Автору среди многочисленных исторических романов сэра Вальтера Скотта (основоположника этого жанра и одного из лучших его представителей) больше всего нравился, пожалуй, «Квентин Дорвард». Действие его, конечно, происходит после окончания Столетней войны. Но его герой — один из именно таких шотландцев на службе французского короля. И в книге упоминается о начале этой традиции:

Знаменитый отряд стрелков так называемой шотландской гвардии был учрежден Карлом VI, у которого были уважительные причины окружать свой престол чужими, наемными войсками. Постоянные смуты, лишившие Карла VI более чем половины Франции, и сомнительная преданность еще служившего ему дворянства привели к тому, что довериться своим подданным в таком деле, как личная охрана, было бы со стороны короля большой неосторожностью. Шотландцы, наследственные враги Англии, были старинными и, можно даже сказать, естественными друзьями и союзниками Франции. Народ бедный, но храбрый и верный, шотландцы благодаря своей многочисленности легко пополняли убывающие ряды своих воинов, и поэтому ни одна страна в Европе не поставляла столько смелых искателей приключений как Шотландия. Знатность происхождения большинства шотландских дворян давала им право стоять ближе к особе государя, чем представителям других войск, а их относительная малочисленность не позволяла им поднять бунт и из слуг превратиться в господ.

Помимо этого и сами французские государи, как правило, старались упрочить преданность этих отборных чужеземных отрядов, оказывая им всякие почести и платя большие деньги, которые те тратили со свойственной воинам расточительностью, стараясь с честью поддержать свое высокое положение. Все шотландские стрелки пользовались дворянскими привилегиями, а близость к королю возвышала их в собственных глазах и поднимала их значение в глазах французов. Они были превосходно одеты и вооружены, у каждого была прекрасная лошадь, каждый имел право и возможность держать оруженосца, пажа, слугу и двух телохранителей. Один из телохранителей назывался coutelier — от большого ножа, которым он был вооружен, чтобы приканчивать врагов, сраженных в битве его начальником. Окруженные блестящей свитой, шотландские стрелки считались людьми знатными и с большим весом, а так как освобождавшиеся места в их отрядах пополнялись обыкновенно теми, кто уже служил у них в качестве пажа или оруженосца, то и на эти должности часто стремились попасть (под начальство родственника или друга) младшие члены знатных шотландских фамилий, в надежде на быстрое повышение.

Зенитом славы шотландцев на французской службе стала победа над английской армией при Боже в Великую Пятницу, 21 марта 1421 года. В этот день пятитысячная шотландская армия — практически единственный воинский контингент, подчинявшийся на тот момент дофину Карлу — разгромила английскую армию, которой командовал Томас Плантагенет, герцог Кларенс, младший брат английского короля Генриха V. Сам король возвратился в Англию, приказав своему брату совершить шевоше по землям, признававшим власть дофина.

Накануне Пасхи герцог Кларенс со своей армией встал лагерем у деревни Вьей Боже. Он знал, что армия дофина находится где-то недалеко, но не особенно беспокоился об этом, распустив почти всех своих лучников грабить окрестную местность и оставшись с полутора тысячами рыцарей. Когда один из отрядов лучников вернулся к герцогу с известием, что враг находится неподалёку, приведя в доказательство пленных шотландцев, герцог Томас возликовал, решив, что наконец-то пришёл случай одним ударом разгромить всё ещё остававшуюся у врага армию. Его советники уговаривали герцога подождать возвращения отрядов лучников, составлявших две трети его армии, но тот был непреклонен. Приказав графу Солсбери оставаться у Боже в ожидании лучников и с обещанием присоединиться к своему командиру как можно быстрее, Кларенс со своими рыцарями поскакал на врага.

Несмотря на то, что франко-шотландская армия, которой командовал Джон Стюарт, граф Бьюкан, превышала отряд Кларенса вчетверо, его атака застала шотландцев врасплох, и был шанс, что этот безрассудный план завершится успехом. Однако на сей раз пришла очередь английским рыцарям познакомиться со смертоносным действием длинных луков. Шотландские лучники не уступали английским, и так же расстреляли английских конных латников, как их английские коллеги расстреливали французов. На поредевший отряд Кларенса со всех сторон бросились шотландские конные рыцари. Сэр Джон Кармайкл из Дугласдэйла ударом копья вынес герцога из седла, и поверженного королевского брата добил другой шотландский рыцарь — сэр Александр Бьюканан. Почти все рыцари, сопровождавшие герцога, были убиты. Успевшие бежать с поля боя принесли весть о катастрофе графу Солсбери, который наконец дождался возвращения своих лучников, и которому ничего больше не оставалось, кроме как отступить в Нормандию. Если бы граф Бьюкан организовал преследование отступающих англичан и уничтожил бы деморализованный отряд, то был шанс изгнать англичан из Франции прямо тогда. Этого не произошло, но шотландцы заработали себе такую славу, что даже Римский Папа Мартин V пошутил, что шотландцы представляют собой отличное противоядие против англичан.

Колесо фортуны не замешкалось в совершении полного оборота. В 1423 году шотландцы потерпели серьёзную неудачу под Кравантом от меньшей по численности английской армии, но на следующий год случилась полная катастрофа. Английская армия герцога Бедфорда, ещё одного брата Генриха V, а тогда регента английских владений во Франции от имени своего племянника, младенца Генриха VІ, нацелилась на город Вернёй, незадолго до того отбитый у англичан войсками, верными дофину Карлу. План Бедфорда для военной кампании 1424 года состоял в том, чтобы укрепить оборону герцогства Нормандии и развернуть наступление в Пикардии, на северо-востоке Франции, вытесняя верные дофину войска из городов по берегам реки Соммы. Но армия дофина сама перешла в наступление, захватив Вернёй на границе Нормандии в начале августа 1424 года.

Граф Бьюкан настоял на том, что необходимо встретить англичан в поле, вместо того, чтобы запираться в стенах города и начинать длительную осаду. Французский командующий, виконт д’Омаль, неохотно согласился. 17 августа 1424 года под стенами Вернёя состоялась битва, вознёсшая репутацию Бедфорда на высоту, сравнимую с репутацией самого Генриха V.

У Бедфорда под знамёнами было почти десять тысяч латников и лучников, и он выстроил свой боевой порядок таким же образом, как его старший брат при Азенкуре: спешенные рыцари в центре, лучники на крыльях. Он также оставил резерв из двух тысяч лучников в обозе, превращённом в укреплённый лагерь. Английские лучники попытались прикрыть свой фронт заострёнными кольями, как при Азенкуре, но земля оказалась слишком твёрдой для этого.

Ему противостояли от четырнадцати до шестнадцати тысяч войск армии дофина, из которых шесть тысяч были шотландцы графов Бьюкана и Дугласа. На левом фланге союзной армии разместились французские спешенные рыцари под командованием виконта де Нарбонна, за ними — небольшой французский конный отряд. На правом фланге — также спешенные шотландцы, за которыми встали конные ломбардцы — наёмные рыцари из Северной Италии. Шотландские солдаты передали англичанам, что те могут не ждать от них пощады. В четыре часа пополудни герцог Бедфорд дал сигнал к атаке, и его армия с криками: «Святой Георгий! Бедфорд!» двинулась вперёд.

Жан де Ваврен, бургундский рыцарь, сражавшийся под знамёнами Бедфорда и оставивший после себя хронику военных действий, свидетелем которых он был, написал:

Английские лучники и шотландцы, бывшие на стороне французов, начали стрелять друг в друга столь жестоко, что на них было страшно взглянуть. Они несли полную силу смерти тем, кто становился их целью. После этого обе стороны сошлись врукопашную.

Французская конница атаковала лучников и смяла их, но вместо того, чтобы зайти в тыл спешенным рыцарям английского центра, атаковала английский резерв, защищённый повозками обоза. Бедфорд в жестокой рукопашной схватке, в которой несколько французских командующих были убиты, обратил в бегство левый фланг французов. Жан де Ваврен написал о нём:

Герцог Бедфорд совершил в этот день множество славных воинских деяний и убил не одного противника своим двуручным топором. Ни один, против кого он обратился, не устоял, ибо был он могуч телом и велик конечностями, мудр и отважен в воинском деле.

Тем временем шесть сотен ломбардской конницы обошли левый фланг англичан, которым командовал граф Солсбери, и прорвали английский обоз, разогнав лошадей. Однако английский резерв из лучников сумел отбить и эту атаку. Затем английские латники и лучники резерва вместе атаковали шотландцев, взяв их в тиски с фронта и с тыла. Оба шотландских полководца: и граф Бьюкан, и граф Дуглас — пали в сражении, вместе с большинством своих соотечественников. Франко-шотландская армия потеряла по меньшей мере семь тысяч, англичане чуть больше полутора тысяч. Виконт д’Омаль и виконт де Нарбонн также пали на поле брани, а маршал Франции Лафайетт и герцог Жан Алансонский оказались в английском плену.

Жан де Ваврен за девять лет до битвы при Вернёй сражался под Азенкуром, и мог сравнить оба сражения:

Без сомнения, я никогда не видел лучшего войска, где столько благородных рыцарей выказывали бы большее стремление к бою. Я видел войско при Азенкуре, но войско при Вернёй было более впечатляющим и сражалось лучше… Сражение длилось около трёх четвертей часа, весьма ужасное и кровавое, и не было в памяти людей иного случая, когда бы два столь могучих войска сражались бы столь долго, и невозможно было бы определить, на чью сторону склоняется победа…

После поражения пол Вернёй небольшие шотландские отряды продолжали участвовать в войне, но после неудачи в «битве сельдей» под Орлеаном в 1429 году их роль свелась главным образом к роли личной гвардии короля. Сражение подорвало боевой дух французов и дофина, обеспечило безопасность Нормандии на следующие двадцать лет и позволило англичанам поставить под свой контроль территорию вплоть до долины реки Луары.

Кроме Шотландии, английский король был обязан зорко следить за не так давно покорённым Уэльсом, последние независимые княжества которого были завоёваны дедом короля Эдуарда ІІІ Эдуардом І. Эдуард І пожаловал своему наследнику престола, будущему королю Эдуарду ІІ, титул принца Уэльского, который с того времени и до сих пор принадлежит наследникам короны Англии (а также её преемников Великобритании и Соединённого Королевства).

Потомки древних княжеских и королевских валлийских династий помнили о собственных, неправедно отнятых, по их мнению, правах на власть в родном Уэльсе. Время от времени их недовольство соединялось с недовольством валлийцев властью английских маркграфов и прорывалось восстаниями. Один из таких потомков, Оуайн Лаугох, в 1369 году провозгласил себя князем Гуинида, одного из старинных валлийских государств, и заручился поддержкой Франции для экспедиции с целью отвоевать отеческий престол. Подосланный английским королевским правительством убийца поставил крест на этой попытке, но она оказалась не последней.

Когда король Англии Ричард ІІ потерял престол, многие его сторонники в Уэльсе сочли, что государственный переворот в Англии избавил их от клятвы верности, и не стали считать себя лояльными подданными нового короля Генриха ІV. В 1400 году вспыхивает восстание, которое возглавляет другой Оуайн — Оуайн Глиндур, наследник королевской династии Поуиса, ещё одного из многочисленных валлийских княжеств. Хотя поводом к восстанию, разгоревшемуся сперва на севере Уэльса, послужила, похоже, личная ссора Оуайна с одним из английских баронов, оно вскоре переросло в национальное антианглийское движение. Оуайна Глиндура провозгласили принцем Уэльским (он остался в истории как последний валлиец, носивший этот титул).

С 1402 года восстание приняло серьёзный характер, и до 1407 года королевское правительство потеряло контроль над значительными территориями Уэльса. В 1404 году Оуайн захватывает замки Аберистуит и Харлех, подписывает договор с французами о помощи и созывает парламент Уэльса в Махинллете, где, возможно, он был коронован принцем Уэльса в присутствии представителей Франции, Шотландии и Кастилии. Французская помощь приходит в 1405 году, и к этому времени большая часть Уэльса, за исключением нескольких королевских замков, признает власть Оуайна Глиндура. Новый владетель Уэльса начинает проводить собственную внешнюю и церковную политику, пытаясь завязать дипломатическую переписку с папским престолом.

Новый принц Уэльса захватывает в плен Эдмунда Мортимера, графа Марч, законного наследника свергнутого короля Ричарда ІІ, и убеждает того присоединиться к восстанию, пообещав королевскую английскую корону. В 1403 году к ним присоединяется также влиятельное аристократическое семейство Перси с севера Англии. Однако в том же году молодой Перси «Хотспур» гибнет в бою, потерпев поражение от королевской армии при Шрусбери. Его отец получает прощение от короля, но в 1405 году снова поднимает мятеж в союзе с Оуайном Глиндуром.

С этого года начинается постепенное угасание восстания. Помощь от французов недостаточна для успешного противостояния королевской армии, которая постепенно восстанавливает контроль над югом Уэльса. Принц Уэльский терпит два поражения от сына короля, будущего Генриха V. В 1408 году Перси погибает в бою, и к концу следующего года принц Генрих захватывает все основные замки, находившиеся во власти Оуайна. Тот переходит к тактике партизанской войны, оказавшейся успешной у шотландцев за сто лет до этого. Однако Уэльс гораздо ближе к центру королевской власти, чем Шотландия, и постепенно партизанская война угасает. Оуайн исчезает со страниц истории, неизвестно, что произошло с ним и когда и как он встретил свою смерть. Поэтому среди валлийцев возникла легенда, что он, подобно королю Артуру, спит под горой, но в час возрождения страны встанет, чтобы встать во главе её.

Столетняя война втянула в свою орбиту соседей не только Англии, но и Франции. Об участии генуэзских наёмников на суше и на море уже было достаточно рассказано. Многие соседи Франции также были втянуты в военные союзы как на её стороне, так и на стороне Англии. Кастилия нередко была в союзе с Францией, тогда как Арагон и Португалия — с Англией. При этом когда война утихала на французской территории, наёмники в поисках работы нередко мигрировали в соседние края: Италию, Империю или в королевства Пиренейского полуострова.

Это особенно ярко проявилось в 1360-е годы, когда между Англией и Францией установился зыбкий и непрочный мир. Но в Кастилии началась гражданская война между сторонниками короля Петра (Педро) ІІ по прозвищу Жестокий (обычно монархи с подобными прозвищами не оставляют славного следа в истории) и его братом графом Генрихом (Энрике) Трастамарским (старшим из внебрачных сыновей покойного короля Альфонсо), который сам стремился занять королевский престол. Энрике поддержала Франция, а законного короля Педро, бежавшего из своей столицы Бургоса в английский Бордо, соответственно, Англия (не забыв вырвать у него обещание не только оплатить затраты на военную экспедицию, но и территориальные уступки со стороны Кастилии Аквитанскому герцогству). На помощь королю пришёл со своей двадцативосьмитысячной англо-гасконской армией принц Уэльский Эдуард, совершив трудный и весьма сложный логистически переход через Пиренейский хребет, отделявший Кастилию от владений принца в Аквитании, в суровом зимнем месяце феврале 1367 года. Энрике Трастамарский получил из Франции сильный отряд под командованием известного французского военачальника Бертрана Дю Геклена.

Сражение, состоявшееся у небольшого городка, известного в русскоязычной литературе как Наваретта, а в литературе на других языках под неблагозвучным для русскоязычных читателей названием Нахэра, 3 апреля 1367 года, стало ещё одним, после Пуатье, триумфом Чёрного принца на поле брани и закрепило его репутацию как выдающегося полководца. Принц Эдуард разделил свою армию на три баталии. В авангарде стояло три тысячи воинов под командованием сэра Джона Чандоса и младшего брата принца, Джона Гонтского. Главная баталия принца, в которой была его «Великая Рота» и войска короля Педро — всего четыре тысячи — заняла центр боевого порядка. По две тысячи гасконцев встали на левом и правом крыльях, под командованием соответственно Жана де Грейи, капталя Де Бюш, и гасконских вассалов Чёрного принца, графа Арманьяка и графа Альбре. Наконец, в резерве стояли войска союзника — короля Майорки.

У Энрике Трастамарского было, по некоторым оценкам, около пятидесяти тысяч бойцов, но они не были толком организованы. Он проигнорировал советы французских полководцев, уже имевших опыт войны с англичанами, и выбрал бой на открытой местности, считая, что на ней его конница будет иметь решающее превосходство.

Принц хорошо использовал местность, скрыв наступление части своих сил за холмом и захватив противника врасплох. Ему удалось предотвратить согласование действий между отрядами Энрике и Дю Геклена.

Атака многочисленной кастильской лёгкой конницы Энрике захлебнулась под залпами английских лучников. Кастильцы попытались перегруппироваться и снова ударить на врага, но снова были расстреляны, потеряв людей и коней в безуспешной атаке. Уцелевшие всадники бежали с поля боя. Кастильские арбалетчики не смогли противостоять на равных английским лучникам.

Однако, как и при Пуатье, исход сражения решила рукопашная схватка. Центр Энрике — французы Дю Геклена — сошлись в бою с англо-гасконским авангардом Джона Гонтского. О жестокости боя свидетельствует то, что один из английских полководцев, сэр Джон Чандос, в бою лишился глаза, получив удар сквозь забрало своего шлема. Но тем временем крылья армии принца Эдуарда сомкнулись за спиной дю Геклена. Энрике Трастамарский, видя, что судьба сражения висит на волоске, повёл свою тяжёлую конницу в атаку на подмогу французскому союзнику. Трижды кастильские рыцари пытались прорвать английское кольцо, и трижды отступали перед дождём английских стрел. Окружённый дю Геклен сдался. Армия Эрнике потеряла семь тысяч убитыми, включая четыреста французских и семьсот кастильских рыцарей. Потери принца Эдуарда составили несколько сотен.

Несмотря на этот триумф, окончательный итог сражения оказался пагубным для принца Эдуарда и для Англии. Хмель победного успеха ударил в голову королю Педро, и он, считая, что дело сделано, не заплатил обещанной суммы Чёрному принцу. Английская армия вернулась в Аквитанию, оставив Педро один на один с разбитым, но неуничтоженным Энрике, которого по-прежнему поддерживала Франция и дю Геклен, быстро выкупленный из плена, и вскоре Педро потерял и жизнь, и престол.

Принц Эдуард же, обнаружив, что казна Аквитании истощена походом, славным, но финансово пагубным, был вынужден взвинтить налоги в своих владениях. Это вызвало недовольство его бывших соратников на поле Наваретты, владетелей Арманьяка и Альбре. Они, несмотря на то что мирный договор 1360 года предполагал безусловный английский суверенитет над Аквитанией, воспользовавшись двусмысленными формулировками текста мирного договора, обратились к королю Франции как к верховному арбитру, и тот объявил, что конфискует Аквитанию у принца Эдуарда как нарушителя своих обязательств. Король Эдуард ІІІ пытался вести переговоры, но вскоре, увидев неуступчивость Карла V, 3 июня 1369 года вновь объявил, что именно он является законным королём Франции. С момента, когда Энрике зарезал своего брата Педро и возложил на себя королевскую корону Кастилии, не прошло и трёх месяцев. Новый король Кастилии не забыл стрелы английских лучников при Наваретте, и поклялся отомстить. Месть его Англия чувствовала на протяжении следующих двадцати лет (об этом уже рассказывалось в разделе о войне на море). Правда, союз Кастилии с Францией основывался не только на стремлении противостоять Англии, чьи аквитанские владения граничили с Кастилией, но и Арагону, быстро превращавшемуся в сильную морскую державу.

Англичане и французы ещё раз сошлись на поле боя на земле Пиренейского полуострова через восемнадцать лет после битвы при Наваретте. Опираясь на династические права и заручившись поддержкой Франции, кастильская монархия, начиная с 1370-х годов, постепенно поднимала градус противостояния с Португалией. Когда в 1383 году пресеклась по законной мужской линии португальская королевская династия, сын покойного к тому моменту короля Кастилии Энрике, Иоанн (Хуан) І выдвинул претензию на трон Португалии на том основании, что был женат на дочери покойного португальского короля Фернана І Беатрис. Португальцы не горели желанием идти под скипетр монарха, который сам был сыном незаконнорожденного мятежника против законного короля и к тому же братоубийцы. Хуан І пришёл к выводу, что португальскую проблему нужно решать силовым путём. Португальцы тоже сделали своим королём Иоанна І, только не Хуана, а Жоана, брата покойного короля Фернана, внебрачного сына его отца. Вновь на помощь двум противоборствующим сторонам пришли Англия и Франция, соответственно Португалии и Кастилии. Надо сказать, что союз Англии и Португалии имел давние корни. Достаточно вспомнить, что ещё во время Второго крестового похода в 1147 году английские крестоносцы помогли португальцам отвоевать Лиссабон у мавров. Союз этот сохранился вплоть до эпохи Наполеона, когда Британия сделала Португалию своей базой в континентальной войне против Французской империи.

14 августа 1385 года армии под командованием двух Иоаннов сошлись в сражении при аббатстве Алжубаррота, меньше, чем сто километров к северу от столицы Португалии, Лиссабона. У Хуана І было восемь тысяч конницы и десять тысяч пехоты, у Жоана І — две с половиной тысячи конницы, но двенадцать тысяч пехоты, в том числе семь сотен англо-гасконских лучников. Португальская армия заняла сильную оборонительную позицию, защитив свой фронт засеками и рвами. На каждом крыле разместились отряды арбалетчиков и лучников, прикрывая центр, в котором стояли спешенные рыцари.

Кастильская армия была измучена многочасовым маршем, но придворные короля Хуана настояли на ударе по врагу сходу. Кастильская армия выстроилась в три эшелона. В первом стояли спешенные французские латники, во втором — кастильская конница, а в последнем — пехота, включая арбалетчиков.

Французы пошли в атаку, не дожидаясь поддержки своей конницы. Они понесли потери от стрел противника, и когда дошли до португальского центра, в битве потеряли несколько сотен убитыми и тысячу пленными. Кастильская конница тоже понесла потери от лучников, и её атака также была отбита португальскими рыцарями. Королю Хуану удалось бежать, но почти всё высшее командование кастильцев, вместе с двумя тысячами солдат, попало в плен, тогда как около шести тысяч полегло на поле боя.

Португалии удалось отстоять свою независимость, но для Кастилии династические проблемы не закончились. Джон, герцог Ланкастерский, был женат на Констанции, дочери свергнутого короля Кастилии Педро Жестокого. В 1386 году он высадился с армией в Ла Корунье, на северо-западной окраине Пиренейского полуострова, чтобы добиваться своих династических прав. Однако в течение года стало понятно, что шансы на успех невелики, и герцог счёл более разумным продать свои претензии на кастильский трон королю Хуану в обмен на уплату отступного. В ответ на интервенцию герцога Ланкастерского король Кастилии возобновил военный союз с Францией, но вмешательство Англии и Франции в дела Пиренейских стран на этом завершилось. Проистёкшая из этого относительная изоляция государств полуострова от международной политики основной части континента постепенно сделала возможным их сближение, приведшее в итоге к династической унии в 1479 году, через четверть века после окончания Столетней войны.

Говоря о Франции, надо помнить, что таковой в современном смысле слова ещё не существовало. Французские короли формально считались суверенами на всей её территории, но крупные регионы были в большой степени вполне практически самостоятельными государствами. Одним из сильнейших таких почти государств было герцогство Бретань на крайнем западе Франции. Оно очень сильно отличалось от остального королевства. Его жители были не потомками романизованных галлов или германцев-франков, а кельтами-бриттами, переселившимися за тысячу лет до описываемых событий с берегов Британии на континент. Бретонцы до наших дней сохраняют собственный кельтский язык и отличное от французского самосознание.

Эта особость усиливала стремление герцогов Бретани к самостоятельности. Они лишь формально признавали сюзеренитет французского короля. Поэтому, когда в 1341 году в герцогстве началась гражданская война между сторонниками двух претендентов на опустевший герцогский трон, враждующие стороны обратились за поддержкой к Англии и Франции. Война за Бретонское наследство образовала отдельную, особую часть Столетней войны. В ней Англия поддерживала Жана де Монфора, в итоге ставшего новым герцогом Иоанном ІV, а Франция — графа Шарля де Блуа.

Жан де Монфор был братом покойного герцога Иоанна ІІІ, сыном его отца от второго брака. Братья, мягко говоря, не слишком любили друг друга, и бездетный Иоанн ІІІ, чтобы увеличить шансы своей племянницы Жанны де Пентьевр унаследовать престол, выдал её замуж за французского графа де Блуа. Результатом стало двадцать три года жестокой войны, ведшейся с переменным успехом. На ней получили свой военный опыт многие известные военачальники Столетней войны по обе стороны баррикад.

Впрочем, начало войны дало и в своём роде уникальный опыт сражения в виде рыцарского поединка, так называемую «Битву тридцати» 26 марта 1351 года, когда обе стороны выставили по тридцать рыцарей, условившись, что та сторона, которая одержит победу, будет считаться победившей в войне. Победила команда Шарля де Блуа, но войну это не прекратило. Она завершилась только в 1364 году в сражении под Орэ, в котором Шарль де Блуа погиб, а Жан де Монфор избавился от конкурента и взошел на герцогский престол.

Другим таким особым регионом была Фландрия. Эдуард ІІІ с начала войны искал союза с её богатыми городами, с длинной историей восстаний против своих графов и против французских королей. Английский король также искал союза с близлежащими княжествами Священной Римской Империи: Эно, Гельдром, Лимбургом, Брабантом, Пфальцем, а также и с самим императором Людовиком Баварским. Союзы требовали денег: субсидии союзникам только в первый год войны составили сто двадцать четыре тысячи фунтов. Король Эдуард занял огромные суммы у итальянских банкирских домов Барди и Перуцци (когда он отказался выплачивать свои долги, эти финансовые компании разорились). В начале войны английская армия на континенте часто была вовлечена в затратные и безрезультатные кампании во Фландрии, пока несколько громких успехов не сместили фокус войны вглубь Франции.

Когда дела у англичан пошли неважно, их внимание снова вернулось к Фландрии. В 1382 году, когда фламандские города снова восстали против французского короля, Англия планировала прийти к ним на помощь. Однако прежде чем это произошло, 27 ноября 1382 года армия восставших была наголову разгромлена при Роозебеке молодым французским королём Карлом VІ. Сорокатысячное, по некоторым оценкам, фламандское пешее ополчение поначалу потеснило французов короля Карла, но затем французские конные рыцари обошли фламандский пеший строй с флангов. Более двадцати пяти тысяч ополченцев были убиты.

На следующий год английскому королевскому совету удалось собрать армию, только объявив о крестовом походе против французов, поддерживающих «антипапу» (в тот момент помимо Папы Римского в Авиньоне, поддерживающего Францию, был также и другой Папа, уже в Риме, поддерживающий те страны, которые противостояли Франции — легко догадаться, что при таких раскладах Англия, Португалия и Арагон признавали Папу в Риме, а Кастилия — в Авиньоне). Английские крестоносцы под командованием епископа Нориджского Деспенсера с июля по октябрь 1383 года осаждали город Ипр во Фландрии (в Первую мировую там впервые был использован в качестве оружия отравляющий газ), но с приходом французской армии во главе с герцогом Бургундским были вынуждены вернуться в Кале, остававшееся в руках англичан всю войну и даже после неё.

Наверное, самым знаменитым французским полководцем Столетней войны был коннетабль Франции Бертран дю Геклен. Благодаря во многом именно его усилиям, Франции удалось вернуть почти все территории, отданные под контроль английского короля по миру в Бретиньи в 1360 году. Однако поскольку в послужном списке дю Геклена не значится победа в большой и значительной полевой битве, в общеизвестном нарративе о войне его вспоминают не часто. А жаль.

Бертран дю Геклен был родом из младшей ветви рыцарской бретонской семьи. Его отец был владетелем городка Брон на северо-востоке Бретани. Там и родился Бертран в 1320 году. После того как молодому дворянину исполнилось двадцать лет, он начал военную карьеру на службе у Шарля де Блуа, претендента на титул герцога Бретани, поддерживаемого Францией в гражданской войне в герцогстве. Другого претендента на герцогский престол, Жана де Монфора, поддерживала Англия, и борьба была кровопролитной. Что, естественно, предоставляло много благоприятных возможностей отличиться умелому и удачливому воину. В 1351 году он поступает на службу к королю Франции и через два года наследует своему отцу как владетель Брона. Ещё через год он получает рыцарские шпоры и в 1356–1357 годах успешно обороняет столицу Бретани Ренн от английской армии под командованием герцога Ланкастера. В годы, над которыми нависала тень катастрофы французской армии под Пуатье и пленения короля Иоанна, этот успех был необходим как воздух. Дофин Карл, управлявший королевством как регент на время отсутствия своего отца, в благодарность наградил Бертрана пожизненной ежегодной пенсией в двести ливров и назначил его королевским капитаном франко-бретонского отряда в Понсортоне, стратегически важной крепости на бретонско-нормандском пограничье.

На тот же 1357 год приходится один из знаменитых поединков дю Геклена. Когда английский рыцарь Томас Кентербери взял в плен его младшего брата Оливье, Бертран вызвал англичанина на поединок. Сперва противники съехались конно, стараясь выбить друг друга из седла ударом копья. Когда это не дало победы ни одному из рыцарей, пришёл черёд сразиться на мечах. Но и тут противники оказались равны по силам и умению. После длительной рубки Бертрану удалось выбить меч из руки Томаса, и чтобы никто из зрителей не подобрал его и не подал его противнику, дю Геклен соскочил с коня, чтобы ударом ноги отбросить меч англичанина подальше. Томас решил воспользоваться случаем и растоптать француза конём, но дю Геклен ударом мечом в грудь намертво поразил коня англичанина. Его противник был повержен наземь и придавлен телом своего коня, и дю Геклен добил его, ударив кулаком в латной перчатке в лицо.

В 1359–1360 годах дю Геклен дважды попадал в плен к англичанам. Характерный момент, показывающий, как глубоко пала Франция: чтобы выкупиться из английского плена, дю Геклену пришлось занимать деньги у герцога Орлеанского, который сам был пленником в лондонском Тауэре.

В дальнейшем, однако, дю Геклен вёл успешную пограничную войну против англичан в Бретани во славу дофина, а после смерти в плену короля Иоанна — уже короля, Карла V. Вступление его на престол оказалось непростым, так как против него выступил король Наварры Карл, прозванный Злым — обычно это не самое лучшее имя, под которым можно войти в анналы истории. В 1358 году он прославился жестоким подавлением крестьянского восстания известного как «Жакерия», но в 1364 году он повёл армию против только что вступившего на престол короля, причём в союзе со старыми врагами — англичанами. Его армия, вышедшая из Наварры, следовала через английскую Гасконь и там же пополнилась наёмниками, среди которых был и капталь Де Бюш, сыгравший ключевую роль в английской победе при Пуатье. Карл Злой направлялся в свои обширные владения в Нормандии, которые он планировал превратить в базу для войны против Карла V. Однако 16 мая 1364 года у местечка Кошерель в Нормандии армия короля Наварры была разгромлена в несколько раз меньшим французским отрядом под командованием дю Геклена. Французский полководец несомненно испытал чувство глубокого морального удовлетворения, расплатившись за унижения своего плена, захватив капталя Де Бюша.

Через несколько месяцев колесо фортуны совершает очередной поворот. В завершающей битве войны за Бретонское наследство между герцогскими домами де Монфор и де Блуа (первый поддерживала Англия, второй, напомним, Франция) вблизи Орэ две равные по силе армии (каждая около четырёх тысяч бойцов) сошлись в кровавой битве. Армию профранцузского претендента на герцогский трон Бретани Шарля де Блуа возглавлял дю Геклен (современные бретонские националисты довольно часто из-за этого считают своего знаменитого земляка «изменником Родины»). Пощады не просили и не давали. Шарль де Блуа пал в сражении. Дю Геклен был взят в плен английским полководцем сэром Джоном Чандосом только после того, как всё его оружие разлетелось на куски в жестокой рубке.

В плену дю Геклен пробыл недолго: его король нуждался в его услугах. Земли королевства терроризировали ватаги безработных солдат-наёмников, «рутьеров». Их «вольные роты» продолжали заниматься грабежами и убийствами, ранее составлявшими часть военной стратегии по разорению противника, но в условиях мира с Англией (тогда не было известно, что мир продлится недолго и перспективы новой работы по найму вскоре станут вполне лучезарными) это был уже самый обыкновенный разбой. Но в отличие от обычных разбойников, это были крепкие профессионалы, с хорошей организацией и дисциплиной, командной структурой и чётким распределением добычи между работниками каждой фирмы. Многие участники «вольных рот» были англичанами или гасконцами, но хватало бретонцев, немцев, испанцев, да и французов тоже.

Когда дю Геклен — сам не так давно будучи таким же наёмником и хорошо понимая сильные и слабые стороны противника — в поразительно короткий срок очистил от «рутьеров» провинцию Анжу, ему тоже подвернулся случай стать наёмником по приказу своего монарха. Он со своими «вольными ротами» в 1365 году отправился на помощь претенденту на королевский трон Кастилии Энрике Трастамарскому против его брата — короля Педро Жестокого. Поначалу ему способствовала удача, и он даже захватил столицу Кастилии Бургос. Но когда, как это обычно происходило в таких случаях, на помощь Педро Жестокому привёл свои войска принц Уэльский Эдуард, Бертран дю Геклен в очередной раз оказался на проигравшей стороне и попал в плен (по иронии судьбы одним из победителей был Жан де Грейи, капталь Де Бюш). Король Франции, не раздумывая, снова выкупил его и послал в Кастилию с новым войском. Англичане тем временем ушли, не получив обещанной платы от Педро Жестокого. Поговорка о том, что скупой платит дважды, оказалась вскоре более чем справедливой: 14 марта 1369 года в битве при Монтиеле дю Геклен нанёс его армии решительное поражение, и сам король, закрывшись в замке Монтиель, попытался подкупить дю Геклена, чтобы тот дал ему возможность бежать. Благородный бретонец деньги взял, но при этом привёл на встречу с Педро его любящего брата и помог Энрике зарезать незадачливого короля. На обвинения в помощи братоубийце он отвечал: «Я не свергаю королей и не возвожу их на трон, я только помогаю своему хозяину».

Новый король Кастилии в благодарность за помощь заключил союз с Францией, что было особенно полезно, так как Карл V возобновил войну с Англией, поставив перед своими полководцами задачу отобрать у Эдуарда Английского переданные ему по миру 1360 года французские провинции. 2 октября 1370 года король возвёл дю Геклена на должность коннетабля Франции. Это была чрезвычайно почётная должность, одна из пяти высочайших в королевстве. Бертран дю Геклен к оказанной чести отнёсся с крайней серьёзностью и даже отказался, когда король предложил ему должность коннетабля в первый раз, сославшись на своё неаристократическое происхождение (впрочем, король Энрике дал ему титул герцога Молина). Карл V настоял на своём, и дю Геклен возглавил все вооружённые силы французского королевства.

В начале 1370-х годов новый коннетабль изгнал английские гарнизоны из провинций Пуату и Сентонж. В 1372 году он захватил несколько городов в Гиени, части английского герцогства Аквитании. В 1373 году он с помощью фабианской тактики уклонения от прямых схваток, но неустанного сопровождения английской армии Джона Гонтского, шедшей из Кале в Бордо, не дал возможности англичанам нанести большой ущерб своей шевоше. Шесть тысяч англичан, измождённые длинной дорогой, голодом и болезнями, и потеряв пять тысяч товарищей по пути, дошли до Бордо, но не смогли поживиться грабежом по дороге, на что рассчитывалось в этой экспедиции.

В 1379 году у коннетабля произошла размолвка с королём, поскольку тот поставил под сомнение преданность дю Геклена своему монарху. Это было вызвано политикой Карла V, направленной на прямую инкорпорацию герцогства Бретань в состав королевских владений. Дю Геклен предложил сложить с себя полномочия коннетабля и удалиться в свои владения в Испании. Вместо этого король послал его отвоёвывать оставшиеся в руках англичан крепости в Лангедоке, на юге Франции. Здесь, при осаде города Шатонёф-де-Рандон, его 13 июля 1380 года и настигла смерть от горячки в возрасте шестидесяти лет. Французский полководец, сменивший покойного коннетабля, когда город наконец сдался, возложил ключи от него на гроб с телом дю Геклена, чтобы воздать достойную честь тому, кто больше всех способствовал этой победе.

Король Карл V ненадолго пережил своего лучшего полководца. Он умер через три недели после дю Геклена, но успел отдать распоряжение, чтобы прах его коннетабля упокоился в базилике в Сен-Дени, недалеко от Парижа рядом с саркофагами французских королей.

Бертран дю Геклен был только, пожалуй, самым ярким из незаслуженно забытых ярких личностей, проявивших себя в годы Столетней войны. Но было и множество других, столь же интересных, о которых речь пойдёт ниже.

Начнём с сэра Джона Чандоса, одного из первых рыцарей-основателей ордена Подвязки. Он родился приблизительно в 1320 году, то есть был где-то лет на десять старше Эдуарда, принца Уэльского. Несмотря на такую разницу в возрасте, он стал близким другом Чёрного принца: король Эдуард ІІІ поручил сэру Джону воспитание своего первенца. В боях он заслужил репутацию отважного воина, и стал одним из творцов победы в битве при Пуатье в 1356 году. Через восемь лет, в 1364 году, под его командованием была одержана победа в сражении при Орэ, завершившем долгую, тянувшуюся к этому моменту двадцать три года, войну за престол герцога Бретани, в которой разные претенденты искали поддержку у королей Англии и Франции. Последнее сражение этой войны оказалось самым жестоким: ни одна из сторон не просила и не давала пощады. Профранцузский претендент Шарль де Блуа пал в сражении, а тот же Бертран дю Геклен попал в плен. Сэр Джон обеспечил победу поддерживаемому Англией Жану де Монфору (о его жене Жанне, водившей в бой армии в этой же войне, уже шла речь в рассказе о Жанне д’Арк), ставшему герцогом Иоанном ІV.

Заслуги сэра Джона принесли ему титулы лейтенанта Франции, вице-камергера английского королевского двора и виконта де Сен-Совёр с владениями на полуострове Котантэн в Нормандии.

Когда французы в 1369 году возобновили войну, стремясь вытеснить англичан из их владений в юго-западной Франции, именно к сэру Джону обратился принц Эдуард за помощью. Но на этот раз удача изменила рыцарю. В ночной стычке возле городка Люссак-Ле-Шато в провинции Пуату Чандос поскользнулся на замёрзшей луже на дороге, упал и запутался в своём плаще. Французский оруженосец Жак де Сан-Мартэн воспользовался предоставившейся возможностью и нанёс рыцарю смертельный удар в лицо.

Сэр Джон был настолько известен своим благородством, что им восхищались обе враждующие стороны, и даже французский король Карл V, узнав о его гибели, сказал, что останься Чандос жив, он бы нашёл возможность добиться прочного мира между двумя королевствами.

Соратником Джона Чандоса в битве при Пуатье был Жан де Грейи из английской Аквитании. Он тоже был рыцарем ордена Подвязки, посвящённым в него в 1348 году. Его чаще упоминают в исторической литературе под его титулом «капталь Де Бюш», то есть владетель капталата Де Бюш в Гаскони. Жан де Грейи получил славу выдающегося командира конницы, и именно он командовал конным отрядом, зашедшим в тыл французской армии под Пуатье, когда был взят в плен король Франции Иоанн ІІ.

Рыцарю, чтобы соответствовать рыцарскому идеалу, мало было участвовать в войнах между христианскими государствами, нужно было защищать христианскую веру от неверных. Жан де Грейи после триумфа при Пуатье (в результате которого он серьёзно поправил свои финансовые дела, получив двадцать пять тысяч крон выкупа за пленённого им герцога Бурбонского) отправился в крестовый поход против язычников-литовцев. На следующий год, в 1358 году, он ещё более усилил свою репутацию «рыцаря без страха и упрёка», когда спас от восставших крестьян во время Жакерии герцогиню Нормандскую и герцогиню Орлеанскую.

Через восемь лет после Пуатье капталю Де Бюшу, однако, крупно не повезло. Командуя армией в Нормандии, он попал в плен к вездесущему Бертрану дю Геклену. По своему обыкновению, сражался он отважно, окружённый врагами вместе с лишь полусотней своих соратников, и сдался только после ранения. Король Карл V настолько стремился привлечь знаменитого рыцаря на свою сторону, что отпустил его на свободу без выкупа и пожаловал Намюр в обмен на оммаж. Тем не менее де Грейи вскоре снова вернулся к англичанам, отрёкся от своей клятвы королю Карлу и от своих французских владений и сопровождал Чёрного Принца в его походе в Испанию, где на этот раз пришла очередь дю Геклена ещё раз попасть в плен в сражении под Навареттой.

Когда военные действия возвратились во Францию, удача окончательно покинула капталя. При осаде города Субиза его небольшой отряд попал в засаду французов, и Жан де Грейи снова оказался во власти французов. На этот раз он отказался присягать французскому монарху. Король Карл V решил не отпускать знаменитого врага, и тот провёл остаток своих дней пленником во Франции, где и умер то ли в 1376, то ли в 1377 году.

Ещё один Джон, герцог Ланкастерский, чаще известный в истории как Джон Гонтский (по своему месту рождения в 1340 году, фламандскому городу Гент) был третьим сыном короля Эдуарда ІІІ. Он в молодости находился в тени как отца, так и знаменитого старшего брата, принца Уэльского. Джон Гонтский не мог похвастаться большими военными успехами (о его не слишком успешной «Большой Шевоше» 1373 года речь уже шла). Тем не менее, именно на его плечи легла тяжесть руководства войной против усиливающейся Франции: как его король-отец, так и старший брат всё менее были способны, из-за стремительно ухудшавшегося здоровья, управлять как государством, так и войной.

Герцог реалистически оценил шансы на восстановление утраченных во Франции позиций и сумел договориться о перемирии. Свои военные усилия он сосредоточил на Пиренейском полуострове, где он предъявил претензии на трон Кастилии (трон Англии был занят его юным племянником Ричардом ІІ). В середине 1380-х годов он опробовал отработанную во Франции тактику шевоше на землях Кастилии и Леона. Утвердиться на кастильском троне ему не удалось, но в обмен на отказ от своей династической мечты он сумел получить весьма существенную компенсацию золотом. Последнее десятилетие его жизни (герцог умер в 1399 году, только чуть не дожив до воцарения в Англии его сына под именем Генриха ІV) он провёл, защищая другое своё герцогство — Аквитанию — от поползновений французов и пытаясь укрепить дипломатические союзы с ведущими независимыми аристократами Франции.

Уильям Шекспир именно Джону Гонтскому как герою его пьесы «Ричард ІІ» дал монолог, очень хорошо известный в Англии, который, пожалуй, до сей поры описывает отношение англичан к своей родной стране:

Джон Плантагенет, герцог Бедфорд, был, наверное, наиболее яркой личностью второй половины Столетней войны после смерти его старшего брата короля Генриха V. Он был третьим сыном Генриха ІV, и герцогский титул был ему пожалован Генрихом V в двадцатишестилетнем возрасте за год до знаменитой экспедиции во Францию в 1415 году, завершившейся полным разгромом французской армии при Азенкуре. В последующие годы Бедфорду трижды приходилось служить королевским лейтенантом (наместником) Англии, когда его брат воевал во Франции. Но и самому герцогу довелось там повоевать — в 1416 году он снял осаду французами Арфлёра и добился победы в морском сражении. На следующий год он отбил нападение шотландцев на север Английского королевства. Когда его венценосный брат умер от дизентерии в 1422 году, Бедфорд был вместе с ним во Франции.

Когда королём стал его младенец-племянник Генрих VІ, герцог Бедфорд стал при нём регентом, при том, что во время его пребывания во Франции (чьим королём также считался юный Генрих) обязанности регента выполнял младший брат Бедфорда Хамфри, герцог Глостер. Надо сказать, что внимание герцога Бедфорда всё более поглощала Франция. Заключив в 1423 году союз с герцогом Бургундским Филиппом Добрым, Бедфорду удалось поставить под свой контроль северо-запад Франции и перейти в новое наступление против дофина Карла, некоронованного короля Франции Карла VІІ. 17 августа 1424 года англо-бургундская армия под его командованием наголову разбила франко-шотландское войско под городом Вернёй, причём нередко считается, что эта победа принесла больший результат, чем знаменитый Азенкур, почти полностью погасив боевой дух французов.

Но, как уже рассказывалось, появление Девы Жанны положило предел английским успехам, и вся энергия и усилия Бедфорда не смогли остановить ослабления английских позиций во Франции. В 1433 году он осознал, что беспрерывная война ведёт к финансовому банкротству Англии. Когда он умер в 1435 году, герцог Бургундский уже окончательно принял решение разорвать союз с Англией и заключить мир с Карлом VІІ.

В том же году, когда Джон Плантагенет был возведён в сан герцога Бедфорда, Томас Монтегью, граф Солсбери, стал рыцарем ордена Подвязки. Он был лишь на год старше Бедфорда, и в последующие годы отличился в битве при Азенкуре и осадах Арфлёра и Руана, сражаясь под знамёнами короля Генриха V. В 1419 году Генрих V дал ему нормандский титул графа де Перш и назначил на должность генерального лейтенанта (губернатора) Нормандии. В последующие годы он продолжал успешно воевать во Франции под командованием герцога Бедфорда, пока не получил смертельную рану от пушечного ядра при осаде Орлеана.

Символом заката английской Франции можно назвать Джона Толбота, графа Шрусбери. Его военный опыт начался ещё когда он был подростком, и в 1414 году тридцатилетний Толбот в благодарность за заслуги был назначен королём Генрихом V лейтенантом (представителем короля, или наместником) Ирландии. Через четыре года его монарх позвал Джона на ратную службу во Францию. Рыцарю пришлось участвовать во многих осадах, проводимых английской армией, включая осаду города Мо, во время которой его король умер от дизентерии.

Джон Толбот вернулся во Францию через несколько лет, когда на сцене событий появилась молодая французская девушка, объявившая себя посланницей Бога и исполнительницей Его воли по изгнанию англичан. В первом столкновении под Патэ с французской армией, сражавшейся под знаменем Девы Жанны, сэр Джон попал в плен. Когда он вышел на свободу после уплаты значительного выкупа, то с большой отвагой защищал от французов герцогство Нормандию, за что в 1442 году получил титул графа Шрусбери. Ещё через три года король Генрих VІ сделал его коннетаблем Франции.

В новом раунде войны с французами граф снова попал в плен во время взятия столицы Нормандии Руана французской армией в 1449 году. Его снова отпустили, взяв с него обет более не носить доспеха против французского короля. Этот обет он, впрочем, обходил просто командуя армией, но не участвуя в сражении лично. Но в 1453 году ему всё же пришлось оказаться в гуще боя в схватках за остатки английской Аквитании. Ему даже удалось отбить у французов её столицу Бордо. Но в последнем сражении войны, битве при Кастийоне, он пал в бою вместе со сражавшимся плечом к плечу с ним его сыном.

Хватало ярких личностей и по другую сторону фронта. Например, тот же капталь де Бюш был захвачен в плен потомком валлийских королей на французской службе Оуайном Лаугохом, «Красной Рукой». В 1369 году английский король лишил его владений в Англии, и в отместку Оуайн провозгласил себя князем Гвинедда, одного из захваченных Англией королевств Уэльса. Командуя отрядом таких же отчаянных искателей приключений, он прославился на полях сражений во Франции и в Испании, и даже планировал экспедицию в Уэльс при поддержке и финансировании со стороны короля Франции Карла V. Одна такая экспедиция в 1372 году была отозвана Карлом в тот момент, когда Лаугох попытался установить промежуточный плацдарм на принадлежащем англичанам острове Гернси у берегов Нормандии — более важным оказалось использовать войско «Красной Руки» для атаки (вполне успешной) на Ла Рошель. Вторая экспедиция планировалась на 1377 год. Английский королевский совет посчитал её настолько опасной, что послал своего агента, шотландца Джона Лэма, с заданием устранить эту проблему. Тот сумел втереться в доверие к Оуайну и даже стать его камердинером, прежде чем нанести точный удар кинжалом. В архиве английской королевской казны с тех пор лежит расписка, датированная началом 1378 года, о выдаче Джону Лэму двадцати фунтов за исполнение поставленной задачи.

Прозвище, носимые многими героями того времени, часто связаны с их участием в Столетней войне. Филипп Смелый, герцог Бургундский заслужил своё прозвище в четырнадцатилетнем возрасте, сражаясь рядом со своим отцом — королём Иоанном Добрым, и, раненый, попал в плен к англичанам вместе с ним. Годы его поздней юности прошли в неволе в Англии, где он, как рассказывают хроники, разгонял свою скуку, играя в шахматы с Чёрным Принцем.

Герцогский титул Филипп получил, когда на престол взошёл его брат Карл V. Молодой герцог вскоре заслужил любовь народа Франции. Обладая лёгким характером, он вообще легко располагал к себе людей. После смерти своего старшего брата он помогал в делах престола своему племяннику, новому королю Карлу VІ. Когда стало ясно, что разум нового короля не всегда справляется с окружающей действительностью, герцог Бургундский провозгласил себя регентом при безумном короле. Понимая, что стране не нужна война с Англией, Филипп смог очаровать молодого английского короля Ричарда ІІ и заключить перемирие, продлившееся двадцать восемь лет. Но все его политические заслуги сейчас — дела давно минувших лет, а вот одно решение в делах сельскохозяйственных, пожалуй, докатывается эхом до нынешнего времени. Именно Филипп Смелый приказал во своих владениях широко культивировать сорт винограда пино нуар, отлично известный каждому любителю хорошего вина.

Его сын, Иоанн Бесстрашный взошёл на герцогский трон после смерти Филиппа в 1404 году. Он уже имел к этому моменту репутацию отважного крестоносца пусть и чересчур безбашенного. Он участвовал в уже упоминавшемся в связи с битвой при Азенкуре крестовом походе против турок в 1396 году. Возглавляя отряд своих бургундских рыцарей, он бросился сломя голову на ряды янычар под стенами крепости Никополь на Дунае, тем самым заработав себе своё почётное прозвище, но также и приложившись к тому, что христианское войско потерпело сокрушительное поражение. Иоанн провёл год в турецком плену, пока за него не был заплачен сногсшибательного размера выкуп.

По примеру своего отца, Иоанн продолжил свою роль регента при всё больше впадавшем в безумие Карле VІ. При этом он стремился сделать своё герцогство практически самостоятельным государством. Его влияние вызвало недовольство со стороны Орлеанской линии династии Валуа, и страна покатилась к гражданской войне, что прервало только вторжение армии Генриха V. Надо сказать, что обе французские партии вели переговоры с английским королём о возможном союзе против своего противника, но эти переговоры пока ни у кого не увенчались успехом.

Сам герцог Иоанн не принял участие в сражении при Азенкуре, но два его брата, герцог Брабантский и граф де Невэр, пали на поле боя. Несмотря на внешнюю угрозу, гражданская война между двумя ветвями Валуа всё же разразилась, и в ходе её Иоанн Бесстрашный в 1418 году захватил Париж. На следующий год противники решили вступить в переговоры о достижении общего фронта против общего врага, и даже смогли в июле 1419 года достичь соглашения. Однако в ходе дальнейших переговоров в сентябре того же года Иоанн был убит сторонниками дофина Карла, будущего короля Карла VІІ.

Его сын, Филипп ІІІ Добрый, заключив после убийства отца союз с англичанами против «арманьяков», сторонников дофина Карла, был во многом ответственен как за то, что в начале 1420-х годов Англия, казалось бы, почти добилась своей цели утверждения своего короля на французском престоле, так и за то, что с середины следующего десятилетия полное изгнание англичан с территории Франции стало казаться только вопросом времени. Всё это было результатом сперва его союза с Англией, а затем, с 1435 года, его возвращением на сторону короля Франции (формально закрепив независимость Бургундии, увенчав успехом начинания своего деда). При этом сам он своим подданным запомнился, как можно судить по его прозвищу в сравнении с прозвищами его отца и деда, не столько военными успехами, сколько тем, что в годы его правления Бургундия достигла вершины процветания и престижа и стала ведущим центром искусства и ремесел (здесь надо отметить, что во владения герцога входила уже не только Бургундия, но также Фландрия, Брабант, Голландия, Эно, Люксембург — наиболее развитые и богатые территории Западной Европы). Герцог Филипп наводнил свой двор лучшими художниками и музыкантами того времени, и в 1430 году (по странному совпадению, именно в этот год он продал англичанам пленную Жанну д’Арк за десять тысяч золотых крон) он учредил новый рыцарский Орден — Орден Золотого Руна.

Одним из наиболее решительных противников бургундцев в период до 1435 года был соратник Девы Жанны Этьен де Виньоль, вошедший в историю под прозвищем «Ла Ир», что, возможно, означает «гневный» или даже «рычащий», так как, по сведениям источников, этот французский рыцарь отличался необузданным нравом и грубостью. Он был отчаянно храбр, но совершенно необразован и вообще не обладал требуемым от истинного рыцаря, по тогдашним представлениям, хорошими манерами.

Ла Ир был родом из Гаскони, но не из английской её части. В 1418 году он присоединился к армии дофина Карла в бесконечной гражданской войне против бургундцев, и в том же году захватил у них замок Куси, взяв себе дерзкий девиз: «Не король я, ни принц, ни герцог я, не граф; я — сеньор де Куси». Столь же дерзкой была и приписываемая ему молитва: «Господи, соверши для Ла Ира то, что Ты хотел бы, чтобы Ла Ир совершил для Тебя, если бы Ты был Ла Иром, а Ла Ир — Господом.»

В 1421 году Ла Ир сражался с англичанами в победной битве при Боже. В том же году он охромел на всю жизнь, но не в бою — на него обрушился дымоход постоялого двора, в котором он ночевал. Но военную карьеру увечье Ла Ира не прервало. Во время снятия английской осады Орлеана он был одним из соратников Жанны д’Арк, но в отличие от неё, когда он в том же 1430 году попал в плен к бургундцам, король Карл VІІ выкупил его из плена и в 1438 году назначил генерал-капитаном Нормандии. До своей смерти от ран и болезни в 1442 году Ла Ир без устали воевал против англичан. Память о нём сохранилась в неожиданном артефакте. Утверждается, что когда в XV веке в Европе распространились игральные карты и постепенно выработался их традиционный рисунок, образ Ла Ира был позаимствован для вальта червей.

В 1421 году в битве при Боже Ла Ир сражался под знаменем Джона Стюарта, графа Бьюкана. Этот шотландский рыцарь был сыном Роберта, герцога Олбани, регента Шотландии в отсутствие оказавшегося в английском плену его племянника, короля Давида ІІ. Надо сказать, регент не спешил выкупать своего родственника и суверена из плена — король вернулся в Шотландию только через четыре года после смерти регента в 1420 году.

Но вернёмся к графу Бьюкану. За год до смерти своего отца он вместе с шеститысячной шотландской армией прибыл во Францию для оказания помощи «Старинному Союзнику». Через два года, после своей знаменитой победы, 22 марта 1421 года он уже становится коннетаблем Франции, то есть главнокомандующим её армии. Далее, однако, его успехи оказались довольно скромными — его постигают неудачи в Алансоне, Монмирай и Иль-де-Франсе, и герцог возвращается в Шотландию за подкреплениями. В марте 1424 года он возвращается во Францию с новой армией, но уже 17 августа того же года четыре тысячи его шотландских солдат гибнут в сражении при Вернёй, и граф Бьюкан вместе с ними.

Отомстить англичанам за это и другие поражения в войне было суждено графу Артюру де Ришмону, лучшему французскому полководцу конца войны. Собственно, Ришмон это французское произношение его английского титула, графа Ричмонда. Этот титул уже упоминался в тексте книги. Если читатели помнят, его носил Жан де Монфор, ставший герцогом Бретани Иоанном ІV. Артюр де Ришмон был его третьим сыном от брака с Иоанной Наваррской, которая после смерти мужа стала женой английского короля Генриха ІV. Когда в 1399 году Артюру было шесть лет, старый герцог (в своё время получивший поддержку Англии в войне за герцогский престол) умер, герцогом стал старший сын, Иоанн V, а Артюр получил титул графа Ричмонда. Однако его английские владения были отобраны у него в пользу английской короны — что и определило жизненный выбор будущей грозы англичан.

Юный Артюр в гражданской войне во Франции встал на сторону «арманьяков», и был близким другом дофина Людовика, сына безумного короля Карла VІ. Молодой рыцарь сражался под Азенкуром, был ранен и пять лет провёл в английском плену. В 1420 году он уже поддерживает Англию и даже уговаривает своего старшего брата, герцога Иоанна V, поддержать договор в Труа. Однако, когда герцог Бедфорд не доверил ему командование армией, Артюр обиделся и в 1424 году перешёл на сторону младшего брата своего покойного лучшего друга дофина Карла. 7 марта 1425 года, всего через три месяца после того, как он перешёл на его сторону, дофин пожаловал его званием коннетабля Франции — но больших успехов в боях он не добился, а после того, как в сентябре 1427 года его брат подписал мир с Англией, де Ришмона изгнали из двора дофина.

Новый поворот в его карьере случился с приходом Девы Жанны. Де Ришмон встал под её белое знамя и отличился в разгроме англичан под Патэ в 1429 году. Через шесть лет он снова был приближен к королю Карлу VІІ и в том же 1435 году помог добиться соглашения в Аррасе с Бургундией. Именно Ришмон вошёл в Париж в 1436 году, и в течение следующих восьми лет непрерывно воевал против англичан. После перемирия с ними в 1444 году коннетабль де Ришмон принял активнейшее участие в преобразовании французской армии в лучшую армию Европы того времени. Когда война против Англии возобновилась, его войска очистили Нормандию от англичан, и под его руководством наголову разбили 15 апреля 1450 года английскую армию при Форминьи. В 1457 году де Ришмон после смерти своего племянника герцога Петра ІІ сам стал герцогом Бретани. Но судьба отвела ему чуть больше года на герцогском престоле, и на следующий день после Рождества 1458 года он умер.

Иногда случалось, что ветераны Столетнней войны находили применение своему опыту далеко за пределами территорий основных комбатантов. Наверное, наиболее известным из таких международных авантюристов был сэр Джон Хоквуд, или же Джованни Акуто, как его называли итальянцы. Он родился (предположительно) в тот же год, что и его тёзка сэр Джон Чандос, но не в рыцарском семействе, а в семье кожевника в Эссексе — английском графстве к северо-востоку от Лондона. Точно неизвестно кто именно и когда произвёл его в рыцари, но он несомненно должен был проявить себя как выдающийся воин. Беда только, нет никаких документальных свидетельств, в каких сражениях, походах и осадах он участвовал во Франции. Как бы то ни было, после того, как в 1360 году между Англией и Францией был заключён недолгий мир, он во главе отряда таких же теперь безработных вояк, так называемой «Белой Роты», промаршировал в Италию и включился в тогдашнюю беспрерывную войну между многочисленными государствами, делившими между собой тогда земли Апеннинского полуострова.

Сэр Джон неприятно удивил своих противников, показав, что английская тактика сочетания спешенных латников со стрелками, вооружёнными длинными луками, может приносить победы не только над французскими армиями. В 1363 году городская республика Пиза наняла его отряд, соблазнив заоблачной платой десяти тысяч флоринов в месяц, после чего Хоквуд стал «военным капитаном» Пизы, возглавив её армию в давно уже ставшей традиционным народным развлечением войне против Флоренции. Ему случалось терпеть и поражения, но побед он одерживал больше, и репутация его росла. В 1368 году он нанимается к герцогу Милана, воюя против тех же флорентийцев. А через девять лет (только что женившись на внебрачной дочери миланского герцога — ничего личного, только бизнес) он уже служит Флоренции, вскоре становясь главнокомандующим армии этого богатейшего города-государства Италии. При этом он не отказывается поработать на стороне. Так, свою знаменитейшую победу при Кастаньяро в 1387 году он одержал, будучи временно отпущен флорентийцами повоевать во главе падуанской армии против Вероны («города Джульетты»). На флорентийской службе он не только разбогател, но даже был награждён флорентийским гражданством. Правда, к концу жизни он намеревался возвратиться домой в Англию, но так и умер в 1394 году на чужбине.

Один из героев Столетней войны оставил по себе весьма недобрую славу, возможно, став прообразом архизлодея из сказки Шарля Перро «Синяя Борода». Жиль де Монморанси-Лаваль, барон де Ре происходил из аристократического семейства с владениями в Пуату, Анжу и Бретани. Точно неизвестно, когда именно он родился, но предполагается, что где-то около 1405 года. К этому моменту гражданская война в Бретани давно завершилась, но род де Блуа не оставил свои претензии на герцогский титул. Молодой Жиль де Ре (в старых русскоязычных текстах также встречается написание «де Рец») встал на сторону их противников де Монфоров. Когда сторонники де Блуа захватили в заложники герцога Иоанна VІ, де Ре смог договориться о его освобождении, и был пожалован новыми владениями в герцогстве.

В возрасте двадцати лет Жиль де Ре оказался при дворе дофина Карла и вскоре стал одним из заметных военачальников. За его участие в освобождении Орлеана от осады король Карл VІІ (Жиль де Ре был одним из тех, кто доставил фиал со священным мирром в Реймс для его коронации) пожаловал барону де Ре в герб кайму из королевских золотых лилий на синем фоне и титул маршала Франции. К 1435 году де Ре отошёл от дел военных и вернулся в свои владения. На этом этапе его жизни его целью стала постановка в Орлеане мега-спектакля об осаде города и его спасении, настолько дорогостоящая с многочисленными богато одетыми актёрами и статистами, с бесплатными угощениями для публики, что барон почти обанкротился, будучи вынужденным продать почти все свои владения за пределами Бретани.

Что произошло дальше — составляет загадку. В 1440 году маршал оказался под судом, был осуждён к смертной казни через повешение и казнён по обвинению в связях с дьяволом, чернокнижничестве и массовых детоубийствах. После казни 23 октября 1440 года его тело, как и тела двух его слуг, осуждённых вместе с ним, были сожжены. Свидетели на его судебном процессе говорили о сотнях якобы захваченных бароном и зверски замученных в подземельях его замка детей. Под пытками барон и сам признался о том, что похитил, извращённо утолил свою похоть и затем садистски убил большое, но точно неизвестно какое, количество детей. Тела их были сожжены в печи замка. Всё это происходило в течение восьми лет с 1432 по 1440 год.

Как было сказано, о бароне осталась слава злодея, убийцы и чернокнижника (он пытался заниматься алхимией, чтобы поправить свои денежные дела). Но в ХХ веке его вину стали ставить под сомнение, указывая, что его самооговор был вырван пытками, что герцог Бретонский, получивший все его земли, был заинтересован в его осуждении и позоре, и что католическая церковь не одобряла его научные изыскания. Некоторые исследователи даже называли его «эквивалентом Жанны д’Арк мужского пола». В 1992 году состоялся публичный спектакль, «общественный суд» над де Ре, который пришёл к выводу, что барон не был виновен в приписываемых ему преступлениях.

Серьёзные историки, однако, считают Жиля де Ре виновным, споря только о мотивации его преступлений. Образ «Синей Бороды» (говорят — впрочем, прижизненных портретов барона не сохранилось — что Жиль де Ре был жгучим брюнетом) остаётся жить в галерее величайших злодеев истории.

Автор, доведя повествование о забытых героях Столетней войны до этого места, задумался о том, что наблюдается в нём определённый гендерный дисбаланс. Впрочем, подобное обвинение легко парируется тем, что самым-самым известным, с огромным отрывом на дистанции забега, персонажем Столетней войны, без сомнения, является Жанна д’Арк — Дева Жанна. Тем не менее, были и другие известные женщины, прославившиеся в те годы. Об одной из них, Жанне Фландрской, уже шла речь в рассказе о её более знаменитой тёзке. Но можно вспомнить и ещё одну Жанну, Жанну де Клиссон, современницу Жанны де Монфор, и тоже из Бретани.

Муж Жанны, Оливье де Клиссон, воевал в рядах французов против англичан, попал в плен и был выкуплен. Но король Франции Филипп VІ в 1343 году приказал его казнить по обвинению в переходе на сторону врага. Это обвинение было выдвинуто Шарлем де Блуа, претендентом на герцогский титул Бретани, поддерживаемым Францией. Узнав о гибели своего мужа, Жанна поклялась отомстить. Сперва она собрала небольшой отряд и начала нападать на сторонников Франции в Бретани. Затем, снарядив три корабля, она открыла сезон охоты на французские корабли в водах, омывающих Бретань, и в Ла-Манше. Свой флагман она назвала «Моя Месть», и сделала торговой маркой своей небольшой флотилии то, что не оставляла в живых никого из экипажей захваченных французских судов.

Приватная война Жанны де Клиссон против Франции находит место на страницах почти каждой книги об истории пиратства как исторического феномена. Карьера «пиратской капитанши» продолжалась тринадцать лет, и конец ей положило не поражение в морском бою и не нож убийцы, а …любовь. В войне с французами естественным союзником были англичане, и Жанна влюбилась в английского рыцаря, сэра Уолтера Бентли, выйдя за него замуж в 1356 году уже так хорошо на своём шестом десятке. Ей так и не удалось отомстить виновнику смерти её первого мужа, Шарлю де Блуа. Но тот поймал свою карму в 1364 году, пав в сражении, завершившем войну за Бретонское наследство.

Возвращаясь в очередной раз к теме Жанны д’Арк, нельзя не напомнить о женщине, без которой феномен Жанны, скорее всего, не состоялся бы. Без Иоланды Арагонской династия Валуа с большой вероятностью потеряла бы французский трон. Эта испанская принцесса вышла замуж за титулярного короля Неаполя и графа Прованса Людовика Анжуйского, кузена безумного короля Карла VІ. В то время, когда отношения между двумя придворными фракциями всё более и более ухудшались, Иоланда пыталась служить связующим звеном между «арманьяками» и «бургиньонами», но в конце концов примкнула к противникам герцога Бургундского Иоанна Бесстрашного.

В 1417 году Иоланда овдовела и оказалась во главе Анжуйской династии, поскольку её старшему сыну Людовику было только четырнадцать лет. Когда дофин Карл, ещё в 1418 году создавший альтернативное правительство в Пуатье, был лишён прав на отцовский престол по договору в Труа в 1420 году, Иоланда решительно встала на его сторону. Ей удалось добиться от Карла VІ, чтобы он назначил своего сына (и будущего зятя Иоланды) генеральным лейтенантом королевства, таким образом отобрав у королевы Изабо Баварской роль регентши. В 1422 году ей удалось выдать свою дочь Марию замуж за дофина.

Иоланда одной из первых распознала потенциал Жанны д’Арк для поднятия боевого духа французов. Она была одной из тех, кто убедил дофина взять Жанну как символ возрождения государства, и финансировала некоторые её походы. Иоланда также имела на своём счету значительные дипломатические победы, например, убедив бретонцев разорвать их союз с Англией. Пожалуй, наиболее любопытной была её роль как руководителя обширной сети по сбору информации для её зятя-короля: для этого Иоланда использовала свою дружбу с любовницами многих французских вельмож.

Невозможно говорить о Столетней войне, не вспоминая о, возможно, наиболее сильном потрясении, испытанных не только Англией, Францией и их соседями в Европе, но и всей Евразией. О потрясении, принесшем с собой огромные изменения в жизни всей Западной Европы, а также непосредственно повлиявшем на ход военных событий.

Через два года после сражения при Креси на Францию обрушилось еще более страшное бедствие: эпидемия невиданной до того болезни, получившей название «черная смерть». Зараза поразила не только Францию, но и другие страны Европы, в том числе и Англию. Пока бушевала эпидемия, унесшая, по мнению некоторых историков, до половины населения воюющих стран, военные действия практически прекратились. Впрочем, стоило эпидемии слегка улечься, как война возобновилась.

Описание эпидемии — пусть на материале Флоренции, а не Франции или Англии, но болезнь везде протекала одинаково — оставил в своём «Декамероне» Джованни Боккаччо:

Итак, со времен спасительного вочеловеченья Сына Божия прошло уже тысяча триста сорок восемь лет, когда славную Флоренцию, лучший город во всей Италии, посетила губительная чума; возникла же она, быть может, под влиянием небесных тел, а быть может, ее наслал на нас за грехи правый гнев Божий, дабы мы их искупили, но только за несколько лет до этого она появилась на Востоке и унесла бессчетное число жизней, а затем, беспрестанно двигаясь с места на место и разросшись до размеров умопомрачительных, добралась наконец и до Запада. Ничего не могли с ней поделать догадливость и предусмотрительность человеческая, очистившая город от скопившихся нечистот руками людей, для этой цели употребленных, воспрещавшая въезд больным, распространившая советы медиков, как уберечься от заразы; ничего не могли с ней поделать и частые усердные моления богобоязненных жителей, принимавших участие как в процессиях, так равно и в других видах молебствий, — приблизительно в начале весны вышеуказанного года страшная болезнь начала оказывать пагубное свое действие и изумлять необыкновенными своими проявлениями. Если на Востоке непреложным знаком скорой смерти было кровотечение из носу, то здесь начало заболевания ознаменовывалось и у мужчин и у женщин опухолями под мышками и в паху, разраставшимися до размеров яблока средней величины или же яйца, — у кого как, — народ называл их бубонами. В самом непродолжительном времени злокачественные бубоны появлялись и возникали у больных и в других местах. Потом у многих обнаружился новый признак вышеуказанной болезни: у этих на руках, на бедрах, а равно и на остальных частях тела проступали черные или же синие пятна — у иных большие и кое-где, у иных маленькие, но зато сплошь. У тех вначале, да и впоследствии, вернейшим признаком скорого конца являлись бубоны, а у этих — пятна. От этой болезни не помогали и не излечивали ни врачи, ни снадобья. То ли сама эта болезнь неизлечима, то ли виной тому невежество врачевавших (тут были и сведущие лекари, однако ж преобладали многочисленные невежды как мужеского, так равно и женского пола), но только никому не удалось постигнуть причину заболевания и, следственно, сыскать от нее средство, вот почему выздоравливали немногие, большинство умирало на третий день после появления вышеуказанных признаков, — разница была в часах, — при этом болезнь не сопровождалась ни лихорадкой, ни какими-либо другими дополнительными недомоганиями.

Как видим, именно о «чёрной смерти» Боккаччо не говорит. Термин «черная смерть» относительно позднего происхождения, он появляется в документах через несколько сот лет после самой эпидемии. Надо сказать, что до недавнего времени некоторые исследователи подвергали сомнению то, что именно чума была причиной пандемии, указывая на различия между известной клинической картиной заболевания чумой и сведениями о пандемии из исторических источников, включая описание из «Декамерона». Последние исследования ДНК из захоронений жертв «черной смерти» вроде бы окончательно подтвердили, что причиной эпидемии был возбудитель чумы Yersinia pestis, причем в двух вариантах, более не существующих. Можно предположить, что болезнь была комбинацией нескольких типов чумы: бубонной, легочной и септической.

Чума распространена среди популяций грызунов в степях Евразии и передается человеку с укусами блох, паразитирующих на грызунах-носителях. Особенно опасными в этом отношении являются чёрные крысы, предпочитающие жить поближе к человеку. Виды серых и бурых крыс, в отличие от них, сторонятся человека. Если возбудитель чумы попадает в колонию крыс, то через десять-пятнадцать дней большинство крыс умирает. Оставшиеся без пищи блохи через три дня начинают искать новых носителей, которыми становятся люди. После укуса инфицированной блохи и от трёх до пяти дней инкубационного периода несчастная жертва проходит через описанные Боккаччо круги ада, и ещё через три — пять дней в восьмидесяти процентах случаев умирает. Таким образом, от внедрения возбудителя чумы в колонию крыс до первой человеческой смерти от чумы проходит в среднем двадцать три дня.

Бактерии чумы могут иногда вырываться из бубонов и попадать по кровеносной системе в лёгкие, вызывая вариант болезни, именуемый лёгочной чумой. Эта зараза может распостраняться вместе с капельками крови, выкашливаемой больным — но в отличие от бубонной чумы, этот вариант не так легко распространяется от человека к человеку, и обычно только небольшой процент от общего количества жертв чумы заболевает этой формой.

Когда за сто лет до начала Столетней войны образовалась Монгольская империя, охватившая пространство от Тихого океана до Черного и Средиземного морей, это значительно облегчило связь между различными частями Евразии, в том числе расцвела трансконтинентальная торговля. Согласно известному и коварному закону непредвиденных последствий, это создало предпосылки для быстрого распространения эпидемий чумы на всем пространстве империи и за ее пределами.

Первые сообщения об эпидемии чумы поступают из Китая (тогда ещё в последние десятилетия правления монгольской династии Юань: последний китайский император Юань бежит из Пекина в Монголию за год до того, как король Франции Карл V возобновит войну с Англией в 1369 году) с начала 1330-х годов. Предыдущее десятилетие принесло землям империи Юань много катаклизмов (засухи, неурожаи, землетрясения, ураганы и катастрофические ливни). Как можно догадаться, общее здоровье массы населения оказалось ослабленным от голода и болезней, разорённые крестьяне бежали из пораженных неурожаями территорий в города. Предположительно, это совпало с миграциями популяций грызунов поближе к местам проживания людей. Возникли условия для передачи эпидемии от грызунов к людям и ее быстрого распространения.

Если в деревне люди могли понять, что среди них распространяется страшная эпидемия в течение около сорока дней, то в городах с населением в несколько тысяч человек это бы заняло шесть — семь недель, в городах с населением свыше десяти тысяч — около семи недель, а в городах-стотысячниках — около восьми недель.

С некоторой долей гипотетичности из исторических источников можно предположить, что еще в конце 1320-х годов от новой эпидемии умерло несколько представителей императорской династии. Это вызвало междоусобную борьбу внутри династии и ослабило власть монголов над Китаем. А уже в 1334 году в провинции Хубэй чума убила 90 % населения (возможно, это обычное преувеличение летописцев). По странному стечению обстоятельств, центр провинции Хубэй — это тот самый город Ухань, оказавшийся в центре мировых новостей в момент написания этих строк в январе 2020 года. (Тут для точности надо сказать, что в 1334 году Ухань по-прежнему состоял из трёх отдельных городов, Учана, Ханькоу и Ханьяна).

В течение 1330-х годов эпидемия прокатилась по провинциям подвластного монголам Китая, но при этом похоже, что ей не удалось распространиться на соседние Вьетнам и Корею. Не дошла чума и до Японии. Зато эпидемия пошла на запад, торговым путем из Китая и Монголии на Ближний Восток и Европу. В конце 1330-х годов чума уничтожила христианские несторианские поселения близ озера Иссык-Куль (сейчас территория постсоветской республики Кыргызстан), а в начале 1340-х годов дошла до Средней Азии. Впрочем, некоторые исследователи считают, что известная в Европе как «чёрная смерть» эпидемия вспыхнула в степях Евразии независимо от эпидемий в Китае.

Как бы то ни было, в 1346 году эпидемия чумы твёрдо фиксируется в регионе нижнего течения Волги и Дона, на территории Золотой Орды, и отсюда попадает сухопутным караванным путем через Кавказ в Персию и далее на Ближний Восток, а также морским путем из Крыма в Западную Европу. Рассказ о том, что якобы во время неудачной осады генуэзской Кафы (сейчас Феодосия в Автономной Республике Крым в Украине) войско хана Золотой Орды Джанибека забросило с помощью требюше зачумленные трупы за городские стены крепости, скорее всего является апокрифической. Но вероятно, что генуэзские корабли завезли чуму в Константинополь, где эпидемия вспыхнула весной 1347 года. Также весной и летом того же года эпидемия ударила по Персии, осенью дойдя до Александрии в Египте, вероятно, морским путем из Константинополя. Из Египта весной следующего года чума вырвалась в Сирию, а позже в Аравию, и в 1349 году достигла Багдада. По некоторым подсчетам, арабский Ближний Восток потерял от тридцати до сорока процентов населения из-за эпидемии чумы.

Однако в контексте Столетней войны нас интересует Западная Европа. Сюда чума попала вместе с кораблями генуэзцев из Черного моря и Константинополя. Осенью 1347 года эпидемией поражены порты южной Италии и французский Марсель, зимой 1347–1348 годов эпидемия охватывает всю Италию. Во Франции зараза доходит до Авиньона, где находился двор Папы Римского. Весной того же года чума приходит на юго-запад Франции и в Испании, летом охватывает всю Францию и попадает в порты южной Англии. Историки проследили чуть ли не по дням, какие корабли привозили эпидемию на новые земли. Установлено, что в Англию её привёз корабль из Бордо в английской Аквитании, бросивший 8 мая 1348 года якорь в портовом городке Мелком Риджис в Дорсете, на юго-западе Англии. Эпидемия в городке вспыхнула 24 июня, но скорее всего, даже раньше.

В начале августа 1348 года уже поражен Лондон, следующей зимой — Шотландия и Ирландия. В 1349 году английский корабль завез чуму в Норвегию, откуда она через Швецию и Данию пришла в Центральную Европу и Венгрию. По непонятным причинам чума лишь незначительно затронула Польское королевство (как ни удивительно, некоторые регионы смогли совсем избежать удара эпидемии, например приграничье Франции и Арагона, часть Нидерландов и Венгрии, или Медина в Аравии). В 1352 году чума вместе с купцами, которые путешествовали в Западную Европу, приходит в Псков и Новгород, а в следующем году в Москву, где от нее умирает князь Симеон Гордый. На наших землях от эпидемии пострадали Киев и Чернигов, а Глухов вымер полностью. Вероятно, что в Приднепровье эпидемия пришла не из Западной Европы, а из Золотой Орды.

Повторные вспышки эпидемии чумы происходили в Европе практически каждое десятилетие до конца века. Нередко регионы, которые обошла первая эпидемия, были поражены в следующий приход болезни. После 1400 года вспышки чумы становятся менее частыми, но тем не менее происходят регулярно вплоть до XVIII века.

Демографические потери Европы от эпидемии были огромными. Тут надо отметить, чума совпала с серьезными климатическими изменениями: окончанием теплого «средневекового климатического оптимума» и наступлением «малого ледникового периода» (до глобального потепления оставались ещё сотни лет). Помимо этого, стоит заметить, что именно на это время пришёлся пик перенаселения в Западной Европе (в конце концов, Мальтус вовсе не с потолка взял свои идеи). Хозяйственная экспансия Высокого средневековья — то есть эпохи с XI по XIII столетие — привела к тому, что урожайность зерновых выросла с 2,5 к 1 в VII веке до 10 к 1 на лучших, более плодородных почвах, и 4 к 1 на менее плодородных почвах в XIII веке. Связанный с ростом урожайности резкий прирост населения привел к тому, что в земледельческий оборот вовлекались всё более маргинальные и всё менее плодородные земли. Около 1300 года имеющуюся численность населения в Западной Европе уже едва удавалось прокормить имеющимися ресурсами. Когда в начале XIV века климат резко ухудшился, дождливое и холодное лето, приходившее из года в год, не давало вызревать посевам. Начался падёж скота. Участились случаи голода, сильнейшим из которых был «Великий голод» 1315–1317 годов. Тогда хроники записали, что в одной из поездок по Англии короля Эдуарда ІІ (отца Эдуарда ІІІ, при котором началась Столетняя война) в одном из городков его слуги не могли купить хлеба для королевского стола ни за какие деньги: его у горожан просто не было.

Большая часть низших слоев населения систематически страдала от недостаточного питания, а также от холода и сопутствующих болезней. Ослабленное население было особенно уязвимым для надвигавшейся эпидемии чумы. А в 1340-е годы климат ещё больше ухудшился, возможно, оттого, что лучи солнца экранировались облаком космических обломков от распавшейся кометы (эта гипотеза находит определённое подтверждение в рассказах современников о наблюдении странных явлений на ночных небесах).

Смертность в городах, где распространению эпидемии помогала большая скученность населения и чрезвычайно низкий стандарт личной и общественной гигиены, была высокой. Населения Флоренции сократилось с более чем ста тысяч до примерно сорока тысяч, Сиена потеряла половину населения, Генуя и Венеция — семьдесят процентов. Население Парижа сократилось с более чем двухсот тысяч в 1328 году до ста тысяч через сто лет, Тулузы — с сорока пяти тысяч в 1335 году до девятнадцати тысяч через семьдесят лет. Число завещаний, реализованных в судах Лондона, в 1349 году было выше, чем в предыдущем году, в пятнадцать раз. Смертность в деревнях могла быть и выше: некоторые деревни просто исчезли. То, что смертность в городах оказывалась иногда ниже, чем за их пределами, как раз характерно для заболеваний, где передача возбудителя не происходит от человека к человеку. В противном случае смертность в скученных городах была бы выше.

В Англии полностью вымерло и исчезло 1000 поселений. В целом население Англии сократилось с шести миллионов в 1310 году до примерно двух с половиной миллионов в начале следующего века. Уровень населения начала XIV века был снова достигнут только в 1760 году. Население Италии в течение XIV века уменьшилось с одиннадцати до восьми миллионов (хотя иногда также встречаются утверждения о потере половины населения). Население же всей Европы сократилось, согласно подсчетам исследователей, примерно на треть: с 73–74 миллионов перед эпидемией в 45–52 миллионов в 1400 году.

Бороться с эпидемией тогдашняя медицина не могла никак. Прежде всего, эпидемия никак не связывалась ни в сознании населения, ни в представлении тогдашней медицины ни с блохами, ни с крысами. Иногда вину за вспышки чумы возлагали на бродячих собак, которых иногда считали демонами, принявшими собачье обличье. Очевидцы даже видели «огненные мечи» на спинах у несчастных животных. Обвиняли в распространении заразы и кошек, а также колдунов и евреев. Но чаще видели в эпидемии гнев Божий. Впрочем, медицинский факультет Парижского университета авторитетно заявил, что чума произошла из-за того, что атмосфера подверглась тлетворному влиянию от достойного жалости схождения на небесах планет Юпитера, Сатурна и Марса.

Пытаясь найти противодействие смертельной болезни, врачи и знахари испробовали массу снадобий и рецептов, ни один из которых не мог помочь больному в принципе, а многие только ускоряли его уход из юдоли скорби. Для защиты от «злых миазмов» люди носили на себе мешочки с благовониями и ароматными травами, а некоторые отчаявшиеся, спасаясь от «дурного воздуха», даже уходили жить в подвалы и подземелья. Больным пускали кровь либо с помощью пиявок, либо острыми скальпелями. Впрочем, кровопусканием ещё долго пытались лечить практически любые заболевания (полезный эффект достигался в тех случаях, если было показано снижение кровяного давления — но это, естественно, не относилось к заболеванию чумой). Ванны из человеческой мочи или притирания из экскрементов кажутся нам крайне странными медицинскими средствами, и мы не ошибаемся в том, что они были бесполезны. Один из английских врачей предлагал привязывать к больному живую курицу, выщипанным гузном к бубонам. Идея была в том, чтобы болезнь перешла от пациента к птице. Богатые пациенты использовали столь же бесполезные, но гораздо более дорогие лекарства — толчёные изумруды.

Помогал как-то удержать эпидемию только жёсткий — даже жестокий — карантин. Милан пострадал меньше других городов Италии, так как в нём городские власти приказывали замуровывать все выходы из домов, в которых была обнаружена чума, предпочитая гибель от голода некоторого количества горожан гибели от болезни большинства населения Милана. Смог спастись от чумы и Папа Римский Климент VI. Он закрылся в своих апартаментах в папском дворце и приказал постоянно поддерживать в его комнате несколько больших костров, которые наверняка уничтожили любую случайно забредшую туда чумную бациллу.

Чума имела нередко прямые политико-дипломатические последствия. Король Англии Эдуард ІІІ рассчитывал заключить военный союз против Франции с Кастилией, и был готов отдать свою сестру Джоанну замуж за короля Кастилии. Смерть Джоанны от чумы расстроила эти планы, и Кастилия вскоре стала на сторону Франции в войне. Эдуарду пришлось вести свой флот против кастильского в водах Ла-Манша в 1350 году (уже упоминавшаяся битва у Винчелси завершилась победой для Англии).

Другие последствия «черной смерти» были также драматичными. В старой историографии нередко можно встретить утверждение, что эта эпидемия — конец феодализма в Западной Европе. Сейчас историки считают, что эпидемия скорее усилила уже имеющиеся тенденции, наметившиеся в ходе кризиса феодализма.

Период после эпидемии «черной смерти» можно разделить на две части: примерно три десятилетия после нее были эпохой великого сотрясения всего европейского общества, которая сменилась эпохой стабилизации и обретения нового равновесия. Резкое сокращение продуктов питания, вызванное массовой гибелью крестьян, а также уменьшение числа ремесленников в городах и разрушение системы торговли — все это привело к большому всплеску цен на продукты первой необходимости. Многие из ранее распаханных земель были брошены на произвол судьбы, потому что некому было на них работать. По некоторым подсчетам, в Германии почти четверть сельскохозяйственных угодий была выведена из обращения до конца XIV века. Резко сократились доходы господствующего слоя землевладельцев, потому что для работы на их землях теперь просто не хватало рабочих рук. Крестьяне переходили к более щедрым землевладельцам. В итоге, по оценкам историков, в Англии в следующие за эпидемией чумы десятилетия покупательная способность сельскохозяйственных работников поднялась на сорок процентов.

Первой реакцией феодалов и в Западной Европе было использовать силу государства и закона, чтобы усилить крепостную зависимость крестьян, которая начала расшатываться еще перед чумой (вспомним отмену крепостного права королём Франции Людовиком Х). В Англии и Каталонии, например, принимаются законы, запрещающие крестьянам требовать большей платы за собственную работу, и подтверждают крепостной состояние и обязанности крестьянства — королевские правительства таким образом покупали поддержку со стороны аристократии. Закон «О статусе работников», принятый королевским английским правительством в 1351 году, обличал «зловредность слуг, что после моровой язвы предаются праздности и не желают служить иначе как обеспечив себе чрезмерное жалованье».

Но в той же Каталонии через сто лет королевская власть уже сама запрещает крепостничество, на этот раз ища поддержки у крестьян против магнатов. В других странах Западной Европы крепостничество также постепенно исчезает к концу XV века, часто как следствие больших крестьянских восстаний, таких как «Жакерия» во Франции или крестьянская война 1381 года в Англии. Еще раньше исчезает барщина, то есть обязательство работать на господской земле определенное количество дней, и заменяется денежной выплатой за аренду земли и наемным трудом на господских угодьях. Феодалы, которым нужно было найти рабочую силу для того, чтобы получать доход с собственных земель, всячески поощряли крестьян из других местностей селиться на их земли на льготных условиях. Этот процесс начался еще до начала «черной смерти», но эпидемия его чрезвычайно ускорила.

Наличие больших участков земли, хозяева которых умерли без наследников, позволило многим выжившим значительно и быстро улучшить свое материальное и общественное положение, захватив эти земли. Похожий процесс происходил в городах: во Флоренции, например, количество ремесленников, которых ежегодно принимали в члены ремесленных цехов, выросло в несколько раз по сравнению с периодом перед чумой. Кроме того, среди них упал процент родственников старых членов цехов, что означало, что в цеха пошли новые люди. Вообще период после эпидемии характеризовался большой социальной мобильностью. Мобильность также имела и гендерный аспект: есть данные, что плата женщинам-сельскохозяйственным работницам, которая до эпидемии чумы была вполовину меньше, чем у их коллег-мужчин, после эпидемии стала лишь на 10 процентов меньше. Такое повышение благосостояния низов верхи принимают за вызов собственному положению в обществе. В Англии парламент, начиная с 1363 года, издаёт серию законов, ограничивающих «ужасающие и чрезмерные одеяния многих людей, противные их положению и статусу». В то же время то, что беднота получила с новым, более высоким доходом возможность покупать одежду из тёплых шерстяных тканей (очень кстати в условиях надвигающегося «малого ледникового периода», из которого планета вышла совсем недавно с точки зрения исторической эпохи), весьма способствовало дальнейшему развитию ткацкой промышленности.

С другой стороны, городские правительства, увидев насколько негативным является экономический эффект от уменьшения городского населения, обращают свое внимание на вопросы регулирования рождаемости. Принимаются городские законы, впервые регулирующие профессию повитух, и внедряются законодательные запреты абортов. Также после «черной смерти» начинается рост внимания к ведьмам, прямая ассоциация их с дьяволом и начало преследования ведьм.

Это последнее было лишь одним аспектом огромного духовного потрясения в Европе. Изменилось мироощущение европейцев. В искусстве тема смерти стала вездесущей. Восприятие никого не щадившей эпидемии как выражения гнева Господня вызвало массовый всплеск выражений религиозного покаяния. Распространилось движение флагеллантов, публично бичевавших себя за свои грехи и призывавших людей к истинному покаянию. Поскольку грешники могли навлечь новую вспышку Божьей мести, население начало превентивно избавляться от видимых «сообщников дьявола»: ведьм, еретиков, а также евреев. Евреев часто обвиняли в том, что они вызывают чуму либо с помощью волшебства, либо ядом. Во Франции и Англии евреи уже были изгнаны указами прежних монархов, но чреда еврейских погромов прокатилась на землях Священной Римской Империи. После них евреи массово покинули ее территорию, и большая часть их нашла убежище в Польском Королевстве (в том числе — когда «чёрная смерть» ещё путешествовала по Западной Европе — в только что отошедшей к нему Галиции).

Кажется парадоксальным, особенно принимая во внимание резкий рост религиозного энтузиазма среди мирян, что после «черной смерти» авторитет католического духовенства резко падает. Распространяются рассказы о его низкой нравственности, жадности и невежестве. Скорее всего это было связано с сильным отрицательным отбором во время эпидемии. Те священники и монахи, что добросовестно выполняли свои духовные обязанности, шли причащать смертельно больных, регулярно посещали своих прихожан, имели мало шансов не подхватить заразу и выжить. Выживали именно те, кто игнорировал свои обязанности. Это нанесло большой удар по имиджу церкви и дало толчок процессу, который завершился Реформацией в XVI веке.

Резкое уменьшение рабочей силы вызвало новый интерес к технологическому прогрессу и к использованию устройств, позволявших использовать меньше людей для выполнения определенной работы. С другой стороны, с гибелью многих опытных мастеров качество работы могло ухудшиться. Есть мнение, что с этим частично связаны изменения в архитектурном стиле в Европе в этот период. Большая смертность среди образованного духовенства привела к упадку употребления латыни в устном и письменном общении. Если раньше латынь фактически продолжала быть живым языком (школьники и студенты изучали латынь с детства и постоянно общались на ней), то сейчас те, кто должен был заменить умерших на их должностях в церкви или государственной администрации, скорее изучали латынь как иностранный язык. Им было гораздо легче общаться на разнообразных народных наречиях. Хотя литература на них появилась еще в предыдущие века, в это время она получает дополнительный толчок для развития, становясь еще одним кирпичом в здании Ренессанса.

Еще одним следствием эпидемии чумы стало открытие новых университетов (в том числе ранее упомянутого Карлова университета в Праге, а также Ягеллонского университета в Кракове), относившихся с особым вниманием, в отличие от более старых учебных заведений, к изучению медицины. Новые университеты были нужны, чтобы компенсировать большие потери среди образованных людей.

Для Ренессанса были необходимы щедрые меценаты. Как ни странно, «черная смерть» и здесь сыграла важную роль. Большая смертность среди высших слоев населения привела к резкому сокращению числа наследников крупных богатств и к концентрации богатства в относительно немногих руках.

Но довольно пока что картин с высоты птичьего полёта, вернёмся на грешную землю. Из предшествующего описания бессилия тогдашней медицины перед эпидемией чумы может сложиться впечатление о её полном бессилии против болезней вообще. Это не совсем так. Да, теоретическая медицина продолжала основываться на теориях античных врачей Галена и Гиппократа (того самого, чьим именем до сих пор называется клятва, приносимая вступающими на профессиональный путь медика даже в наши дни) о том, что здоровье человека зависит от баланса четырёх основных его внутренних жидкостей, соответствующих четырём мировым стихиям. Кровь соответствовала воздуху («горячая и влажная»), желчь («горячая и сухая») — огню, холодная и сухая чёрная желчь — земле, а холодная и влажная лимфа — воде. Полная ерунда, разумеется, но она соответствовала тогдашней картине мира, вписывалась в тогдашнюю «общую теорию всего», и сохранилась до сих пор в названиях человеческих темпераментов — соответственно сангвиника, холерика, меланхолика и флегматика.

Несмотря на бытующие мифы, тогдашние медики проводили вскрытия трупов, изучая строение человеческого организма, хотя, ясное дело, как именно и почему он работает, оставалось для них загадкой. Диагноз ставился, исходя из тщательного наблюдения за внешностью пациента и за симптомами его организма. Существовали многочисленные медицинские трактаты, рассказывающие, часто с пошаговыми иллюстрациями, как ставить диагноз: например, как исследовать мочу пациента, на цвет, запах и даже на вкус (да, можно было таким образом диагностировать сахарный диабет). Лечение состояло из диеты, принятия медикаментов и при необходимости хирургического вмешательства. Некоторые хирургические приёмы были довольно сложными, например, трепанация черепа при тяжёлых хронических головных болях («чтобы уменьшить давление на мозг»). Впрочем, в этом случае рана довольно часто становилась инфицированной, что приводило к смерти пациента.

На войне медикам, дипломированным либо нет, приходилось вправлять вывихи, иммобилизовать переломы конечностей, ампутировать тяжело травмированные конечности, что очень часто приводило к смерти от потери крови, болевого шока или последующего заражения. Для перевязки лёгких ран и ожогов часто использовалась паутина, иногда вымоченная в уксусе. Как ни удивительно, это было довольно неплохое средство: паутина является природным антисептиком, и при высыхании образует плотный защитный слой вокруг раны. Ожоги и мелкие раны смазывались экстрактом из улиток, также обладающим противовоспалительными свойствами. Для промывания ран использовали свежую мочу — также стерильную жидкость. На раны часто накладывали компрессы из заплесневелого хлеба, что неудивительно, если вспомнить, что пенициллин получили в 1928 году именно из плесени. Впрочем, мог использоваться, если рана обильно кровоточила, и компресс из конского навоза.

Частым спутником войны были желудочно-кишечные заболевания. Для их лечения, во всяком случае, для богатых пациентов, применялась «драконья кровь», сок дерева Dracaena draco, растущего в Марокко и на Канарских островах. Этот кроваво-красный сок нужно было принимать внутрь. Более дешёвым средством был толчёный имбирь, размешанный в вине, или же мята, которую до сих пор рекомендуют при расстройствах желудка. Ну и как обычно, поскольку желудочное расстройство считалось признаком дисбаланса жидкостей, больным пускали кровь. Результативность лечения была разной.

Опять же, вопреки распространённому мнению, средневековые медики вовсе не запрещали людям посещать бани за исключением периода эпидемий, когда «в раскрытые под действием пара поры тела могут проникать зловредные миазмы». Наоборот, холодные и горячие ванны часто предписывались как лечебные процедуры. Надо сказать, что наиболее богатые семейства не жалели денег на установку хорошо оборудованных ванных комнат в своих домах. Король Эдуард ІІІ приказал устроить в своём дворце в Вестминстере ванную с подававшейся в неё по трубам проточной холодной и горячей водой. Народ победнее пользовался общественными банями. В Париже было таких тридцать две.

Помимо регулярных омовений тела, медики рекомендовали также регулярное — не реже одного раза в три недели — мытьё («открывающие поры на голове и выпускающее плохие испарения из неё») и ежедневное расчёсывание волос. Люди также имели представление о гигиене рта, используя зубочистки или чистя зубы куском ткани с мятной пудрой (альтернативой было выдирание больного зуба без анестезии).

Что до представления о людях средневековья как о жутко вонючих и грязных, то оно могло соответствовать истине в случае беднейших слоёв общества, которые часто имели единственный комплект одежды, которую они носили и днём, и ночью во время сна, защищаясь от холода. Но большинство всё же имело по крайней мере второй комплект одежды для смены, пока первый отстирывался, чаще всего женщинами семейства. Стирка белья была настолько популярной, что нередко города просто запрещали её на берегах рек, на которых стоял город, чтобы не создавать толчеи у берега.

Лишь наиболее верующие члены средневекового общества действительно шли до крайностей в отрицании гигиены. Но это умерщвление плоти грязью и паразитами было их выражением благочестия, и замечалось, и отмечалось современниками именно потому, что совершенно выпадало из тогдашних (не говоря уж о нынешних) обычных представлений о нормах человеческого общежития.

Если мы хотим понять прошлое, нам необходимо понять, как люди прошлого смотрели на окружающий их мир. Это совсем не просто, хотя бы по той причине, что, в отличие от них, мы знаем, что произошло потом. Часто мы более осведомлены о том, что происходило в то же время, одновременно с описываемыми событиями, и можем видеть взаимосвязь между событиями, ускользавшую от их участников. Но чтобы полностью (или хотя бы в первом приближении) понять людей прошлого, нужно не забывать, что именно им было известно и что известно не было.

А людям, жившим во времена Столетней войны, вовсе не было известно, что они живут во время некой особой, отдельной от прочих войн между королями Англии и Франции войны. Они, начиная войну, не имели ни малейшего понятия, что она затянется на сто шестнадцать лет, а в периоды мира или перемирий не знали, что война снова возобновится.

Термин «Столетняя война» появился в XIX веке, когда средние века рассматривали как образец романтики и эпохи рыцарства. Впервые термин стали использовать французские историки: сначала в статье, опубликованной в научном журнале в 1861 году, а затем всё чаще и чаще, пока в 1875 году он не появился в исторической работе на английском языке, а в 1879 году добрался до Британской энциклопедии. К началу ХХ века термин распространился настолько широко, что казалось, он существовал всегда и невозможно было представить себе рассказ о средних веках без его упоминания.

Однако к концу века сам термин стал подвергаться переосмыслению, и историки всё больше задавали вопрос, насколько адекватно он отражает историческую реальность. Сторонники этого термина утверждали, что войны между английской и французской монархиями в период между 1337 и 1453 годами объединяет общая характеристика: претензии английских королей на французский престол, основанные на том, что король Эдуард ІІІ является внуком французского короля Филиппа IV и ближайшим родственником мужского пола последних королей угасшей династии Капетингов. Именно эти претензии английские короли пытались сделать реальностью с помощью вооружённой силы, вплоть до того момента, когда утратили все территории на континенте помимо Кале.

Но ситуация становится более сложной при более подробном рассмотрении. Вышеизложенный подход, говорят его критики, слишком зацикливается на династических вопросах, не уделяя требуемого внимания процессам национального развития, превратившим владения обоих монархов в два национальных государства к середине XV века. С другой стороны, эти сто шестнадцать лет с 1337 по 1453 год были неотделимой частью череды войн между королями Англии и Франции, которая началась ещё с момента Нормандского завоевания, когда герцоги Нормандии стали английскими монархами. Хотя Нормандия была ими потеряна — отобрана в ходе войны французскими королями в начале XIII столетия, — но у них оставались владения, унаследованные от матери короля Иоанна, при котором было утеряно родовое владение Вильгельма Завоевателя, от Элеоноры Аквитанской. Именно за условия владения Аквитанией и размер территории, подвластной королю, сидящему в Лондоне, велись войны между всё теми же монархами уже после того, как Нормандией стал управлять король Франции. То есть к 1337 году конфликт между королями по разные стороны Ла-Манша уже имел многолетнюю кровавую историю.

Да, тогда английские короли не замахивались на сам французский королевский престол. Но здесь сразу же можно выдвинуть контраргумент, что и Эдуард ІІІ, когда начал войну в 1337 году, не сразу заявил, что именно он является законным королём Франции. С другой стороны, в 1360 году он же сам отказался от этой позиции в обмен на полный суверенитет над Аквитанией и соседними провинциями Франции, так что можно было бы сказать, что сама эта претензия самим королём рассматривалась скорее как ещё один инструмент, ещё одно оружие для ведения войны против наследственного врага.

Внимательные историки также отмечают, что на втором этапе войны, особенно после 1420 года, претензии английских монархов на французский престол основывались уже не на генеалогическом древе Эдуарда ІІІ, а на мирном договоре в Труа, передававшем трон после смерти французского короля Карла V королю Англии. С другой стороны, и после традиционного года окончания Столетней войны английские короли вовсе не собирались отказываться от своего титула королей Франции. Как мы позже увидим, короли Англии и после 1453 года неоднократно отправлялись в военные походы на континент, рассчитывая (иногда вполне серьёзно, как это делал Генрих VІІІ в XVI столетии) отвоевать причитавшуюся им корону. В последующие века соперничество Англии и Франции распространилось и за пределы Европы (где оно, в общем, и не угасало), в Америку и Азию. Только в момент короткой передышки в войнах с Наполеоном, в 1802 году, король на тот момент уже Соединённого Королевства Великобритании и Ирландии формально отказался от титула короля Франции, и золотые лилии исчезли с его герба, сменённые тоже золотой ирландской арфой на таком же синем фоне.

И всё же, и всё же… Что-то люди подозревали и до историков XIX века. Ещё когда Столетняя война не закончилась, французы начинали осмысливать её, возводя «источник наших несчастий» к закату династии Капетингов. А в середине XVII века один из тогдашних учёных мужей написал «Историю Франции», в которой описывал войну между двумя королевствами, которая началась в 1337 году и велась с перерывами сто шестьдесят лет — то есть до конца XV столетия. Так что при всех оговорках, аргументах и контраргументах всё же есть вероятность, что современный, и вроде бы отчасти дискредитированный, термин мог найти понимание среди людей той эпохи.

А теперь вернёмся туда, в XV столетие, и бросим беглый взгляд на то, как же именно закончилась война. После чего потратим некоторое время на описание событий, показывающих, что всё же она не окончилась окончательно.

После гибели Девы Жанны для англичан во Франции начался постепенный и всё убыстряющийся развал. Французский король Карл VІІ наконец-то сумел собрать вокруг себя помощников, озабоченных прежде всего не собственным обогащением или усилением, а победой над внешним врагом — таких как соратники Жанны коннетабль Артюр де Ришмон или граф Дюнуа. К 1433 году начались активные попытки заключить мир с Бургундией. Их успеху способствовали явные трения между бургундцами и их союзниками-англичанами. В конце концов, для герцога Бургундского не было особой разницы, Генрих ІІ или Карл VІІ сидит на королевском троне в Париже. Вдобавок, Бургундию тоже затронул процесс роста французского национального сознания, и её жители всё сильнее осознавали себя более французами, нежели бургундцами. Смерть Жанны многих приводила к мысли, что англичане используют их для того, чтобы делать за них грязную работу.

Силы Карла VІІ возрастали, и англичане с трудом сдерживали натиск его армий, всё успешнее проникающих даже в Нормандию. В 1435 году в герцогстве вспыхнуло крестьянское восстание, подавленное с огромной жестокостью, но французам удалось захватить порты Дьепп и Арфлёр, с которого начался победоносный поход Генриха V за двадцать лет до того. Герцог Бедфорд, английский регент во Франции, на чьей воле держалась оборона Нормандии и всей английской Франции, умер, и через неделю, 21 сентября 1435 года, герцог Бургундский встретился с Карлом VІІ в Аррасе и подтвердил, что отныне именно его он признаёт законным королём Франции. В апреле 1436 года королю Карлу сдался Париж практически без боя. Без Бедфорда у Англии не было лидера, способного вдохновить свои войска на новые победы.

Англия смогла собрать в 1436 году десятитысячную армию и вернуть большинство потерянных территорий в Нормандии, но Дьепп отбить не удалось. Они ещё одерживали победы, как, например, в декабре 1439 года, когда Джон Толбот решительной атакой разбил французскую армию под Авраншем. Но английские владения во Франции были настолько разорены, что не могли поддерживать ведение войны. На протяжении двух следующих лет французы отвоевали центральное течение Сены, в 1440 году добились успехов в Нормандии и Мэне, а в 1442 году ударили по Гаскони. Тем не менее позиции англичан оставались довольно сильными. Они успели возвести и укрепить сотни замков, каждый из которых французам надо было бы взять по очереди. Не было у французов и талантливых полководцев. Коннетабль де Ришмон был вполне адекватным генералом, но вовсе не вторым дю Гекленом. Кроме того, по мере того, как окончательная победа французов становилась всё более очевидной, в их стане снова вспыхнули разногласия. Французский король и его приближённые получили наглядное подтверждение того, чего можно добиться с помощью сильного централизованного управленческого аппарата, и постановили распространить его власть на все территории, признававшие сувереном французского короля, и в мирное время. Это не понравилось многим французским магнатам, поднявшим мятеж против короля. Коннетабль де Ришмон быстро разбил их армию в 1440 году, но от войны с Англией это отвлекало. В 1441 году во время одного из сражений сам французский король с трудом избежал попадания в плен к англичанам.

В 1443 году англичане совершили своё последнее вторжение во Францию, рассчитывая перенести войну в Бретань и на Луару: четыре с половиной тысячи солдат под командованием Джона Бьюфорта, герцога Сомерсета, английского королевского наместника во Франции, имели с собой даже артиллерию, но всё завершилось полным фиаско. В мае следующего года в городе Тур было заключено перемирие. Карл VІІ использовал его, чтобы провести серьёзную военную реформу. Пятого января 1445 года он издал эдикт об «ордонансовых ротах». Так было положено начало постоянной армии во Франции, более того, это была первая ласточка постоянных армий Нового времени. Эдикт предписывал создание конных рот, состоящих из сотни рыцарских копий, каждое из которых в составе имело шесть бойцов: латника, оруженосца, двух конных лучников, пажа и слугу. Предписывалось, как они будут оплачиваться, кому подчиняться, и кто несёт за них ответственность.

Сначала король создал пятнадцать таких рот, девять тысяч преданных лично ему бойцов. В следующие годы были созданы дополнительные роты. Через три года после эдикта об ордонансовых ротах было создано пехотное ополчение, «свободные лучники». Каждые пятьдесят семейств были обязаны выставлять одного такого бойца. Они до мобилизации, в отличие от ордонансовой кавалерии, продолжали жить в собственных хозяйствах, получили освобождение от земельного налога, и должны были приходить на королевскую службу с собственным оружием. А если были слишком бедны для этого, оружие покупал для них их церковный приход. «Свободные лучники» занимались военным делом каждую неделю, а впоследствии эта система была расширена, включив в себя также арбалетчиков и копейщиков.

Король также особо позаботился о развитии тогдашнего хай-тека — артиллерии. Королевская армия должна была иметь самые последние технологические новшества и наисовременнейшее оборудование. По поручению Карла VІІ развитием артиллерии занялись два брата, Жан и Гаспар Бюро, и в королевскую армию пошёл поток как больших стенобитных бомбард, так и меньших пушек.

Английский король Генрих VІ уже достиг совершеннолетия, но, в отличие от своего отца и дяди, оказался слабым и нерешительным правителем. Он искренне стремился к миру, плохо понимая, что для его противника единственным условием мира может быть полное прекращение его власти над французскими землями. В 1445 году он, желая сдвинуть мирные переговоры с мёртвой точки, согласился с тем, чтобы отдать Карлу VІІ провинцию Мэн. Король уступил уговорам своей жены, французской принцессы Маргариты Анжуйской (племянницы Карла VІІ). Добиться желанной цели не удалось, и этот шаг ослабил его дипломатические позиции и деморализовал его армию. Некоторые английские военачальники просто не могли поверить, что их монарх мог пойти на такое (слова Шекспира, приведенные ранее в главе о Генрихе VІ, вполне адекватно отражают их полное ошеломление): Мэн был ключевым предпольем, жизненно необходимым для обороны Нормандии. Английский парламент всё чаще отказывался голосовать за военные налоги — зачем, если уже ясно, что война проиграна и сам монарх сдаёт свои владения врагу без боя. А французский король к 1449 году был готов возобновить войну.

Повод к ней дали сами англичане, когда их шеститысячный отряд захватил город Фужер в герцогстве Бретань. Королевское правительство в Лондоне сочло, что для обороны Нормандии необходим контроль над этой позицией, и к тому же таким образом оно планировало усилить своё влияние в Бретани. В ответ французский король 31 июля 1449 года объявил войну, но даже не дожидаясь объявления войны несколько городов в Нормандии открыло свои ворота перед французской армией.

Двадцатитысячная армия французов и бретонцев вторглась в Нормандию. Английская цепь командования посыпалась, не было единого управления обороной. Двадцать гарнизонов сдались без боя. В октябре 1449 года французская армия подошла к столице герцогства Руану. Англичане поначалу упорно оборонялись, но жители города выказывали столь профранцузские настроения, что герцог Сомерсет 29 октября 1449 года сдал город королю Карлу VІІ на условиях свободного выхода английского гарнизона. 20 ноября 1449 года французский король триумфально вступил в Руан, потерянный при его отце больше тридцати лет назад.

Зимой 1450 года английское правительство сумело собрать четырёх— или пятитысячную армию для продолжения войны в Нормандии. В марте 1450 года она высадилась на южном берегу Ла-Манша в Шербуре, возглавляемая сэром Томасом Кирьелом. К ней присоединилась английская армия в Нормандии под командованием сэра Мэтью Гау. Её целью была французская армия коннетабля де Ришмона, осаждавшая Кан. 15 апреля 1450 года англичане разбили лагерь возле деревни Форминьи. Зная, что недалеко находится слегка меньший по численности отряд графа Жана де Клермона. Англичане заняли оборонительную позицию, развёрнутую в направлении, откуда они ждали де Клермона. Когда французы появились, завязалась схватка, в которой две французские пушки нанесли серьёзные потери англичанам, но были ими захвачены в ходе контратаки. Если бы Кирьел ударил на Клермона всеми силами, у него был шанс на победу, но он поосторожничал. Битва затянулась, и на помощь графу подошла армия коннетабля де Ришмона. Отряд из шести сотен конных латников ударил в тыл английской пехоте, уже дезорганизованной в ходе битвы. Зажатые с двух сторон, англичане не выдержали и побежали. Погибло 3774 бойца английской армии, у французов полегло около сотни. Поражения при Креси, Пуатье и Азенкуре были отмщены.

С уничтожением последней английской армии всё, что оставалось французам — это планомерное взятие замков и городдов, всё ещё занятых английскими гарнизонами. Когда 1 июля 1450 года французское пушечное ядро влетело в окно комнаты герцога Сомерсета в Кане, он сдал город. Через три недели пал Фалез, 2 августа 1450 года — Домфрон, а последняя английская твердыня в Нормандии — Шербур — сдалась 12 августа 1450 года, ровно через год после начала военных действий французами.

Неожиданная лёгкость победы в Нормандии убедила Карла VІІ, что можно будет столь же легко вернуть и Аквитанию. Граф де Фуа, пока шла война в Нормандии, имея в своей армии семь пушек-кульверин, захватил земли вокруг Байонны. Осенью 1450 года на юг подошла королевская артиллерия, и французы смогли взять Бержерак. В мае 1451 года семитысячная армия графа Дюнуа осадила Бордо, блокированный с моря французским, бретонским и кастильским флотами. Бург и Блэй, ключевые крепости вокруг Бордо, сдались без боя, а Фронсак — после тяжёлой бомбардировки. Отрезанный со всех сторон от возможной помощи, Бордо сдался 29 июня 1451 года, а 22 августа того же года капитулировала Байонна. Английская экспедиция, предназначенная для помощи Бордо, так и не успела покинуть берега Англии.

Тем не менее, многие жители Аквитании, привыкшие за триста лет к жизни под английским монархом, продолжали хранить верность Генриху VІ. В 1452 году, пока французский король держал все свои силы в Нормандии, ожидая английской попытки её отвоевать, английская пятитысячная экспедиция прибыла на кораблях к Бордо. В октябре 1452 года город открыл ворота «старой власти», которую представлял Джон Толбот, граф Шрусбери. Поток подкреплений довёл размер его армии до семи тысяч, но их дисциплина очень сильно проигрывала новой французской армии Карла VІІ. В июне 1453 года французы тремя колоннами приближались к Бордо, и Толбот решил ударить по одной из них около города Кастильона, который она осаждала. Французами командовал их генерал от артиллерии Жан Бюро, и он решил уклониться от полевого сражения, полагаясь на силу укреплений собственного осадного лагеря.

Семнадцатого июля 1453 года Толбот решил прорвать линию французских укреплений, но английская атака была расстреляна французскими пушками. Сам Толбот погиб в бою, и его армия была уничтожена. Бордо держался ещё три месяца, блокированный с суши и моря, но в Англии махнули на него рукой, и 19 октября 1453 года он сдался.

Хотя традиционно считается, что битва при Кастильоне означает окончание Столетней войны, но никакого мирного договора между воюющими сторонами подписано не было, и английские амбиции в отношении Франции никуда не делись. Однако в течение следующих двух десятилетий пришёл черед англичан заняться увлекательной забавой под названием «гражданская война». Это именно та война, которую в русскоязычных книгах называют «Войной Алой и Белой Розы», а в англоязычной — «Войной Роз» (если кому любопытно, то по-французски «Войной Двух Роз»). Как и «Столетняя война», это тоже кабинетный термин последующих веков, и тоже подверженный спорам о том, была ли это одна война или несколько, когда именно она началась, и когда закончилась, и так далее. Но это не тема для обсуждения в этой книге, посвящённой Столетней войне. Короче говоря, нерешительный и всё более скатывавшийся в бездну безумия король Генрих VІ не смог удержать свою корону, был свергнут, и на трон взошёл другой потомок Эдуарда ІІІ молодой и энергичный герцог Йоркский под именем Эдуарда ІV, первый король из так называемой Йоркской династии, в отличие от династии Ланкастеров, от Генриха ІV до Генриха VІ. Надо сказать, что представители обеих династий продолжали считать себя всё теми же Плантагенетами, правившими Англией с середины XII столетия.

К концу 1460-х годов Эдуард ІV достаточно укрепился на престоле, занятом в начале десятилетия, чтобы вернуться к ожидаемой от английского короля войне с Францией. В 1468 году он получил одобрение от парламента на введение налога для этой войны. То, что в тот раз с войной не получилось, серьёзно добавило к постепенно растущему недовольству королём («разбазаренные деньги налогоплательщиков»).

Это недовольство нашло источник внешней подпитки на противоположной стороне Ла-Манша. Там уже правил не Карл VІІ, а новый король, взошедший на престол одновременно с Эдуардом ІV. В этой книге уже упоминался роман Вальтера Скотта «Квентин Дорвард». В нём даётся достаточно развёрнутая характеристика этого монарха, которую стоит процитировать:

В ту эпоху, как будто для того, чтобы спасти прекрасную Францию от грозивших ей со всех сторон бед, на шаткий престол ее взошел Людовик XI, который, несмотря на свои отталкивающие личные качества, сумел понять и до некоторой степени пресечь и парализовать зло своего времени. Так иные яды, как говорится в старинных медицинских книгах, могут обезвреживать друг друга.

Людовик XI поддержал партию Ланкастеров, одним из вождей которой была его двоюродная сестра, жена свергнутого Генриха VІ, королева Маргарита Анжуйская. С помощью французских денег и используя Францию как собственный тыл, Ланкастерам удалось в 1470 году вернуть на английский престол слабоумного короля Генриха. Эдуард ІV бежал из Англии. По-английски говорят в этом случае «улетел». Да, он улетел, но обещал вернуться.

Поэтому после того, как в 1471 году Эдуард ІV с триумфом возвратил себе корону, в процессе практически истребив всю партию Ланкастеров (не до конца, о чём придётся пожалеть его младшему брату Ричарду, герцогу Глостеру), можно было вернуться к прерванной подготовке к войне с Францией, тем более что был повод — французская поддержка узурпатора. Уже в апреле 1472 года отряд английских лучников был послан герцогу Бретонскому Франсуа, по его просьбе, и с ним же было подписано соглашение о том, что весной следующего года начнётся английское вторжение. Хотя в марте 1473 года Эдуард подписал перемирие с Людовиком, но подготовку к войне не оставил. Парламент дал ему деньги на войну и в 1472 году, и в следующем. А ещё через год он заключил союз с Карлом Смелым, герцогом Бургундским, направленный против Людовика ХІ.

В июле 1475 года одиннадцатитысячная английская армия во главе со своим королём наконец пересекла пролив, разделяющий две страны, и высадилась в Кале. Новая война с французами была весьма популярна в Англии. Однако Франция на этот момент была гораздо сильнее, чем раньше. Поэтому король Эдуард решил, что если военная победа выглядит негарантированной (тем более что герцог Бургундский не то чтобы спешил ему на помощь), можно одержать победу экономическую.

Французский король, несмотря на то, что его армия была гораздо сильнее, чем у его предшественников, тоже не горел желанием вступить в бой — для французов победа тоже была вовсе не гарантирована. Он увидел возможность предотвратить войну, использовав, так сказать, не булат, а злато. Снова вернёмся к тому, что писал о короле Вальтер Скотт:

Прирожденная скупость Людовика не мешала ему, однако, быть щедрым до расточительности, когда дело шло о том, чтобы подкупить какого-нибудь фаворита или министра враждебного ему государя и этим предотвратить грозившее ему нападение или разрушить подготовляемый против него союз. Он любил чувственные наслаждения и всякие развлечения, но даже самые сильные его страсти — женщины и охота — не могли отвлечь его от строгого исполнения взятых им на себя обязанностей — от управления государством. Он был тонким знатоком человеческой природы, потому что никогда не чуждался частной жизни людей, к какому бы слою общества они ни принадлежали. И хотя он был высокомерен и заносчив, однако не признавал произвольного деления общества на высших и низших, чем вызывал глубокое возмущение знати, и не колеблясь доверял самые высокие посты людям, которых выбирал из самых низших слоев общества; правда, людей он умел выбирать и редко ошибался.

Надо сказать, что шансы победить в бою, наверное, были выше у Людовика. Очевидец (французский дипломат Филипп де Комин) написал об английской армии:

Я не преувеличу, если скажу, что люди Эдуарда производили впечатление весьма неопытных и непривычных к военной службе, поскольку они ехали такими нестройными рядами.

Неудивительно, ведь одним из аргументов в английском парламенте в пользу войны было то, что в армию пойдут всякие отбросы общества, и это поможет снизить уровень преступности в стране. Когда английская армия подошла к Амьену и заняла его, ворота города остались открыты, и солдаты обеих армий, как англичане, так и французы, принялись устраивать соревнования между собой: рыцарские турниры и стрельбу из лука. Эдуард послал письма королю Франции, в которых он потребовал возвратить земли Плантагенетов во Франции, но затем снизил свои требования до семидесяти пяти тысяч крон (пятнадцати тысяч фунтов) сразу, и ежегодной выплаты пятидесяти тысяч крон (десяти тысяч фунтов).

Как бы то ни было, 29 августа 1475 года два короля встретились на специально построенном мосте через реку Сомму возле городка Пикиньи (где проходили переговоры их представителей) вблизи Амьена и заключили соглашение о семилетнем мире и беспошлинной торговле между их королевствами и о выплате вышеуказанных сумм английскому королю (их должны были выплачивать ежегодно в два транша: на Пасху, и на День Святого Архангела Михаила, 29 сентября).

Эдуард, родившийся в Нормандии и свободно владевший французским языком, быстро нашёл общий язык с Людовиком. После выплаты первого транша французы устроили пир для всего множества гостей, такой, что потом говорили, что английская армия во Франции не выпила и капли воды, имея в своём распоряжении столько вина. Вдоль улиц стояли длинные столы, прогибающиеся под тяжестью винных бочек. Де Комин писал:

У обоих столов король посадил пять или шесть своих товарищей, упитанных и прилизанных дворян, чтобы приветствовать любого англичанина, который хотел бы поднять бокал вина. Девять или десять кабаков были щедро снабжены всем, чего они желали, куда можно было обратиться без всякой необходимости оплаты, по приказу короля Франции, который оплатил всю стоимость увеселения, продолжавшегося в течение четырёх дней.

Сам король Эдуард — тоже большой любитель разнообразных, не требовавших большого интеллекта развлечений — был настолько пристыжен поведением своих солдат, что приказал многих мертвецки пьяных выбросить за стены города. Король Людовик также организовал армию социально безответственных женщин для увеселения солдат противника, что многим из них нанесло урон не менее серьёзный, чем военные действия — заболеваниями, связанными с Венерой, богиней любви.

Людовик ХІ всячески стремился ослабить влияние герцога Бургундского, и ему был необходим мир с Англией. Поэтому он не скупился на роскошные подарки английской аристократии. Позже он говороил, что изгнал англичан из Франции с большей лёгкостью, чем его отец, ибо тому пришлось выгонять их армией, а Людовик управился отправив их восвояси с помощью оленины и доброго французского вина.

Договор был выгоден и Эдуарду. Он обеспечил ему независимый и значительный поток финансовых средств, что сделало возможным гораздо реже прибегать к услугам парламента для введения налогов. С другой стороны, фактически сдав французами английские претензии на утраченные территории, он нанёс удар репутации новой династии («что те, что эти — тоже легли под французов!»). Многие английские аристократы открыто сожалели, что лишились возможности заработать себе воинскую славу на поле брани. То, что Эдуард не решился на сражение с армией Людовика, многие расценили как констатацию факта военного превосходства французов над английской армией.

Эдуард быстро смог подавить недовольство мирным договором, который оказался непопулярен и среди английского простонародья. Вскоре экономические выгоды от договора в виде более низких акцизов на импорт и, соответственно, более низких цен, привели к тому, что большинство подданных смирилось с ним. Однако буквально за несколько месяцев до смерти Эдуарда ІV Людовик XI расторг этот договор.

После смерти Эдуарда ІV в апреле 1483 года на престол должен был взойти его сын, Эдуард V. Но прежде чем новый монарх был коронован, власть захватил брат покойного короля, герцог Глостер, воцарившийся под именем Ричарда ІІІ. Свои действия — помимо жажды власти, разумеется — он обосновал тем, что брак его старшего брата с Елизаветой Вудвил был недействительным и, соответственно, дети от этого брака были незаконными. Несостоявшийся Эдуард V вместе со своим младшим братом Ричардом, герцогом Йоркским, были быстро упрятаны в лондонский королевский замок Тауэр, и после о них не было ни слуху ни духу. Они просто исчезли, испарились.

Ричард ІІІ заработал весьма неважную репутацию, не в последнюю очередь из-за того, как он описан ещё в одной исторической пьесе Шекспира, называющейся, как можно догадаться, «Ричард ІІІ». В последние годы появилось достаточно много ревизионистских исторических работ о короле Ричарде, вызванных тем, что был найден его скелет и торжественно, с королевскими почестями, перепогребён в марте 2015 года в кафедральном соборе города Лестера. Поскольку главное обвинение против Ричарда ІІІ — узурпация короны и убийство юного короля и его младшего брата, защитники Ричарда часто утверждают, что он был в своём праве, поскольку брак его старшего брата действительно не был законным, и поэтому Эдуард V не мог быть легитимным королём. Поскольку парламент своим решением подтвердил незаконность брака Эдуарда ІV и тем самым лишил права престолонаследия его детей, у Ричарда не было никаких причин опасаться своего племянника, а вот у настоящего узурпатора — Генриха Тюдора они как раз были, и не он ли сам приказал зарезать несчастных принцев? Что до Шекспира, то тот просто выполнял задание, поставленное перед ним династией Тюдоров, по чёрной пропаганде и очернению светлого образа невинно убиенного законного монарха Ричарда ІІІ.

Начнём с брака. Когда Эдуард ІV взошёл на престол в 1461 году, ему было всего лишь девятнадцать лет, и он не был женат. Разумеется, он сразу же стал самым завидным женихом в королевстве, и многие аристократы стали строить виды на то, чтобы породниться со своим монархом. Один из влиятельнейших среди них — Ричард Невилл, граф Уорик, прозванный за свою роль в Войне Роз «Делатель королей», имел собственные планы относительно матримониальной ситуации молодого короля: он хотел, организовав его брак с сестрой французского короля Людовика ХІ, закрепить союз с Францией. Уорик считал, что он определяет внешнюю политику Англии, и что она должна быть именно такой. Но в 1464 году Эдуард буквально ошеломил весь высший свет Англии, да и не только её. Он взял в жёны — явно по любви, что бы ни пели о том, что такого «не может ни один, ни один король» — вдову рыцаря, погибшего в войне по другую сторону фронта, Елизавету Вудвилл. Причём об этом стало известно только спустя какое-то время после тайного венчания короля.

Новая королева не собиралась располагать к себе высший свет. Она была высокомерна и откровенно манипулировала супругом, вынудив его приблизить ко двору её обширный и небогатый, а потому жадный клан. Родственники королевы нажили себе достаточно врагов, чтобы никто не заступился за них, когда герцог Глостер арестовал верхушку клана и вскоре обеспечил их казнь по обвинению в государственной измене (надо сказать, что нет особых сомнений, что Вудвиллы сделали бы то же самое с ним, так что Ричард просто успел раньше).

А вскоре пошёл слух, быстро озвученный самим герцогом Глостером, что прежде чем его старший брат венчался с Елизаветой Вудвилл, он уже обещал взять в жёны Элеанору Толбот — дочь знаменитого военачальника Джона Толбота, графа Шрусбери, рассказом о гибели которого заканчивался предыдущий раздел. Если он сделал такое обещание, то не мог вступить в брак с Елизаветой, следовательно, брак этот был недействителен, а дети, родившиеся в нём — внебрачные и не имеют права на наследование, в том числе трона. Правда, надо сказать, что поначалу Глостер — или его окружение — также озвучивали предположения, что сам Эдуард ІV был незаконным сыном герцога Йоркского (ходили слухи, что его маменька согрешила с лучником из охраны; действительно, красавец Эдуард не был особо похож ни на своего отца, ни на младшего брата; с другой стороны, старый герцог очень хорошо к нему относился и совершенно точно считал его своим сыном). Но эта линия идеологического обеспечения захвата власти вскоре была отброшена в пользу атаки на законность брака покойного короля.

Если действительно король делал брачное предложение дочери графа Шрусбери, то с точки зрения тогдашнего церковного права это было равноценно заключённому браку (если кто из читателей когда-либо венчался в церкви или присутствовал на венчании, то может помнить стандартный вопрос священника к молодым: «Не обещахся ли еси иной невесте?» — на который правильным ответом должно быть: «Имам, честный отче. Не обещахся»; это именно об этом же). То, что сама леди Элеанора была давно мертва и не могла ни подтвердить, ни опровергнуть обвинение, скорее работало на руку Ричарду. С другой стороны, уже при следующей династии, например, в «Истории Ричарда ІІІ» пера Томаса Мора (того самого, кому принадлежит также и «Утопия», которую когда-то в школах изучали как одно из первых предсказаний о коммунистическом обществе) была сделана попытка стереть имя леди Элеаноры из истории, заменив на явно вымышленный персонаж, чтобы затем показать очевидную лживость «кровавого узурпатора и тирана» Ричарда ІІІ. В общем, стопроцентной уверенности нет ни в том, что Эдуард ІV имел право жениться на своей королеве, ни в обратном.

Судьба Эдуарда V (оставшегося на страницах истории английским королём, проведшим самое короткое время на троне — два месяца и семнадцать дней; по грустной иронии судьбы, его коронация была назначена на 24 июня 1483 года, но 25 июня парламент постановил, что он не имеет права быть королём, а 26 июня королём стал его любящий дядя) остаётся предметом споров между историками и вообще между сторонниками и противниками Ричарда ІІІ. Сторонники Ричарда утверждают, что хотя об Эдуарде и его брате действительно ничего не известно из исторических документов после осени 1483 года, но рассказ об исповеди якобы их убийцы, приведенный в уже упомянутой работе Томаса Мора, является пропагандистским вымыслом. Два подростка были всенародно ославлены незаконнорожденными, а потому не представляли никакой опасности для нового короля. Более того, вдова Эдуарда ІV передала под опеку Ричарда ІІІ двоих своих дочерей в следующем году. Могла ли она сделать такое, если бы верила слухам об убийстве Ричардом её сыновей? И вообще, слухи о смерти принцев распространялись участниками мятежа против нового короля, как раз разгоревшегося в октябре 1483 года.

Что же отвечают историки, не чересчур любвеобильные по отношению к Ричарду ІІІ? Что, то, что парламент объявил принцев незаконнорожденными, не устраняло опасности для Ричарда. Ведь парламент как объявил, так мог и отменить своё решение (частью неписанной английской, а теперь британской конституции является обычай, что никакое решение парламента не может связать в принятии решений будущие парламенты). Более того, как читатели могут помнить из главы четвёртой, все ранее свергнутые короли (Эдуард ІІ, Ричард ІІ, Генрих VІ) были убиты (хотя в случае с Эдуардом ІІ есть определённые вопросы). Именно потому, что против Ричарда ІІІ так рано начались восстания, ему было бы логично устранить эту угрозу. Что до очернения репутации, то разве сторонники Ричарда не говорили, что его горб был вымыслом, созданным его врагами специально для того, чтобы подчеркнуть его инакость и ущербность? А скелет, найденный в Лейстере, имел позвоночник, искривлённый очень сильным сколиозом, так что никакого очернения, исключительно следование фактам.

С другой стороны, убийство детей было абсолютно за гранью допустимого (именно поэтому у Ричарда и закрепилась такая репутация). И это, говорят сторонники Ричарда ІІІ, было абсолютно не в его характере. Более того, семнадцать его племянников и племянниц оставались живы и здоровы до самого конца его царствования, и это именно узурпатор Генри Тюдор потратил своё царствование на то, чтобы максимально зачистить генеалогическое древо Йорков, и это ему как раз было в высшей степени выгодно избавить себя от ещё двоих йоркистских претендентов на престол. Возможность организовать убийство принцев мог и вожак мятежа 1483 года Генри Стаффорд, герцог Бэкингем в период, когда он был ещё союзником Ричарда (что объяснило бы, откуда появились в лагере мятежников слухи об их смерти). Наконец, принцы могли умереть от болезни (но в этом случае непонятно, почему их смерть осталась в тайне).

В 1674 году в Тауэре были найдены два скелета, которые приняли за скелеты принцев, и перезахоронили в Вестминстерском Аббатстве в центре Лондона. В 1993 году было проведено исследование этих останков, которое показало, что возраст при смерти приблизительно соответствует возрасту пропавших принцев, но определённо принадлежность этих останков так и не была установлена.

Но мы что-то надолго упустили из вида Францию, которая, как уже говорилось, охотно поддержала попытку свергнуть короля Эдуарда ІV, чтобы защитить себя от возможной атаки со стороны этого, одного из лучших полководцев в английской истории (он ни разу не потерпел поражения на поле боя). Король Ричард тоже был опытным и успешным полководцем, и его также стоило опасаться, особенно учитывая, что незадолго до начала его правления французский король отказался исполнять договор, заключённый в Пикиньи в 1475 году. Так что неудивительно, что именно из французского Арфлёра и при поддержке нового французского короля Карла VІІІ отправился добывать королевскую корону последняя надежда всех противников Ричарда ІІІ Генрих Тюдор, имевший весьма слабые основания претендовать на королевский престол (описывать их слишком долго, да и особой роли они не играют; достаточно сказать, что это было лучшее из того, что оставалось в арсенале у партии Ланкастеров после жёсткого прореживания её рядов в ходе проигранной Ланкастерами войны). Покойный Генрих VІ приходился ему дядей — королева Екатерина Французская после смерти своего мужа, победителя при Азенкуре, достаточно скандально вышла замуж за молодого пажа из Уэльса — деда Генриха Тюдора.

В сражении при Босуорте 22 августа 1485 года армия Генриха при поддержке перешедшей в ходе битвы на его сторону части союзников Ричарда ІІІ одержала победу. Ричард был убит, поскакав в самоубийственную атаку на самого Генриха, который там же, на поле битвы, возложил на себя королевскую корону (правда, официальная коронация состоялась в конце октября 1485 года в Вестминстерском Аббатстве). Казалось бы, Война Алой и Белой Розы завершилась. Новый король Генрих VІІ взял в жёны дочь Эдуарда ІV Елизавету, сестру «принцев из Тауэра», и объединил в эмблеме новой династии эмблемы обеих враждующих партий: «роза Тюдоров» (геральдический термин) имеет как красные, так и белые лепестки.

Но до конца столетия произошло две попытки ещё раз отобрать корону у правящего монарха, причём официально во главе стояли два молодых человека, которых отдельные историки считают спасшимися из Тауэра Эдуардом V и его братом Ричардом, герцогом Йоркским. Официальная история повторяет правительственную линию Тюдоров, что это были самозванцы Ламберт Симнел и Перкин Ворбек, причём последний даже не был англичанином, а фламандцем из города Турнэ. Надо сказать, что сам Симнел не утверждал, что он король Эдуард V, а называл себя именем двоюродного брата Эдуарда, графа Уорика. Но реальный граф Уорик, сын герцога Кларенса, брата Эдуарда ІV и Ричарда ІІІ, сидел в камере того же Тауэра у нового короля. Тем не менее, вдова Эдуарда ІV была явно замешана в попытке свергнуть Генриха VІІ. Учитывая, что её дочь уже была королевой, единственным разумным объяснением, с точки зрения сторонников теории чудесного спасения «принцев из Тауэра» может быть лишь то, что она с большей охотой предпочитала бы видеть на престоле собственного сына, как правящего короля.

Эта попытка, состоявшаяся в 1487 году, была для Генриха VІІ наиболее опасной. Её профинансировала сестра Ричарда ІІІ Маргарита, герцогиня Бургундская. Она же наняла сильный отряд немецких ландскнехтов как ядро армии нового претендента. Первой остановкой на его пути была Ирландия, где в мае 1487 года в её столице Дублине он был коронован как Эдуард VІ. Усилив своих ландскнехтов ирландским ополчением, «Эдуард VІ» высадился на северо-западе Англии, но его армия была наголову разбита у Стока в следующем месяце. Именно это сражение, а не Босуорт, было последней битвой Войны Алой и Белой Розы. В ней английские лучники ещё раз показали, на что способны, расстреляв вооружённых новомодными длинными пиками немцев. Генрих VІІ помиловал неудачливого претендента и отправил его работать на королевскую кухню, где он дожил до старости. Королева Елизавета, жена Генриха, никогда не признавала, что это её брат или кузен. Впрочем, это вполне могла быть цена, заплаченная ею за милосердие королевского правосудия.

В следующем году начался очередной кризис в отношениях с Францией. Герцог Бретани Франциск ІІ обратился за помощью к Генриху VІІ, чтобы противодействовать всё возрастающему давлению со стороны французского короля Карла VІІІ на независимое положение его герцогства. Генрих послал герцогу на помощь небольшие силы: официально добровольцев, так как не хотел портить отношений ни с герцогом, ни с королём, так как во время своего изгнания пользовался гостеприимством и в Бретани, и в Париже. Но когда герцог потерпел поражение в войне с Карлом VІІІ и вскоре умер, оставив Бретань своей двенадцатилетней дочери Анне, Генрих стал готовить вторжение.

В январе 1489 года английский парламент проголосовал за субсидию своему королю для войны во Франции. Генрих VІІ также искал помощи союзников — монархов Кастилии и Арагона, а также императора Священной Римской Империи Максимилиана. В феврале 1489 года был заключён договор с Бретанью о том, что герцогству на помощь придёт шесть тысяч английских солдат на деньги герцогини. Бретань также обязалась помочь Генриху, если он решит добиваться своих прав на французский престол. Союз с Максимилианом был закреплён посылкой английской армии против взбунтовавшихся против императора фламандских городов, которая одержала победу под Диксмуде в июне 1489 года, а с Арагоном и Кастилией — обещанием выдать замуж за первенца Генриха VІІ принца Артура дочь королевы Кастилии Изабеллы и короля Арагона Фердинанда Екатерину (позже первой жены из шести английского короля Генриха VІІІ). Английская армия высадилась в Бретани, в течение двух лет шли стычки как в водах Ла-Манша, так и на побережье, но в марте 1491 года французская армия захватила столицу герцогства Нант. Ещё одна английская экспедиция в июле того же года окончилась неудачей, а 6 декабря вопрос о независимости Бретани был решён окончательно: французский король Карл VІІІ приобрёл себе герцогство в качестве приданого своей молодой жены герцогини Анны. Итогом всех этих хлопот стали для Генриха VІІ потраченные даром сто двадцать четыре тысячи фунтов. Но в следующем году король лично возглавил экспедицию во Францию. Она, правда, продлилась недолго, с октября 1492 года по начало ноября, и закончилась получением весьма значительной суммы денег от французского монарха по договору, заключённому 3 ноября того же года. Карл VІІІ также назначил пенсии восьми ближайшим советникам Генриха VІІ.

Именно во время этих событий на арене появился новый претендент на престол, сначала поддержаный Карлом VІІІ, которого французский король пообещал изгнать из своих владений. Он сначала назвался графом Уориком, затем внебрачным сыном Ричарда ІІІ, и наконец Ричардом, герцогом Йоркским, вторым из «принцев из Тауэра». Его принимали коронованные особы Европы, герцогиня Бургундская Маргарита объявила, что это действительно сын её брата Эдуарда Ричард. Император Максимилиан, отношения которого с Генрихом серьёзно ухудшились, взял на себя поддержку «принца Ричарда». Новый претендент, как и предшествующий, высадился в Ирландии, где в октябре 1494 года его короновали как короля Ричарда ІV. Король Шотландии Иаков ІV признал его законным королём Англии и выдал за него замуж свою двоюродную сестру. В 1495 году в Ирландию прибыл вооружённый отряд, присланный императором Максимилианом. На следующий год шотландский король вторгся в Англию, поддерживая «Ричарда ІV». Впрочем, претендент быстро разочаровался, увидев, что надежды на восстание против Генриха VІІ не сбылись. Иаков ІV прекратил войну, а Генрих, готовившийся нанести ответный удар, не смог этого сделать, так как восстание против его власти таки вспыхнуло, но на другом конце страны, в Корнуолле. Оно началось в мае 1497 года, и армия восставших дошла через всю страну до Лондона, где 17 июня 1497 года была разбита королевскими войсками. «Ричард ІV» с опозданием решил присоединиться к восставшим, и в сентябре высадился в Англии. С восьмитысячной армией он подошёл к городу Эксетер, но взять его не смог, и армия его разбежалась. Неудачливый претендент сдался под обещание пощадить его жизнь. Генрих, осознав, что восстание было вызвано высокими налогами, быстро заключил мир с Шотландией и отменил несобранную в 1497 году часть налогов.

Претендент не был казнён сразу после сдачи. Но его подвергли жёсткому, даже жестокому допросу и пыткам, после чего он заявил, что на самом деле он фламандец по имени Перкин Уорбек, сын ремесленника из Турнэ, который даже не говорил по-английски, но был обучен языку заговорщиками против Генриха, которые и подстрекнули его выдать себя за Ричарда, герцога Йоркского. Его с позором выставили на всеобщее обозрение в Лондоне, после чего посадили в тюрьму, а в 1499 году вместе с настоящим графом Уориком обвинили в государственной измене и заговоре и казнили.

Большинство историков считает Ламберта Симнела и Перкина Уорбека самозванцами, используемыми аристократическими противниками Генриха Тюдора для достижения своих политических целей. Тем не менее существуют определённые сомнения и нестыковки, которые позволяют незначительному, возможно эксцентричному, меньшинству считать, что оба претендента, или по крайней мере второй из них, действительно были спасшимися племянниками Ричарда ІІІ. Как обычно бывает с загадками полутысячелетней давности, на все сто процентов истину мы никогда не узнаем.

Когда на английский трон сел молодой Генрих VІІІ, он продолжал ощущать непрочность своей новой династии. По старым добрым средневековым меркам, легитимность монарха и то, что он правит по воле Господа, легче всего доказывается победой на поле брани. Объект для такой победы был под рукой, на другом берегу Ла-Манша. На третий год своего правления, в 1512 году, Генрих отправил разведывательную экспедицию, которую возглавил Томас Грей, маркиз Дорсет, к берегам Аквитании. Вспомним, ещё менее чем шестьдесят лет назад это были владения английского короля. Когда эта экспедиция потерпела бесславную неудачу (не в последнюю очередь из-за отказа помочь ей со стороны тестя Генриха, короля Арагона Фердинанда: тот долго уговаривал Дорсета вместо атаки на Францию напасть на королевство Наварру, и когда у экспедиции иссякли припасы, её солдаты и матросы взбунтовались и вернулись в Англию), на следующий год за дело принялся сам король, высадившись с двадцатипятитысячной армией в Кале и приступив, в союзе с императором Священной Римской Империи Максимилианом, к войне против короля Франции Людовика ХІІ.

Основные сражения этой короткой войны проистекли из попыток защитить обозы по снабжению армий. 27 июня 1513 года английский обоз вышел из Кале в направлении лагеря армии Генриха VІІІ в Теруане. Возле Ардра, на границе с Францией, он был атакован французским отрядом, поджидавшим в засаде свою добычу. Английская кавалерия пыталась защитить обоз, несмотря на то, что уступала в числе французам. Английские лучники защищались, прикрытые телегами обоза, пока у них не вышли все стрелы. После этого англичане с серьёзными потерями отошли, потеряв весь обоз.

Англичанам удалось сравнять счёт через полтора месяца, 16 августа 1513 года. Французская армия рассчитывала снять блокаду с осаждённого Теруана, но оказалась втянутой в сражение. Попав под обстрел из пушек, и опасаясь обхода английской конницей с тыла, французские рыцари отступили настолько быстро, что эта относительно небольшая стычка получила название «битвы шпор». С французской стороны звучало оправдание, что это была воинская хитрость, чтобы заманить противника в засаду, но никакой засады не получилось.

Пока король Генрих воевал на континенте, шотландский король Иаков ІV, вспомнив о «Старинном Альянсе» с Францией, через шесть дней после «Битвы шпор» пересёк английскую границу во главе тридцатитысячной армии. Шотландцев встретила несколько меньшая английская армия под командованием Томаса Ховарда, графа Суррей. В сражении под Флодденом 9 сентября 1513 года шотландцы были наголову разбиты, и сам король, женатый на сестре Генриха VІІІ (поэтому менее чем через сто лет шотландский король смог осуществить своё династическое право на английскую корону), погиб в схватке.

Это был оглушительный успех, прекративший угрозу со стороны Шотландии на следующие тридцать лет, но одержанный не Генрихом и не против наиболее славного противника. Англичанам удалось взять Теруан и другой французский город, Турнэ, но дальше война затянулась без особых успехов. У французов дела пошли неважно на итальянском фронте, и вскоре король Людовик заключил с королём Генрихом мир, скреплённый браком французского короля с пятнадцатилетней принцессой Марией, ослепительно красивой и энергичной сестрой Генриха VІІІ. К сожалению, на новый 1515 год пятидесятидвухлетний (и уже выказывавший признаки старческого слабоумия) король умер. Злые языки говорили, не вынеся трёх месяцев супружеских утех в своём третьем браке с молодой королевой.

Война 1512–1514 годов стоила казне Генриха VІІІ миллион фунтов — десятикратно превысив годовой доход королевства. Поэтому на какое-то время во внешней политике победу одержала «партия мира» королевского министра кардинала Вулсли. В 1518 году во многом благодаря его усилиям в Лондоне был подписан «всеобщий мир» между основными великими державами Западной Европы и двумя десятками государств «второй лиги» (и Англия возвратила захваченное несколько лет назад Турнэ). Новый император Карл V — племянник жены Генриха Екатерины Арагонской — принял приглашение посетить Лондон для переговоров в мае 1520 года. А через месяц произошло событие, надолго оставшееся в памяти людей.

Хотя завоевать Францию у Генриха не получилось, но зато в истории осталась память об одном из наиболее сногсшибательных спектаклей в истории, сочетавшем театральное представление с дипломатией. Двадцатидевятилетний король Англии решил продемонстрировать свою власть и богатство всему миру, и молодой французский король Франциск І, естественно, не мог уступить ни в чём. Возле Ардра, на границе между английским Кале и Францией, сошлись между 7 июня и 24 июня 1520 года для демонстрации собственной важности, вкуса и материальных возможностей элиты обеих стран. Практически вся английская знать была перенесена в Кале — пять тысяч рыцарей, баронов, графов и герцогов, вместе с высшими князьями церкви. С французской стороны прибыло ещё большее количество аристократии. На границе вырос целый город из роскошно расшитых шатров, и вся эта встреча на высшем уровне осталась в истории как «Златотканное Поле». Шесть тысяч ремесленников из Англии трудились над тем, чтобы превратить небольшой замок Гин и его окрестности в декорации волшебной сказки.

В день встречи двух самодержцев на рассвете прозвучал громкий удар гонга, и два короля на своих скакунах понеслись навстречу друг другу во весь опор. В самый последний момент перед, казалось бы, неизбежным столкновением они осадили коней, соскочили из сёдел, обнялись и пошли рука об руку к изумительной красоты шатру. О политике не говорили — было незачем, да и вообще всё это затевалось не для скучных государственных дел.

В знак вечной своей дружбы Генрих и Франциск закатывали пиры, охотились, и даже боролись друг с другом (Генрих в молодости был весьма атлетическим и спортивным юношей, а вовсе не разжиревшей развалиной, известной нам по большинству портретов), дарили друг другу страшно дорогие подарки, которые ни та, ни другая сторона, если честно, не могли себе позволить, но и не могли себе позволить показаться ни беднее, ни прижимистее друга-соперника. Спектакль был весьма убедительным, но мишура слетела уже через два года, когда две страны снова оказались в состоянии войны друг с другом.

Война оказалась столь же безрезультатной. Рейды на север Франции в 1522 и 1523 годах ни к чему не привели, а когда в 1525 году император Карл V захватил в плен французского короля в сражении при Павии, то даже не стал обсуждать сумасшедшее предложение Генриха VІІІ поделить Францию между Англией и Империей.

Последовавшие два десятилетия были заняты у Генриха проблемами внутренними как матримониальными, так и религиозными. Но в 1542 году он заключил новый союз с племянником своей первой жены, императором Карлом. Война началась сперва с Шотландией — Генрих стремился обручить своего сына, будущего короля Эдуарда VІ, с дочерью короля Шотландии, будущей королевой Марией Стюарт. Шотландская армия была разбита, король Иаков V, узнав о разгроме, умер, оставив трон новорожденной девочке, часть территории страны была занята англичанами, но при поддержке Франции шотландцы продолжали сопротивляться. Нужно было отнять у них эту поддержку. Да и к тому же Франция уже несколько лет не выплачивала Генриху субсидию, полагавшуюся по договору 1475 года. Неустойка составила двести тысяч ливров. Ничего не поделаешь, пришлось воевать.

Новая война с Францией началась в 1544 году. В июле этого года король Генрих вместе со своей армией переправился через пролив Па-де-Кале. Но делал это он достаточно неторопливо, так что его старый противник, король Франциск І, подготовился к отражению вторжения. Генрих ставил перед собой чрезвычайно амбициозные планы: поход на Париж и захват его вместе с армией Священной Римской Империи — ни более и не менее.

Девятнадцатого июля 1544 года английская сорокатысячная армия, в составе которой было много иностранных наёмников, осадила французский порт Булонь. После двух месяцев осады, 14 сентября 1544 года, Булонь пала. Но в ходе своей кампании Генрих даже не пытался установить взаимодействие с армией императора Карла. Имперская армия, в свою очередь, провела целый месяц, осаждая город Сен-Дизье. Поэтому Карл V, когда французский король предложил ему заключить мир, согласился. 18 сентября 1544 года между Францией и Империей был подписан мирный договор в городке Крепи, на условиях «статус-кво анте беллум».

Англия внезапно осталась без союзника. Генрих VІІІ принял решение возвратиться домой, оставив в Булони английский гарнизон. Французы получили возможность сосредоточить свои усилия на возвращении потерянного города. 9 октября 1544 года французская армия под командованием наследника престола дофина Генриха (будущего короля Франции Генриха ІІ) сделала попытку захватить Булонь с помощью «камизады», ночной атаки, в ходе которой французские солдаты были одеты в белые рубахи, «камизы», чтобы отличить своих от врагов. Поначалу дофину удалось добиться успеха, но его бойцы слишком рано начали традиционное развлечение при взятии города — его грабёж. Английская энергичная контратака выбила французов из Булони.

В течение следующих двух лет инициативой в войне владели французы, но война носила ограниченный характер. На суше военные действия велись вокруг Булони и Кале, но без каких-то решительных результатов. Французская военная помощь шотландцам была встречена новой английской экспедицией. Франциск І тогда решил, что войну нужно привести к победному концу путём вторжения в Англию. Летом 1545 года французский флот сконцентрировался на базе в Гавре. Король Франциск даже приказал отправить туда двадцать пять галер из состава французского флота на Средиземном море. В июне английский адмирал Джон Дадли (позже, уже при сыне Гериха VІІІ, пожалованный титулом герцога Нортумберленда, и пытавшийся после смерти Эдуарда VІ возвести на престол свою невестку, леди Джейн Грей, рассчитывая манипулировать ею и её мужем, своим сыном, но в итоге обеспечив лишь смерть на плахе для всех троих, когда королевой стала дочь Генриха VІІІ Мария І) попытался нанести упреждающий удар по флоту противника, но англичанам не удалось нанести никакого заметного ущерба. 13 июля 1545 года Дадли со своими требовавшими серьёзного ремонта кораблями вернулся в Портсмут. А через несколько дней нагрянул французский флот вторжения.

Командующий французской экспедицией Клод д’Аннебо успел потерять два своих флагманских корабля ещё до начала военных действий. Но его флот достиг побережья Англии 18 июля 1545 года и направился к острову Уайт. Тогда же король Генрих прибыл с проверкой состояния обороны Портсмута — главной английской военно-морской базы.

На следующий день, в воскресенье, погода была солнечная и безветренная. Парусные корабли оставались без движения, но гребные французские галеры начали идти к Портсмуту. Английский флот с огромным трудом начал сниматься с якоря и отходить от своего переполненного места стоянки. Однако пополудни всё же подул ветер, и английский флот стал выходить навстречу противнику, во главе со старым флагманом, «Мэри Роуз».

Английский флагман дал пушечный залп по французским галерам и стал разворачиваться для залпа другим бортом. В эту минуту налетевший порыв ветра наклонил «Мэри Роуз», она зачерпнула воды открытыми пушечными портами, и ушла под воду с ужасающей быстротой (именно на ней уже в ХХ веке были найдены, помимо прочих исключительных находок, образцы английских длинных луков). Из 415 человек экипажа спаслось лишь тридцать. Однако французский адмирал не воспользовался такой удачей, и на следующий день его флот повернул в сторону Франции. На французских кораблях началась эпидемия, и флот был расформирован.

Обе стороны оказались в патовой ситуации. Казна обоих королевств была истощена. Начались мирные переговоры, ведшиеся с 17 апреля по 14 июня 1546 года, и закончились подписанием мира в том самом Ардре, где за двадцать шесть лет до того развернулось «Златотканное Поле». Булонь оставалась английской. Как и Кале. До поры до времени.

Со смертью Генриха VІІІ во втором часу ночи 28 января 1547 года чехарда продолжилась. Королём стал долгожданный сын старого короля Эдуард VІ (тот самый, которого вывел героем своего «Принца и нищего» Марк Твен), но поскольку новому королю было всего девять лет, страной фактически правил лорд-протектор, дядя короля, Эдуард Сеймур, получивший от своего венценосного племянника титул герцога Сомерсета. Первой внешнеполитической задачей нового правителя было обеспечить обещанный шотландцами брак его племянника с их маленькой королевой Марией. Дело было в том, что вдовствующая королева Мария Лотарингская из рода лотарингских герцогов де Гиз своей властью регента Шотландии отослала свою ненаглядную крошку во Францию, где Мария со временем станет женой недолговечного короля Франциска ІІ, старшего из четырёх сыновей Екатерины Медичи. Перспектива объединения под одним скипетром двух старинных врагов Англии казалась герцогу Сомерсету абсолютно недопустимой. Началась новая война с Шотландией, которая принесла ещё одну победу в сражении английской армии (10 сентября 1547 года под Пинки шотландская армия была разгромлена в очередной раз), но полностью опустошила казну от того немногого, что оставалось там после расточительного и во многом катастрофического правления Генриха VІІІ.

После английского вторжения в Шотландию в войну, как можно было легко предположить, втянулась Франция. Необходимость усилить гарнизоны Кале и Булони вынудила английское правительство к экстренным, непопулярным и губительным мерам увеличения доходов: к порче монеты (для нашего времени это было абсолютно аналогично запуску пресса по печатанию денег на полную мощность), обложению налогом поголовья овец, распродаже казённой собственности. Результат был немного предсказуем. За двухлетний промежуток между 1547 и 1549 годами цены в Англии взлетели вдвое, по стране прокатилась волна крестьянских восстаний, а сам лорд-протектор проявил себя как недальновидный и неумелый политик. К сентябрю 1549 года Англия была страной-банкротом. В октябре 1549 года произошёл дворцовый переворот, сместивший герцога Сомерсета с поста лорда-протектора. Он оказался гостем лондонского Тауэра, проведя там два с половиной года, прежде чем его политические противники добились его казни по весьма натянутому обвинению в государственной измене.

Новым правителем при несовершеннолетнем короле стал Джон Дадли, граф Уорик, свежепожалованный титулом герцога Нортумберленда. Первой его заботой было ликвидировать внешнеполитические провалы его предшественника. Английская армия была выведена из Шотландии, а с Францией в 1550 году был заключён мир ценой возвращения недолго пробывшей английским владением Булони (опыт утопления флагмана английского флота за пять лет до этого, похоже, не внушал особого оптимизма герцогу Нортумберленду в возможность успешного ведения войны с южным соседом).

Завершающий аккорд в саге об английских владениях на континенте был поставлен через восемь лет. После смерти вечером 6 июля 1553 года короля Эдуарда (ему ещё не исполнилось шестнадцати лет; наиболее вероятной причиной смерти был либо туберкулёз, вспыхнувший на фоне ослабленного иммунитета после заболевания корью, либо осложнение после воспаления лёгких) герцог Нортумберленд попытался возвести на престол ровесницу Эдуарда, праправнучку отца Генриха VІІІ Джейн Грей, которая незадолго до смерти юного короля вышла замуж за сына герцога Нортумберленда. Однако огромное большинство англичан считало законной наследницей престола старшую сестру Эдуарда Марию, которая и заняла престол через девять дней. В следующем году несчастная леди Джейн вместе со своим мужем и свёкром простилась с жизнью под топором палача.

Этот рассказ не касается перипетий религиозной политики Англии, но, пожалуй, стоит отметить, что истовый католицизм Марии І сыграл определённую роль в её выборе супруга. Им стал испанский принц Филипп, сын императора Карла V, и сам вскоре ставший королём Испании Филиппом ІІ. Как сама королева, так и её ближайшие советники прекрасно осознавали, что у Англии просто нет денег на новые войны на континенте. Брачное соглашение между августейшими женихом и невестой прямо указывало, что Англия не обязана автоматически ввязываться в войны, которые ведёт страна, которой правит супруг королевы (при том, что Филипп тоже получил титул короля Англии, но в качестве соправителя, а не суверена).

Тем временем Испания и Империя продолжали традиционное увлекательное развлечение войны с Францией, шедшее с небольшими перерывами уже полвека. Королева Мария пыталась выступать в роли миротворицы и даже добилась определённого успеха, сведя воюющие стороны на мирной конференции в Гравелине в 1555 году. Однако ни одна из сторон не собиралась идти ни на какие уступки, и переговоры о мире закончились провалом. Хотя стороны и подписали мир в феврале 1556 года, он фактически оказался перемирием, во время которого враждующие стороны набирались сил.

Восемнадцатого марта 1557 года Филипп вернулся в Англию. Он вообще был довольно редким гостем во владениях своей супруги, но на этот раз остался на три месяца. Королева, более всего желавшая принести в этот мир наследника престола (иначе королевой становилась бы — как и произошло в действительности — её младшая сестра Елизавета, придерживавшаяся протестантизма) вместе со своим мужем принялась уговаривать членов королевского совета согласиться на новую войну. В этом ей помог случай. На английском побережье в Скарборо, на севере страны, в апреле 1555 года высадился отряд изгнанников-протестантов, отправившийся из Франции с целью поднять восстание против королевы-католички. Летом 1557 года английский флот уже помогал испанскому в очистке от французских кораблей пролива Ла-Манш, а также транспортировал семитысячную английскую армию под командованием Уильяма Херберта, графа Пемброка на континент. Внешняя война, как казалось, даже помогла единению народа, позабывшего религиозные распри, против традиционного врага — Франции. 7 июня 1557 года Мария І объявила войну Франции, а в полдень 6 июля того же года она попрощалась в порту Дувра со своим мужем, которого она, как оказалось впоследствии, видела в последний раз.

Король Филипп, ожидая в Кале прибытия армии графа Пемброка, пропустил возможность присутствовать при сражении при Сен-Кантене 10 августа 1557 года, когда его армия под командованием герцога Савойского Эммануэле Филиберто разгромила французскую армию. Не участвовали в сражении и английские войска. Однако они приняли участие в осаде и штурме города Сен-Кантен (который оборонял французский гарнизон под командованием Гаспара де Колиньи, будущего вождя протестантской партии во время религиозных войн во Франции, чья гибель в ходе Варфоломеевской ночи описана у Александра Дюма в «Королеве Марго»). Во время этой осады интересную роль пришлось сыграть английским лукам. Король Филипп приказал лучникам посылать за стены города стрелы с привязанными к ним письмами к гарнизону, призывавшими тот сдаться своему законному монарху, имея в виду то, что английские короли по-прежнему титуловались и считали себя законными королями Франции. Гарнизон ответил такими словами: Regem habemus — «у нас есть король». Тем не менее, 27 августа 1557 года гарнизон сложил оружие. Король Филипп теперь мог заявлять, что лично привёл английскую армию к победе, что весьма усиливало его авторитет на острове.

Однако вскоре случилась катастрофа. Французский полководец, герцог Франсуа де Лоррен-Гиз после неудач, понесенных французской армией, рассчитывал взять реванш. В декабре 1557 года комендант гарнизона Кале лорд Томас Уэнтворт послал в Лондон просьбу предотвратить возможность французскому флоту проводить по Ла-Маншу конвои с артиллерией и припасами, явно предназначенными для армии де Гиза. Ничего сделано не было. Когда французская армия двинулась в поход, Уэнтворт решил, что её целью является не Кале, а города, расположенные в Испанских Нидерландах. Когда стало ясно, что Кале находится под угрозой, комендант отказался затопить прилегающую низменность, несмотря на то, что это была ключевая черта системы обороны города. И только когда французы были под стенами Кале, Уэнтворт послал гонца королю Филиппу с просьбой о помощи. Ранее он всячески сопротивлялся самой идее допустить испанские войска в город, считая, что есть угроза того, что они аннексируют Кале к Испании или Империи.

Герцог де Гиз предпринял смелое и тщательно рассчитанное наступление на город. Сперва его войска взяли штурмом внешние укрепления, затем по очереди форты. Томасу Уэнтворту не оставалось иного выхода, кроме как в шестом часу утра 7 января 1558 года сдать Кале Франсуа де Гизу. Последний город под властью Англии на европейском континенте пал.

Королева Мария стойко перенесла новость о падении Кале, возможно из-за того, что искренне считала, что наконец-то беременна. Рассказ о том, что якобы она сказала, что после её смерти слово «Кале» можно будет прочитать на её сердце, это скорее всего более поздний апокриф. Филипп сперва было приказал немедленно начать кампанию по его отвоеванию, но узнал, что в Англии не осталось никаких армейских резервов, которые могли бы ему помочь. Беременность королевы оказалась фантомной. Здоровье её стало стремительно ухудшаться, и 14 ноября 1558 года она умерла в возрасте сорока двух лет. Когда в следующем году Филипп ІІ — уже не король Англии — заключил мир с Францией, о возвращении Кале никакой речи не шло.

День 7 января 1558 года может считаться совсем-совсем окончательным окончанием войны. Двести одиннадцать лет английского контроля над городом, ставшим английским после тяжёлой осады, и после неё бывшим фактически английским городом, пересаженным на французскую почву, подошли к концу. Впрочем, память о войне осталась. Да и не то чтобы после 1558 года Англия и Франция больше не воевали. Наоборот, вскоре английские войска пришли на помощь французским протестантам во время гражданских войн во Франции (последний раунд такой помощи, закончившийся полным провалом, хорошо известен большинству читателей из «Трёх мушкетёров» Александра Дюма). А начиная с конца следующего столетия после потери Кале началась практически непрерывная (во всяком случае, с перерывами, по длительности вполне напоминавшими перерывы и перемирия в ходе Столетней войны) борьба между двумя государствами, закончившаяся только когда смолкли пушки на поле Ватерлоо в 1815 году, недалеко от того же Кале. А самая последняя попытка объединения Британии и Франции в единое государство (если не считать неудачного эксперимента с Европейским Союзом) состоялась вообще совсем недавно. Британский премьер-министр Уинстон Черчилль, пытаясь предотвратить капитуляцию Франции под ударами немецкой армии, предложил 16 июня 1940 года создать неразрывный союз между двумя государствами. Но французские министры отвергли это предложение, расценив его как попытку Британии захватить французскую колониальную империю.

Ради чего велась эта война? Интересна ли она по иной причине, чем простое любопытство и любование старинными доспехами, костюмами и их носителями и носительницами? Начавшись как династическая война между потомками одного из последних Капетингов, война к своему концу превратилась в войну между нациями. Жители Франции стали (с существенными оговорками, но тем не менее) французами, тогда как англичане стали ещё более англичанами. Уже Эдуард ІІІ, говоривший по-английски с сильным французским акцентом и то довольно плохо, постановил, что английский язык должен стать языком судебных процессов, сменив в этой роли нормандский вариант французского, бывший языком государственной администрации, начиная с 1066 года. Для правнука Эдуарда ІІІ, Генриха V, приведшего свою армию к триумфу под Азенкуром, английский язык уже был родным. Во Франции была сломана традиционная феодальная структура из герцогств, графств и прочих полунезависимых владений, и из плавильного котла войны постепенно возникло нечто, могущее считаться Францией уже не чисто формально. Война дала огромный толчок развитию современного государственного аппарата — жизненно необходимого для сбора финансовых средств для войны и для управления государством, когда суверен занят военными делами (впрочем, это более касалось Франции, в Англии зачатки такой системы были созданы лет за двести до начала Столетней войны). Это была также и война о том, французскому или английскому королю будут подчиняться различные территории от Фландрии на севере до Бретани на западе и Гаскони на юге. Велась она и за контроль над наиболее экономически развитыми центрами тогдашней Европы, и над торговыми потоками, так как таможенные сборы от экспорта и импорта шерсти и вина давали значительную часть государственных доходов.

Столетнюю войну помнят до сих пор в обеих странах, хотя и по-разному. Во Франции помнят о Жанне д’Арк — Святой Жанне, спасшей страну от порабощения жестоким врагом. В самый тяжёлый период Второй мировой войны, когда Франция была разбита и лежала под сапогом нацистской Германии, генерал Шарль де Голль, поднявший знамя «Сражающейся Франции», сделал эмблемой французского Сопротивления «Крест Лотарингии» в память о родном регионе Жанны. Впрочем, когда кто-то из коллег британского премьер-миистра Уинстона Черчилля (поддерживавшего де Голля всю войну, несмотря на крайнее к нему подозрение со стороны его союзников-американцев) сказал, что де Голль — это современная инкарнация Жанны д’Арк, Черчилль мрачно заметил, что «нам пришлось сжечь предыдущую версию».

В Англии больше помнят о битве при Азенкуре, которая считается примером упорства маленькой, но упрямой английской «банды братьев», по Шекспиру, лучников из простонародья, разбивших многократно превосходящую её армию французских аристократов. Последня реинкарнация такого представления — это, пожалуй, недавний фильм «Король», экранизация для «Нетфликс» исторических хроник Шекспира о Генрихе ІV и Генрихе V, которая даже успела вызвать протесты во французских медиа за «франкофобию».

Но о сражении при Азенкуре вспоминали и в трудные минуты истории. Когда в Первую мировую британская армия в августе 1914 года отступала перед казалось бы непобедимыми немцами, в лондонской газете Evening News появился рассказ Артура Мэкена «Лучники», в котором описывается, как на помощь британским солдатам с неба спускаются призрачные воины — духи английских лучников Азенкура. Художественный рассказ был воспринят многими читателями как репортаж о реальном событии, и родилась легенда об «ангелах Монса» (бельгийского городка, возле которого британцы вступили в свой первый бой в Первой мировой войне). О Столетней войне вспоминали и позже, когда в мае 1940 года британским войскам пришлось отчаянно оборонять Булонь и Кале, чтобы дать возможность спастись своим товарищам, прижатым к морю у Дюнкерка. А названия нормандских твердынь Кана и Фалеза вспоминались, когда их освобождали союзники летом 1944 года.

Но, наверное, наиболее распространённая в массовом английском сознании легенда о Столетней войне — это народное (и в общем достаточно фантастическое) объяснение распространённого в Англии неприличного жеста. Если в остальном мире, чтобы оскорбить собеседника, часто показывают один (средний) палец — жест, заимствованный из американских фильмов и сериалов, то в старой доброй Англии эту работу выполняют два пальца, средний и указательный. Поэтому, когда уже упоминавшийся Уинстон Черчилль сделал во время Второй мировой своей трейдмаркой знаменитый жест V for Victory двумя пальцами правой руки, коллегам пришлось объяснить ему, что в зависимости от того, к зрителям или от зрителей обращена рука, этот жест может иметь весьма различное значение — в одном случае крайне неприличное.

Якобы, повторюсь, это объяснение явно не имеет ничего общего с реальностью — во время Столетней войны французы отрубали средний и указательный пальцы попавшим к ним в плен английским лучникам, так как именно с помощью этих пальцев натягивали тетивы луков. Соответственно, перед битвой при Азенкуре английские лучники демонстрировали французам свои неискалеченные руки, таким образом давая понять, что они думают о своём противнике. В общем, неважно, верна эта легенда или, скорее всего, нет, но она уже давно зажила своей жизнью в сознании народа. И пусть загадка о её действительном происхождении останется последней неразгаданной загадкой Столетней войны.