В белые ночи он совсем не мог спать. То ему чудилось цоканье медно-бронзовых подков по мостовой, то стук топоров и молотков на Петровских верфях, то залпы старинных корабельных пушек. Он задергивал шторы, напивался или принимал снотворное, даже пару раз надевал тряпичную маску для сна, но ночные звуки от этого становились только причудливей. Слышалось, как придворные дамы чешут пятки Елизавете Петровне, как прицельно стреляет по воронам Анна Иоанновна, как булькает конопляное масло в чаше Южного маяка на стрелке Васильевского острова. Звуки каждый раз были разные, но он почему-то всегда знал, что они означают.

На третью-четвертую ночь бессонницы он выходил на улицу и бесцельно бродил по набережным, вглядываясь в белоночье. Это немного помогало.

Как-то в одну из таких ночей он прогуливался вдоль Мойки. К тому времени он не спал уже вторую неделю, впадая в спячку днём. Измученный организм маялся, заставляя его слоняться по набережной и бросать в мутную воду мелкие камешки.

Впереди маячил привычный силуэт Михайловского замка, навевающий в туманности белой ночи мысли о запертом в нём призраке Павла Первого. Мельком бросив взгляд на замок, он заметил одну странность: с него сползала темная краска; здание прямо на глазах розовело, как будто на него снизошел яркий луч восходящего солнца. Он даже обернулся и глянул в небо – но до рассвета было не меньше двух часов, и оно было сумеречно-светлым, без каких-либо намеков на светило. Повернувшись к замку, он обнаружил, что тот снова, как и всегда, рыже-кирпичный. Развернувшись от греха подальше, он двинул через марсово поле к Неве.

На Дворцовой набережной было живенько. Гуляющие любовались Петропавловской крепостью и видами на Васильевский остров; довольно часто проезжали машины. Среди людей он почувствовал себя спокойно. Потихоньку фланируя в сторону Дворцовой площади, возле дома №10 он почему-то замешкался. Сумерки вокруг уплотнились, словно сгущенное молоко. Балконная дверь на втором этаже резко распахнулась, и на улицу вылетела целая стая голубей и галок. Задрав голову, он увидел как на балкон, разгоняя птиц, выскочила невысокая симпатичная брюнетка в малиновом. «Кыш! Кыш!» – крикнула она вслед птицам и взмахнула рукой.

Из окна зазвучали негромкие звуки вальса. Брюнетка ещё раз махнула рукой и скрылась за гардиной. По легкому дуновению ветерка вдоль щеки он понял, что что-то упало совсем рядом. Нагнувшись, он поднял с мостовой дамскую печатку жёлто-розового цвета. Перчатка была ещё теплой. Машинально сунув её в карман, он быстрым шагом поспешил к Дворцовой площади…

***

– Поль, ты не видел мою вторую перчатку? – Анна волновалась. Внизу уже нетерпеливо притоптывали кони, готовые понести её экипаж во дворец на бал, а перчатка всё не находилась.

– Машер, вечно ты теряешь эти перчатки… Где попало, причем, – князь Гагарин поморщился. Ещё совсем недавно весь Петербург судачил о том, что император Павел выбрал цвет нового замка по цвету перчатки своей фаворитки, ныне – его супруги. Флегматично вздохнув, он добавил:

– Аннушка, поиски затянулись, выбери другую пару.

Каким-то глубинным женским чутьём догадавшись о недовольстве мужа, княжна прильнула к нему и бархатным голосом сказала:

– Ну, я ведь уже выбрала другую пару. Тебя…

Несколько минут спустя экипаж нёсся по светлой полуночи туда, где сверкали дворцовые огни и звучал её любимый вальс. Впереди была целая ночь танцев, разговоров и флирта. Долгая белая ночь тысяча восьмисотого года.

– Смотри, какой красавчик! – Валерка тыкал ей в лицо что-то тёмное и шевелящееся. Едва разлепив глаза от обездвижившей её прямо на пляжном полотенце лёгкой дрёмы, Юлька сфокусировала взгляд и завизжала не своим голосом. Пулей скинув сонное оцепенение, она вскочила на ноги и закричала:

– Убей его! Убей! Какая гадость! Ужас!

В руке у Валерки шевелил лиловыми рогами блестящий жук-носорог. Парень держал его за спину, и жук растерянно перебирал цепкими черными лапками. Валерка чуть придвинул жука к Юльке, пытаясь убедить её в красоте странного насекомого и не понимая, что девушка на грани истерики.

Юлька подняла с песка цветной пляжный тапок и, не переставая вопить, со всего размаха ударила по жуку, выбив его из Валеркиной ладони.

– Ты что?! Больно же! – ойкнул Валерка, потирая ушибленную руку. Такой разъяренной свою девушку он ещё не видел. Загорающие на песке у Петропавловской крепости зеваки с любопытством поглядывали в их сторону.

– Ты просто не понимаешь, – захлебываясь в истерике скороговоркой кричала Юля, срываясь на визг. – Я ненавижу жуков! Они мерзкие, отвратительные. Фу! Как можно быть таким дебилом?! Не подходи, ты держал его! Ещё и в лицо совал. Дурак!

Она психанула и ушла, бросив: «Не ходи за мной». Это была их первая крупная ссора с момента приезда в Питер. Потом он страшно корил себя за то, что не пошёл тихонько за ней следом. Но тогда, глядя, как развевается на балтийском ветерке подол её белого сарафана, лишь раздраженно подумал: «Ничего, пусть перебесится. Подумаешь, жук…»

Вечером на канале Грибоедова случилась трагедия.

Какой-то лихой аквабайкер, желая покрасоваться перед публикой, нарезал круги, проносясь всё ближе и ближе к кафешке, расположенной на понтонной площадке у самой воды. Каждый раз отдыхающих обдавало сотней сверкающих в закатном солнце брызг. Грозные мужские окрики и девичий визг лишь раззадоривали лихого наездника. Когда он в очередной раз направил свой аквабайк в сторону кафешки, тот вдруг перестал слушаться и, сбросив седока, вылетел на сушу, врезавшись в один из столиков! В тот самый, за которым одиноко сидела Юля.

Как в замедленной киносъемке она увидела летящую прямо на неё пластиковую махину и сразу поняла, что это летит её Смерть. «Господи! Я так хочу жить! Жить! Жиииить!» —успела подумать Юля до того, как её мысли заглушил хруст костей и грохот разносимых мотоциклом столов и стульев…

…Когда она открыла глаза, вокруг была густая зелёная трава, с прямыми как у осоки стебельками. «Густая как ковёр», – подумала Юлька и подняла взгляд. Над ней плыли пушистые оладьи облаков, поджаренные до золотистой корочки пекарем-Солнцем. «Как же хорошо жить!» – подумала Юлька и собралась встать. Но тут кто-то схватил её сзади огромной сильной рукой и поднял в воздух.

– Смотри, что я нашел! – прокричал мужской голос. – Правда, симпатяжка?

Юлька увидела, как к ней приближается огромное женское лицо. Лицо смотрело с ужасом. Большой, с дверной проём, рот медленно открылся, и из него раздался оглушающий вой:

– Где ты взял этого мерзкого жука?! Немедленно убери его от меня! Убей его! Убей! Убей!..

Она мелким шагом шла по Невскому, предвкушая свидание с шоколадом. Представляла, как спустится в прохладу цокольного этажа, где несколько минут будет разглядывать шоколадные фигурки мишек, зайчиков и балерин, потом подойдет к продавщице и покажет ей пальчиком, какие конфеты выбрать. Наберет целую коробку симпатичных фигурок с разной начинкой и выйдет обратно на Невский. Уже с другим настроением.

И не то, чтобы она так сильно любила шоколад. Просто это был самый приятный способ подсластить жизнь. Всю следующую неделю она каждое утро будет варить в турке пахучий кофе, и по одной доставать из холодильника «таблетку радости». В понедельник в коробке будет ровно семь штук – по одной на каждый день недели. Во вторник – шесть, в среду – пять… А в воскресенье, доев последнюю, она ещё немного поваляется в постели, а потом наденет нарядное платье и отправится до Гостиного двора. На очередное свидание с шоколадом.

Трудное привыкание к Питеру, шестидневная рабочая неделя, чужой коллектив, начальник-тиран, разлука с любимым – это были не все, но главные печали, которые хотя бы отчасти рассеивала утренняя чашка кофе с восхитительно таящей во рту конфетой…

Замечтавшись, она чуть было не прошла нужный вход. Вернулась, спустилась в холодок магазинчика, потолкалась в говорливой толпе покупателей и, наконец, добралась до вожделенной витрины. Набрав конфет и расплатившись, бодрым шагом пошла обратно. На лужайке перед Казанским собором в глаза бросилась свободная лавочка, и она решила присесть. Вокруг шумел воскресный Питер, визжали дети, щёлкали фотокамерами туристы, шуршал брызгами фонтан. «Я чужая здесь! Никому не нужная в этом прекрасном холодном городе», – подумалось в который раз. Губы задрожали, сердце сжало недоброе и тоскливое одиночество.

Рука сама потянулась к картонной коробочке, чтобы дать ей возможность полюбоваться «свежим уловом». Пересчитав шоколадные цветочки-ягодки, она удивленно вскинула брови – конфет было не семь, а восемь! Одна была лишняя.

«Одну можно съесть прямо сейчас!» – мелькнула в голове радостная мысль. Недолгий, но мучительный выбор пал на шоколадно-марципановую розу. Откусив кусочек, она застыла – зубы наткнулись на что-то твёрдое.

Отодвинув от себя руку с конфетой, девушка всмотрелась в молочность марципановой начинки. Внутри поблескивало серебристым что-то металлическое. Аккуратно разломив конфету, она вытащила из неё кругляшок потёртой монеты.

«Старинная!» – мелькнуло в голове ещё до того, как она прочла под императорской короной: «гривенник 1744». Перевернув монету и вглядевшись в полуистёртые буквы, она почувствовала, как сердце замерло и тут же забилось чаще, а плечи покрылись мурашками – на решке был женский профиль и вполне отчетливо читалось «БМ Елисаветы»…

…Лизе вдруг почудилось, что это сам Питер протянул откуда-то из глубины веков невидимую руку, отогнав от её сердца одиночество и смятение. Она улыбнулась, зажала монету вспотевшей ладонью и, стряхнув оцепенение, встала со скамьи. Впереди была новая рабочая неделя и семь восхитительно вкусных шоколадных шедевров, побеждающих все невзгоды.

Я ждал уже двенадцатую минуту. Ожидание вряд ли можно было назвать приятным, учитывая усиливающийся жар, исходящий от палящего июньского солнца и нагретых каменных плит Малой Конюшенной. Чувствуя, что вот-вот превращусь в поджаренную гренку, я шагнул в небольшой островок тени, который лежал у ног бронзового Гоголя, и, по счастью, никем ещё не был занят.

Тень приняла меня благосклонно, окутав едва ощутимой прохладой. Я вдохнул полной грудью и застыл, сложив руки на груди, невольно повторяя позу памятника.

Впереди сияли колонны собора, в котором покоилось храброе сердце мёртвого полководца, а из-за брызг фонтана на лужайке казалось, что вход усыпан переливающимися на Солнце алмазами. Этот нестерпимый блеск заставил меня на секунду отвести глаза, взглянув вниз. Рядом со мной, в указательном персте тенистого пятна, лежала какая-то шапка, по виду казацкая. Удивившись, что не заметил сразу, я поднял её. На ощупь шапка была мягкая, как будто меховая, с тряпичным верхом. В одном месте, судя по хрусту, как будто прощупывалась бумага. «Грамота гетьмана зашита», – подумал я и усмехнулся своей шутке. Оглядевшись по сторонам и наплевав на жару, я зачем-то нахлобучил шапку на голову.

Тут-то всё и началось!..

В тени памятника Н.В.Гоголю на Малой Конюшенной

И даже не то, чтобы началось что-то конкретное, но всё вдруг неуловимо изменилось. Воздух вокруг перестал быть невесомым и прозрачным; с Невского как будто накатила волна густого молочного тумана. Собор уже не сиял в солнечных лучах, а скорее угадывался, выделяясь в белёсой пелене тёмным контуром. Невский заволокло так, что от него остался лишь гул машин да шорох сотен шаркающих ног, к которому теперь ещё примешивалось какое-то не то цоканье, не то бряцанье. Я сузил глаза, пытаясь пробуравить невесть откуда взявшийся морок, и разглядеть, что же это бряцает, да куда там! Туман только сильнее загустел. Виднелись лишь тени прохожих, шмыгающих туда-сюда по улице.

– Где-то здесь должен быть его памятник, – сказал почти над самым ухом скрипучий голос, вроде мужской. – И откуда столько мороку нагнало? Двести лет, считай, по Невскому не гулял, а тут такая неприятность. И не разглядеть ничего.

– Какой-то биомусор в портал попал, – прогундел бас, точно мужской. – Иногда не доглядишь, оно, бестолковое, и влезет, куда не надо. Ничего, щас нащупаем. Нам сегодня край метку поставить, сегодня день такой. Или тебя не посвятили?

– Ну, расскажи уже, – с ноткой обиды заныл скрипучий. – А то вечно я всё последним узнаю…

– Особо-то нечего рассказывать, – ответил бас. – Ты ж помнишь, как этот Гоголь нашего пропесочил в «Сорочинской ярмарке»? А «Ночь перед Рождеством»? Это ж вообще безобразие. И ведь человеки-то до сих пор читают эту срамоту. Нет бы, серьёзную литературу изучали. Ан нет, анекдоты им про нечистого подавай!.. В общем, у нашего на него и зуб, и рог, сам понимаешь…

– Да как не понять. Только не достать теперь его, Гоголя то этого. Руки у нас коротки, – хмыкнул скрипучий.

– Почём ты знаешь? – живо откликнулся бас. – Во-первых, мы его авансом уже наказали…

– Как это?

– Молодой ты ещё, до демона ещё расти и расти. А дорастешь – узнаешь, что все выдающиеся человеки на особом учёте у нас и обязательно нашими двумя силами уравновешиваются. И если Создатель (бас почему-то сказал это слово шепотом) в кого-то по своему усмотрению искру вкладывает, то и нам разрешается от себя «добавочку» положить… Обычно наш в этом вопросе без затей… Стандартный набор использует. Болезнь, роковую любовь, склонность к сумасшествию или к конфликтам с властью, например. Ну, или совсем уж дежурный вариант – зависимость от алкоголя, наркотиков, беспутства… Знаешь ведь, что гении долго не живут?

– Угу, – промычал скрипучий.

– Но иногда на Него находит игривое настроение, и Он может соригинальничать. Вот и Гоголю не повезло. И, как потом выяснилось, поделом. Не любил нас покойничек… – бас кашлянул.

– Так, а что ему-то досталось? – скрипучий был явно заинтригован.

– Ты как будто и не знаешь? Что там у тебя по русской литературе было? Трояк? Учиться, дружок надо было, а не на нечистую силу уповать, – бас явно насмехался. – Ладно, напомню. Из полтавского писаки наш сделал тупиковую ветвь – вложил ему отвращение к женскому полу, обрек на одиночество вечное. Не раз потом радовался, читая его памфлеты, что правильный «подарочек» сделал… – бас задумчиво замолк.

– Ну, а как же суженая? Нам ещё в начальной школе говорили, что каждому человеку предназначена половина, и что он её обязательно встречает на своём земном пути. Только может мимо пройти и не узнать, если счастия любовного не имеет, – скрипучего явно задел рассказ баса.

– Была ему одна душа предназначена в суженые. Должна была родиться в Петербурге через семь лет после него. Если бы они встретились, не устоял бы он перед ней. Всю свою неприязнь к бабам позабыл бы, как пить дать… И в мир иной отошел бы не в 42, а лет на тридцать позже. Да только и тут мы руку приложили… Но смотри, никому ни гугу, а то не возьму тебя больше с собой на дело… Вне правил это. Когда душу ему предназначили, кое-кто из наших слегонца ось времени крутнул, и рождение её на двести лет вперед перенеслось! – в последней фразе баса явно слышались нотки гордости.

– Как это? – недоуменно спросил скрипучий. – Это она только вот сейчас, что ли, родиться должна? Это мы из-за неё, что ли, метку ставим? А как же предназначение?

– Тёмный ты, – бас снова звучал иронично. – Только в неправильном смысле. Предназначение черному коту под хвост пошло. Будет в книжках его портреты разглядывать да вздыхать. Разве что захочет погадать в крещенский вечерок перед зеркалом… Тогда, конечно, может и кое-что непредвиденное произойти. Но сейчас девушки перед зеркалами не гадают, сейчас время другое. Так что, может, и обойдется. Давай к памятнику двигаться, хватит порожняки гонять…

Мимо меня в тумане проплыла чья-то внушительная фигура и тут же исчезла. Следом за фигурой проплыл и исчез… чешуистый хвост, с растрёпанной кисточкой на конце. Кисточка мела землю туда-сюда, как будто стирая следы своего хозяина.

Чувствуя, как волосы встают дыбом, я невольно потянулся к голове. Рука легла на меховую шапку, про которую я уже и позабыл. Сдернув шапку с головы, я швырнул её в сторону памятника и перекрестился.

Туман тут же осел и прижался к земле, словно мелкая белёсая пыль. Вокруг суетились люди, по Невскому мчали машины. По другую сторону улицы яркой акварелью вырисовывался Казанский собор.

«Неужели мне всё привиделось?» – подумал я и взглянул туда, куда бросил шапку. На решетке у памятника трепыхалась на ветру какая-то красная тряпица, похожая на манжету от старинного кафтана. Никакой шапки не было и в помине. Да и красный клочок прямо на моих глазах растворился в воздухе.

Я шагнул из тени Гоголя в солнечный июньский день 2022 года и увидел, что каменные плиты под ногами почему-то медленно приближаются к моему лицу. На мгновение оглохнув от пронзительного женского крика «Помогите! Мужчине плохо!», я успел подумать: «Эх, нет ничего лучше Невского проспекта, по крайней мере, в Петербурге!..»*

*Фраза, с которой начинается роман Н.В.Гоголя «Невский проспект»

Какие бы бури не бушевали вокруг, в Александро-Невской лавре всегда спокойно, как будто время остановилось тут на минутку, чтобы перевести дух, да так и застыло, разомлевшее от благодати и покоя. Даже потоки туристов и паломников, ежедневно приходящих поклониться «Невской скоропослушнице» или мощам Александра Невского, не нарушают этот покой.

Но самое тихое и умиротворяющее место здесь – это два старинных кладбища перед входом в лавру, Лазаревское и Тихвинское. На первом спит вечным сном любимая сестра царя Петра, на втором покоятся останки величайших умов своего времени. Именно здесь нашли последнее пристанище Карамзин, Гнедич, Крылов, Баратынский, Жуковский, Глинка, Достоевский, Чайковский…

Впрочем, речь не о тех, о ком и сегодня спорят потомки. Их мысли, мечты и чувства навеки погребены под могильными плитами и изысканными памятниками, а кладбище давно превратилось в филиал музея искусств под открытым небом. Истоптанное миллионом праздных ног, оно напоминает досконально изученные биографии усопших, в которых почти не осталось загадок и тайн…

И всё же, прошлое не было бы прошлым, если бы открыло свои закрома грядущим поколениям, не оставив себе за толщей минувшего времени никаких сокровищ. Одно из них таится как раз перед входом в Лавру, на одном из старинных кладбищ; никому не ведомое и забытое даже теми, кто его искусно и тщательно укрыл от людского взора. Но расскажем всё по порядку.

Александро-Невский монастырь был построен по указу Петра Великого и, по удивительному стечению обстоятельств, хранит одну из его тайн, которая, судя по всему, останется неразгаданной до скончания веков.

Это случилось в мае 1723 года, когда Пётр заехал с визитом в монастырь, где, проведя пару часов в беседе с настоятелем Феодосием, зашёл проведать могилу сестры. День выдался тёплый, ласковый, солнце пригревало, в монастыре было зелено и душисто. Всё цвело и благоухало, однако уставший государь не замечал ни цветения, ни ароматов весны. Погруженный в свои думы, он задержался у могилы чуть дольше, чем рассчитывала его свита, терпеливо ожидавшая кто у церкви, кто у экипажей.

Мысли были нерадостные, что, впрочем, соответствовало месту. Здоровье, о котором он вообще никогда раньше не думал, всё сильнее давало о себе знать. Пришла пора подумать о том, кому поручить государство после себя. Однако и сама эта мысль была невыносима, и наследником оставить было некого. Кроме жены он по-настоящему никому не доверял…

Пётр вышел к свите с выражением мрачной решимости на лице. Несколько дней спустя его волей на свет появился вымышленный персонаж. Точнее – умер, не родившись. Ранним июньским утром к монастырю подъехала странная процессия – пустой экипаж с закованной в засовы домовиной и три всадника. Предъявив настоятелю подписанную Петром записку о погребении на монастырском кладбище некого камергера иностранного происхождения, скончавшегося скоропостижно и вдали от родины, один из них что-то шепнул Феодосию на ухо. Не задавая лишних вопросов, настоятель лично указал место для захоронения и, велев монахам вырыть могилу, удалился.

К концу лета на могилке была установлена скромная памятная плита с указанием имени усопшего и датой его кончины, почему-то совпавшей с датой похорон. Могилку никто никогда не посещал, и она до наших времён осталась непримечательным клочком земли, хранящим безвестные останки.

Великий царь и император закончил свой земной путь через полтора года после этой истории.

За неделю до смерти, когда ему уже было достаточно худо, он позвал к себе старшую дочь Анну и рассказал ей о том, что летом 1722 года он привез из Дербента богатые трофеи. Среди них были и сокровища Тамерлана – его личные шахматы, сделанные из настоящих изумрудов и рубинов, его меч, лук, шлем и многое другое. Часть раритетов, включая камень с надписью Тимура*, Пётр приказал отдать в Кунсткамеру. Часть оставил себе, например, алмаз «око Самарканда», который по легенде мог показывать разные места по желанию владельца и некоторые другие сокровища.

В одну из ночей Петру приснился сам Тамерлан. Он разъярённо рубил мечом воздух и кричал, что, забрав его вещи, Пётр навлек на себя большие неприятности, и жить ему осталось недолго.

И, действительно, возвратившись из Дербента в Астрахань, Пётр почувствовал себя больным – с ним случился жестокий приступ болезни, которая не отпускала его уже до самой смерти…

Не будучи суеверным, Пётр, тем не менее, задумался. Отказываться от добычи ему было не с руки, но и напрасно брать на себя проклятья воинственного Тимура не хотелось. А болезнь всё наступала… Остроумное решение пришло ему в голову на могиле сестры. Запечатав опасную добычу в сундук, он поручил доверенным людям схоронить его на кладбище Александро-Невского монастыря под вымышленным именем. Сокровища, стоившие несметных денег, исчезли с лица земли, дав мыслям Петра и его здоровью некоторое облегчение. Однако болезнь лишь отступила, подтачивая его изнутри. Впереди были предательства друзей, измена жены, новые жестокие приступы. Только любимой дочери он открыл имя, указанное на надгробии, и велел «отрыть сокровища, когда будет в том нужда».

Увы, Анна не смогла исполнить завет отца, поскольку сразу после его смерти вышла замуж, а ещё через три года скоропостижно скончалась от родильной горячки, едва справив своё двадцатилетие.

…Какие бы бури ни бушевали вокруг, в Александро-Невской лавре всегда спокойно, как будто время остановилось тут на минутку, чтобы перевести дух. Много секретов хранят стены здешних храмов и часовен. Но самые молчаливые хранители тайн – это могилы двух старинных кладбищ Лавры. И те, которые стали последним ложем для живых душ, и те, которые лишь охраняют то, что было им доверено на время.

*Карсакпайская надпись Тимура, хранится в Эрмитаже.

Княгиня вышла в полночь, когда все уже собрались. Подали шоколад и засахаренные фрукты. За окнами подвывала ненастная осенняя ночь, а в доме на Миллионной всё только начиналось.

Ей только что исполнилось 37, однако никто из присутствующих не дал бы ей такой возраст; живые и яркие черты лица никак не могли принадлежать женщине старше двадцати трёх! Шикарные черные волосы блестели в свете огней, глаза были юны и задорны, а матовая кожа нежна и чиста, как у юной девушки. Возможно, это искусственное ночное освещение скрывало мелкие недостатки, свойственные её возрасту и продлевало её затянувшуюся младость. Но в свете вокруг её персоны ходили весьма противоречивые слухи, связанные с её «вечной молодостью», большей частью невероятные.

Пушкину шёл 19-й год, он только что вышел из Лицея, мгновенно вкусил все запретные плоды долгожданной свободы, и слово «возраст» для него ничего не значило. Сумасбродная красавица, сплошь и рядом нарушавшая светские правила и привыкшая открыто говорить всё, что думает, полностью завладела его воображением. Это, впрочем, не мешало ему волочиться за другими дамами и предаваться утехам с доступными красотками. Сумасшедший темперамент не давал покоя, а кружок друзей-гусар, с которыми он сошелся ещё в Царском Селе, всячески подогревал его тягу к плотской любви. Юного поэта то и дело видели входящим в тайную квартиру Нащокина, которая, по слухам, держалась хозяином специально для развлечения друзей. Они могли приезжать туда когда и с кем угодно.

Да уж, кто-кто, а юный Пушкин умел прожигать жизнь! Вино, смазливые красотки, весёлые пирушки с друзьями – во всём этом он участвовал охотно и с живостью, написав как-то:

Горячность юности плескала через край. Пушкин успевал не только кутить и предаваться разврату, но и писать остроумные эпиграммы, которые, словно острые клинки, жалили тех, на кого были направлены, вызывая у просвещённой и жаждущей перемен публики восторг и одобрение.

Впрочем, всё это нисколько не препятствовало его еженощным появлениям в особняке княгини Голицыной. Княгиня была магнитом, который притягивал не столько плоть, сколько ум и душу. Её хотелось слушать, хотелось видеть в её глазах восхищение, восторг, интерес, хотелось дышать с ней одним воздухом.

В доме Голицыной собирались по-настоящему интересные, глубокие люди, говорившие не столько о культуре и поэзии, сколько о политике, конституции и либеральных идеях. Пушкин, словно губка, впитывал всё это вольнодумие, выдавая на утро очередной памфлет или эпиграмму, которые тут же становились известны всему Петербургу.

Он посвятил княгине несколько пылких стихотворений, одно из которых – «Краев чужих неопытный любитель» – было встречено ею с особенной благосклонностью. Однако, как он ни пытался обратить её внимание в чувственную сторону, всё, чего он добился, это позволение целовать её обнаженную руку при встрече.

Для Пушкина это было не просто мало – это было чертовски ничтожно! Он чувствовал себя смертельно влюблённым и изливал томящий сердце жар в стихах и развратных вылазках в квартиру Нащокина. Всё это помогало мало. Душа просила взаимности, а её не было. Так ему казалось…

Однажды зимней ночью он как обычно был у княгини и пожирал её глазами, стоя у фортепьяно. Гости рассуждали о возможностях либерализации российского общества, кто-то лениво музицировал; потрескивали свечи в канделябрах и дрова в камине. Слуги разносили бокалы с вином и коньяком; по зале уже распространялся запах ужина, который обычно подавали в два часа ночи. Княгиня казалась слегка взволнованной, её черные глаза сверкали, отражая отблески свечей. Она пристально смотрела на влюбленного юношу, и во взгляде её читалась какая-то необычайная чувственность. В воздухе искрило как перед грозой. У Пушкина зашлось сердце. Ему вдруг подумалось, что сегодняшняя ночь будет особенной.

– Друзья! – воскликнул он неожиданно сам для себя. – Позвольте мне прочесть стихотворение, которое я посвятил прекрасной хозяйке этого дома и вдохновительнице наших приятных вечеров!

Гости оживленно загудели. По удачному совпадению в этом момент слуги внесли в залу подносы с аперитивом, и кто-то тут же предложил тост за прекрасную и «вечно юную» княгиню.

С фужером в поднятой руке и вдохновением в голосе Пушкин прочёл своё посвящение, особенно выделив последние строки:

«С кем можно быть не хладным, не пустым?

Отечество почти я ненавидел —

Но я вчера Голицыну увидел!

И примирён с отечеством моим!»

Гости восторженно зааплодировали – стихотворение невероятным образом отражало настроения сложившегося вокруг княгини кружка; затем гостиную наполнил звон фужеров. Княгиня смотрела на юного поэта ласково и страстно. Этот взгляд невозможно было истолковать иначе. Окрылённый, он едва вытерпел ещё два часа в компании с неспешащими расходиться гостями.

В четыре утра они остались одни, и он упал к её ногам.

***

На улицу Пушкин вышел, когда рассвело – а рассвет в январе не скорый. Утро выдалось солнечным, ясным, и возможно, строчки про мороз и солнце, которые он положил в стихи много лет спустя, пришли ему на ум именно на скрипучей от снега Миллионной…

***

…Днём графиня Врасская – полячка, жившая у княгини Голицыной в компаньонках – придя к ней в спальню с традиционной чашкой чая, застала её плачущей.

– Что случилось, душенька Евдокия Ивановна? – встревожено спросила Врасская, припав к постели княгини.

– Ах, милочка, что я натворила… – с душевной мукой воскликнула Голицына и отвернулась. – Пропала моя молодость! Быть предназначенному… Ты ведь знаешь, что предсказания Мари Ленорман всегда сбываются!..

Врасская знала. О даре Ленорман судачила вся Европа. Говорили, что гадалка, предсказавшая смерть Марату и Робеспьеру, а также разгром и ссылку Бонапарту, никогда не ошибалась. Княгине она предсказала смерть глубокой ночью, и с тех пор Голицина взяла за правило вести ночные приёмы, отсыпаясь днём. Но о чем она говорила сейчас, Врасская не понимала.

– О каком предсказании ты говоришь, душечка? – испуганно спросила полячка.

– Ты ведь знаешь, что я была у Ленорман. После нашего с ней разговора ночь вызывает у меня ужас. Я так боюсь остаться одна и уснуть! Потому и гостей по ночам принимаю – и это мне ничуть не в тягость. Но было и ещё одно предсказание…

Княгиня села в постели и посмотрела на полячку с невыразимой печалью. После ночи любви она выглядела потрясающе свежо.

– Ленорман сказала, что я сохраню свою красоту и младость до тех пор… пока не поддамся искушению провести ночь с юношей в два раза моложе меня. Дословно она сказала «jésus inspiratrice», и я подумала почему-то, что речь идёт о каком-то семинаристе, юном церковном служителе. Эти её слова совершенно вылетели у меня из головы. И только сегодня утром я поняла, что её загадочная фраза означала «юноша-поэт». Поэт!.. Понимаешь?! Всё кончено, отцвели мои дни… – графиня в изнеможении откинулась на подушки и глухо зарыдала.

Она пережила Пушкина на целых 13 лет. Но уже через семь лет после описываемых событий современники отзывались о ней не иначе, как о «страшно безобразной старухе». Прорицательница Ленорман никогда не ошибалась.

У первого Инженерного моста, под которым из Фонтанки вытекает Мойка, гудела весёлая толпа – к постаменту над рекой приваривали очередного Чижика-Пыжика. Взамен украденного пару месяцев назад.

– И чего их крадут всё время, этих чижиков? – спросила вслух какая-то задорная девчушка.

– Говорят, они счастье в дом приносят, – с видом знатока ответила солидная дама.

– А разве счастье может быть краденым? – тут же откликнулась неугомонная девочка.

Спонсор, оплативший изготовление новой птички, скромно стоял в стороне, наблюдая за возвращением легенды. Это был хорошо одетый мужчина лет сорока пяти, c седыми висками и с усталым взглядом, немного смягчаемым линзами элегантных очков. Рядом с ним оживлённо спорили парень и девушка лет семнадцати.

– Я знаю, что если монетка останется на постаменте рядом с Чижиком, то желание исполнится. Я уже загадала, кстати, как приварят его, давай подойдем, – девушка была полна решимости.

– Ага, желание алкашей, которые потом на лодке подплывают и собирают все эти монетки, – резонно заметил парень.

– Какой ты неромантичный, – фыркнула девушка и вдруг повернулась к «спонсору».

– Мужчина, скажите, ведь Чижик-пыжик исполняет желания?

Мужчина взглянул в обращенные к нему ясные глаза юной красавицы и вдруг почувствовал непреодолимое желание заговорить. Однако ответил коротко:

– Исполняет. Только не все и не всем.

– А как думаете, моё исполнит? – в голосе девушки не было ни капли жеманства, и мужчина широко улыбнулся ей в ответ.

– Ребята, вы такие юные, красивые, настоящие, – сказал он, – исполняйте свои желания сами! Зачем вам эта медная птичка?

В его голосе было что-то такое, что собравшаяся уже было отойти девушка вдруг передумала и снова спросила:

– А Вы загадывали желание над Чижиком-пыжиком?

Мужчина вздохнул и ответил:

– Да, загадывал. И оно даже сбылось.

– Расскажите, расскажите! – начала просить девушка. Даже её хмурый парень взглянул на мужчину с интересом и придвинулся поближе, явно рассчитывая услышать нечто увлекательное.

– Что ж, расскажу… – мужчина снял очки и потер переносицу. – Со мной случилась странная история, ребята. Несколько лет назад я попал в большую беду. Я потерял дом, семью, работу… Потерял буквально всё, даже документы. Бродяжничал по стране. Где мог, зарабатывал на хлеб, где не мог – крал то, что плохо лежит. Выпивал со случайными компаниями, был неоднократно бит, потерял все зубы. К сорока годам превратился в старика-бомжа…

Девушка и парень недоверчиво переглянулись. Мужчина перехватил их взгляд и усмехнулся.

– Да, всё именно так и было. Из песни слова не выкинешь. Однажды я добрался до Питера и прибился тут к одному местному «клошару» Семёнычу, который первым придумал просить у Дворцового моста милостыню «на бухло». Народ смеялся и неплохо подавал – практически каждый день мы были и сыты, и пьяны. Однажды от Семёныча я услышал байку о том, что если бросить монетку и с первого раза попасть ею Чижику-пыжику на хвостик, то всегда будут деньги на выпивку. Только бросать надо в белую ночь – а точнее в полночь. Ну и запала мне эта мысль в голову…

Мужчина смотрел куда-то вдаль, видимо восстанавливая в памяти события прошлых лет. Парочка слушала его, позабыв обо всём.

– Дождался я белых ночей и с кульком мелочи отправился к Мойке. Гуляющих было много, но ровно в полночь я, растолкав всех, уже метился пятаком в птичку. Руки тряслись от постоянного перепоя, и я не попал… В ту ночь я кидал монеты вниз, пока они не закончились… На следующую ночь пришел снова, но удача опять была не на моей стороне. Целую неделю я по ночам ходил на Мойку, а днём отсыпался рядом с Семёнычем. Придуманная им формула выманивая денег у туристов работала безотказно и к ночи у меня всегда была горсть мелочи для очередной попытки.

На тринадцатую ночь мне, наконец, повезло. Придя к Чижику-пыжику, я взмолился: «Пусть у меня всегда будут деньги на бухло!» Ночь выдалась светлая, людей вокруг почти не было, да и руку я к тому времени натренировал. И первая же монетка, брошенная вниз, упала ровно на хвост Чижику.

– И что, сбылось?! – ахнула девица.

– Да! Теперь у меня полно денег. Вот только пить совсем не тянет, – грустно ответил мужчина.

– Но почему? Вы закодировались? – девушке было страшно любопытно.

– Нет. Некогда, – с тоской ответил мужчина. – Проклятые деньги отнимают всё время. Алкоголь не употребляю совсем… На днях приехал в Питер по делам и решил повидать Семёныча. Нашел его там же, рядом с замызганной фанеркой, на которой написано «Люди! Не проходите мимо! Дайте денег на бухло!» Он меня сначала не узнал – а когда узнал, засмеялся и сказал, что согласно легенде, если Чижик-пыжик и выполняет желание, то только то, которое высказано в первых шести словах просьбы…

– Но как же Вам удалось так сильно поменять свою жизнь? – не унималась удивленная рассказом девушка.

В этот момент толпа на набережной зааплодировала и стоявший рядом оркестр грянул мелодию «Чижика-пыжика» – видимо, металлическая птичка была, наконец, приварена к постаменту. Парочка засмотрелась на музыкантов, а когда повернулась к своему необычному собеседнику, его уже не было рядом. Лишь с обочины сорвался с места и умчал вдаль новенький Майбах, в заднем окне которого мелькнуло мужское лицо в элегантных очках.

Вадим уверенно толкнул дверь ресторана. Сегодня был праздник пятницы, и он знал, что для него оставлен уютный столик в углу у окна. Бармен улыбнулся и кивнул как другу, хостес обнажила все свои 32 зуба и радостно залопотала: «Добрый вечер, Вадим Сергеич, меню будете смотреть или так закажете?!» Он, конечно же, выбрал второе.

По пятницам он любил расслабиться и всегда чётко знал, чего хочет. Сегодня ему хотелось пару рюмок текилы и кусок мяса средней прожарки. Подумав пару секунд, он добавил к заказу лимон, маслины и карпаччо. За окном медленно шевелил автомобильными течениями Невский проспект, мимо витрины ресторана не торопясь проходили люди, заведения общепита по ту сторону улицы ломились от желающих что-нибудь съесть или выпить – Питер сбавил темп и перешёл в расслабленный ритм уикэнда.

Где-то совсем рядом залепетал малыш. Вадим отвернулся от окна и сфокусировал взгляд. В отдельном зале за сверкающей стеклярусом шторой заседала небольшая компаний с ребёнком, который то и дело дёргал завесу, отделяющую комнату от общего зала.

– Вадимка, ну-ка отойди от занавески! Нельзя! – раздался звонкий грудной голос, от звука которого Вадим почему-то вздрогнул. То ли среагировал на своё имя, то ли голос показался знакомым…

Не отдавая себе отчёта, мужчина поднялся с мягкого кресла и подошёл поближе. Сквозь блестки ширмы он увидел небольшую компанию, стоящую у стола: трёх мужчин, двух женщин и малыша. Одна из женщин – та, которая окликнула малыша – казалась смутно знакомой. Это была интересная блондинка лет 35-ти в ярко-васильковом платье и белом шёлковом болеро, прикрывающем плечи. Аккуратно подкрашенные глаза сияли в свете ресторанных светильников, споря с блеском голубых топазов в её ушах. Усадив мальчика за стол, она о чём-то с улыбкой разговаривала с мужчиной, похожим на испанца. На столе стола ваза с букетом белых роз и Вадим решил, что компания отмечает чей-то день рождения.

– Вадим Сергеич, Ваш заказ, – услужливый голос официантки заставил его опомниться.

Мужчина вернулся за свой столик, раздосадованный тем, что его «застукали» за несвойственным ему занятием. По пятницам он обычно был погружён в наслаждение пищей и созерцание вечернего Невского; даже телефон отключал, чтобы не докучали.

А докучать было кому, даже в «священные» пятничные вечера. Если тебе 47, и ты возглавляешь питерский офис национального монополиста, то о личном пространстве и тихом отдыхе можно только мечтать.

Да, Вадим Сергеич успел многого достичь к своему далёкому ещё от пенсионного возрасту. Должности, деньги, связи – всё липло к нему легко, играючи. Ему многие завидовали, не подозревая, что он вкалывает почти круглосуточно. Пару раз Судьба протягивала ему руку помощи в лице влиятельных покровителей, но в значительной мере он добился всего сам. Вот и сегодня он смотрел на свой припаркованный на тротуаре «Лексус» и думал о том, что пришла ещё одна осень и пора ставить себе новые амбициозные цели, тем более, что предпосылки для этого есть… Хотя нет, сегодня он думал совсем не о целях. Он думал об улыбающейся белокурой женщине в васильковом платье и белом болеро.

За свою жизнь он знал много разных женщин – красивых и не очень, ослепительных и скромных, шикарных и простушек, преданных и продажных. Если не считать случайных связей, в его мужском портфолио было две официальные жены и чёртова дюжина любовниц. Мало кому из них удавалось изменить ход его мыслей. А этой белокурой незнакомке удалось. Или во всём виновато совпадение имён? Она назвала сына «Вадимкой», и его это почему-то зацепило. Вот если бы она была брюнеткой, тогда Вадим Сергеич возможно бы удивился совпадению всерьёз. Была в его жизни черноволосая красавица, память о которой хранилась где-то очень глубоко, в тёмных уголках его сознания. И которую он старался лишний раз не вспоминать – слишком ранили эти воспоминания, каждый раз пробивая брешь в его чётко выстроенной модели бытия.

…Ему тогда было 22, ей 18. Наверное, это была первая любовь, а может и что-то более сильное, роковое, потому что с самой первой минуты знакомства вокруг них происходило что-то невероятное. Они были студентами, случайно встретившимися в студенческое лето – для неё первое, для него – последнее.

То далёкое лето, проведённое недалеко от Валдая, не вытравливалось из памяти ничем – ни жаркими ночами вечно знойной Кубы, ни красотами испанского побережья, ни летними приключениями на Лазурном берегу. Все эти поездки были словно выцветшие акварельные списки с вечного шедевра великого мастера…

В то лето всё было настоящим. Он – без пяти минут физик-ядерщик, стройный, подтянутый. Она – вчерашняя школьница, только что ставшая студенткой мединститута. Два студенческих лагеря – московский и питерский, разделяемые речушкой со странным названием Мста, по вечерам кочевали, соединяясь то в одном живописном месте, то в другом. Август выдался жарким и солнечным, с теплыми мягкими ночами. Были там и костры, и гитары, и импровизированные танцы, и даже поцелуи под луной—куда же без них.

На примете у Вадима уже была пара симпатичных девушек, когда в московском лагере вдруг появилась Лола, на несколько дней опоздавшая к началу практики. Сочетание черных волос и светлых глаз произвело ошеломляющий эффект. Он забыл про все свои ранее намеченные «объекты» и окружил девушку вниманием и заботой, не оставив шанса для чьих-то ещё посягательств.

С первого дня они, встречаясь, держались за руки. Он говорил – она слушала. Иногда смеялась. Чаще просто улыбалась и смотрела на него восхищённо и доверчиво. У них была всего неделя до конца его практики, и эту неделю они провели вместе, всё сильнее проникая в души друг другу… Их встреча была бы обычной лав-стори, если бы не странные знаки, то и дело тревожными нотами врывающиеся в их идиллию. То костёр внезапно вспыхивал ярким пламенем и опалял Лоле чёлку. То вдруг резко обрывалась струна на гитаре, стоило её взять в руки Вадиму, и ранила его пальцы до крови. То им снились одинаковые кошмары, в которых Лолу уносила огромная птица, а Вадим пытался вырвать её из гигантских когтей. Однажды, когда тёмным вечером они, разувшись, сидели у воды, в секунду налетел шквальный ветер, заставивший их сильнее прижаться друг к другу. А когда порыв стих, оказалось, что Лолины кроссовки унесла река, обычно тихая и спокойная… Это продолжалось и продолжалось, но с беспечностью юных и влюблённых они не придавали знакам внимания.

У Вадима уже были женщины; Лола же сказала, что дальше поцелуев ни с кем не заходила; его это и останавливало, и будоражило. Он уже видел её в белом платье с букетом невесты, и сам поражался этим своим фантазиям. Накануне отъезда, так ни разу и не разделив с девушкой постель, он решил сделать ей предложение.

Внутренне удивляясь своей решимости, он позвал её на ночную прогулку. Однокурсница Вадима по его просьбе сплела венок из полевых трав и цветов, и он словно корону надел его Лоле на голову. На фоне пушистой травы и чёрных волос Лолы словно звёздочки белели мелкие воздушные цветочки, которые вроде бы назывались горянки. Вадим смотрел на неё и не мог отвести глаз.

Они брели вдоль берега Мсты и молчали, и говорили обо всём и ни о чем.

– И почему всё-таки медицина? – спросил Вадим, чтобы хоть что-то спросить.

– У меня дедушка был врачом, – ответила Лола, – хирургом. Во время войны в поезде-госпитале работал. Ещё в детстве я слышала, как он рассказывал про сложные операции. Несколько раз к нему при мне приезжали незнакомые люди, благодарили за жизнь… Помню, я ещё тогда подумала, что врач спасающий жизни – второй после Бога на земле…

– Второй после Бога? – Вадим засмеялся. Сравнение показалось ему высокопарным и книжным. – Значит, и ты тоже хочешь быть второй после Бога? А что по этому поводу говорит дедушка?

– Его уже нет, – тихо ответила Лола, и они надолго замолчали.

Вадим крепко держал её изящную руку. Почему-то подумалось, что на кончиках этих пальцев, возможно, висят десятки чьих-то жизней, которые Лола наверняка будет спасать.

– Но благословение-то есть у кого спросить? – сказал он вдруг невпопад.

– Какое благословение? – искренне удивилась Лола.

– На вступление в брак, – совсем как-то глупо ответил Вадим.

Лола посмотрела ему в глаза и всё поняла без слов. Ей вдруг стало нестерпимо весело. Она вырвала руку, засмеялась и бросилась бежать вдоль темного берега. Не понимая внезапного веселья девушки, Вадим замешкался; но уже через пару секунд бросился за ней. В этот момент всё и случилось.

Сначала над их головами сверкнула ветвистая молния, холодной вспышкой осветив воду, песок, камни и мрачно нависшие над Мстой деревья. Затем уши заложило от раскатистого грома, похожего на мощный многоступенчатый взрыв. Воду и землю изрешетили редкие, но крупные капли дождя. Лола, взвизгнув, остановилась возле большого дерева и прижалась к нему. В этот момент сверкнула ещё одна молния, больше первой, и острой стрелой ударила прямо в морщинистый древесный ствол, под которым стояла девушка.

Вадим словно окаменел. Мозг не успевал за глазами; он лишь фиксировал то, что они видели. Яркая секундная вспышка показалась ему нескончаемо долгой. Он увидел, как ствол дерева будто покрылся огненной сеткой, как прижатое к нему тело Лолы изогнулось дугой, как её густые чёрные волосы шаром взлетели вокруг головы, словно защищая девушку от огня. Было и что-то ещё, что он ясно увидел в свете молнии, но никак не мог воспринять своим обескураженным разумом. Это что-то, похожее на большую чёрную птицу с человеческой головой и раскрытыми крыльями, нависло над Лолой и занесло лапу над её плечом.

В один миг всё снова стало серым и тёмным, уши залил новый раскат грома, а по разгорячённому лицу, словно злые слёзы, продолжали бить дождевые капли. Вадим скинул оцепенение и бросился к светлому пятну под деревом…

…Малыш, сидящий за столом отдельного кабинета, что-то снова залопотал. Компания взрослых засмеялась ему в ответ. В этом общем смехе Вадим Сергеич отчётливо различил её смех – смех блондинки в васильковом платье, так похожий на смех той, которую он только что вспоминал. «Интересно, брюнетки часто перекрашиваются в блондинок?» – подумал он с каким-то внутренним волнением. И тут же сам себе ответил: «Возможно, светлоглазые делают это чаще…»

…Когда он подошёл к Лоле, она была ещё жива. Она дышала редко и хрипло, глаза её закатились, зрачки были темны и неприятно мельтешили, что было особенно заметно на фоне светлых глазных белков. Обгоревший венок валялся рядом; цветы-горянки в нём превратились в чёрные звёздочки. Не зная, что делать, Вадим приподнял её голову и положил себе на колени. Молния сверкнула над ним ещё раз, несильно, но достаточно ярко, чтобы он мог разглядеть рану на её левом плече. Футболка была порезана словно ножом, из раны сочилась кровь. Задрав рукав, он увидел странную рану – узкую по краям и широкую посередине – как будто оставленную огромным когтем…

Лола застонала, но вдруг замолчала и перестала дышать. Почувствовав, как в голове закипает кровь, он как безумный закричал, подняв голову к небу.

– Господи! Нет! Пусть она живёт! Я прошу Тебя!!! Кому нужна её жизнь?! Возьми мою! Хотя бы половину!

Где-то совсем рядом, в кроне соседнего дерева раздался шорох и треск веток. Вадим вскочил на ноги.

– Ээээй! Кто там! Слышите меня? Верните мне Лолу! Я отдам ей половину своей жизни! Берите! Нате! Жрите меня! Вы, твари!!!

Он ещё что-то кричал, вне себя, и просто по-звериному выл, время от времени заглушаемый громом и порывами ветра. И всё кружил, и кружил вокруг лежащей на земле Лолы. Казалось, что они застряли где-то в вечности, и этой странной грозе не будет конца.

Вдруг всё внезапно стихло, и из-за рассеявшейся тёмной тучи выглянула полная луна. В её свете всё стало чёрно-белым, как в старом-старом фильме.

– Вадим, – вдруг отчётливо услышал он своё имя и обернулся.

Лола сидела на земле и держалась руками за голову.

Не веря глазам, он бросился к ней. «Жива! Жива! Моя!» – мелькали в голове бессвязные обрывки мыслей. Лихорадочно обнимая её и прижимая к себе, он уже не был человеком – он был безумным зверем, празднующим торжество жизни над смертью.

Оглушённая ударом молнии, Лола совсем не чувствовала боли. Она вообще не понимала, что происходит. Единственное, что имело значение – это мужчина рядом. Мужчина, от которого исходила невероятная животная сила. Сила желания, сила, которая заставила её забыть о том, что вокруг дождь, мокрые деревья, ночь, мир, вселенная.

Прямо на его спортивной куртке, брошенной на мокрую землю, они захлебываясь пили адреналин страсти и любви, жадно вырывая эту чашу друг у друга. В эту ночь они стали близки – как больше не были близки никогда и ни с кем до конца своей жизни.

…Вадим Сергеич отвёл отрешённый взгляд от ресторанного окна и попытался понять, чего хочет от него стоящая рядом девушка. Поняв, откинулся на мягкое кресло и коротко бросил «повторите текилу». Проклятые воспоминания всё-таки захватили мысли, безвозвратно испортив вечер пятницы. И причина в незнакомой блондинке, которая зачем-то назвала сына Вадимом. «Узнать бы её имя», – подумал Вадим. И тут же сам себе ответил «Нет, этого не может быть. Лола умерла, её больше нет».

Именно так Вадиму сказали в больнице, куда Лолу отвезли на утро после грозы. Рана на плече воспалилась, у Лолы резко подскочила температура, и её срочно отправили в Новгород, потому что «начался сепсис». Так сказал врач «скорой». Могла ли произойти ошибка? Нелепая накладка, недоразумение? Нет, нет, такого просто не может быть! Вадим Сергеич разволновался не на шутку. Что, если единственная женщина, которую он любил и считал мёртвой, всё это время была жива? Что, если они прожили четверть века чужими, параллельными жизнями, не зная, что могут быть счастливы рядом друг с другом? Нет же, это невозможно. Так просто не бывает.

Вадиму стало душно. Он уже не отрываясь смотрел на блестящую ширму в надежде получше разглядеть незнакомку в синем платье и белой накидке. За окном перемигивались красно-белые огни автомобильного потока, прохожие прогуливались лениво и вальяжно, кафешки напротив были полны посетителей. Невский жил своей жизнью, насыщенной и равнодушной ко всему.

В ресторане и вправду было душно. Конец лета выдался нестерпимо жарким, кондиционеры работали круглосуточно и часто ломались, не выдерживая нагрузки. Светлоглазая блондинка, празднующая день рождения мужа – светила испанской хирургии – тоже ощутила духоту и сняла своё нарядное болеро, открыв красивую линию плеч. На одном был едва заметен старый шрам, узкий по краям и широкий посередине.

Но на это никто не обратил внимания. Даже странный мужчина, который до этого пожирал незнакомку глазами, как будто потерял к ней интерес, откинувшись на спинку кожаного кресла то ли в задумчивости, то ли в полудрёме.

И только когда сдающая смену официантка попыталась его разбудить, выяснилось, что дрёма эта из тех, в которых пробуждение невозможно. Через четверть века после данного вечности обещания пришло время платить по счетам.

Случалось ли Вам, уважаемый читатель, испытывать непонятное волнение или даже лёгкую тревогу, выполняя нечто обычное и, в общем-то, совершенно не опасное? Например, открывая бутылку шампанского, забираясь на стремянку или, скажем, надевая через голову свитер или водолазку. Последнее вообще непонятно как попало в этот список, ведь что может за эти две секунды случиться страшного? Ну, разве что нечаянно наэлектризуются и встанут дыбом волосы, нарушив прическу.

Конечно, у особ чрезмерно чувствительных и наделенных болезненным воображением возможно и случаются приступы иррационального страха. Например, может на миг показаться, что вдруг вынырнешь из тряпичной горловины пуловера где-то в другом месте, а то и вовсе в другой реальности. Но страхи эти ни на чем не основаны и настолько мимолётны, что даже испытавший их вряд ли об этом помнит.

А ведь новейшей истории известен один душераздирающий пример, который обернулся для человека настоящей трагедией. Правда, знают о нём немногие, но это ничуть не умаляет правдивости факта. Но обо всём по порядку.

Случилось как-то большому дальневосточному чиновнику приехать в Санкт-Петербург на серьёзное мероприятие государственного уровня. Отметившись на форумах и совещаниях и оставив размашистую роспись в разных протоколах и коммюнике, мужчина упал в объятья «северной Пальмиры». Давненько не бывал он на берегах Невы – фактически со времен студенчества, – сделав за эти годы взлёт, не снившийся и более амбициозным карьеристам.

Питер неуловимо изменился. Появилось много новостроя, улицы пестрели вывесками кафешек и торговых сетей, ранее городу не ведомых, людей и машин стало больше в разы. Но в целом Питер остался тем Питером, который ещё помнился ему со студенчества и который так и не вытеснили новые впечатления. Мрачное небо, солёный ветер с Балтики, многозначительность молчаливой архитектуры, интеллигентные старички, стайки баркасов и катеров на Неве и Мойке и многое другое, что невозможно передать словами…

Чиновник погонял по ночному Питеру на служебной машине, полюбовавшись сиянием Невского и огнями патрульных машин. Оставил целое состояние в подпольном казино. Перепробовал все деликатесы в паре-тройке самых дорогих ресторанов города. Полюбовался Петропавловской крепостью из окна вертолёта. Купил новенький «БМВ» в подарок девчонке, которая провела с ним две страстные ночи в «Астории». Был даже замечен в театральной ложе на спектакле самого известного русского «мушкетёра».

В общем, расслаблялся как обычно – и культурно, и не очень. Однако воспоминания о студенческой романтике требовали чего-то особенного, не позволяя удовлетвориться стандартным набором выездных развлечений. Свита наперебой предлагала ему всё новые идеи увеселений, однако он пресыщено отметал их одну за другой. Отметал, пока его пресс-секретарь не вспомнил о своём давнем знакомстве с одним этнографом, ведущим специалистом Эрмитажа. Тут-то чиновнику и пришла в голову блестящая, а главное, свежая идея!

– Договорись о ночной экскурсии в Эрмитаж, – приказал он пресс-секретарю, – Обещай любые бабки. Нарядимся в старинные наряды и устроим в Зимнем ночной прием! Вот это будет тусовка!

О ночной тусовке договориться не удалось. Однако приятель пресс-секретаря оказался мужчиной предприимчивым и сделал встречное предложение – организовать ночную экскурсию для секретаря и его хозяина в закрытую часть Зимнего дворца Петра, пообещав, что там они смогут увидеть «такое, что никогда ещё не выставлялось ни в одном музее». «Вы сможете потрогать историю», – сказал он, и эта фраза подкупила нашего героя, решив его судьбу.

В тёмном дворце было сухо и пыльно. Большие высокие комнаты напоминали склад забытых вещей. На полках лежали книги, шкатулки, шпаги, чертежи, какие-то подписанные и запакованные в прозрачные пакеты предметы. Вдоль стен стояла мебель – в основном кресла, диваны и диванчики. В одном из залов они наткнулись на клавесин. Несколькими шагами позже им попалась механическая шарманка. Заинтригованный гость нащупал в полумраке гладкую деревянную ручку и потянул её. Раздался лёгкий металлический скрежет, и в зашторенной зале с легким скрипом зазвучала какая-то знакомая мелодия.

Все трое прислушались – шарманка выводила знакомое с детства «Чижик-пыжик, где ты был…» Зачинщик ночного мероприятия вполголоса хмыкнул: «Новодел, что ли? Ну что ж, господа, после экскурсии приглашаю всех на Фонтанку. Там есть одно шикарное место, отметим наше приключение!» Господа что-то промычали в ответ, по-видимому, соглашаясь.

Прогулка по ночному дворцу царапала нервы. Троица пару раз смахивала с лица паутину. Гид-этнограф светил большим фонарём, не решаясь включать освещение. В одной из комнат они чуть не закричали в голос – на высоком стуле сидел царь Пётр и смотрел на них в упор в свете фонаря. «Он восковой», – предупредил проводник и чуть не бегом повел их дальше.

Погуляв с полчаса, собрались уходить. И тут взгляд заезжего гостя упал на длинную вешалку со старинной одеждой.

– Ну-ка посвети! – бросил он проводнику.

Чего только не было на этой вешалке! Камзолы, платья, кафтаны, кринолины, рубашки, мундиры…

Странный трепет охватил чиновника. Это были не театральные костюмы, а настоящая одежда; её носили реальные живые люди! Люди, о которых когда-то мальчишкой он читал в учебниках!

В свете фонаря он читал вслух надписи на бирках: «выходной мундир адмирала Федора Апраксина», «шутовской кафтан князя Шаховского», «платье камер-фрейлины Марии Гамильтон»…

– А царских нету? – не отрываясь от вешалки, спросил чиновник.

– Никак нет, – на военный манер отозвался проводник, – царские хранятся в отдельном помещении, под сигнализацией.

Сановник с каким-то болезненным азартом продолжал разглядывать вещи. Ему казалось, что он трогает не сукно и шелк, а прикасается к истории. Петли, строчки, рукава, воротнички, обшлага, пуговицы, карманы, лифы и рюши помнили тепло своих хозяев, давно канувших в вечный мрак.

«Надо бы на удачу украсть пуговицу с мундира Суворова, если тут есть такой», – подумал чиновник. По потолку и стенам бродили причудливые тени, пресс-секретарь нетерпеливо переминался с ноги на ногу, мечтая поскорее выбраться под небо ночного Петербурга, а его хозяин всё разглядывал экспонаты, позабыв обо всём.

Его внимание привлёк украшенный золотым позументом широкий кафтан из красного сукна, пуговицы которого были инкрустированы крупными рубинами.

– «Охотничий кафтан адмиралтейца Александра Васильевича Кикина», – прочитал он вслух. – А кто он такой, Кикин?

– Первый начальник Адмиралтейства, кораблестроитель, дворянин, приближенный Петра Первого, – коротко пояснил гид.

– Шишка, значит, – заключил чиновник, – слушай, примерю-ка я его кафтан. Ты не против, дружище? Мне кажется, у меня с Кикиным один размерчик. Валентин, сделай пару фоток на телефон, – скомандовал он оробевшему в полумраке секретарю.

Не обращая внимания на сбивчивые протесты проводника, дальневосточный гость стал натягивать на себя кафтан. Когда его голова протиснулась через ворот, случилось нечто невероятное.

Сановник вдруг почувствовал сильный холод; ноги и руки его онемели и не слушались. Тело пронзила острая боль, и он закричал не своим голосом. Уши заполнил гул толпы, в которой кто-то ритмично выкрикивал: «Бей! Бей!» В глаза ударил свет, чуть привыкнув к которому он увидел над собой укутанное грязными облаками небо, и душа его замерла.

Он лежал на деревянном кресте, накрепко привязанный к нему и руками, и ногами; вроде бы рядом возвышались башни Кремля. Краем глаза он заметил на земле грязный снег, почти затоптанный ноющей толпой. Рядом с ним стояли два могучих мужика в длинных робах, у одного в руках была цепь, у другого четырёхугольный лом. Тот, который с ломом, повернулся, и чиновник с ужасом увидел у него на лице маску из сушеной овечьей морды.

Маска приблизилась, и в толпе кто-то снова закричал: «Бей! Бей! Бей!» Ничего не понимая, он завопил: «Пустите!» В ответ на его крик толпа ахнула и замерла. Овечья морда широко размахнулась и обрушила металлический лом на ногу обезумевшему чиновнику. Раздался хруст костей. Тело пронзила такая адская боль, что он завопил зверем, нечеловеческим усилием вырвал руку из кожаной петли и, схватившись за рубаху на груди, что есть сил рванул её…

– Что ж вы творите то?! – услышал он чей-то крик и увидел, что находится в полутемной дворцовой гардеробной, а рядом мечутся испуганные до полусмерти секретарь и служитель.

Чиновник хрипло дышал. В руке у него был красный кафтан Кикина, надорванный на груди. По подбородку текла кровь – он прокусил себе губу.

В себя он пришел только в машине, куда едва дошел с помощью секретаря. Нога нестерпимо болела; но ещё страшней была намертво впечатавшаяся в память картина с занесенным над ним ломом. Взволнованный сотрудник Эрмитажа что-то лопотал о том, что ценному экспонату нанесён непоправимый ущерб, а это скандал и уголовное преступление. Чиновник поморщился.

– Непоправима только смерть… Валентин, выдай ему на реставрацию, сколько скажет, – он перевёл тяжелый взгляд на этнографа. – Что случилось с этим Кикиным? Он плохо кончил?

– Его четвертовали, – коротко ответил музейщик.

– За что?

– За казнокрадство и взятки. И за поддержку царевича Алексея, который хотел Петра свергнуть…

По телу чиновника пробежала нервная дрожь.

– Слушай, ты. Никому ни слова! Не в твоих интересах…

Машина представительского класса остановилась на перекрестке, высадив одного пассажира, и поехала дальше, мигнув задними огнями, мгновенно растворившимися во тьме Питерской ночи…

Полгода спустя страну потрясла новость об аресте крупного дальневосточного чиновника. Говорили, что он воровал настолько беспардонно, что когда дошло до Кремля, там поразились его бесстыдству и решили-таки наказать. Чтоб другим неповадно было.

Вот только на Руси испокон веков ни казни, ни наказания чиновников честными не делали. Хоть при Петре, хоть при другой какой власти.

Майские грозы – обычное явление в России. Небо полыхает, ливень идёт стеной, умывая землю от весенней грязи; совсем ещё свежая листва трепещет и мельтешит под скоротечной бомбардировкой капель, освежая свою не успевшую ещё запылиться зелень. Грозы в мае налетают всегда внезапно и как будто ниоткуда.

В Питере майские грозы скоротечны, как и везде, вот только случаются чаще, в особенности в конце мая. И если уж попал здесь в грозу, то не спасут ни плащ, ни зонт – только серьёзное укрытие, вроде машины или дома.

Однажды попал в грозовую переделку и я. И что самое неприятное – находился я в этот момент в самом не приспособленном под «убежище» месте. А именно в катере, тихонько курсирующем по ночным питерским каналам.

Компания собралась небольшая – обнимающаяся юная парочка, дама средних лет с чеховским выражением лица (но без собачки), седобородый капитан – хозяин катера, одна малоизвестная тогда актриса, ныне блистающая в нескольких раскрученных сериалах и я, ваш покорный слуга.

Надвигающуюся грозу никто из нас не заметил, поскольку все были увлечены разговорами, видами ночных набережных и сияющих огнями дворцов. Ну и, не буду скрывать, бутылкой шампанского, уже далеко не первой.

Время близилось к полуночи, когда я вылил последние капли шампанского из последней бутылки в бокал начинающей актрисы.

– Можешь загадать желание, – сказал я ей, – на тебе закончилось.

– Хочу приключение! – не раздумывая, ответила актриса и томно посмотрела на меня снизу вверх.

– А разве наша ночная прогулка уже не приключение? – подал из-за штурвала голос седобородый дядька.

– Ну… – как-то неопределённо потянула актриса, – вообще-то я имела в виду что-нибудь необычное. Разве через год кто-нибудь из нас вспомнит это короткое плаванье? Ну, разве что, если обронит что-нибудь ценное в воду…

Она отпила из бокала и хихикнула. Дама с чеховским лицом напряглась, переложила свою сумочку на другую сторону и неожиданно предложила:

– А давайте каждый напишет свою самую заветную мечту на бумаге, мы положим записки в бутылку от шампанского и бросим её в Неву. И пусть мечты исполнятся!

Юная парочка оживилась – видимо, у них как раз была наготове заветная мечта.

– Мадам, – не меняя тона, возразил капитан, – мне бы не хотелось засорять реку вашими не совсем трезвыми желаниями и пустой стеклотарой. Здесь и так полно мусора…

– Зачем же вы огорчаете даму, дружище, – услышал я в темноте свой голос, – нетрезвые желания ведь самые сокровенные. Почему бы нам не дать им шанс? Говорят, что Неве почти три тысячи лет. А значит, она старше и мудрее всех наших современных богов. Ну, или кого вы там просите о том, чтобы всё сбылось?..

Я адресовал вопрос всем сразу и никому конкретно. Может быть, поэтому никто на него не ответил, и он так и повис в холодном майском воздухе.

Парочка разделилась. Паренёк, оторвавшись, наконец, от своей девушки, полез во внутренний карман пиджака и достал оттуда небольшой блокнот. Вырвав из него несколько листков, он раздал их компании, оставив себе один, на котором тут же начал что-то усердно писать.

К моему удивлению, седобородый хозяин катера бросил руль и тоже взял листок. Общее мечтательное настроение захватило и меня. Подсвечивая листик экраном сотового телефона, я легкомысленно нацарапал первое, что пришло в голову.

Когда бутылка была набита мечтами и закупорена, капитан, прицельно размахнувшись, запулил её куда-то в темноту фарватера. Раздавшееся через мгновение «бульк!» было встречено аплодисментами экипажа и довольными возгласами дам. Однако за первым «бульк» вдруг последовало второе и третье и четвертое… И только когда капли начали прицельно дубасить по лицам, плечам и рукам, наша небольшая компания поняла, что начался дождь.

Пока пассажиры лихорадочно укутывались, пока капитан запускал мотор катера и решал куда выруливать, пока дамы рылись в сумочках в поисках дождевиков и мобильных телефонов, молния вспыхивала три или четыре раза. Когда она сверкнула в очередной раз, я взглянул на часы – было без двух минут полночь. А точнее, двадцать три пятьдесят восемь.

Гроза усиливалась. Впереди маячил Литейный мост, и капитан принял единственно верное решение – переждать ливень под его сводами. Всего две минуты понадобилось прыткому судну, чтобы заплыть под спасительную длань моста.

Стоило нам оказаться в укрытии, как Неву осветила очередная сильная вспышка. Молния причудливым узором расчертило всё небо, и на несколько секунд превратила тёмные воды реки в слепящее зеркало. Именно в эти секунды и произошло нечто, из-за чего я и затеял это повествование.

Каждый из пассажиров катера вдруг увидел то, чего вокруг нас на самом деле не было и не могло быть. Подробности мы рассказали друг другу много позже, когда ступили на землю. А тогда все словно оцепенели от ужаса и нереальности происходящего.

Вокруг нас прямо на воде стояли мужчины. Много мужчин, человек тридцать или сорок. Все они были в грязной рабочей одежде, местами истлевшей и прогнившей. Кто-то держал в руках лопату, кто-то лом. По виду они были похожи на дорожных рабочих. Мужчины пристально смотрели на нас, и казалось, что их безжизненные глаза пронизывают насквозь, словно февральская метель.

Эта сцена до сих пор у меня в глазах. Сверкающее зеркало Невы, переходящее в тёмную полосу под мостом и мёртвые мужчины в грязных лохмотьях, окружившие катер с горсткой промокших напуганных людей.

Что было потом, помнится смутно. Кажется, страшно визжали женщины. То ли матерился, то ли выкрикивал молитвы капитан, лихорадочно выруливая из-под моста. Мгновение спустя струи дождя уже снова безжалостно стреляли в открытые части тела, приводя в чувство и отрезвляя. Через несколько минут мы причалили к набережной; в эту же минуту закончился и дождь.

Только потом я узнал, что при строительстве Литейного моста в глубинах Невы погибло несколько десятков землекопов.

Но вот что странно. Все желания, которые мы писали в ту ночь на вырванных из блокнота листках, сбылись. Во всяком случае, так утверждают участники этого странного происшествия. Не стану делать исключений и я. Моё желание ещё не сбылось, но жизнь моя с той ночи круто поменялась.

Судьба уверенно и неумолимо ведёт меня в том направлении, которое я задал ей однажды в мае, подсвечивая свои неловкие каракули экраном сотового телефона.

В Москве вечерело, от плиты вкусно тянуло борщом. На окне колыхались тонкие желтые занавески.

– Миша, хватит дремать, иди ужинать, – позвал с кухни уютный голос.

Писатель неохотно потянулся в кресле. Отпускать героев новой книги не хотелось. Именно сейчас у него в голове шел оживленный разговор с главным персонажем. Один из тысяч споров, которые были и до, и после этого вечера. О человеческой природе, о любви, о свете. О тенях и их незримой роли в мироздании.

– Ты скоро? – в который раз позвала Елена Сергеевна. Ласковый голос жены перебило вялое дребезжание дверного звонка.

– Миша, тут к тебе товарищ…

На пороге стоял маленький, но необыкновенно широкоплечий человек, в котелке на ржаво-рыжих волосах, с некрасиво выпирающим нижним зубом.

– Позвольте представиться, – сказал он гнусаво, – Азазамов моя фамилия. Я к вам по личному поручению товарища Сталина!

Елена Сергеевна, стоявшая здесь же, вздрогнула и в испуге прислонилась к стене.

– Ох, и трудный народ эти женщины! И зачем именно меня послали по этому делу? Пусть бы ездил Берия, он обаятельный, – удрученно пробормотал Азазамов.

Повернувшись к Елене Сергеевне, он добавил насколько мог обходительно:

– Да не волнуйтесь Вы так, Иосиф Виссарионович с просьбой меня прислал…

Азазамов повернулся к писателю и продолжил бодро:

– Товарищ Сталин просил Вас написать пьесу о событиях его юности. О рабочей демонстрации в Батуме в марте 1902 года, о товарищах, о ссылке…

Писатель кашлянул и обреченно взмахнул рукой:

– Пройдемте в кабинет…

Через час, выпроводив Азазамова, они наконец-то сели ужинать. Уронив ложку в тарелку с борщом, писатель задумчиво сказал:

– Знаешь, пожалуй, я его добавлю в свиту к Воланду…

– Кого, Миша? – спросила Елена Сергеевна.

– Азазамова. Занятная личность. Типичный демон…

В тусклом свете сумерек желтые занавески казались бордовыми. Кто-то невидимый заглядывал сквозь них в небольшую кухню на Большой Садовой и задумчиво качал головой, придерживая нетерпеливого коня. Впереди были слава, любовь, гонения, взлеты, вечность, друзья и победы.

Вот только в какой последовательности всё это перемешать, Он ещё не решил…

Маленькой Верочке снится один и тот же сон.

То ли утренний, то ли вечерний сумрак, сани мчатся по заснеженной улице вдоль горящих керосиновых фонарей, в санях сидит она и кто-то ещё. Лошадь вдруг оступается и резко сдает в сторону, сани переворачиваются, и Верочка со всего размаха падает в сугроб, лицом в холодный снег, чувствуя, как её тащит по ледяной крупе тротуара. Потом холод сменяется жаром – она лежит в горячей постели, обливаясь потом, и мечется под тонким пледом в кружевном пододеяльнике. «Жарко, жарко», – стонет и ворочается Верочка во сне. Сон тягучий как густой сироп и всё никак не кончается.

Мама открывает форточку, в комнату тихонько заползает прохлада московской летней ночи и Верочка успокаивается. Ей снится, что жар спадает – внутри неё идет какая-то невидимая борьба, и жизнь потихоньку начинает побеждать. И тут в комнату, где она лежит, будто бы вносят шикарные белые лилии, потрясающе красивые воздушные цветы. От лилий идёт сладковатый аромат, заполняющий собой всю комнату, вытесняющий воздух, несущий смерть. Лилии отравлены, они здесь, чтобы убить её, понимает Верочка.

«Унесите цветы! Унесите цветы!» – кричит Верочка и просыпается в холодном поту.

Сон повторяется не каждую ночь, но слишком часто, чтобы отмахнуться от него как от нелепой ночной небылицы. События всегда следуют именно в таком порядке – холод снежного сугроба, жар больной постели и удушающий сладкий аромат лилий. Мать волнуется и прижимает к себе просыпающуюся Верочку, каждый раз чувствуя, как бешено колотится её маленькое сердечко.

В десятый день рождения мать повезла Веру с сестрами и няней в Нескучный сад. Гуляя по аллеям парка, девочки любовались клумбами и живыми скульптурами. Младшие девочки пищали от восторга, завидев шарманщика или продавца сладостей. Вера была в хорошем настроении, смеялась и дурачилась вместе с сёстрами. В какой-то момент они присели отдохнуть на лавку. Мать подозвала проходившего мимо торговца лимонадом и тянучками, и семейство устроило сладкий пикник. Увлеченная детьми, мать не сразу заметила странного господина, наблюдавшего за ними со стороны.

Прилично одетый седой старик в котелке и пенсне стоял напротив лавки и задумчиво разглядывал девочек. Мать метнула в него сердитый взгляд – не пристало незнакомцам так беспардонно глазеть на малышек. Почувствовав, что его обнаружили, незнакомец приподнял шляпу, слегка кивнул и сказал: – Простите моё навязчивое внимание, мадам, но у вас настолько необычные дети, что я не мог пройти мимо. Если позволите, я бы хотел посмотреть их ладони.

Женщина в негодовании вскочила со скамейки. «Был бы жив муж, сумасшедшие не смели бы со мной заговаривать», – с горечью пронеслось у неё в голове. Вслух же она сказала: – Как Вы смеете предлагать мне такое! Подите прочь, мы не нуждаемся в Вашем внимании. Девочки, пойдемте, – она стала собирать девчонок, не желая дольше оставаться в этом месте.

Вера вдруг посерьёзнела и сказала: – Мама, позволь мне. Пусть господин посмотрит мою руку, мне хочется знать.

И не дожидаясь ответа матери, протянула руку незнакомцу. Тот взял детскую ладошку в свою руку так бережно, как будто она была из хрусталя. Несколько секунд старик всматривался в ладонь девочки, пару раз переводя взгляд на её лицо. Сестры и мать с няней затихли, ожидая развязки.

Старик, наконец, отпустил руку Веры и сказал задумчиво:

– У тебя будет необыкновенная жизнь, малышка. Тебя будет видеть и любить вся Россия, даже тогда, когда тебя не будет на земле. Но когда тебе исполнится двадцать пять…

Он вдруг нахмурился и замолчал.

– Что? Что будет, когда мне исполнится двадцать пять? – у Веры сжалось сердце, как будто кто-то схватил его ледяной рукой. Но в эту секунду ей больше всего хотелось узнать, что собирался сказать странный господин в пенсне.

Он помедлил, но всё же ответил.

– Если ты сможешь пережить этот возраст, то будешь жить очень долго. Очень. Если сможешь… Извините, мадам.

Старик поклонился и быстрым шагом заковылял прочь. Мать перекрестила Веру и засобиралась домой.

С того дня кошмары девочке больше не снились.

Шел второй день, как они покинули Нанси. К вечеру отряд совсем сбавил скорость. Кони устали, путники замёрзли. Ноябрь хоть и не был особо холодным, с наступлением сумерек всё-таки давал о себе знать. Когда знаменосец выронил из застывшей руки золотое знамя с чёрным крестом,

Жиль понял, что пора делать привал. Дорога шла вдоль реки и, к счастью, за очередным поворотом показались огоньки окрестной деревушки. Жиль отправил нескольких кавалеристов к реке, чтобы выбрали место для водопоя, остальных в деревню на постой, а сам развернул карту.

В этом месте река Маас делала небольшой поворот; а судя по карте, чуть южнее деревни был незамерзающий источник, где можно было пополнить запасы питьевой воды.

Взяв с собой дюжину верных людей, Жиль отправился к роднику.

Карта не врала. Под большим камнем журчала вода, а совсем рядом, за редким кустарником был виден костер и несколько тёмных фигур. Одна из них двигалась вокруг костра и размахивала руками. Жилю стало любопытно, он подал знак своим спутникам, чтобы остановились, спешился и подошел к костру.

Блики пламени освещали угрюмые и усталые лица людей в лохмотьях, которые задумчиво слушали высокую девушку. Жиль присмотрелся. Юное лицо, сияющие светлые глаза, легкий румянец. На вид ей было не больше шестнадцати. Одета она была чуть лучше, чем сидящие вокруг бродяги. «Девушка из деревни, принесла еды нищим, которых нынче полно на дорогах», догадался он и прислушался.

– Нельзя убегать! Когда война приходит в дом, его надо защищать! Я знаю, что очень скоро всё изменится. Вот увидите! Я помогу вернуть корону нашему дофину. Главное, добраться до него. Богу угодно, чтобы мы защищались!

– Дочка, не рассказывай сказки, – прошелестел один из стариков. – У тебя доброе сердце, но ты, наверное, слишком много мечтаешь за вышивкой.

– Это не сказки! – с горячностью возразила девушка. – Видите это дерево – она указала на росший невдалеке огромный бук, уходящий кроной во тьму. – Это дерево фей! Рядом с ним я часто слышу ангельские голоса. Их ни с чем не спутаешь. Они говорят так, как будто поют!

«Деревенская сумасшедшая», – подумал Жиль, – «Но как хороша! Её речь просто завораживает! Такая могла бы повести за собой и целую армию! А ведь на вид совсем дитя».

Он вышел из тьмы в освещённый костром круг. Тени, сидящие вокруг огня, замерли. И только девушка смело посмотрела ему в лицо.

– Кто ты, рыцарь?

Жиля восхитила её смелость, но он не смог побороть соблазн произвести впечатление на юную деревенскую простушку.

– Жиль де Монморанси-Лаваль, граф де Бриен, барон де Ре к твоим услугам, юная дева.

Он чуть склонил голову, не спуская с неё ироничного взгляда, безуспешно пытаясь увидеть следы смущения на сияющем румянцем лице.

– Я Жанетта. Скажите, Вы идете сражаться?

– Увы, нет. Мы движемся во дворец дофина, Жаннета, потому что сражаться с англичанами самостоятельно у меня нет планов. А ты, как я слышал, призываешь этих несчастных беженцев ввязаться в драку? Может, тебе собрать свою армию из нищих и бродяг, юная дева?

Жанетта будто и не слышала издёвки.

– Барон прошу Вас, возьмите меня с собой к дофину! Я должна увидеться с ним! Я должна! Я могу спасти Францию!

– Это тебе твои ангелы сказали?, – Жиль поневоле ощутил что-то вроде уважения к её уверенности. «Если и сумасшедшая, то явно с Божьим даром убеждать», подумал он про себя, а вслух сказал:

– Мои люди сейчас размещаются в деревне, и я с радостью передохну в доме твоих родителей. Пойдём, покажешь дорогу. Эти оборванцы вполне в состоянии поддерживать огонь и без твоих проповедей.

Ту ночь они провели под одной крышей, проговорив до самого рассвета. Жиль дэ Рэ, будущий маршал Франции, чернокнижник и «душегуб», из милости задушенный на собственной казни и на столетия превратившийся в страшилку для детей под именем «Синяя Борода». И Жанна д'Арк, будущая народная героиня, Орлеанская дева – спасительница Франции, мученица и святая, погибшая в страшных муках на костре инквизиции…

Она рассказала ему о голосах ангелов и о том, что она избрана Царём Небесным для защиты короля Франции. О том, что она не боится ни холода, ни голода, ни насмешек и прямо сейчас готова идти с ним к дофину. О том, как полгода назад она была у Бодрикура, коменданта ближайшего городка, который с усмешкой отправил её обратно к отцу. О том, что будь она во главе армии, первым делом сняла бы осаду с Орлеана. Она говорила о судьбе Франции так, как будто была полководцем, а не крестьянской девушкой.

Когда ночь в окне стала бледнеть, Жанна поднялась.

– Пойдем, – сказала она. Не задавая вопросов, Жиль пошёл следом. Ему казалось, что он околдован этой деревенской девчонкой с глазами мадонны.

Они пришли к «дереву фей», к гигантскому буку, у которого Жанне являлись голоса. Совсем неподалёку тлел вчерашний костёр, вокруг которого угадывались тёмные фигуры спящих беженцев.

Жанна склонилась над корнями дерева и стала разгребать припорошенный рассветным инеем слой прошлогодних листьев. Жиль увидел, как что-то сверкнуло и нагнулся, чтобы помочь. Под деревом лежал тяжелый меч, с мощной рукояткой и остро отточенным клинком. На гарде эфеса ясно читалась золочёная гравировка «Lib; rateur de la France».

Жиль взял меч в руку и сделал несколько колющих движений. Клинок рассекал воздух с грозным свистом, металл приятно холодил руку сквозь перчатку.

– Откуда это у тебя? – спросил Жиль.

– Он появился под деревом, когда я молилась, ещё полгода назад. Именно тогда я решилась пойти в город и просить, чтобы мне переправили к дофину. Но меч тогда был слишком тяжёл для меня… И сейчас всё ещё тяжёл. Возьми его и сохрани для меня.

Жиль был восхищён. В свои двадцать три года он видел много женщин, но такой не встречал. «Ей стоило родится рыцарем!», думал он, оценивающе оглядывая высокую хрупкую фигурку. Сердце защемило от страшного предчувствия, но он отмахнулся от ненужных мыслей.

Утром они вместе помолились и …простились. Не смотря на твёрдую уверенность в том, что Жанна действительно избрана Богом, Жиль проявил врожденное упрямство фаталиста. Прощаясь, он сказал ей только одну фразу:

– Если тебе суждено спасти Францию, я буду под твоим знаменем до конца!

…Всадников уже давно не было видно, а Жанна всё смотрела туда, куда ушёл отряд. Она знала, что скоро уйдёт за ним вслед, чтобы выполнить предназначенное.

Зона стояла в верховье, чуть выше того места где небольшая речушка неслышно впадала в русло. Ниже по течению жил своей тихой жизнью старинный русский городок, который облюбовали туристические фирмы, специализирующиеся на иностранцах. Дороги в округе были отвратительные и потому зарубежные туристы доставлялись в городок в основном водным транспортом. Каждый раз, когда вертухаи на вышках видели мерцающие на фоне водной глади огоньки, они знали – плывёт очередной теплоход с иностранцами.

Бывалые сидельцы везде любят травить байки. Местные любили рассказывать не только про лихих воров и обведенных вокруг пальца прокуроров, но и про то, в каком особенном месте стоят здешние зоновские бараки. Место было странное, нехорошее. До зоны здесь был ГУЛАГовский лагерь, о чем свидетельствовал небольшой и практически непосещаемый музей неподалёку, хранящий свидетельства тысяч человеческих трагедий. Предшественником лагеря был острог, в котором отбывали каторгу душегубцы. А до острога, говорят, здесь казнили лиходеев – кому головы отрубали, кого четвертовали. А началось всё с одной истории, не вошедшей в учебники.

Дело было лет пятьсот тому назад. Странно, что слух об этом вообще дошел до наших дней; хотя, людская молва способна сохранить в своей памяти многое из того, о чем из политических или иных соображений умалчивают летописцы.

Я услышал эту историю от старого зэка по прозвищу Боцман, который провёл в той зоне свой первый срок. Было ему далеко за шестьдесят, а впервые его закрыли, когда ему стукнуло двадцать два. Кто-то из тогдашних старожилов рассказал ему предысторию «Лихоборов» – так сидельцы называли местную зону.

У Боцмана не было передних зубов – выбили однажды в драке где-то на золотодобыче. Во всяком случае, он так говорил. Будто намывал золото на прииске с дружками, и вдруг среди золотого песка кому-то алмаз попался, красивого розового цвета. Тут свора и началась, молотили друг друга, чем ни попадя, а Боцману черенком от лопаты по зубам попали. Сам он про это рассказывал так. «Психанул я шибко тогда и вцепился в глотку своему кентурику так, что у него глаза повылазили. Если бы не оторвали – задушил бы насмерть. За ту драку первый раз и подсел. А алмаз липовый оказался, гиацинт это был, копейки стоил… Менты его как вещьдок забрали».

На левом плече у Боцмана была татуировка в виде якоря – за нее он, собственно, и получил своё погоняло. Наколол ещё в армии, когда на флоте служил. Однажды, когда мы с ним дымили на пару, речь зашла за татуировки, и он вдруг расчувствовался.

– Наколол я себе якорь, чтобы домой вернуться, – говорит, – примета такая у моряков есть. – Мы пошли в долгий рейс, на учения. СССР тогда войска в Прагу ввел, и вся армия была приведена в боевую готовность. У нас прошёл слушок, что может и на море придется военные действия вести. Молодой я был, зелёный совсем, стрёмно мне стало, мало ли что. Свечки ставить некому было, икон Николая Чудотворца на борту не водилось – пришлось вот татуировку сделать. Ну типа оберега. А вышло так, что уж седьмой десяток пошел, а домой всё никак не доберусь. Да и где он теперь, этот дом..?

Мы неспешно курили и вяло переговаривались о том, о сём. Рассказчик Боцман был отменный – да и рассказать ему было о чем: потрепала его жизнь, пошвыряла по разным тюрьмам, да пересылкам; и по красным, и по черным. Но сильней всего в память ему врезалась «Лихоборы». Первая зона – она как первая женщина, и захочешь, не забудешь.

– Место там такое непростое… – начал свой рассказ Боцман. – Я не особо впечатлительный, но по утрам, когда туман от реки шёл, чудилось, что бараки стоят на берегу молочной реки с кисельными берегами, как в сказке какой. Только сказка эта невесёлая, с чудищами и страшилищами. И туман со сгустками и тенями, как будто в нем бродит кто-то потусторонний. Народ в зоне не из пугливых, сам знаешь, но по вечерам многим не по себе становилось. Как будто в воздухе напряжение какое-то нагнеталось. А ночами тишина мертвая, только плеск воды иногда слышится. И огоньки мерцают.

– Что за огоньки? – уточнил я, – городские?

Боцман взглянул на меня как-то странно и продолжил.

– Да нет. Не городские. Скорее речные. «Лихоборы» ж как раз на излучине реки стоят, на повороте. Да ещё и на холме. Сверху многое видно. Говорят, в старину на этом месте стоял терем боярский, больше похожий на крепость. А в тереме обитал один душегубец… С него то и пошла порча на это место.

Боцман затянулся и выдохнул. Его лицо скрылось в облаке дыма как в том самом сказочном тумане над кисельными берегами, и я понял, что сейчас услышу невероятную историю. Так и вышло.

– Было это сразу после смерти царя Ивана, который по прозвищу Грозный. При царе в тереме жил один боярин средней руки с семьёй, ничем особо не примечательный. Как сейчас сказали бы, фраер. А потом на него кто-то стуканул Ивану – оклеветали по полной программе – и тот, не разбираясь, приказал изничтожить всё семейство. Говорят, пытали страшно – и боярина, и жену, и деток, и челядь. А потом полуживых засмолили в бочки и сбросили в реку – прямо в том месте, где лагерёк теперь… Так что, Пушкин видать не с потолка взял про то, как живых людей в бочках по морю пускали…

Боцман нахмурился и замолчал, видимо вспоминая детали старинной истории, рассказанной ему много лет назад. Я присвистнул – такого «исторического» поворота от дежурной зэковской байки не ожидал. Смутная догадка о страшном происхождении речных огоньков заставила забыть все печали и невзгоды. Однако, это было только начало странной и мрачной истории, которую минуту погодя продолжил излагать беззубый старик-уголовник.

– Терем несколько лет стоял пустой под царской печатью. А перед самой смертью царь пожаловал его своему тайному прислужнику, итальянцу по имени Яго. Тот вроде как при царе последние годы отирался, доверие у него имел. И умирая, царь ему наказал сына сберечь, Дмитрия. Ну того самого, которого потом вроде как в Угличе грохнули. Не доверял, видать, всем этим своим Годуновым-Шуйским. И не зря, судя по тому, что в Углич до сих пор иностранцы толпами валят – поглазеть на место, где царскому сынку горло перерезали…

Яго этот был смекалистый кент и придумал хитрую маклю. Выписал из Италии живописца и посадил его с царевича портрет писать. А потом взял этот портрет и стал с ним окрестные деревни объезжать, да на пацанов поглядывать. Всех похожих забирал с собой, а иногда и не похожих тоже, просто смазливых. И что уж он там в своей крепости с ними делал, никто наверняка не знает, но говорят, регулярно в реке мертвые детские тела находили. Почище Синей Бороды итальяшка развлекался… Местные жители боялись этого Яго больше чем огня, прятали детей, семьями уезжали в Сибирь, в леса северные уходили… Страшные дела там творились, короче.

Душегубствовал по полной программе Яго, но дело своё знал – двух мальчишек, похожих на царевича как отражение в зеркале, внедрил в окружение пацана и его мамаши – в ожидании подлостей со стороны жаждущих заполучить царское кресло. И ведь в правильном направлении скумекал – случай такой быстро подвернулся. Ты ведь историю изучал в школе, слыхал про то, как мальца прямо во дворе порешили? А после, лет через десяток всякие Лжедмитрии на Русь полезли?

– Да что-то такое слышал, только помню смутно, – откликнулся я. Школьные годы оставили в голове туман и обрывочные воспоминания, в которых исторические факты плавали как обломки палубы после кораблекрушения.

– А слыхал, что ворами в старину самозванцев называли? Так что, у воров самое что ни на есть древнее и благородное происхождение, – Боцман хмыкнул, радуясь остроумному ходу мысли. – А вообще, не все самозванцы были ворами; самый первый Лжедмитрий так точно не был. Яго этот не дурак оказался интригу завернуть.

Донесли ему верные люди, что готовится покушение на мальца. Приехал он в Углич тёмной ночью, заперся с его мамашей в светлице, промыл ей мозги по-хорошему, да и забрал царевича с собой, в свой «терем Дракулы». Засветло выехали в закрытом экипаже, чтоб никто не видел. Вместо царевича подставной остался. И всего через несколько дней зарезали его прямо во дворе. Говорят, страшное дело было. Народ в клочья разорвал виновников.

Казалось бы, после разборки можно было и царевича предъявить – но нет, Яго был не так прост. Он был дальновидный политик, как выяснилось. Придержал царевича как шулер козырь в рукаве, до поры до времени. Парнишка подрос, натаскал его Яго, уму-разуму научил. А когда момент сложился подходящий, он раз! И выставил нужную фигуру на шахматную доску. Шах и мат, так сказать объявил тогдашней верхушке. И мамаша Диму признала. И народ. Но…

– Что «но»? – уточнил я, лихорадочно пытаясь вспомнить историю Лжедмитрия. В голове была звенящая пустота и смутное ощущение, что всё кончилось плохо.

– Баба его сгубила, – ответил Боцман весомо, – я всегда говорю, что всё зло от баб. Хоть ты царевич, хоть блатной, хоть легавый, а всё одно – пойдёшь у бабы на поводу, потеряешь всё. В общем, как телёнка парнишку увела за собой хитрая полячка. Перестал он слушать советы Яго, увлёкся, глупости начал делать одну за другой. Ну и в общем, сдала она его. И грохнули его второй раз – уже по-настоящему. Чифирнём?

Не дожидаясь моего ответа, Боцман клацнул чайником, достал кругаль, насыпал в него щедрую горсть чёрного чая и задумался. То ли о судьбе канувшего в Лету Лжедмитрия, то ли о бабах, от которых всё зло.

– А что же Яго? – поинтересовался я. Таинственная фигура бывшего советника грозного царя во всей этой истории казалась самой интригующей. Я бы не удивился, если бы Боцман вдруг рассмеялся демоническим смехом и сказал бы мне, обнажив окровавленные клыки: «А я и есть Яго». Ничего такого, разумеется, не произошло.

– Яго? Доподлинно неизвестно, как он закончил свои дни, – ответил Боцман флегматично. – Но в народе поговаривают, что под конец жизни случилась с ним страшная болезнь. Такая же, как когда-то с царем Иваном. Кости ноги начали разрастаться – и под конец уже вся нога его была в ужасных наростах, так что он совсем не мог ходить. И такая адская боль его мучила, что он на всё более страшные зверства шёл, лишь бы её заглушить. Детишек живьем ел, ванны из тёплой крови делал… Не хочется даже пересказывать, какие гадости вытворял… Говорят, во время приступов кричал так, что, казалось, сам Сатана воет.

Боцман вдруг мелко перекрестился. И я за ним – на всякий случай.

– Ходила легенда, что местные жители его на кол посадили, когда Лжедмитрия не стало. Но сдается мне, что умер он в своей постели, от болезни – как это часто бывает со всякой мразью. И всё что осталось от него – это странное прозвище, которое в последние годы к нему приклеилось…

– Что за прозвище? – нетерпеливо спросил я, когда понял, что Боцман не намерен продолжать историю. Тот взглянул на меня с лёгкой усмешкой, и ответил.

– Ну как же. Ты его верняк знаешь. Да и вообще все знают. Только со временем подзабылось, откуда оно пошло и кому принадлежало. И люди думают, что это просто выдуманная сказочная кликуха. А оно вон что.

Снова повисла пауза. Боцман залил заварку кипятком и накрыл кругаль газетой. Запахло душистым чаем. Пошуровав в кухонном ящичке, Боцман достал мешочек с карамельками и комочками сахара. Я почувствовал, что ёрзаю. Ох уж этот Боцман, заинтриговал и молчит. Терпение моё кончилось, и, подавая ему плошку, я повторил свой вопрос.

– Что за прозвище-то, Боцман? Не томи.

Тот хмыкнул, и, наливая чифир, ответил:

– Яго – костяная нога.

– Видишь вон ту парочку? – она, наконец, оторвала от меня взгляд и метнула его куда-то в сторону.

Я проследил направление и увидел невдалеке парня и девушку, бодро шагающих в сторону моста. У парня в руке был зонт-трость, девушка в светлом платье размахивала белой дамской сумочкой с длинным ремешком. Они держались за руки и весело болтали, не замечая надвигающийся на них сзади черной грозовой тучи.

– Им остались считанные минуты жизни, – продолжила она, повернувшись ко мне.

Я хмыкнул.

– Что за ерунду ты несёшь?

– Это не ерунда. Я просто вижу, как из них выходит жизнь. Через несколько минут будет вспышка, и их души уйдут.

Я посмотрел на неё внимательней. Невысокая и хрупкая, в длинном темном платье, на вид совсем юная. Темные глаза казались чёрными в сумраке надвигающейся грозы. Короткое темно-каштановое каре обрамляло лицо словно шапочка пловца – тонкие волосы лежали ровно, волосок к волоску, как будто ветра не было вовсе.

Я прислушался – ветер и вправду утих; настало какое-то звенящее затишье, словно город выключил все звуки. В сердце кольнула тревога. Вдруг подумалось – а что, если она говорит правду? Я снова взглянул на парочку.

Они стояли на пешеходном переходе и ждали зеленого. От моста их отдаляло всего несколько метров. Сейчас они перейдут дорогу, дождавшись, когда поток машин на минуту замрет, и окажутся на мосту.

– Что-то случится на мосту? Авария? Ураган? – я попытался хотя бы что-то узнать.

– Не знаю, – её взгляд потерял резкость. – Я вижу только вспышку и два пустых тела, без души. Я не могу предсказывать смерть заранее, но всегда вижу её за несколько часов или минут.

– Может, остановить их, – я дернулся было в сторону моста, но она схватила меня за рукав.

– Нет! Это бесполезно. Из них утекает жизнь, это видно. Даже если ты их остановишь, это ничего не изменит. Случится что-то другое. Нельзя изменить ход судьбы…

По душе прошел холодок. Захотелось оказаться где-то далеко, вдали от этих цепких рук и глаз.

На переходе заскрипели тормоза, машинам мигнул красный, пешеходам зеленый. Вернулись звуки и ветер, который бесцеремонно разрушил ровную гладь её прически. Мне на руку упало несколько крупных капель, и тревога внутри утихла. «Несет девчонка ерунду, а ты, дурак, и повелся», – подумалось беззаботно.

– Дождь начинается, – сказал я вслух. – Пойдем, спрячемся где-нибудь. Тут рядом остановка. А хочешь, можем в кафе зайти, это ещё ближе. У них всегда вкусный кофе.

– Хорошо, – она согласилась, отпустила рукав и взяла меня под локоть. Пока мы шли в кафе, туча закрыла собой небо, а капли превратились в тонкие струйки, которые ветер по своему усмотрению раскидывал во все стороны. Входя в кафе, я ещё раз оглянулся на мост – парочка уже была на нём; парень раскрыл большой черный зонт, прикрывая себя и спутницу от небесной воды. Две тонкие фигурки – темная мужская и светлая женская – быстро удалялись, видимо надеясь успеть на другой берег до того как хлынет настоящий ливень.

Мы сели на барные стулья и заказали две чашки экспрессо. Когда зашумела кофе-машина, на улице сверкнула яркая вспышка. Молния. «Молния!» – мелькнула в голове догадка, но додумывать не хотелось.

Забыв обо всем, я смотрел в сторону моста. Шум кофе машины, потоки льющейся по стеклу воды, её холодная рука, лежащая рядом с моей – все это делало картину в окне какой-то ненастоящей, киношной. Раздался долгий и пугающий звук грома, и молния сверкнула снова. На этот раз я четко увидел её костлявую кисть, которая длинным перстом ткнула совсем рядом, прямо в середину моста, соединяющего два берега.

Как-то разом всё стихло. Дождь ещё молотил по стеклу и крыше, но уже затихая. На улице стояла влажная мгла, но туча уходила и становилось чуть светлее. Я всмотрелся в сторону моста – парочки не было. Напрягая глаза, я пытался рассмотреть хотя бы что-то, но безуспешно.

И вдруг в самом центре моста остановилось несколько машин.

Сердце снова сжалось. Не может быть!

– Ваш кофе, – резкий голос официанта прозвучал над ухом как иерихонская труба.

Я дернулся и вскочил. Сердце култыхалось как маятник в старых часах с боем, которые грузовик везет на свалку.

– Я на минуту, – сказал я ей, – Пожалуйста, дождись меня! Выпей кофе, согрейся. Я сейчас вернусь!

Выскочив из душистой кафешки в сентябрьскую морось, я побежал к мосту. За ту минуту, пока я бежал, на нём создалась значительная пробка. Машины тормозили друг за другом и отчаянно сигналили, не понимая, что происходит.

Я понимал.

Несколько человек толпились вокруг темной и светлой человеческих фигур, лежащих на мокром асфальте.

– Я врач, пропустите, – сказал я на автомате и люди расступились.

Парочка, весело болтавшая ещё несколько минут назад, была мертва. Я пощупал у обоих пульс, попытался разглядеть зрачки – всё было без толку. Лица и шеи обоих были разрисованы причудливыми красно-синими прожилками – словно их замершие навсегда артерии проступили на коже. Обгоревший скелет зонта валялся на дороге. Белая сумочка была крепко зажата в мёртвой девичьей руке…

– Я как раз подъезжал, и тут молния кааак сверкнула! И прямо в зонт к нему вся ушла, – с истерическими всхлипами рассказывал какой-то парнишка.

– Они как подпрыгнут оба и как будто вспыхнули прямо!

Дождь почти перестал. Сзади сигналили стоящие в пробке машины, из них выходили люди. На мосту собиралась толпа.

– Скорую кто-нибудь вызвал? – спросил я.

– Я вызвал, – мужчина лет сорока переминался с ноги на ногу.

Это было бессмысленно, но я зачем-то сказал:

– Позвоните ещё раз. Скажите, что машину надо с другого берега отправить – с этой стороны пробка. А вообще разъезжались бы вы, господа…

…В кафе было пусто. На стойке у окна стояли две чашки. Одна с холодным экспрессо, другая – с горкой гущи на дне. Я заглянул внутрь, как будто пытаясь там что-то найти. Чашка была пуста, на дне четко просматривался размазанный кельтский крест.

– С Вас двести рублей, – сказал официант с пронзительным голосом. – А девушка Ваша ушла. Я и не заметил, когда… Странная она у Вас.

Я взглянул в окно. Пробка на мосту потихоньку рассасывалась. В парке напротив моста уже зажглись фонари. В лучах их тусклого света можно было разглядеть удаляющуюся женскую фигурку в длинном платье и с небольшой головкой, как будто обтянутой шапочкой пловца.

Они сидели на пиджаке Артура и смотрели, как волна набегает на молодую зеленую травку. Он украл Ольгу прямо с выпускного. Теперь она была совершенно взрослой и уже никто не мог обвинить его, что он «совращает школьницу». Тихие нежные поцелуи грозили перейти во что-то более серьезное, как вдруг рядом послышался какой-то шорох.

– Слышишь? – Ольга пугливо оторвалась от целующего её Артура. – Тут кто-то есть!

Парочка затаилась.

Где-то совсем рядом раздался странный писк и какое-то бормотание, похожее на старушечье. Через несколько секунд раздалось что-то вроде «бултых!», как будто в речку плюхнулся камень.

– Посмотришь, что там? – робко предложила Ольга, – А то мне страшно.

Артур нехотя поднялся и исчез за кустами.

«Бултых» раздалось еще пару раз, прежде чем он вернулся и мрачным шёпотом сообщил ей:

– Там какая-то старуха походу котят топит…

– Что?! – воскликнула Ольга в голос и вскочила на ноги.

Кровь ударила ей в голову, и, не успев ни о чём подумать, она бросилась туда, откуда раздавались странные звуки. Сухонькая пожилая женщина стояла, нагнувшись над хозяйственной сумкой и что-то из неё доставала.

– Стойте! – закричала Ольга и женщина, ахнув от неожиданности, выпустила из рук последнего котенка, которого собиралась утопить.

К ней бежала высокая красивая девушка в розовом бальном платье, с горящими от возмущения глазами и насупленными бровями.

– Что? Что случилось? Вы кто?! – женщина испуганно бормотала какие-то вопросы, но Ольга будто не слышала.

Подбежав к сумке, она вытащила из неё маленький пищащий белый комочек и прижала к себе. Комочек был теплым и пушистым.

– Как же вы можете?! – только и воскликнула Ольга, и, стараясь не смотреть на ещё несколько комочков, недвижно лежащих на прибрежной траве, ушла прочь.

Женщина что-то пролопотала ей вслед, но девушка не услышала…

…Год спустя белый комочек вырос в лощеную домашнюю кошечку, которая обожала играть с клубочками, катушками, баночками с кремом и всем, что можно было катать по полу.

Ольга была на седьмом месяце беременности – и на седьмом небе от счастья. Они с Артуром поженились осенью, всего через три месяца после того, как в их будущей семье появилась Снежка – так Ольга назвала спасенного ею котенка. А еще через три месяца стало понятно, что в семье грядет приятное пополнение.

Стоял жаркий субботний день. У Артура был выходной, и они собирались провести его вместе, на большом городском празднике. Местный меценат пригласил мега-популярную музыкальную группу на день города, с утра над главной площадью летали дирижабли и огромные воздушные шары и звучала музыка, а детям совершенно бесплатно выдавали сладкую вату и мороженое.

Оля что-то напевала, собираясь «на выход». Она кружилась по комнатам, прикладывая к своему круглому животу то одну юбку, то другую, но ничего ей не нравилось. Кошка хвостиком ходила за ней по комнатам, бросалась под ноги, царапала ногу лапкой и вообще как-то странно себя вела.

– Ну, чего ты, Снежка? На улицу со мной хочешь? – беспечно смеялась девушка. Наконец она выбрала легкое белое платье и с удовольствием покружилась в нём у зеркала.

Ни с того ни с сего кошка вдруг прыгнула на неё и повисла прямо на платье, вцепившись когтями в почти прозрачный белоснежный подол.

– Да что происходит-то?! – рассердилась Ольга и попробовала аккуратно оторвать кошку от одежды.

Кошка оторвалась, оставив на платье хорошо видные бороздки зацепок.

– Ну ты чего разбушевалась, Снежка?! Запру тебя на балконе, если не перестанешь хулиганить!

Кошка несколько раз жалобно мяукнула и отошла в сторону.

Надев цветастый летний сарафан и взяв крошечную сумочку, Ольга выпорхнула на площадку. Артур немного замешкался в квартире, а когда догнал её у лифта, на нём не было лица.

– Что случилось? – Ольга сразу почувствовала, что что-то произошло.

– Оль… Там такое дело… Я кажется Снежку пришиб.

– Как пришиб???

– Ну, она побежала за мной следом, а я не заметил. Она ж никогда так не делала! Я стал закрывать дверь. А она голову в проём просунула… Кажется, я ей шею сломал…

В этот момент гостеприимно раскрыл свои двери подъехавший лифт.

Поколебавшись лишь долю секунды, Ольга стремительно бросилась домой. Снежка лежала в коридоре у входа с прикрытыми глазами и тяжело дышала. Сев перед ней на колени девушка горько заплакала – ей почему-то стало ясно, что кошка не выживет.

Полдня Артур вызванивал какие-то ветеринарные клиники, но в виду выходного – да ещё и городского праздника – везде было закрыто. Снежка лежала у Ольги на коленях и жалобно стонала. Ольга гладила кошку и рыдала, и всё не могла остановиться, как бы Артур не уговаривал её подумать о ребёнке…

Ближе к вечеру Снежка затихла. Положив обессиленную кошку на мягкое кресло, Ольга прилегла к Артуру на диван, и они включили телевизор, в надежде отвлечься. Пощелкав по каналам, Артур наткнулся на местные новости, которые были настолько ужасны, что на какое-то время пара забыла про свою умирающую кошку.

Десятки машин скорой помощи с сиреной и мигалками пытались развезти по больницам пострадавших в праздничной давке. На главной площади собралась многотысячная толпа. И когда на сцену вышли артисты, зрители хлынули к специально построенной конструкции. Люди всё подходили и подходили, задние напирали, а тех, кто оказался близко к сцене, просто придавили к ней. Артисты пытались спасти ситуацию и один за другим вытаскивали на сцену тех, кто оказался к ней прижат, но прошло почти полчаса, прежде, чем давку удалось остановить. Нескольких человек затоптали насмерть, многие сильно пострадали…

Город ужаснулся от такого «бесплатного праздника». В шоке были и Ольга с Артуром. Ведь на этот концерт собирались и они тоже…

Ночью Ольге снились кошмары. То она видела, как её сжимает в кольце потерявшей управление толпы и задыхалась, то тонула, то вытаскивала из воды мертвых котят и пыталась их откачать… Проснувшись утром она увидела, что Снежка больше не дышит. И вдруг ясно поняла, что кошка отдала свою жизнь ради того, чтобы уберечь свою хозяйку…

Через два месяца у Ольги и Артура родилась дочь.

По обоюдному согласию они назвали девочку Снежаной.

Женщина настойчиво звонила в дверь. Слышно было как в пустой квартире дребезжит звонок, эхом отдаваясь от стен коридора. Женщина прислушалась и снова надавила на кнопку. Потом ещё раз и ещё.

«Куда они могли уйти в такую погоду?» – с тревогой подумала она, ещё постояла и позвонила в квартиру напротив.

Дверь открыл жующий мужик средних лет в семейных трусах и линялой футболке, с явным неудовольствием.

– Вы извините, что так поздно, – взволнованно сказала женщина, – просто я вернулась из магазина, звоню-звоню, а никто не открывает.

Она показала рукой на молчаливую дверь и добавила:

– Я Марина, Тамарина сноха. Мы к ней сегодня утром с дочкой приехали…

Мужик хмыкнул, и не переставая жевать, произнес:

– Тётя, ты видать не в себе. В этой квартире уже лет пять никто не живет…

– Как это не живет? – женщина ахнула.

– Кто там, Валер? – раздался из глубины квартиры женский голос и в тусклом проеме двери показался внушительный силуэт.

– Мам, соседей кто-то разыскивает, – мужик почесал пузо и пропустил мать вперед.

Женщина лет шестидесяти внимательно всмотрелась незнакомке в лицо.

– А вы кто будете-то? – спросила она недружелюбно.

Назвавшаяся Мариной начала сбивчиво рассказывать, как приехала сегодня утром с дочкой к их соседке Тамаре, матери её погибшего мужа. И всего пятнадцать минут назад ушла в магазин, а вернувшись, обнаружила запертую дверь.

Соседка молчала и только суровее сдвигала брови. Когда женщина замолчала, она лишь покачала головой.

– Тамара умерла лет семь назад. Родных у нее нет, только внучка где-то в Москве. Она, как Тома умерла, квартиру на продажу поставила. Только не покупает никто. Могу вам ее телефон дать, она оставляла на случай, если интересоваться будут.

Женщина исчезла в проеме двери и минуты две шуршала в недрах квартиры. Все это время «Валера» молча стоял в дверях и с подозрением смотрел на странную женщину.

А та страшно побледнела и все несвязно повторяла:

– Как же так… Моя девочка, Юлечка, где она? Как же так…

***

Воскресное утро, когда они вошла в дверь свекрови, было самым обычным. Не считая того, что оно началось для них не в Москве, как обычно, а в чужом городе.

– Мариночка, ну здравствуй, какие вы красивые, как выросли, – седая женщина в засаленном фартуке поверх цветастого халата обняла молодую женщину и расцеловала в обе щеки. Потом повернулась к маленькой девочке в синей куртке, жавшейся к матери, как цыпленок к квочке.

– Юлечка, какая ты большая стала, совсем взрослая! – женщина взяла девочку на руки и поцеловала в щеку. Девочка начала оглядываться на мать и вырываться.

– Отвыкла, – с грустью констатировала женщина и опустила девочку на пол.

Последний раз она видела внучку в 87-м году, когда той едва исполнилось два года. Теперь девочке было четыре и бабушку Тамару она, конечно же, совсем не помнила.

Когда сын Сергей задумал жениться на москвичке, Тамара расстроилась. И даже попыталась закатить единственному сыну истерику, но тот на корню пресек все попытки повлиять на его выбор. «Дело решенное, мать», – сказал он, – «Мариночка сюда не поедет, а кроме неё мне никто не нужен».

И действительно, кто поедет из столицы в небольшой городок за Воронежем, да ещё и с работающим атомным реактором поблизости… Мать загоревала, но сына отпустила. Несколько раз приезжала к молодым в гости. Пару раз они приезжали к ней. А когда внучке Юлечке исполнилось два года, случилась беда. Сын, работавший водителем на большегрузе, трагически погиб. Поставил машину на домкрат, а сам полез посмотреть, что барахлит. Домкрат внезапно надломился, и многотонная махина обрушилась на водителя…

Марина помнила этот день в мельчайших подробностях. Тогда ей удалось освободиться пораньше и купить в местной кулинарии хороший фарш, что было большой удачей. В прекрасном настроении она пришла домой, накинула ситцевый халатик и принялась за готовку ужина. Была пятница, Юлю из яслей обещала забрать к себе мама, и Марина предвкушала приятный вечер вдвоём с мужем. Обливаясь «луковыми слезами», она прокрутила в мясорубке пару луковиц и кусок печёнки из морозилки, а потом смешала полученную смесь с покупным фаршем. Это был их секретный семейный рецепт, который делал котлеты невероятно нежными. И сколько подружки и друзья семьи не выспрашивали его – Марина никому его не открыла.

Неспешно нажарив ароматных котлет, она поставила вариться картошку. Кукушка из настенных часов, подаренных коллегами на их с Сергеем свадьбу, игриво выглянула из дверцы и прокуковала семь раз. «Ещё час и Сережка будет дома», ласково подумала Марина, сделала себе чашку кофе и присела отдохнуть. И тут зазвонил телефон…

Горе не объединило свекровь с невесткой, а развело ещё дальше. После похорон они не виделись, лишь пару раз говорили по телефону. И вдруг случилось невероятное – невестка с внучкой нагрянули в гости! До декрета Марина работала в ОБЭП, и, после гибели мужа вернулась на работу. С одной стороны, не стало хватать денег на жизнь. С другой, хотелось уйти в работу, чтобы не скатиться в тоску и жалось к себе.

Обычно с дочкой сидели родители Марины, однако в этот раз налаженная система дала сбой. Марину отправили в Воронеж, чтобы провести ревизию на предприятии, директор которого подозревался в махинациях. И случилось это на следующий день после того как мать Марины положили в больницу на обследование… Отец побоялся оставаться с девочкой один, и женщина взяла её с собой, вспомнив, что прямо под Воронежем у неё живет близкая родственница. Тамара была в восторге – наконец-то она сможет побыть с внучкой!

Они приехали воскресным осенним утром. С воронежского вокзала до дома Тамары такси домчало их за 40 минут. После объятий и поцелуев женщины сели за стол, и потекла неспешная беседа. Марина достала из сумок дефицитные колбасу, апельсины и Пепси, Тамара поставила на стол ароматно дымящуюся картошку и домашние соленья.

– Хорошо, что приехали, – Тамара не находила места от радости. Пенсионерке с приходом осени было совсем тоскливо одной.

– Летом я на даче целыми днями, а сейчас кроме телевизора да вязанья никакого развлечения. Да и по внучке соскучилась. С родной бабушкой всё лучше, чем в садике….

Женщина погладила девочку по голове, и та улыбнулась.

– Вы уж извините, что мы к Вам на шею свалились, Тамара Петровна, – оправдывалась Марина, – мне и гостиницу предлагали служебную, да только куда я с малышкой? Одну её в номере не оставишь… Так что понадоедаем недельку.

– Надоедайте, надоедайте, – радовалась Тамара.

К вечеру выяснилось, что в доме нет молока.

– Магазин вон за тем домом, – Тамара махнула рукой куда-то в окно, и Марина засобиралась за продуктами.

– Я быстро, Юличка, – чмокнула она дочь, накинула плащ, схватила авоську и вышла из квартиры.

На улице уже было по-осеннему сумеречно, моросил едкий дождик.

В магазине Марина окинула взглядом полупустые полки, вздохнула, купила железную банку селедки и два треугольника молока.

Когда она вышла на улицу, все вокруг было серым и мокрым. Завернув за угол, она увидела большую радужную лужу, которая переливалась яркими цветами в последних отблесках уходящего дня.

«Вроде не было тут лужи, когда я сюда шла», отметила машинально Марина. И ей вдруг стало не по себе. На долю секунды она остановилась, но тут же засмеялась – что за глупое настроение! Не бывало ещё такого, чтобы она, советская военнослужащая, чего-то боялась. Тем более, какой-то цветастой лужи.

Отбросив сомнения, Марина шагнула прямо в радужные разводы. В этот момент окончательно стемнело и с неба полился неприятный мокрый поток. Марина поежилась и увеличила скорость, перейдя водянистое пятно за каких-то три шага. На последнем шаге её затошнило и так сильно закружилась голова, что она чуть не упала.

«Да что это со мной?!» возмущенно подумала женщина и расстегнула ворот плаща. Дождя уже не было. Просто стояла глухая темень, кое где прорезаемая тусклым светом фонарей над подъездами, да светлыми пятнами окон.

Через минуту она уже звонила в дверь Тамариной квартиры, а через пять – выслушивала странные объяснения соседей.

***

…Марину подташнивало, она не могла сосредоточиться на одной какой-то мысли. Все это было похоже на бессмысленный ужасный сон.

Соседка сунула ей в руку листок с цифрами и ещё раз окинула взглядом. На лестничной клетке стояла бледная женщина в старомодном бежевом плаще, в узконосых полусапожках и с авоськой в руке.

Взглянув на авоську, женщина вдруг перекрестилась и попятилась назад в квартиру, прошипев сыну:

– Валера, закрывай дверь.

Дверь захлопнулась, Марина оказалась в темноте. Голова ничего не соображала, во рту пересохло. Сердце билось медленно и тягуче.

Марина прижалась головой к дверному косяку соседской квартиры. Где-то внутри мамаша что-то быстро и нервно говорила сыну. Марина прислушалась.

– Тамарка-то сдвинутая была до конца жизни, ты же помнишь. А все почему? Как невестка ее пропала, так у нее крыша и поехала. Тридцать лет уже поди прошло – тебе тогда лет пять было, ты и не помнишь. А ведь все на моих глазах было. Невестку я, правда, не видела, но шумиху вокруг нее помню. Она ж из органов была – тут всю милицию на уши поставили, всю уголовку, всех военных согнали. Из Москвы следователи приезжали. Чуть директора какого-то воронежского не посадили за убийство – говорили, это он ее убил, чтобы махинации его не вскрылись. Она ж по экономическим преступлениям была, проверку какую-то приезжала делать. Прочесали весь город и окрестности – ничего не нашли. Ни клочка, ни волоска! Ох, убивалась Тамарка, ох убивалась. Хотела себе внучку оставить, да родители невестки отобрали. Тогда-то она и сдвинулась окончательно…

Марина слушала, боясь дыхнуть. И от того, что она слышала, кожа у неё на спине шла буграми. Тридцать лет прошло?! Что она там такое говорит! Да нет же, этого просто не может быть. Это просто помутнение какое-то. Она, наверное, уснула и видит дурацкий сон. Или споткнулась на улице, упала в лужу и потеряла сознание.

И тут Марину как током ударило. Лужа! Радужная лужа! Может это всё из-за нее?

А женский голос за дверью продолжал:

– Эта женщина, которой я номер сейчас дала, странная она. Не к добру она к нам приходила, Валера. Надо бы нам квартиру освятить. А заодно и подъезд. Я когда её увидела – сначала и внимания не обратила. А потом уже разглядела-то…

– Что разглядела, мам? – пофигист Валера понизил голос, видимо, под впечатлением от материного рассказа.

– У нее в руках авоська… (слово «авоська» женщина произнесла с таким ужасом, как будто говорила об окровавленном топоре, не меньше).

– Авоська, понимаешь, советская ещё! А в авоське треугольные пакеты, как раньше с молоком были. И банка железная. А когда невестка Тамарина пропала, милиция первым делом продавщицу с магазина соседнего трясти стала. Невестка-то вроде как в магазин за молоком пошла. И та рассказала, что, действительно, приходила вечером девушка, хорошо одетая, по виду не местная – мол, все разглядывала с интересом, а разглядывать-то и нечего – и купила молоко и банку с селедкой… Понимаешь теперь?

Голос замолчал. Марина опустила взгляд – в правой руке она всё ещё крепко держала авоську с покупками. Она была в магазине каких-нибудь пятнадцать минут назад. Какие еще могут быть тридцать лет? Она решительно подняла руку к звонку соседской двери и начала звонить. За дверью что-то зашуршало и затихло. Позвонив ещё несколько раз Марина поняла, что ей не откроют.

Женщина попыталась унять дрожь и вышла на улицу. Над дверями подъезда висел фонарь в железной решетке. Марина поднесла к лицу листок с номером, который дала соседка, и вгляделась в цифры. Номер был странный, целых девять цифр подряд.

На улице было темно и промозгло. Марина положила листок в карман плаща и побрела обратно к магазину…

Чуть поодаль у входа стояла на аварийке странная желтая машина с надписью «Лаборатория».

***

Юля только что рассталась с очередным любовником. Ну, как рассталась? Бросил он её, к жене вернулся. Настроение было мутное, как перекисшее вино. Хотелось убить его, убить себя, напиться, поменять пол, поменять жизнь, уехать, взорвать всё к чёртовой матери… Всего этого хотелось одновременно. В итоге, она просто тупо сидела у окна, смотрела, как по улице внизу едут машины, и ревела.

Внезапно зазвонил лежащий на подоконнике телефон. Первый рефлекс – броситься к трубке, а вдруг он, вдруг одумался, передумал, возвращается, любит?.. Номер был незнакомый.

– Алло? – Юля собрала всю волю в кулак, чтобы ответить максимально спокойно.

В трубке задышали. Потом женский голос, сбиваясь и задыхаясь, заговорил:

– Юля? Юличка, это ты там? Ответь, скажи что-нибудь…

У Юли вдруг пропала резкость на картинке. Юличкой её называла только мама. Она об этом знала со слов бабушки, которая часто рассказывала о маме. Маму она не помнила, от слова совсем. А тут от незнакомого женского голоса в трубке у неё перехватило дыхание.

– Алло… кто это? – выдавила она.

– Юличка, ты? Или не ты, – женщина сбилась в плач, – Господи, что ж такое, доченька, я не понимаю, что происходит, выслушай меня. Это мама твоя звонит, мама…

– Что за чушь вы несете?! – только и смогла ответить Юля.

Женский голос перешел почти что на крик:

– Юличка, где ты сейчас? Ты в Москве? Ты в нашей квартире, на Вернадского? Это мама, мама! Помнишь, у нас картина на кухне висела с Мадонной с незабудками? Это я, Марина, твоя мама…

Связь оборвалась. Юля ошалело смотрела на экран телефона и не понимала, что происходит. «Неужели у меня от стресса кукуха поехала», подумала она и пошла ставить чайник на кухню. Мадонна с незабудками, с незапамятных времен висевшая над столом, смотрела с грустью и сочувствием.

***

– Ну что, тётя, дозвонилась? – парнишка лет 16 с любопытством разглядывал Марину, которая держала в руках «странную штуку», похожую на диктофон из иностранного фильма.

– Там что-то всё пропало, – ответила она растерянно. – Ты можешь ещё раз меня с этим номером соединить?

– Первый раз бесплатно, второй раз за деньги, – засмеялся парень. – Это ж из другого города номер, с меня деньжищь потом за Ваши разговоры спишут.

– Сейчас, – Марина засуетилась, доставая мелочь из кармана. Парня с телефоном она увидела на лавке в сквере, через который шла дорога к магазину. Он громко смеялся, прижав к уху что-то черное, похожее на фонарик, и казалось, разговаривал сам с собой. «Больной какой-то», подумала было Марина, но тут вдруг услышала, как парень говорит: «Слышу, слышу я тебя, Женька, не ори так». И поняла, что он разговаривает с невидимым собеседником, а не с самим собой.

Достав из кармана несколько 10-копеечных монет, Марина протянула ладонь к обладателю невероятного устройства. Но он только фыркнул, ударил снизу по её ладони и быстро пошел прочь. Монеты рассыпались, и Марина нагнулась, чтобы собрать их.

– Помочь? – раздался откуда-то сверху хрипловатый мужской голос.

Марина обернулась.

Над ней стоял, чуть раскачиваясь, седой бородатый мужчина в серой шляпе, в плотном рыжем плаще и с красивой резной тростью.

– Нет, спасибо, я сама потихоньку всё соберу.

– Сама не соберешь, – многозначительно заметил старик, и у Марины вдруг побежали мурашки по телу.

– Кто вы?

– Я? Я тот, кто знает, что с тобой случилось.

У Марины запульсировало в висках.

– Вы… Вы знаете? Вы можете помочь? – бросилась она к старику с безумной надеждой.

– Возможно, – старик сощурился, как будто ему слепило глаза ярким светом. Но на улице давно уже было сумрачно.

– Пойдем в кафетерий посидим. Чаю выпьем. Там и обсудим, что как.

И не дожидаясь ответа, он пошел в сторону магазина, где Марина была всего полчаса-час назад.

Женщина постояла несколько секунд, посмотрела по сторонам и обреченно пошла за стариком – помощи было ждать неоткуда.

Старик заказал круассаны и пару чашек какао. Показав ей за какой столик сесть, он коротко переговорил с барменом, положил на стойку одну купюру и сел напротив Марины.

Она ждала, что он заговорит, но он только крутил в руках чашку с какао и молча смотрел на нее.

В конце концов он сделал несколько глотков и сказал ей только одну фразу:

– Если ты хочешь вернуться домой, то нам нужно ехать.

***

Когда Марина вернулась к магазину, там не было никакой лужи. Только чуть поодаль у входа стояла на аварийке странная желтая машина с надписью «Лаборатория». А вместо магазина было большое здание с кучей разных вывесок, одна из которых была на русском языке: «Кафетерий».

Марина ошалело смотрела на изменившуюся архитектуру поселка, когда рядом с ней остановился тот самый парень с лавочки из парка, который разговаривал, как ей тогда показалось, в фонарик, прижатый к уху. Марина бросилась к нему и упросила парня соединить её с номером, записанным соседкой на клочке бумаги.

Когда разговор оборвался, она совершенно не знала, что делать дальше, но бородатый мужчина, предложивший ей помощь, казалось знал.

И вот он вёз её в большой иномарке в сторону Москвы и неспешно объяснял вещи, от которых её снова подташнивало, а сердечный ритм давал нервные сбои.

Марина с детства любила научную фантастику и прочитала в своё время всё доступное, от «Машины времени» Уэллса до страшно дефицитной новой книжки Стругацких «Волны гасят ветер», которую ей достали по большому блату. Но ей и в страшном сне не могло привидеться, что она сама станет героиней фантастического сюжета. Да ещё и такого ужасного, который разлучил её с самым любимым существом на свете – с крошкой Юличкой.

По мере того как Антон Сергеевич (так представился седой мужчина с бородой) говорил, душу Марины всё сильней охватывал ужас.

– Вас с Вашим временем разделяет 32 года. Это не шутка, не сумасшествие, не розыгрыш. Вам лучше сразу это принять, Марина, и тогда всё остальное будет легче понять и пережить.

– Да, – машинально кивала Марина, но внутри у неё всё кричало: «Этого всего просто не может быть! Это бред!»

– Но почему именно я?! – всхлипывала Марина.

– Этот вопрос нас тоже весьма интересует, – с лёгким раздражением ответил Антон Сергеевич. – Видите ли, милая барышня, то, что с Вами произошло, не случайность.

– И что это значит?!

– Это значит, что попасть сюда должен был кое кто другой. Но совершенно неожиданно откуда-то взялись Вы!

– Но я ничего не сделала! Я просто шла из магазина и… и это всё случилось.

– «Это всё» должно было случиться совершенно с другим человеком!

– Но с кем?!

– Вас это не касается.

На мгновение где-то в глубинах одурманенного шоком разума Марины запульсировала следовательская жилка.

– Но что это за человек, ради которого можно устроить такое… такое…?

Нужного слова у неё не нашлось, и она замолчала. Антон Сергеевич тоже промолчал. Марина не выдержала первой.

– Куда мы едем?

– В сторону Москвы.

– А почему мы не остались там?

– Долго объяснять.

– Считаете меня совсем тупоголовой?

– Нет… Просто вы оказались в ненужном месте в неудачное время.

Какое-то время они ехали молча, за окнами машины стояла непроглядная ночь. Марина вдруг заплакала, сначала тихонечко, потом всё горше, навзрыд.

– Я теперь никогда не увижу мою девочку?

Её вопрос прозвучал с таким отчаянием, что Антон Сергеевич сжалился. Остановившись на сияющей голливудскими огнями заправке, он купил Марине пакет влажных салфеток и красивый картонный стаканчик с кофе. «Мы заботимся о вас!» было написано на стаканчике и от этого Марине вдруг стало ещё горше на душе.

– Вы поможете мне вернуться? – спросила она, когда немного успокоилась.

– Мы очень постараемся, – голос седовласого мужчины звучал успокаивающе, но не очень уверенно.

– Но всё-таки почему мы уезжаем? Я не понимаю… Ведь они остались там.

– Время и пространство не имеют прямой связи, – непонятно ответил Антон Сергеевич. – И, даже если принять за аксиому, что движения во времени возможны в любом направлении – а в Вашем случае Вам нужно пройти обратный путь, как бы «против часовой стрелки», это не значит, что, отправившись из точки «Б» в точку «А», в которой вы изначально находились, вы именно в неё и попадёте.

– И что это значит? – спросила Марина, силясь понять то, что ей втолковывает собеседник.

– Это значит, что поток времени – это волны. Как, например, радиоволны. По мере своего движения они отражаются, искажаются, теряют силу и претерпевают сопротивление окружающей среды. А значит, попасть в источник волны, находясь на другом её конце достаточно проблематично.

– Я не понимаю, – с отчаянием выдохнула Марина. В этот момент её интересовал только один вопрос – сможет ли она когда-нибудь снова обнять свою маленькую дочь.

– Если совсем просто, то мы можем попробовать отправить Вас обратно, но только в какой-то момент до вашего перехода сюда. И выбор этого момента по вашему или моему желанию мало вероятен. Этот выбор будет сделан вселенной автоматически исходя из законов физики и времени. Максимум как можно на него повлиять, так это задать некие точки максимальных эмоциональных всплесков в прошлом. Они как радары могут притянуть к себе точку выхода в реальность. Но это всё теория, движение против хода времени нами особо не изучалось.

– То есть… я не попаду обратно в сегодняшний вечер? – Марине так и не удалось закрепить в своём сознании тот факт, что «сегодняшний вечер» был 32 года назад.

– Бинго, – без всякого выражения подтвердил Антон Сергеевич.

Они снова замолчали. В предрассветном тумане им навстречу бежала трасса с лупоглазыми встречными фарами и красными огоньками обогнавших их автомобилей.

– Есть и ещё один нюанс, и я обязан Вас о нём предупредить, – Антон Сергеевич вдруг закашлялся, как будто у него запершило в горле.

– Какой? – почти равнодушно спросила Марина. Ей казалось, что худшего, чем уже случилось, вряд ли стоит ожидать. Но она ошибалась.

– Мы особо не занимались путешествиями в прошлое. Это не представляет пока практического интереса. Как я уже говорил, мы изучали движение «против времени» только в теории и провели лишь несколько опытов с животными. Все удачные перемещения людей до сих пор происходили только «вперед».

– То есть… То есть я буду первой?

– Не совсем, – задумчиво ответил Антон Сергеевич. – Был у нас случай, когда испытатель отправился в прошлое. По личной инициативе. За что нам всем потом крупно досталось…

– Он вернулся?

– Нет. Это оказалось невозможным. Он отправился в прошлое только как сгусток сознания. Его тело осталось там, откуда он начал переход.

– Тело? То есть, он умер?

– Нет, не умер. Только его тело.

– Но как такое возможно? – Марина опять ничего не понимала.

– У нас очень чувствительная аппаратура. Она зафиксировала движение его мысли. Кроме того, позже мы смогли найти несколько подтверждений тому, что он вернулся в своё прошлое.

– И всё-таки я не совсем понимаю…

– Он вернулся в своё собственное тело в прошлом. В себя молодого, скажем так. Решил, видите ли, «переписать судьбу»…

– То есть как бы вселился сам в себя?

– Как бы да. Просто в конце маршрута пришел в себя в своем более молодом теле, но со всеми воспоминаниями, знаниями и опытом, с которыми отважился на эту авантюру.

– И что с ним случилось? – Марине снова стало тревожно.

– Ничего хорошего. Вам это лучше не знать, милая барышня, – Антон Сергеевич явно потерял интерес к разговору, и пауза затянулась надолго.

«Московская область», прочитала Марина и почему-то съежилась от страха. Совсем скоро она окажется там, где будет шанс вернуться домой. «Наверное, надо порасспрашивать о том, какое оно, будущее?» вдруг подумалось ей. Но никакого желания обсуждать достижения нового времени у неё не было. Были лишь страх и усталость.

***

В какой-то момент Марина задремала. Разбудил её уже знакомый голос её спутника.

– Да, примерно через час будем. Готовьте схему. Я всё понимаю, но ты так и доложи ему: причина срыва операции – человеческий фактор. Кто мог предвидеть, что там окажется эта курица? Всё было просчитано до тысячной доли вероятности, нашей вины нет. Будем готовить вторую попытку. Да, месяца три уйдет. А как ты хотел?

Марине было не по себе. Это она то «курица»?! Ни в чем не повинный человек, случайно попавший в адскую западню, которая готовилась для другого человека. Никакой её вины в этом нет, и они обязаны вернуть её домой! Так она мысленно успокаивала сама себя, пока Антон Сергеевич разговаривал по телефону. Прикрыв глаза, она сделала вид, что спит, когда он вернулся. И «проснулась» лишь минут через пять, после того, как он тронулся.

– Я испортила вам ваше дело? – осторожно начала Марина.

– Это уже не важно, – флегматично ответил Антон Сергеевич. – Вы показали нам слабое место в наших расчётах, а это тоже результат. К сожалению, несистемные факторы трудно поддаются контролю, хотя они почти все известны.

– И что это за факторы? – уточнила Марина.

– Любые внешние воздействия, недостаточно учтенные при проработке схемы. Впрочем, не всё ли вам равно?

Марина не знала, что ответить.

А между тем машина подъехала к шлагбауму, который загораживал въезд на территорию огромного предприятия, границы которого терялись в рассветном тумане.

Марину и её спутника ждали.

Сразу несколько человек вышли им навстречу. Мариной занялась улыбчивая девушка с усталыми глазами.

– Хотите перекусить? Вы, наверное, со вчерашнего дня ничего не ели?

Марина вдруг почувствовала адский голод. Пока она ела в небольшой комнате-столовой, милая девушка налила себе чашку кофе и подсела к ней с расспросами.

Она уточнила паспортные данные Марины, дату рождения, московский адрес и место работы. Дальше начались вопросы «не по протоколу».

– Марина, вы можете назвать даты самых сильных эмоциональных потрясений в вашей жизни? Не считая, конечно, вчерашнего случая.

Марина честно рассказала о своих самых сильных переживаниях, которых набралось не так уж и много. Известие о гибели в армии одноклассника, в которого она была влюблена, их история любви с мужем и их свадьба, нападение на неё подследственного на допросе, рождение дочери, смерть мужа. В общем, хватило пальцев одной руки. Девушка внимательно слушала и делала какие-то пометки в незнакомой Марине устройстве, похожем на компактный калькулятор.

После завтрака и опроса её дали возможность отдохнуть, и Марина проспала до вечера. Когда на улице стало сумеречно, Антон Сергеевич пригласил её занять место в жёлтом фургоне с надписью «Лаборатория», который она вроде уже где-то видела. В фургоне сидели два молчаливых парня и весь он был напичкан аппаратурой, кнопками и мониторами, как аппаратная какого-нибудь телецентра.

Они ехали недолго, всего с пару часов. Когда Марина вышла из фургона, местность показалась ей знакомой. Впрочем, в свете фонарей было не угадать, что это за район. Старые советского вида дома, какие-то вывески, фонари, припаркованные машины.

– Ну вот и всё, Марина, желаю Вам удачи, – Антон Сергеевич улыбнулся ей вымученной улыбкой.

– Будем надеется, что всё получится, – улыбнулась в ответ побелевшими губами Марина.

– Всё получится, – Антон Сергеевич приобнял её и чуть подтолкнул вперед.

– Что мне надо делать?

– Ничего. Просто идите. Видите, там впереди перед подъездом поблескивает мокрое пятно? Прямо идите на него и сквозь него. Но только не очень быстро! Удачи! – Антон Сергеевич ещё раз ободряюще кивнул и махнул рукой.

Марина пошла вперед не оглядываясь. «Уж лучше сразу в омут головой», – думала она. Ноги были ватные от страха и еле двигались. Вступив в лужу, она вдруг остановилось – ей показалось, что у неё сейчас выпрыгнет сердце из груди, так оно колотилось.

Зажмурившись что есть силы, Марина заставила себя сделать ещё пару шагов. На неё накатила волна тошноты, но почти сразу улеглась.

И тут что-то изменилось. Вокруг раздались какие-то звуки, слабый шум. Марина открыла глаза и увидела, что стоит на своей кухне, у стола, а её ладонь сжимает рукоять мясорубки. В окне видны вечерние сполохи солнца, собирающегося укрыться на ночлег в оранжевых облаках. На стене уютно тикают часы с кукушкой. Марину прошиб пот – неужели она вернулась?

В горле пересохло. Может всё, что случилось, было каким-то наваждением, временной потерей сознания? Антон Сергеевич, желтая машина, радужная лужа, маленький городок, где остались свекровь и Юличка…

Закуковала кукушка в часах и Марину вдруг пронзило словно током! Шесть раз! Ровно шесть раз раздалось механическое «ку-ку»! А значит, сейчас шесть часов вечера! В горле мясорубке лежал мерзлый кусок говяжьей печени, а на столе – желтая луковая шелуха. Глаза нестерпимо щипало и слёзы капали одна за другой на ситцевый халатик, который после гибели мужа Марина ни разу не надевала.

«Это тот самый день!», поняла она, и её сердце чуть не остановилось. До страшного телефонного звонка оставался всего час.

Времени на раздумья не было. Марина схватила в прихожей кошелек с жетонами на метро и опрометью бросилась на улицу, даже не закрыв за собой дверь.

До автобазы, где работал муж, было всего три станции метро, но до самого метро Марине пришлось бежать почти 10 минут. Запыхавшаяся она вбежала в вестибюль и трясущимися руками закинула жетон в прорезь турникета. Ей казалось, что монета катится внутрь издевательски медленно, и она чуть не сломала заграждение, прорываясь внутрь. Все три станции она перебегала из вагона в вагон, пытаясь ускорить время, но оно только смеялось над ней.

«Сережа, Сережа, я должна спасти Сережу!», – пульсировало у неё в голове, и она из последних сил неслась вверх по эскалатору, тяжело дыша и спотыкаясь. Люди с удивлением смотрели на задыхающуюся женщину в цветастом халатике, которая бежала вон из метро словно чокнутая, но ей это было совершенно безразлично.

Ещё несколько минут бешеного бега по тротуарам, и она оказалась у светофора. Это была промзона, и немногочисленным прохожим не было до нее никакого дела. Содрогаясь всем телом Марина смотрела на другую сторону улицы. Топорная вывеска над въездом гласила: «АТП №78» – это была автобаза, где работал её муж Сергей. И рядом с которой он и погиб… Или еще нет?

И тут Марину второй раз ударило горячей волной адреналинового пота! На стоянке перед въездом в АТП стояло несколько грузовиков, один из которых был похож на КАМАЗ её мужа. Сфокусировав взгляд, она разглядела номер машины – это был номер его КАМАЗа, ошибки быть не могло! Кузов грузовика был заметно приподнят.

Из-за кабины вышел мужчина в сиреневой рубахе в клетку с разводным ключом в руке и мгновенно нырнул под машину. Задыхающаяся Марина смотрела на эту картину в ужасе и оцепенении. Она помнила, что на опознании в морге узнала Сергея только по этой рубахе на кровавом месиве, в которое превратился его торс и голова.

А зеленый сигнал светофора всё не загорался.

– Сергей! Сережа! Сергей! – истошно завопила Марина, но мужчина, казалось не слышал, из-под машины были видны только его ноги.

Поток машин как будто рассеялся. Мельком посмотрев по сторонам, и продолжая истошно кричать имя мужа, Марина бросилась к нему прямо через дорогу. Откуда ни возьмись из-за поворота вылетел ИЖ-2715, в народе ласково называемый «каблучок», и врезался прямо в женщину. От столкновения её подбросило вверх и, не успев осознать случившегося, душа её так и полетела дальше ввысь…

Водитель КАМАЗа оторвался от своей работы и вылез из-под машины – ему показалось, что его зовёт жена. Именно в эту секунду многотонная махина вдруг обрушилась туда, где он был всего секунду назад, обдав его смертоносной волной горячего воздуха. Сергей – а это был именно он – почувствовал, как кровь отливает у него от лица и неумело перекрестился… Он благодарил Бога за невероятное спасение, не зная ещё, какой ужасной ценой оно обошлось.

***

Где-то в другом времени команда Антона Сергеевича получила хорошую квартальную премию, несмотря на то, что попытка доставить в «Лабораторию времени» гениального инженера-атомщика сорвалась. В отчете о нештатной ситуации лидер команды умело превратил её в своё достижения, описав всё как «отработку выявления и устранения несистемного внешнего воздействия, которая значительно повысила коэффициент эффективности всех дальнейших операций по перемещению людей во времени».

Да, Антон Сергеевич знал, как красиво нейтрализовать человеческий фактор.

Лике не спалось. Звезды катались на листве цветущих яблонь и перемигивались друг с другом. Лике тоже хотелось кататься и перемигиваться. Но было не с кем. Артем, как в старинной песне Высоцкого, не вернулся из боя, навсегда оставшись двадцатилетним. Она теперь уже на четыре лет старше чем он. А когда-то была на два года моложе…

Лика вздохнула и отвернулась к стене. Нечего этим звездам так нагло светить в окно! Ночью надо спать. Надо! Спать! Вот только кому надо? Зачем? Утром никуда не вставать. Суббота. Дел срочных нет, бежать никуда не нужно. Можно хоть весь день проваляться в постели. Хотя, конечно, валяться Лика не привыкла. Да и ветеринар с местной фермы обещал с утра заскочить – посмотреть, что с Думкой.

Думкой звали Ликину собаку. За пару месяцев до гибели Артем приехал домой в короткий отпуск – на похороны к отцу. С отцом они никогда не ладили. Уж больно тот любил водку. Так больно, что на семью любви не оставалось совсем. Поэтому его смерть для жены и детей особой трагедией не стала. Но зато на несколько дней выдернула Артема из армии…

Схоронив батю, он пришел к ней, и они целый день провели вместе. Целый день и целую ночь. Так же смотрели в окно звёзды, перемигивались и катались на листьях. Только Лика с Артемом их не видели. Некогда было.

На следующий день ему надо было возвращаться в часть. Утром он ушел к своим. К матери, которая пеняла, что даже в такую трудную годину он «зависает у своей Ангелики». Прежде чем уехать на вокзал, он на минуту забежал к ней.

Не один.

Стукнув в окно, он запрыгнул на крыльцо и что-то достал из-за пазухи, сунув это в руки выбежавшей навстречу Лике. Они целовались прямо на пороге, жадно и крепко, в отчаянии влюбленной юности, ненавидящей разлуку. Вдруг Лика ойкнула и отпрянула. Мягкий комок, который она приняла за плюшевую игрушку, заерзал у неё в руках, стараясь устроиться поудобней.

Оказалось, что это крошечный живой щенок.

– Думай обо мне почаще, – сказал Тёмка, уходя. – Мне это очень важно! Чтобы ты думала. А псина пусть напоминает обо мне. Если, не дай Бог, забудешь!

Он подмигнул ей, улыбнулся, поцеловал ещё раз и побежал к ждущему в старом «Москвичонке» брательнику. Скрипуче бибикнув, машина сорвалась с места и повезла её любимого в сторону неминуемой гибели.

Больше они не виделись. Его даже хоронить не привезли.

Через два месяца к матери Артема приехали серьезные дядьки из райвоенкомата и какое-то областное начальство. Привезли медальку на красной подушке, его личные вещи и справку о смерти. И сберкнижку с небольшой суммой. Сказали, попал её Тема в плен и погиб там «смертью храбрых». Где и в какой плен можно было попасть в мирном, ни с кем не воюющем государстве – было государственной тайной. Мать повыла, покричала, побилась головой об стену и прямо при них превратилась в старуху. С того дня она всегда ходила с черной косынкой на голове, в душе отчаянно надеясь, что всё это окажется ошибкой.

Так прошло шесть лет.

Собака, которую Лика назвала Думкой, стала ей родной. Лохматый клубок был единственным напоминанием о том, что Артем был в Ликиной жизни. Каждое утро начиналось с того, что клубок залезал к ней в постель и весело облизывал лицо. Спасения не было нигде, даже под одеялом. Если Лика пряталась, клубок начинал скулить и туда-сюда сновать по одеялу.

Когда пришла страшная весть, именно Думка дала ей силы жить. Но сейчас дела у неё были плохи. Второй день она ничего не ела, не гоняла по двору, а только ползала на животе и тоненько скулила.

Ветеринар пришел ровно в девять – сразу после утренней планерки на ферме. Аккуратно перевернув Думку на спину, он потрогал ей пальцами живот. Потом открыл пасть, осмотрел язык и задал пару уточняющих вопросов. Думка терпеливо поскуливала, давая себя осмотреть. Как будто надеялась, что большой человек с шершавыми руками её обязательно спасет.

Наконец, он поднялся с корточек и сказал Лике совсем неутешительные слова.

– Не помогу я твоей собачке, Анжелика. Похоже, кто-то сильно пнул её, отбил внутренние органы. Могу только усыпить. Если доживет до завтра, приноси на ферму, укол сделаю, чтобы не мучилась. Сегодня не смогу – начальство всё на местах. Светиться незачем. Но скорее, она сегодня подохнет. Так что, копай могилку… И не плачь, ей уже не поможешь ничем…

Лика проводила его до калитки и вернулась к Думке. Собака не шевелилась, а её черные глазки-пуговки стали мутными, как будто покрылись пленкой. «Кто могу её пнуть? Кому она помешала? Маленькая добрая собачка», Лике было обидно до невозможности. Думка иногда выбегала за забор, встречая и провожая каждого прохожего радостным вилянием хвоста. Местные жители знали её дружелюбный характер и часто брали с собой всякие вкусности, чтобы побаловать псину. Наверное, в тот день мимо проходил какой-то чужак. Жестокий и обозленный на весь мир…

Погладив собаку по голове, девушка пошла в сарай за лопатой. Обливаясь слезами, она выкопала ямку у забора, отгоняя непрошеные тоскливые мысли.

Вечером, положив едва дышащую Думку на мягкое кресло, она легла спать. И опять долго не могла уснуть, глядя на перемигивающиеся звёзды в окне. А когда уснула, ей приснился Артём.

Раньше он часто снился ей, но потом эти сны прекратились, сменившись ночными провалами в пустоту. И вот сейчас она снова видела его. Видела таким, как в тот день, когда они расстались. В полосатой «десантной» майке, с загорелыми накачанными руками. Он сидел на корточках у калитки её дома и гладил Думку. Она хотела подойти ближе, но что-то как будто не пускало. Ей хотелось разглядеть его лицо, но он смотрел на собаку. Собрав все свои силы, Лика сделала шаг в его сторону. Не поднимая головы, он вдруг протянул к ней руку. В руке был маленький букет оранжевых цветов.

«Ноготки… Это же ноготки», – подумала она и проснулась. Сердце отчаянно билось. Как будто не со сна, а после стометровки. Первым делом Лика бросилась к креслу с Думкой. Глаза у собаки были закрыты, но она была жива. Тусклая шерсть на впалых боках колыхалась в такт слабому дыханию.

Лика умылась, сбегала к соседке за парным молоком. Вернувшись, сорвала несколько цветков календулы, которые росли у неё вдоль стежки. На лепестках ещё блестела утренняя роса, когда Лика бросала их в плошку с теплым молоком, предварительно поставленную на конфорку газовой плиты. Рецепт вспомнился ей сразу, как только она проснулась. Когда-то бабушка так лечила деда, когда у того обострялась язва. Бабушка говорила, что этот отвар – лучшее, что можно сделать при внутренних кровотечениях…

Лика думала, что давно забыла «бабушкин рецепт», но странный сон воскресил в памяти его компоненты. С полчаса поколдовав над плитой, она остудила отвар и влила несколько капель Думке в горло. Собака лишь чуть приоткрыла глаза. У неё не было сил даже скулить…

Когда через пару часов Лика влила ей в пасть ещё отвара, Думка лизнула ей руку.

Всё воскресенье Лика отпаивала собаку бабушкиным отваром из ноготков, вспоминая детство, в котором не было родителей, а были только бабуля с дедулей. Самые любимые на свете. Родные люди. Вырастившие сироту, давшие ей образование, или, как говорили тогда – путевку в жизнь.

Вот только кому теперь нужна её жизнь, если ни бабушки с дедом, ни Тёмы давно уже нет на земле. А теперь вот и Думка погибает…

Лика то плакала, то суетилась вокруг собачки, то надолго задумывалась, глядя в одну точку. Наконец наступила ночь. Время, когда звезды катаются на листьях яблонь. Лика ворочалась из стороны в сторону, пытаясь уснуть и прислушиваясь к дыханию Думки. Как-то незаметно вдруг забрезжил вкрадчивый рассвет. Лика поднялась и стала собираться на работу. Выходные вдвоем с больной собакой показались ей бесконечными.

Бросив рассеянный взгляд на кресло, девушка вдруг увидела, что в нем никого нет.

– Думка, Думка, – позвала она встревоженно.

На голос из сенцев приковыляла Думка. На пошатывающихся ногах, но живая! С блестящими глазами!

– Думка, ну как ты, малыш? – спросила Лика, присев и протянув к собаке руку, которую Думка тут же лизнула.

Через два дня она уже выходила из дома. А к концу недели начала потихоньку есть из миски. Все эти дни Лика делала ей свежий отвар ноготков, поглядывая время от времени на вырытую у забора ямку. «Надо засыпать её!» – думала она каждый раз, но руки всё не доходили.

И вот опять настала суббота. Лика проснулась со странным чувством. Ей казалось, что она снова видела какой-то важный сон, но только никак не могла его вспомнить. Думка лежала в ногах и мирно посапывала.

Лика умылась, сварила кофе и вышла на улицу. Под большим тополем стоял стол со скамейкой, на которой она любила сидеть по утрам, когда никуда не спешила.

Утро было свежее, солнечное. Взгляд снова наткнулся на яму у забора. «Выпью кофе и засыплю её!» – решительно подумала Лика. И вдруг кто-то кашлянул.

Вздрогнув всем телом Лика повернулась к калитке. За ней стоял незнакомый мужчина с бородой, в потертой джинсовой куртке, явно слишком теплой для ясного солнечного дня.

В сердце у Лики заклубилась тревога. Не он ли – тот злой незнакомец, чуть не отправивший в собачий рай её собаку?

– Девушка, здравствуйте, – сказал незнакомец и Лика вздрогнула.

Что это?! Может это всё ещё сон? Она спит и ей только снится, что она сидит на скамейке под тополем?

Из дома выбежала Думка, повиливая хвостом. Посмотрев по сторонам, она вдруг взвизгнула и побежала к калитке. Бородатый незнакомец открыл её и шагнул во двор. Думка тут же начала прыгать на задних лапах и с интересом обнюхивать его ботинки.

– Смотри, какая ты выросла, Думка, – сказал незнакомец, нагнулся и взял собаку на руки.

Лика встала сама не своя и на ватных ногах пошла к калитке, где её собачка радостно облизывала бороду и лицо незнакомого и одновременно знакомого мужчины. Сквозь текущие по щекам слёзы Лика совсем не различала его лица. Просто шла к синему силуэту у калитки, повторяя как молитву:

– Тёма, Тёмочка, Тема… Ты вернулся! Вернулся!..

****

Через месяц они сыграли свадьбу. Скромное, но по-настоящему счастливое застолье расположилось прямо во дворе Ликиного дома, под тополем, куда соседи принесли ещё два стола, чтобы рассадить всех гостей. Думка, возбужденная суетой, бегала вокруг молодых, стараясь лизнуть ногу то одному, то другому. Совсем седая, но враз помолодевшая мать Артема улыбалась и плакала, глядя на жениха и невесту.

У всех троих жизнь началась заново. История о том, как Артем получил в контузию, как попал в плен, а потом в рабство, как бежал и два года добирался до родины, получила широкий резонанс. Местные власти подарили молодым машину, помогли Артему с работой. Счастье, наконец, пришло в дом, где по ночам звёзды катаются на яблоневых листьях.

А в вырытую для Думки ямку Артем посадил саженец черешни.

Местный агроном пообещал, что через три года она начнет плодоносить. Но что такое три года для того, кто ждал счастья намного дольше?

Ближе к одиннадцати туристы заскучали. Кремль был осмотрен, местный печатный пряник испробован, магнитики куплены. Достопримечательностей хватило на два часа с хвостиком. До обеда оставался час. А до отъезда автобуса – полтора.

И тут подал голос Генка Чурсин по прозвищу «профессор».

– Скажите, а где похоронен Борислав Смелый? Я читал, что захоронение где-то в самом центре города.

Гид нахмурился и посмотрел на Генку с явным неодобрением. Но вслух сказал:

– Всё верно. Он похоронен в восточной части старого кладбища, на так называемом жальнике. Тут недалеко.

У Генки загорелись глаза.

– А можно туда сходить?

Общественность порыв «профессора» не оценила.

– Не хватало ещё по кладбищам ходить в такой холод, – поджала губки Катя Носова, краем глаза взглянув на свои новые белые кроссовки.

– Я бы в кафетерий зашел, – поддержал Катю самый симпатичный мальчик класса Никита, – Слышите, как кофе пахнет? Хоть и глушь, а кофе, походу, варить умеют…

Генка и глазом не моргнул.

– Давайте сходим! Это же так интересно! Это же легендарная личность, фактически, четвертый по популярности былинный богатырь! И единственный, чья могила сохранилась!

Генкина восторженность передалась кое-кому из группы.

– Я бы тоже сходила, – не столько в поддержку Гены, сколько в пику моднице-Кате брякнула троечница Ира.

– И я! И я! – раздались ещё голоса.

Гид нахмурился. Старое кладбище не входило в число посещаемых туристами объектов. Да и в целом, горожане любили это место, мягко говоря, не очень.

Точку в прениях поставила классная. Взглянув на часы, она сказала:

– Времени предостаточно. Если других предложений нет, давайте прогуляемся до жальника. А потом уже пойдем на обед.

– Как же нет? – возмутился было Никита, успевший уже представить горячую кофейную горечь во рту. Да так живо, что рот наполнился слюной. Но классуха зыркнула на него с таким неудовольствием, что развивать мысль он передумал.

– Кофеи будем дома распивать, – сказала учительница, – Для этого мы что ли за триста километров ехали?

Переговариваясь и – кто весело, кто сердито – гомоня, группа поплелась вслед за гидом. Асфальтовая дорожка быстро сменилась широкой тропой, уходящей куда-то вверх в рощу. Тропа была явно нехоженая, местами поросшая травой и сорняком.

Кладбище и правда оказалось старым. Могилки были неухоженные, разбитые. Где с ржавыми гнутыми оградками, а где и вовсе без них.

– Последнее захоронение на этом кладбище было сделано в конце восемнадцатого века. С тех пор здесь не хоронят, – трындел без всякого выражения гид, – В древней части кладбища, так называемом Восточном Жальнике, сохранились могилы нескольких военачальников времен Золотой орды, включая татаро-монгольских. Из известных исторических личностей тут похоронены князья Иван Городецкий и Андрей Красный. А также Борислав Смелый, известный в славянской мифологии как борец с Черным Змеем. Большинство захоронений относятся к 13—14 векам…

– А что это за Черный змей такой? – спросила обладательница белых кроссовок. Гид сделал вид, что не услышал вопроса, и она переадресовала его Генке-профессору.

Генка мгновенно расправил плечи, сделал умное лицо и ответил, нарочно растягивая слова:

– Доподлинно неизвестно, потому что многие русские былины имеют иносказательный смысл. Считается, что речь идет о ком-то из темников Золотой Орды, но конкретное имя не сохранилось.

– Я из «темников» знаю только Лену Темникову. Это не про неё? – пошутил красавчик-Никита и все дружно загоготали.

Генка смерил шутника испепеляющим, как ему казалось, взглядом и смолчал.

– Ну, вот мы и дошли, – сказал гид, показывая рукой на заросший бурьяном островок, среди которого виднелись серые и черные камни.

– Смотрите, тут какие-то странные надписи на камнях, – пропищала Галя, метр с кепкой.

Все подошли поближе. На двух лежащих рядом серых камнях было выбито «отр. ДаNиил Вепръ, SИES» «отр. СимеоN ФомиN, SИEЗ».

– Интересно, что это значит? Ген, знаешь? – троечница Ира с надеждой взглянула на Генку, но он только досадливо покраснел. Загадку камней снисходительно разъяснил гид.

– Это даты смерти. На старославянском цифр не было, даты и номера писали буквами. Здесь указано что отроки умерли в … (он беззвучно пошевелил губами, видимо, в уме переводя буквы в цифры) в 6856 и 6857 годах.

– Ого! Так это могилки из будущего что ли? – опять хмыкнул весельчак Никита.

Но тут уже началась область знаний, знакомая Генке.

– До Петра Первого было совсем другое летоисчисление. Счет велся не от рождества Христова, как сейчас, а от победы Руси над Древним Китаем! – выпалил профессор.

– Садись, пять, – опять пошутил Никита и все захмыкали.

Группа подростков разбрелась по заросшему полынью и бурьяном пригорку. Кто-то делал селфи на фоне гигантских булыжников-памятников, кто-то пытался разобрать полустертые надписи.

Генка с замиранием сердца разглядывал могильный камень с именем Борислава Смелого.

Труднопонимаемыми старославянскими буквами на памятнике было написано, что Борислав обрел славу в неоднократных битвах с черным змеем, а в конце жизни пал от его когтей. Умерщвленный, но несломленный духом. Надпись интриговала.

«Как можно всю жизнь биться с одним и тем же змеем», – думал про себя Генка. «Наверняка тут какая-то загадка».

– А давайте пиццу сюда закажем, – раздался совсем рядом голос шутника-Никиты и отдельные девичьи хихиканья. – Помянем отроков. Да и князей с богатырями тоже…

Мрачный гид курил в сторонке, не приближаясь к черным камням. К нему подошла классуха и прикурила тонкую сигаретку.

– Вам тут явно не нравится, – констатировала она. – Интересно, почему?

Гид поколебался, но все-таки ответил:

– Нехорошее это место. Мне ещё бабка рассказывала, что тут по ночам мертвецы из могил встают. Сказки, конечно, но были случаи…

Он не договорил и учительнице пришлось снова спрашивать.

– Что за случаи?

– Коротко не расскажешь. Когда-то давно тут некоторые смельчаки пытались могилы раскапывать. Археологы хреновы. В считаные дни поумирали сами. А за ними и семьи. Я ещё совсем мальчишкой был, когда такое последний раз случилось. Человек шесть за неделю выкосило… Собак дохлых тут постоянно находят. Да и вообще… Старики говорят, где-то здесь дух Черного Змея бродит.

Гид взглянул в напряженное лицо учительницы и усмехнулся.

– Вы не думайте, я не дремучий и не суеверный. У меня два высших образования, между прочим. Просто есть вещи, от которых лучше держаться подальше. Как говорится, не буди лихо, пока оно тихо.

Где-то прямо над ними пронзительно закаркала ворона. От неожиданности училка чуть не выронила сигарету. Вздрогнув всем телом, она повернулась к могильнику и стала звать ребят.

– Так, народ, на выход! Идем греться и пить кофе! И побыстрее, не задерживаем коллектив!

Подростки потихоньку потянулись по тропинке в город.

Неугомонный Генка-«профессор», украдкой взглянув на одноклассников, нагнулся к могиле Борислава. Достав из кармана перочинный ножик, он начал лихорадочно скалывать с черного могильного камня прилипшую к нему в самом низу окаменелую ракушку.

«Отдам папке, пусть сделает у себя в лаборатории анализ. Может что интересное найдет», – думал Генка, изо всех сил отколупывая ракушку.

– Гена! Чурсин! Ты где запропал? Все тебя ждут, – позвала учительница, и Генка поднажал. Ракушка отломилась и, довольный добычей, он сунул её в карман куртки.

…Полчаса спустя автобус со школьниками медленно ехал в сторону Москвы. Кто-то сидел в айфонах и постил свежие селфи в соцсетях, кто-то, надев наушники, слушал Зиверт и Эстрадураду.

«Профессор» Генка сладко дремал в высоком автобусном кресле.

А в кармане его куртки дремала, ожидая своего часа, чумная палочка Yersinis pestis. Тот самый «Черный змей», в незапамятные времена сразивший тысячи древних русичей, включая и врачевателя Борислава.

…Витька был уже вполне преуспевающим уличным менялой, когда ему приспичило стать виртуозом своего дела. Он вдруг понял, что для полноты счастья ему недостаточно хорошего навара, что уважение «коллег по цеху» приелось, а ежедневные дежурства «на точке» превратились в скучную обязаловку. А ведь Витька сам по себе был затейник, парень, как говорится, «с огоньком», со склонностью к выдумкам и внешним эффектам.

Помимо своей «обменной» коммерции он был занят тем, что учился в институте, на факультете информационных технологий – хотел стать компьютерным гением. Вообще вся эта история произошла в начале девяностых, когда компьютеры и интернет только-только начинали входить в нашу жизнь и привлекали не столько своими прикладными возможностями, сколько потенциалом причастности ко всемогущей виртуальности будущего. Витька не мог не клюнуть на такую приманку, к тому же он всегда любил высоко технологичные гаджеты, и видел свою будущую профессию связанной только с электроникой.

Ну а в менялы пошёл исключительно ради заработка, ибо потребности у полного энергии симпатичного парня, весьма популярного у прекрасной половины человечества, были явно не студенческие.

Так вот, оттачивать меняльное мастерство Витька начал с помощью пальцев – решил научиться считать деньги. Причем, в буквальном смысле слова. Не просто перекладывать купюры из руки в руку, не просто слюнявить пальцы и сдвигать бумажки одну за другой в пачке, а считать красиво, виртуозно, завораживающе, а главное быстро и точно.

Тогда ещё не было счетчиков для банкнот – ну, разве что в каком-нибудь денежном хранилище Центробанка – однако Витька каким-то иррациональным чутьём угадал, что такие машинки рано или поздно понадобятся. И скорее рано, чем поздно, потому что денежной наличности у населения становится всё больше и больше, как и людей, которые никогда точно не знают, сколько бабла распихано у них по карманам, портмоне, портфелям, барсеткам, кейсам и бардачкам…

Как бы то ни было, пока идея создания такой машинки крутилась в Витькиной голове, его руки тоже не теряли времени даром. Он стер до дыр кассету с фильмом, в котором крупные криминальные воротилы пересчитывают груду свеже-украденных денег, но освоил-таки пару эффектных приемчиков. Он стал завсегдатаем выступлений Акопяна, он проштудировал самоучитель фокусов, он научился сворачивать японских журавликов из бумажной десятки пальцами одной руки… А главное – он научился пересчитывать пачку из ста купюр за 15 секунд. Это был безусловный рекорд!

При этом Витька был тщеславен и жаждал восхищения. И не только от барышень. Все его умело развитые таланты и отточенные навыки были неоднократно продемонстрированы знакомым барыгам, крышующим «точку» ментам, однокурсникам в институте, интересующимся девушкам и даже кое-кому из постоянных клиентов. Надо отдать ему должное: с деньгами Витька управлялся красиво. Жаль, не было тогда ещё разных шоу типа «Миллион за талант» – у него были все шансы стать победителем и звездой оригинального жанра. Поражало даже не то, как мастерски он тасовал купюры, а то, с какой скоростью он это делал. А главное – он мгновенно пересчитывал практически любые суммы денег, и всегда точно.

Однажды Витька даже выиграл ящик пива на спор. Проставляться пришлось одному мажору с факультета механизации, который принёс пачку стольников и секундомер для документальной фиксации результатов спора. Витька пересчитал купюры за 7 секунд, безошибочно. После этой истории он стал героем курса, поскольку выигранное на спор пиво, пили все. Щедрая была натура у Витьки, в общем.

Конечно, всё это были не того уровня слава и признание, о которых мечтал Витька. Хотелось ему как-то «профессионально» блеснуть, настоящие деньги в руках подержать, так сказать. И такой случай представился.

Однажды к нему «на точке» подошли два серьезных чела, которые с одним видным местным воротилой дела крутили. Шепнули сразу, от кого они. У Витьки аж дыханье перехватило. Ну и вот значит говорят они ему: «Дело есть, Витёк, серьезное. Через три дня у нас стрелка одна важная, большие деньги надо будет пересчитать. И причем быстро пересчитать, прямо на месте. „Папе“ про твои таланты доложили, он одобрил. Поедешь с нами – заработаешь за пару часов столько, сколько тут за месяц берёшь…»

Ну, и Витька разумеется согласился.

А накануне этого самого дня, практически накануне Витькиного звёздного часа, его группе объявили о проведении коллоквиума по мат. анализу. Профессор с факультета математики вдруг засобирался на какой-то международный симпозиум и перенёс заранее запланированный коллоквиум на неделю раньше – на день, когда Витька собирался реально блеснуть в качестве профессионального счетчика купюр.

А надо сказать отношения у Витьки с математикой были натянутые. Вернее даже не с самой математикой, а с этим неугомонным и въедливым профессором. Так получилось, что на одном из первых семинаров Витька позволил себе одну смелую шуточку, и профессору она не понравилась. Инцидент усугубили Витькины прогулы и он автоматом попал в личный чёрный список профессора, вернее даже возглавил его.

И вот этот самый профессор не поленился и лично зашел в аудиторию, чтобы объявить о переносе занятия. Сделав внушительное объявление он обвёл взглядом студентов, задержал свой взгляд на Витьке и добавил для всех, а фактически для нашего нерадивого студента:

– Явка строго обязательна. Поскольку я уезжаю на три недели, у меня не будет возможности уделить вам достаточно внимания перед сессией, поэтому у тех кто придет и будет активно участвовать есть уникальная возможность получить зачет по итогам завтрашнего коллоквиума…

Сказать, что Витька был в смятении, значит не иметь ни малейшего представления о том, какая жаркая полемика шла у него в голове. Само собой, ему ужасно хотелось попасть на завтрашнюю «стрелку» – он уже предвкушал миг своей славы, представляя как ему передают кейс набитый тугими пачками денег и он зарывается в эти пачки своими натренированными пальцами… Никогда ещё он не держал в руках целый чемодан денег, и мысль о том, что его мечта уплывает из рук из-за какого-то идиотского коллоквиума выводила его из себя.

Однако и упустить возможность получить зачет по ненавистному мат. анализу было равносильно самоубийству. Профессор бы этого не простил. А Витька был серьёзно настроен в плане образования, и перспектива завалить сессию по профилирующему предмету ему совсем не улыбалась.

В нелёгких думках прошёл весь вечер. В итоге Витька набрал номер одного из деляг и проклиная про себя «хренову математику» промямлил в трубку, что никак не сможет завтра составить компанию.

– Ну и дурила же ты, – ответил деляга равнодушно, – «папа"таких трухлявых не любит… Зря, зря отказываешься, такие бабки на дороге не валяются. Ну ладно, хозяин – барин, возьмём Сёмку-щелкуна с напарником и Гарика Толстого со Слободы. Денег то – несколько мешков будет, Витёк, ты один всё равно бы не справился…

Витька грыз себе локти и чуть не плакал. Знал он и Сёмку, и напарника его сопливого, и Гарика Толстого. Всё это были менялы – первые двое с рынка, последний – с автовокзала. Обычные пацаны, денег через себя много, конечно, пропустили – а Гарик, так тот даже в банке полгода проработал кассиром. Но до Витьки им всем было далеко. И вот они едут на реально крутую встречу, где смогут сладострастно потискать чужое бабло, а он, Витька, вместо того, чтобы понтоваться там с ними, будет париться на семинаре у ехидного профессора. Почему? За что? Что за странная несправедливая накладка?! Судьба явно отвернулась от меня, думал Витька. И ему казалось, что всё его нафантазированное будущее финансового гения и олигарха стало угасать и покрываться туманом, превращая его образ в образ «ботаника» -неудачника…

…Конечно, назавтра он был на коллоквиуме. Злобный, раздраженный, но серьёзный и участвующий. Запретив себе думать об упущенной возможности, он предлагал решения, задавал вопросы, высказывал предположения и всячески участвовал в дискуссиях и обсуждениях. Профессор был весьма доволен. И даже соизволил пожать Витьке руку, расписываясь в его зачётке. Витьке же хотелось рвать и метать…

Вечером этого дня, участвуя в обмывании первого зачета грядущей сессии с приятелями-студентами он даже позволил себе выпить лишнего, из-за чего чуть было не попал в вытрезвитель, добираясь домой на полусогнутых.

А на следующий день, не успев ещё как следует протрезветь, Витька узнал, что со вчерашней «стрелки», которую он пропустил из-за внепланового коллоквиума, живым не вернулся никто. Ни Сёмка-щелкун, ни его напарник, ни Толстый Гарик, ни «папа» с его делягами…

Их всех положили прямо там, в небольшом загородном ресторане, где они встречались с какими-то заезжими фраерами. Под огонь попали ещё четыре случайных посетителя, две официантки, администратор, швейцар и два охранника ресторана. В живых остались только работники кухни, которые даже не слышали выстрелов…

Наплевав на ещё ощутимое похмелье и своё атеистическое воспитание Витька вышел из дома и пошёл в церковь, где впервые в жизни помолился, воздав Господу Богу искреннюю благодарность. И ещё он поставил первую в своей жизни свечку.

За здравие неугомонного, въедливого и ехидного профессора математики.

Дело было в советские времена. Пошли две подружки к гадалке одной. Женщина обладала не только талантом предсказывать события, но и определенной силой. К ней тайно даже кое кто из партийной верхушки ездил, чтобы «дела шли». Одна девушка, назовем её Света, давно уже сохла по одному парню безответно, вторая – Вика – за компанию пошла, ради любопытства.

Дождались они своей очереди и вошли обе в комнату, где гадалка принимала. Только глянула она на них, махнула рукой Вике – выйди, мол, по очереди буду гадать. А Свете сказала: «Вижу, на сердце жар и тоска у тебя. Сильно любишь его?» Девушка аж подпрыгнула – настолько в точку были эти слова. Только и выдохнула: «Люблю!» Гадалка и глазом не моргнула, раскинула карты и смотрит, то на них, то на Свету. «Подружке твоей он по судьбе предназначен. Которая пришла с тобой. Ты для него как вчерашний день – и не видит и не слышит он тебя».

Девушке кровь в лицо ударила. Неужели подружка её предала? Ведьма поняла её настроение. «Она и сама еще об этом не знает, не наводи напраслину. Просто вижу, что быть им вместе, скоро».

Затряслись губы у Светы, слезы полились. И сказала она, как будто против своей воли: «А можно ли… можно ли сделать так, чтобы он меня полюбил? Ну… Приворожить что ли?»

Гадалка помолчала. Закурила сигарету. Не любила она такие дела. Но потом ещё несколько карт из колоды выкинула на стол, посмотрела на них и говорит: «На всё пойдешь ради него? Не пожалеешь? Ну, девка, смотри сама, твоя жизнь… В доме у тебя есть только одна дорогая вещь. Принесешь её завтра – сделаю, что надо. И фотографию дружка захвати».

Вышла девушка в слезах, на подружку глаз поднять не смогла. Та вошла к гадалке. «Ну, чего спросить хочешь?» – сощурила та глаза. «Да я особо ничего. Интересно, как жизнь сложится. Выйду ли я замуж? Будут ли дети у меня?» – Вика покраснела.

Гадалка вдруг засмеялась. Потом достала из пачки сигарету и сказала: «Гадать не буду, так скажу. Если доживешь до новогодней ночи – всё у тебя наладится, хоть и не скоро. А теперь уходи». Крайне удивленная Вика вышла из комнаты; подруги уже не было.

Всё это было странно. Вика шла по улице и прокручивала в голове зловещие слова гадалки. На улице был май, всё цвело и пело, и услышанное казалось глупой шуткой. Она села в автобус, к ней подошел кондуктор. Перерыв все карманы в поисках мелочи, Вика с ужасом поняла, что у неё с собой совсем нет денег. Кондуктор уже начал на повышенных тонах требовать, чтобы её высадили, как вдруг какой-то парень вызвался заплатить за неё.

Домой они шли вместе, он проводил её до подъезда и ещё с полчаса они болтали обо всём и ни о чём. Вике казалось, что она знает Валеру с детства. Веселый, юморной, уверенный в себе. Он понравился ей сразу, сразив на повал благородством, проявленным в автобусе – хоть и копеечным.

На следующий день они пошли в кино. В темноте кинозала Валера взял Вику за руку и сердце у неё затикало на повышенных скоростях. Он снова проводил её до дома и пообещал завтра встретить из техникума. Но сколько Вика не крутила головой – его долговязую фигуру в джинсокой курточке она так и не увидела.

А через месяц Валера женился на Свете. Вику на свадьбу не позвали – после визита к гадалке Света оборвала с ней дружбу. О свадьбе бывшей подруги Вика узнала от соседки, которая показала ей фотографии. Когда-то Вика и Света жили в одном дворе, поэтому общих знакомых было много. Увидев свадебные фото, Вика чуть не закричала. «Он ведь мой! Мой! Как же так? Почему?!»

А соседка всё рассказывала. Про то, как столы ломились на свадьбе, какие подарки молодым надарили, какая Светка счастливая была, как танцевали молодые… «Только жених больно суровый. За весь вечер так и не улыбнулся ни разу», добавила она как бы между прочим и Вика удивилась. Весельчак Валерка – и ни разу? Да он ли это?

Впрочем, это было неважно. Всё было неважно. Вика потеряла вкус к жизни. Вечером не помнила, ела или нет. Стала плохо учиться, чуть не вылетела из техникума. На лето поехала со стройотрядом в далекий Бишкек и неожиданно сама для себя вышла замуж за киргиза. Свадьбу сыграли скромную, Вика перевелась в местное училище и домой не вернулась. А в новогоднюю ночь юный муж приревновал её к кому-то из гостей и несколько раз пырнул кухонным ножом… На суде он плакал, просил прощения, но дали ему на всю катушку.

Вика выжила. На родину она вернулась только в 2010 году, когда в Бишкеке начались волнения. Потихоньку обустроилась в старой родительской квартире, нашла работу. Одна из соседок, зашедшая навестить Вику, рассказала ей о страшной судьбе Светланы.

«Жили они с мужем как кошка с собакой. Светка ревновала его страшно. А он всё по командировкам мотался, лишь бы от скандалов её подальше. Но не разводился, терпел ради детей. Деньги все в дом, дочка их как кукла всегда одета была. А как ей исполнилось 3 года, беда случилась, заболела она сильно. Повез Валерка дочку в Москву, там и на работу устроился, чтобы лечение оплачивать. Света к ним несколько раз ездила, потом не выдержала, загуляла. Не каждая с больным ребенком на руказ в Мадонну то превращается… У Светки не вышло. Попивать стала. С мужиками разными на машинах дорогих разъезжать. Приехал как-то Валерка, стыдил её, звал в Москву насовсем. А она возьми да и брякни ему: «я тебя за брошку с бриллиантом купила, ты никто, ты вещь. А ненужные вещи выбрасывают». Каково такое мужику слушать? Плюнул да уехал.

А Светка через полгода в бандитскую разборку попала с очередным хахалем. Девяностые эти, будь они неладны. В ресторане дело было. Прикрылся бандюган её телом, за её счет и спасся. А Светку с десятью пулями в теле похоронили…»

Не дыша слушала Вика эту странную историю. «А что же Валера?» встрепенулась она, когда соседка замолчала. «Валерка то? А что он? В Москве так и живет, дочь выросла, институт уже поди закончила».

Вика вздохнула. Два дня и вся жизнь. Когда тебе сорок, воспоминания юности кажутся нереальными, как будто приснившимися…

Но сны иногда сбываются, даже самые невероятные. Как-то после работы Вика зашла в магазин за продуктами. Расплачиваясь на кассе она вдруг поняла, что ей не хватает денег. «Давайте отложим вот это и вот это», сказала она кассирше, краснея. «А давайте не будем», – вдруг сказал над ухом чей-то веселый мужской голос. Вика подняла глаза.

Высокий мужчина с седыми висками смотрел на неё сверху вниз. «Ну, что, Вика, вижу ты так и продолжаешь жить не по средствам» – сказал он ей с улыбкой.

«Валера?!» – выдохнула она. Он кивнул. «Так не бывает», – сказала она глазами. «Бывает», – моргнул он.

А вслух сказал: «Как же я долго тебя искал, Вика»…

Эта история произошла в конце восьмидесятых, в разгар жаркого июля. День начался как обычно – звонок будильника в семь утра, мысль «посплю ещё минуточку», потом – часом позже! – лихорадочные сборы с мыслью, что опять опаздываю, и, наконец, утренняя гонка в метро, чтобы влететь в офис, обливаясь потом, всё-таки на пять минут позже!

– Опять опоздал, Михаил!.. – констатировал начальник конторы, всегда самолично встречавший своих сотрудников у двери. – Что на этот раз? Котят через дорогу переводил?

Сквозь его напускную суровость пробивалась лёгкая ирония, дававшая надежду, что «принимать меры» ко мне не будут. Да и какие меры можно принять к курьеру?! К человеку, занимающему самую низшую ступень в карьерной иерархии нашей конторы! Ну разве что, щелбан отвесить? Зарплата у меня и так меньше всех, а работа как у волка, которого ноги кормят…

В общем, начальник для порядка пожурил меня и отправил за заданием в проектный отдел. Надо было отнести пакет с чертежами инженеру по подземным сооружениям, который жил на Остоженке, 41. Этот адресат мне был знаком и симпатичен – он всегда давал мелочь, на которую я на обратной дороге покупал себе бутылку пепси или пакет «Московской картошки».

Наскоро глотнув с девушками из проектного кофе, я помчался на Парк Культуры. Пакет надо было доставить к 11 утра, времени было достаточно, однако, как-то так получилось, что из метро я вышел без пяти одиннадцать и понял, что снова опаздываю. Ускорив шаг я понёсся по Остоженке, и уже собирался завернуть к дому, где жил инженер, как нечаянно задел плечом какую-то растрёпанную рыжую девчонку.

Девчонка ойкнула и рассыпала бумажные листки, которые несла в руках. Пришлось остановиться, и помочь. Наскоро сложив листки в стопку, я взял один из них. Темно-синим фломастером на нём было написано: «Пропала собака!»

– У тебя собака что ли пропала? – спросил я недоверчиво.

– Ага, – девчонка грустно кивнула рыжей головой, – прямо вот на том углу. Она ещё щенок совсем. Из-за угла мотоциклист неожиданно выскочил, она рванулась, и я нечаянно поводок выпустила.

– Так она ещё и с поводком была? Далеко с поводком не убежишь… – деловито рассудил я.

– Ну да. Но вообще-то это вчера было, а я её до сих пор не нашла….

Рыжая всхлипнула и мне стало её жалко.

– Знаешь, что, – предложил я, – давай я приеду после работы и мы вместе твою собаку поищем. Хочешь? Давай в семь, на углу Остоженки и Хилкова!…

Сотовых тогда ещё не было и потому закончив работу я со всех ног спешил на встречу с рыжей, боясь опоздать. Ровно в семь я подбегал к серому дому с белыми колоннами, у которого стояла рыжая, отмечая краем глаза, что листки с синими буквами уже висят на встречающихся по дороге столбах и подъездах.

В поисках Джимки (так звали собачку) мы обошли всю Остоженку и всю Пречистенку, снуя по переулкам от улицы к набережной и обратно, расклеивая объявления и расспрашивая старушек у подъездов. Одна сердобольная тётушка даже впустила нас в квартиру и напоила холодным квасом, однако на след щенка мы так и не напали.

Ближе к вечеру над Москвой незаметно сгустились тучи, потемнело. Стрелки на моей гордости – наручных часах «Слава» – показывали четверть одиннадцатого. Только я собрался предложить рыжей проводить её домой, как откуда-то со стороны Москвы-реки донёсся протяжный звук, похожий на поскуливание. Мы переглянулись и бросились вниз по Коробейникову переулку.

Добежав до Пречистенки, перешли дорогу и подошли к воде. Вдоль реки сновали машины, конечно, не так часто, как сейчас, но всё-таки достаточно плотно, чтобы заглушить любые звуки. Нежели нам показалось? Мы вглядывались в воду и вдруг звук повторился! Жалобный собачий скулёж прозвучал со стороны Крымского моста, где-то совсем рядом.

Мы побежали на звук, но увидели у воды только пожилого мужчину с удочкой. Рыжая, уставшая от поисков своей Джимки, бросилась к нему с расспросами:

– Дядь, Вы тут щенка не видели? Мы только что слышали, как собака скулила…

Мужчина нехотя оторвался от удочки и равнодушно посмотрел в нашу сторону. Отвечать он не спешил. Я решил разъяснить ситуацию.

– Вы извините, что мы вам тут мешаем… Просто у нас щенок пропал. И мы слышали, как он сейчас скулил где-то неподалёку.

Мужчина снова взглянул на нас, на этот раз с интересом.

– Щенок, говорите, пропал? Любопытно… Да, я слышал, как собака скулила. Но вряд ли это как-то связано с вашим щенком.

Мы недоумевающее переглянулись. Рыбак достал из кармана куртки пачку сигарет «Ява», прикурил и подошел к нам поближе, стараясь держаться с подветренной стороны, чтобы на нас не попадал дым.

– Где вы услышали, как скулит собака? Здесь, на набережной? – спросил он.

– Нет, на Остоженке. Мы уже к метро шли…

– Вот! В этом то и загвоздка. Слышите, как машины газуют? Даже если мы все трое сейчас начнем кричать и завывать во весь голос – на Остоженке никто ничего не услышит.

Мы с рыжей переглянулись. Действительно, это было логично и потому странно. А рыбак, между тем, продолжал.

– Каждый год, ровно в середине июля здесь, на набережной трижды слышны поскуливания собаки. Чаще всего это происходит под вечер. Эти же жалобные звуки слышны и на Остоженке… А если точнее – на перекрестке Остоженки и Хилкова переулка. А знаете почему?

Мы слушали незнакомца, раскрыв рты, и, конечно же, не знали.

– Можете верить мне, можете не верить, но то, что я вам сейчас скажу, могут подтвердить все местные старожилы. Раз в год, в жаркий июльский вечер здесь трижды скулит… Му-му.

– Му-му?! – мы всё ещё не понимали.

– Да. Му-му. Та самая утопленная в Москве-реке собачка, которая когда-то жила в одном из домов Остоженки.

– Но… разве Тургенев не придумал эту историю? – спросила рыжая.

– Увы, молодёжь, не придумал. Жила она в сером доме с колоннами на перекрестке (мы мимо этого дома раз пять за этот день прошли!) а утонула чуть дальше Крымского брода, вот в ту сторону (он махнул рукой куда-то против течения). Но слышно её бывает именно здесь… И сегодня, походу, как раз такой день…

Рыбак докурил и вернулся к своей удочке, показывая, что разговор окончен. Стало зябко и как-то не по себе. Не сговариваясь, мы с рыжей повернулись к реке спиной и пошли к метро. Когда мы отошли от набережной метров на пятьдесят, нас догнал протяжный и жалобный собачий вой. «Третий раз!» – подумал я и взял рыжую за руку.

P.S.

Джимка вернулась домой через два дня – её приютило одно доброе семейство, которое на следующий день увидело на столбе белый лист с синими буквами и позвонило по телефону, указанному в объявлении. А рыжая стала моей первой женой. Но это уже совсем другая история…

Настенные часы отстукивали тягучие утренние минуты. Я вылез из-под одеяла и взглянул им в круглое лицо. Ого! Почти десять! С улицы доносились приглушенные голоса. Один – бабулин, второй – мужской, незнакомый. Я прислушался.

– Федора Кондратьевна, ваша печка последняя от деда осталась. Другие не сохранились. Отец говорил, что дед наш в каждую печь оберег клал, в этом секрет его был. Печи потом по сто лет стояли… Говорит, во время войны бомба в ваш дом попала, всё до кирпичика разрушила, а печь осталась! И вы потом вокруг неё новый дом построили. Ну, разрешите мне посмотреть.

– Сумлеваюсь я что-то, Витя. Дед мой задаст мне потом жару, – в голосе бабули слышалась неуверенность.

– Вы ж меня с малолетства знаете. И что печи складываю, и что руку набил. Только не идет у меня. То кадит, то тепло неравномерно даёт. А сейчас у кого ни дом – все хотят печь русскую. При деле буду, и Вас не забуду! Дед ваш на рыбалку ушел – я видел. Пустите на печь взглянуть. Не стать мне печником без дедова секрета…

– Ох, Витек, подведешь ты меня под монастырь, – проскрипела бабуля, но в дом пустила.

– Не подведу, – обрадовался собеседник.

Я юркнул под одеяло, притворившись спящим. Сквозь щелку в одеяле было видно, как в избу следом за бабулей вошел мужчина с ящиком инструментов и кинулся к печи.

– Отец сказал, надо в подшесток залезть и всего один кирпич снять. Под ним, мол, оберег.

– Разве не трубу последней кладут? Я слышала, веночек обычно в трубу вплетают, – удивилась бабуля.

– По-всякому бывает, – уклончиво ответил Витек, – А сколько уже печи-то вашей?

– Я ещё девчонкой была, когда дед твой тут кирпичи таскал. Помогала ему даже, – бабулин голос обмяк от воспоминаний.

– Помню, скрутил он мне куклу из лоскута, я с ней потом не расставалась. Хорошее было время… Папашка сахар кусковой привозил из города. Красивый, голубого цвета. А вкусный! Я один кусок на месяц растягивала, а то и на два. Не сравнить с нынешними чупа-чупсами то! А однажды ботиночки мне на шнурках привез. Ох, и наделал переполох! Мы ж тогда только в лаптях, да в валенках ходили. А ботинки были темно-красные, кожей пахли и городом. Жаль, недолго я в них проходила – пропали они. Мамаша долго потом ещё ругалась. Говорила, что соседи, небось, стащили… Они ещё беднее нашего жили.

– Что-то нет тут ничего, – раздосадовано сказал мужчина, – Можно я ещё один кирпичик сковырну? Я все поправлю потом, обещаю!

– Ты смотри мне, печку не развали, – сменила тон бабуля, – дед твой говорил, что пока я жива – и печка будет служить! Папашка так рассказывал. А ещё у деда твоего присказка была знатная. «Пока ножки носят – печь чугунка просит». Так, кажется, он приговаривал…

– Ох ты! Что это? – воскликнул мужчина. Следом за ним ахнула и бабуля.

Не в силах утерпеть, я выскочил из постели и подбежал к ним. В руках у «Витька» был небольшой запыленный предмет. Когда он аккуратно смахнул с него остатки пыли и песка, я разглядел крошечный детский ботинок темно-красного цвета.

Нашим с дядькой ахам и охам не было конца. И только бабуля вдруг замолчала, не в силах остановить всё набегающие и набегающие слезы.

Я сидел у фонтана и рассеянно поглядывал по сторонам. Было утро воскресенья, около восьми. Народ ещё спал, у фонтана никого не было кроме меня и грустной девочки лет десяти. С поводком, но без собаки.

Кира задерживалась. Утреннее солнце пригревало и клонило в сон. Однако расслабляться было рано – нам предстояла долгая дорога в Краснодар. Я пытался на чем-нибудь сконцентрироваться, но вокруг не было ничего интересного. Фонтан ещё не включили, вокруг него вяло слонялась девочка с поводком. Редкие прохожие мелькали слишком далеко, чтобы привлечь мое внимание.

Я повертел головой. На дереве напротив меня висело объявление. Я отчетливо видел на нем фото пожилого мужчины и заголовок, набранный крупными красными буквами: «Пропал человек!»

«Вот оно!» – подумал я и подошел поближе. Пропавшему мужчине было 65. У него была седая бородка и два коротких шрама на левой щеке. Взгляд как-то терялся – видимо фото увеличивали с маленького снимка. Текст был стандартный: «Ушел… не вернулся… был одет… проблемы со здоровьем… просьба сообщить…» Мужчину звали Иван Иванович.

Я попытался представить, куда мог уйти мужчина, но за моей спиной вдруг раздался какой-то шум. Я обернулся и увидел водную феерию! Плеск, шорох и бульканье воды в одно мгновение заполнили утро шумом. Но красоту работающего фонтана кроме меня и девочки с поводком оценить было некому.

Мы с ней стояли неподалеку друг от друга и смотрели на искрящиеся струйки воды. Потом девочка подошла поближе и прокричала, стараясь заглушить фонтан:

– Вы не видели мою собаку?

Я молча покачал головой.

Девочка достала большой мобильник, открыла в нем фото и показала мне.

– Вот! Это мой Чаки! Видите, у него пятно на голове? Это зеленка. Его машина сбила неделю назад. Он чуть не умер! Почти не ел ничего всю неделю… Но я его всё равно выносила к фонтану каждое утро. А сегодня я встала, а Чаки нет. Папа сказал, что он ушел гулять без меня. Я вышла, а его нет… Не видели?

Девочка снова протянула телефон с фото. Я взглянул. С экрана жалобно смотрел белый пес с зеленым пятном на раздробленной макушке. Я покачал головой. «Вряд ли уже кто увидит эту собаку», – подумалось. «Лучше бы папа честно сказал об этом девочке, а не морочил бы ребенку голову».

Настроение испортилось.

Когда Кира, наконец, спустилась, я вместо обычного поцелуя в щеку лишь буркнул: «Привет» и кивнул в сторону машины.

Машина у меня была большая, микроавтобус. Именно из-за неё я в это воскресное утро не валялся как все лениво в постели, а ехал черте куда. Собственно, и вчера отдохнуть не удалось. Днем позвонила Кира и взволнованным голосом попросила помочь. Её старшая сестра, живущая в другом городе, попала в аварию и сломала ногу и руку. Родных там нет, ухаживать некому, а из больницы выписывают. Надо срочно ехать и везти её сюда, где она будет жить вместе с Кирой, пока у неё не срастутся кости…

Это было ещё не всё. Надо было съездить к каким-то незнакомым людям и забрать у них специальную кровать для лежачих. Забрать, поставить в машину и как-то закрепить. Чтобы потом на ней везти сестру…

Кире я не мог отказать. В школе она бесконечно давала мне списывать, помогала готовиться к экзаменам и всячески опекала. Я подозревал, что она была в меня влюблена, но сам питал к ней чисто дружеские чувства. Которые даже годы спустя заставляли меня выполнять все её просьбы. Включая самые непростые…

Кровать мы забирали у женщины с усталыми глазами. Вокруг нас вертелся чумазый малыш, путаясь под ногами.

– А чья это была кровать? – зачем-то спросила Кира. Женщина не ответила, но малыш тут же прошепелявил: «Бабусина». На телевизоре стояла фотография, где малыша держала на руках немолодая, но очень красивая улыбчивая женщина в оранжевой шляпе с большими полями. Женщина была стройная и статная; похожая скорее на балерину Плисецкую, чем на «бабусю».

Кира проследила за моим взглядом и глаза её наполнились слезами. Никакой «бабуси» в квартире не наблюдалось, и вывод о её печальной судьбе напрашивался сам собой. Иначе, зачем продавать кровать?

Мы сели в машину и меня вдруг охватила какая-то злость. Ну почему? Почему в голову всегда первым делом приходят уродские мысли?! А может «бабуся» просто уехала! Да! Выздоровела, накопила денег, купила себе подержанную, но бодренькую иномарку и рванула в Ялту! Или в Пицунду! Да-да! Почему бы и нет? Почему мы всегда думаем о самом плохом?!

Мы выехали на трассу, и я прибавил скорости. Кира несколько раз зевнула и ушла спать в салон. Типа, чтобы «опробовать, хорошо ли я закрепил кровать». Ну-ну. Мало того, что лишила меня выходных, так ещё и одного за баранкой оставила!

Я злился и прибавлял скорости до тех пор, пока не увидел впереди пешехода. По обочине трассы брел мужчина, слегка шатаясь из стороны в сторону. Сбавив сколько мог, я постарался на тихом ходу проехать мимо. Ещё не хватало пьяного на трассе сбить!

Поравнявшись с мужчиной, я неожиданно поймал его взгляд и затормозил. Ошибки быть не могло – бородка, два шрама – это был старик с листовки «Пропал человек»!

Я припарковался на обочине и взглянул в салон – Кира спала, как сурок. Выйдя из машины, я направился к старику, который напряженно стоял там, где я поймал его взгляд.

– Иван Иванович? – скорее констатировал, чем спросил я.

Он молча кивнул и посмотрел на меня с немым вопросом.

– Вас родственники ищут, – пояснил я. – Объявления везде развесили… Вы в сторону юга идете?

Старик снова кивнул.

– Мы в Краснодар. Давайте подвезу вас. Пешком далеко не уйти.

Следующие сто километров мы ехали втроем. Я с молчаливым стариком впереди, спящая Кира – в салоне. Километров через пятьдесят мы неспешно разговорились.

– Куда путь держишь, отец? – как-то по-сказочному выспрашивал я.

– В юность, – на полном серьезе отвечал Иван Иванович.

– Как это? – недоумевал я. И сам же «переводил», – Туда, где молодые годы прошли?

Старик кивал.

– А что ж родных не предупредил? – не успокаивался я.

– Родные мои все в могилах давно, – отвечал старик. – Родственники есть, да родными их не назову. Чужие они. Все разговоры о деньгах, о ценах, о покупках-наследствах. С утра до ночи только об этом и говорят. Ушел молча, чтобы обузой не быть. В юность мне надо. Силенок не хватает себя прокормить. А вот доберусь до места – там, глядишь, и прибавится…

Непонятно говорил старик. Но вот странное дело – чем дальше мы уезжали на юг, тем сильнее он менялся. С каждым километром спина его как будто распрямлялась, морщины на лице разглаживались, складки вокруг глаз размягчались…

– Нельзя так с людьми, – нудил я, – если бы было все-равно, не искали бы, не расклеивали бы объявления. Эгоистично это – жить так, как вздумается, без обязательств.

– Эгоистично свои проблемы на других взваливать… А коли один как перст – сам строй свою судьбу, без оглядки на чужое мнение, – возражал старик.

Так мы доехали до Тимашевска.

– Ну, все, дальше мне не по пути с тобой, – сказал Иван Иванович.

Он легко выпрыгнул из машины, оставив у меня чувство, что это кто-то другой ковылял пару часов назад по шоссе. Махнув на прощанье, он бодро пошел вперед по развилке. Казалось, что пока мы ехали, Иван Иваныч скинул лет пятнадцать. Язык уже не поворачивался назвать его «старик».

Кира всё спала. Я достал сигарету и, задумчиво глядя ему вслед, закурил. «Один я как перст, или рядом те, на чье мнение стоит оглядываться?» – крутилась в голове дилемма.

Мимо промчался молочно-белый Пежо и свернул вдогонку уходящему от меня мужчине. Иван Иваныч повернулся на шум и взмахнул рукой. Пежо остановился. Мужчина нагнулся к окну пассажирского сиденья и что-то сказал водителю. Затем открыл дверь и сел впереди.

Я сфокусировал взгляд. За рулем машины сидела женщина в широкополой оранжевой шляпе. Я не видел её лица, но почему-то точно знал, что она немолода и потрясающе красива. Как Майя Плисецкая.

Когда я сделал последнюю затяжку, Пежо тронулось с места. Последнее, что я увидел перед тем, как машина исчезла за поворотом, была жизнерадостная собачья мордашка, выглядывающая в заднее стекло.

Белая мордашка с большим зеленым пятном на макушке.

Каждый вечер на лавочке у подъезда собирается тёплая компашка. Два мальчика и три девочки. Андрей, Наташка, Юлёк, Ленусик и Костик. Любимые развлечения у компашки – игра в колечко («колечко, колечко, выйди на крылечко»), семечки и, конечно, разговоры о будущем. Так приятно мечтать, когда тебе девять лет! Впереди вечность и не существует никаких ограничений.

Сегодня на лавочке сидят все, кроме Ленусика – мама загнала девочку поужинать.

– Я точно решил — буду спасателем на водах, – говорит Костик, – у меня будет белый катер и большой красный круг. И я буду жить на Чёрном море.

– А меня покатаешь? – интересуется Юлёк и не дождавшись ответа продолжает, – А я буду выращивать апельсины… У меня будет целый апельсиновый сад! И я буду каждый день апельсины есть. И ещё буду их маме посылками посылать.

***

Через семнадцать лет после этого вечера Костик будет в полушаге от своей мечты о белом катере… У него будет крутая тачка, новая квартира в центре, страстная подружка-танцовщица, небольшая квартирка в Ялте и даже целый чемоданчик баксов, зарытый в деревне, в палисаднике под окнами бабушкиной избы. А в машине у Костика будет две биты и ствол, на котором числится несколько трупов. В этой машине его и грохнут вместе с подружкой, когда они поедут отдохнуть к морю. Увы, редко кому из бандитов удаётся миновать смерти от пули… Косте, во всяком случае, не удалось.

***

– Сорок одна – ем одна! – кричит из подъезда Ленусик и выходит на улицу с огромной желтой грушей.

Андрей облизывает губы, глядя на то, как грушевый сок стекает у Ленусика по подбородку и капает на светлое платьице.

– А мне папа привезёт розовую жвачку из Индии, целый чемодан – говорит он гордо, покачивая короткими ножками, которые не достают до асфальта.

Андрей самый маленький во всей компании и его постоянно дразнят «коротышкой», «головастиком» и «козявкой». Он стойко сносит насмешки, но ему ужасно хочется поскорее вырасти и всем им показать, чего он стоит.

***

…Тридцать лет спустя у этого подъезда будет сидеть именно Андрей, всё так же не доставая ногами до асфальта. Только не потому, что он всё ещё маленький – у него больше нет ног. Мама вывозит его на улицу в инвалидной коляске, когда на улице темнеет – он не хочет, чтобы его разглядывали соседи и прохожие. Ещё в школе Андрей ушел головой в спорт, а потом выбрал службу отечеству и правопорядку в качестве главной цели своей жизни. Однажды он уехал в очередную «горячую командировку». Дома оставались ждать мать и молодая жена. А когда вернулся без ног, осталась только мать…

***

– Давайте играть в города, – предлагает Юлёк и тут же выпаливает с восторгом: – Москва!

В Москве живёт старшая Юлина сестра и мама иногда ездит к ней в гости. А когда возвращается, всегда привозит колбасу, колу, фанту и любимые Юлькины апельсины.

***

Через двадцать лет Юлька будет жить в Германии. На первый взгляд сытой и счастливой жизнью, в своём доме, с мужем и двумя детьми. По ночам она будет плакать, тоскуя о родном городишке, о русской речи и картошке с селедкой. Её дети почти не говорят по-русски, муж совсем не знает, что такое нежность и забота, а большой дом требует слишком много времени и сил. С утра до ночи Юля пылесосит ковры, моет бассейн во дворе, готовит еду, гладит одежду, возится с детьми. На все уговоры завести домработницу состоятельный муж отвечает, что слишком ценит «прайвеси» их дома и не хочет разрушать уют присутствием чужих людей… И Юля ежедневно ишачит на домашней каторге и почти не вспоминает беззаботное детство и его мечты.

***

На улице темнеет, в окнах домов загораются лампы, люстры и торшеры. Дети, сидящие на лавочке, играют в города и болтают о всякой чепухе. Наташка молчит. У неё в кармане лежат две барбариски и она думает, съесть их потом или сейчас. И если есть сейчас, то угостить ли Костика, который ей нравится, или Юльку, с которой они давно дружат и с первого класса сидят за одной партой.

– Костя, домой! – кричит с балкона Костина мама, и Наташина дилемма решается сама собой…

***

Тридцать три года спустя Наташка будет директором серьёзной московской фирмы по продаже кондиционеров. В её голове уместятся гигабайты информации кондиционерах, их видах, режимах работы, ценовых категориях и производителях. Она научится различать степень крутости клиента по одному только «алло», сказанному им в трубку. У неё будет собственная двушка на Беговой и новый «БВМ», куча гламурных подружек и приятелей-однодневок. У неё будет всё. Не будет только семьи, любви, детей. Счастья и покоя в душе не будет. Но разве это главное в жизни?

***

Ленусик доела грушу и вытерла мокрые пальцы прямо о платье. Красивое розовое платье с рюшами, которое ей подарила крёстная. Когда она станет взрослой, это платье будет напоминать ей счастливые денёчки детства, когда были живы отец и мать, когда её все любили и баловали…

Увы, детство закончится слишком быстро. Через пятнадцать лет Лена станет сиротой и совсем некому будет о ней позаботиться. А впрочем… Через какое-то время «добрые люди» найдутся. Сначала угодливо нальют стакан. Потом помогут «выгодно» продать квартиру. Потом дадут попробовать наркотики… И ещё через шесть лет всё, что останется от Лены – это деревянный крест без таблички над неухоженным могильным холмиком…

***

Сегодня всё это далеко. Где-то там, в туманном и далёком будущем. И, проводив домой Костика, четверо детей сидят на лавочке у подъезда и пытаются разглядеть в темнеющем небе едва заметные звезды. Впереди ещё три тысячи счастливых дней детства.

Мы родились в советскую эпоху и жили одинаково: играли в казаки-разбойники и в фантики, собирали марки и носили пионерские галстуки. Быть богатым было не то что не принято, а практически невозможно. Советская уравниловка мало кому давала шансы, а на удачливых жуликов охотился ОБХСС, а с 90-х – ОБЭП.

И вдруг, совершенно случайно на днях я узнал о том, что отец моего друга детства Толика был самым настоящим миллионером.

Сколько Толик себя помнил, отец был одержим идеей разбогатеть. В конце 80-х дела его пошли в гору – батёк устроился на мясокомбинат заготовителем скота и не прогадал. Ездил с помощником по селам и деревням и сбивал цену на коров и свиней, на вольных травках взращённых, собственными ручками вскормленных. Сначала осторожно, потом всё смелее и наглее обводил вокруг пальца хозяев закупаемого скота, и из каждой поездки привозил пачки денег, которые сразу обменивал на доллары и припрятывал. В семейный котел попадали крохи, практически весь навар шёл в «кубышку».

Однажды Толик услышал, как подвыпивший отец рассказывает за ужином матери про свой «тяжелый день». Мол, встретил в поездке женщину в деревне, которая проклятье на него напустила. И теперь не по себе ему.

А было так. Полгода назад решила эта женщина продать корову – «кормилицу», как она говорила. А всё потому, что муж у неё заболел сильно и срочно деньги на лечение были нужны. А батёк ей сильно цену сбил из-за родимого пятна на ноге у коровы. Мол, пятно слишком похоже на опухоль, если на мясокомбинате забракуют, то ему придется свои «докладывать». Прикормленный ветеринар опасения подтвердил – покивал с умным видом, назвал пару непонятных терминов и сказал, что точные анализы будут стоить «как пол-коровы».

В общем, сбили цену вдвое. Женщина поплакала, поумоляла, но всё же согласилась – других вариантов не было. Очень уж «живые деньги» нужны были.

И вот, прошло почти полгода и батёк снова поехал в ту деревню. Осматривая скот, который привели на продажу, он вдруг поймал чей-то жгучий взгляд. Поднял глаза и увидел ту женщину. Она стояла в сторонке, на голове у неё была чёрная косынка.

Отец Толика всё понял, быстренько свернул торговлю и собрался уезжать. Однако, когда он садился в машину, женщина почему-то оказалась около него.

– Что ж ты, ирод, глаза то отводишь? – сказала она спокойно. – Два месяца как я вдова. Мужу то операция нужна была, и направление в Москву дали. А поехать уже и не на что было к тому дню. Как раз той суммы и не хватило, что ты у меня выторговал. В пол-коровы жизнь моего мужа оказалась…

Из глаз женщины полились слёзы, но голос её не дрогнул.

– Дамочка, ну что вы со своими претензиями, – отмахнулся батёк. – Корова больная была, нет бы спасибо сказали, что я вообще её взял.

– Не бреши! Здоровая была моя Малинка! Мне и ветеринар потом сознался во всём. Будь ты проклят, барыга! Чтоб ты рублем этим лишним удавился!

Женщина плюнула Толькиному отцу на ботинок и ушла. А он приехал домой, выпил чекушку, излил душу жене по пьяни, да и забыл про этот случай, как и не было.

Толик после школы устроился на этот же мясокомбинат грузчиком, и все деньги тратил на девчонку, которую любил с 8 класса. Отец вечно пропадал в командировках, а когда бывал дома – лежал на своей кровати и мысленно подсчитывал сбережения.

В девятнадцать Толика в армию забрали, в зенитные войска. Мать рыдала и уговаривала батю «выкупить у Родины» единственного сыночка, но тот, насупив брови, твердил: «пусть служит, мужиком настоящим станет». Все так и получилось. Толик стал «мужиком» – только не в армии, а на зоне. Там так простаков называют, которые в МЛС по глупости оказались. Ну то есть не профи, а случайные пассажиры.

В тюрьму Толик попал сразу, как с армии вернулся. Девчонка его не дождалась, с кавказцем связалась. Пошел выяснять отношения, выпил, да и убил нечаянно соперника в пьяной драке. Глупо, конечно, но бывает. Пару раз к нему на свидания приходила мать. Жаловалась, что батя не даёт денег, чтобы «откупить» сынка. Толику дали на полную катушку.

Отец на суд не пришел. Мать плакала, обещала, что найдет батину заначку, в которой уже не меньше десяти тысяч «зеленых», и подмажет «где надо», чтобы дело пересмотрели. А было это в 1994 году, когда за один доллар по две тысячи рублей давали. Получается, у отца 20 миллионов в загашнике было, когда сына посадили.

Толик поверил, написал апелляцию, но ему отказали. «Не нашла мать заначку», подумал он тогда с каким-то горьким безразличием и доверился судьбе. Какое-то время обживался в ИК, потом надеялся, что отец смягчится и распечатает-таки свою кубышку ради единственного сына. Тем более, что мать его постоянно пилила по этому поводу. Но в ответ слышала одно: «сам виноват», да «посидит – умнее станет».

А в один жуткий день все надежды рухнули – умер батя, прямо накануне 1995 года.

А случилось всё так. Сбережения свои долларовые батя в матрас прятал. Пачку за пачкой, ряд за рядом заполнял матрас американской валютой, выкрученной при обсчёте сельского населения. Матери и невдомек было, где искать. Год за годом собирал своё состояние отец, отвечая на все её денежные просьбы отказом. А под новый год решил пересчитать своё богатство, распорол матрас, а вместо долларов из него бумажная труха посыпалась – крысы все деньги съели. Только последняя пачка и осталась – пять бумажек по сто долларов.

Тут ему почему-то вспомнилась деревенская женщина в черной косынке. Как на ботинок ему плюнула да прокляла за жадность. Схватился мужчина за сердце и сполз на пол… Там его Толькина мать и нашла – на полу у кровати, рядом с распоротым матрасом и трухой.

На эти пятьсот долларов и похоронила.

Сейчас так уже почти никто не говорит. А когда я был маленький, я часто слышал это от мамы. «Ну-ка беги к бабуле, – говорила она весело, когда мы на лето приезжали в деревню – давай-давай, аллюром три креста!» И я бежал со всех ног, часто босиком, реже в сандалиях. Бежал, задыхаясь; почти всегда падая, и сбивая колени в кровь.

Именно так, в моем детском представлении выглядел «аллюр три креста».

Сейчас в этой деревне совсем никого не осталось. Только покосившиеся домишки, вросшие в землю, да заброшенные фруктовые сады. История обычная. Молодняк, подрастая, мотыльками летел к сияющим огнями городам. Старики гнулись к земле и потихоньку уходили в неё.

И все-таки был у этой деревни шанс, был! Да только загубил его этот самый аллюр…

А дело было так.

Когда-то давно жила в деревне писаная красавица. Отец у нее с войны не вернулся, а мать была простой женщиной, всю жизнь проработавшей на ферме дояркой. Закончила девочка школу, на фельдшерицу в райцентре выучилась, да вернулась в деревню вопреки всем законам урбанизации.

В деревне мама жила, болела очень. И не захотела её красавица без присмотра оставлять. Купила велосипед и ездила на нем в соседнее большое село, где работала в медпункте.

С какими только болячками к ней не шли! Всем помогала – кому неотложной помощью, кому добрым словом. Уважали девушку в округе. А она всё медицинские учебники читала – мечтала на врача выучиться. Да только не суждено ей было.

И вот привезли к ней однажды местного шофера с торчащей из лодыжки костью. Случилось все в уборочную. Жаркая это пора у сельчан. И уж больно от погоды зависимая. Иногда, бывает, пора зерно молотить, а прогнозы дожди сулят. И что делать? Тут, конечно, от председателя многое зависит. Номинальный только лозунгами и ограничится, да потом отчеты об убытках начальству настрочит. А рачительный все силы на уборку бросит, денег работягам не пожалеет, чтобы круглосуточно работали. Август и сентябрь – они ж крестьянина потом весь год кормят.

В местном колхозе был как раз такой. Захотел уборочную за две недели завершить. Колхозники работали на износ, случалось по две-три смены подряд. Обещал ведь как на Севере заплатить! Вот и шофер этот вкалывал и день, и ночь, зерно на элеватор возил. Мечтал на море на Черное съездить… Загрузил полный грузовик зерна на поле и поехал. Не успел до асфальта доехать – налетел ветер ураганный, тучи черные натащил. Полез парень на крышу грузовика, чтобы зерно брезентом накрыть, да сбросило его порывом ветра. Если б отдохнувший был, может и удержался бы. А после четырнадцати часов работы не смог…

Красавица-фельдшерица обработала рану, наложила шину, вколола парню обезболивающее и стала названивать председателю, чтобы машину дал – в больницу пострадавшего отвезти. Председатель струхнул – травма то у парня на рабочем месте произошла, да ещё и во время неурочное. Дал, в общем, машину.

И поехала прекрасная фельдшерица в райцентр вместе с пациентом своим. Оформила его как положено, упросила врача, чтоб на особый контроль паренька деревенского взял… А врач, осмотрев рану, сказал тому: «Скажи спасибо своей фельдшерице. Если б она хоть что-то сделала не так – без ноги бы ты, парень, остался…»

А «фельдшерица» сама на следующий день с гостинцами пожаловала. Так началась их история любви. Которая через год привела к свадьбе, а через два – к рождению крепышей-двойняшек.

Счастливая история одного несчастья. Наверное, можно было бы сказать и так, если бы история на этом заканчивалась. Однако, не все так просто в нашем странном мире, называемом жизнью.

Фельдшерица после рождения сыновей расцвела, превратившись из тоненькой красивой девушки в сногсшибательную аппетитную селянку, на манер Аксиньи из «Тихого Дона». А красота, она ведь, как известно, страшная сила. Такая страшная, что способна разрушить любое счастье, любое благополучие…

Увидел как-то молодую фельдшерицу один местный цыган. На беду увидел… Приехал он откуда-то из Молдавии к родственникам, которые при местном колхозе виноградник держали, да так и осел. Красивый был, чертяка, дерзкий. Все местные девчонки на него заглядывались. А он вдруг на медичку замужнюю запал.

Детям её только по четыре года исполнилось. И вдруг повторилась история – почти как с её мужем. Угнал этот цыган коня у председателя. Тот ценителем был, выписывал жеребцов с лучших конезаводов. Как раз новая партия пришла. Со всех окрестных деревень приходили посмотреть на новых лошадок. Эх, хороши они были – молодые, горячие! А конь этот лучше всех был – черный, с бархатной кожей, с тонкими ногами…

В общем, не утерпел молодой цыган, залез ночью на колхозную конюшню и угнал красавца. Да только далеко на нем не ускакал. Горяч был цыган, да конь горячее оказался. Сбросил седока и ускакал. А тот до самого рассвета по полю со сломанной ногой полз…

Когда за фельдшерицей приехали, она только руками всплеснула. Собрала чемоданчик «первой помощи» и поехала с цыганской родней «раненого» спасать…

– В больницу Вам надо, – сказала она строго, накладывая шину, – иначе может быть заражение крови. Перелом у Вас открытый и кость раздроблена…

– Не поеду в больницу, – горячился неудачливый наездник, – нельзя мне.

– Хромым на всю жизнь можете остаться, – предупредила фельдшерица.

– Ну и пусть, – упрямился черноглазый, – лишь бы нога осталась. Помоги, красавица, ничего для тебя не пожалею…

«Не пожалеем», – молча кивала цыганская родня.

Фельдшерица сделала все что могла.

Но уходя, всё-таки покачала головой и повторила:

– Обязательно в больницу! Надо гипс наложить, иначе проблемы будут…

Пошел цыган в больницу или нет – история умалчивает. Но ровно через три месяца он появился в дверях её медкабинета с букетом в руках. На своих ногах, не хромой, не с костылём. И правда что ли на них всё как на собаках заживает?…

– Милая, пришел спасибо тебе сказать, – отчеканил он, положив букет на стол.

– Руки у тебя золотые!

И вдруг бухнулся на колени и давай эти руки ей целовать.

Оторопела медичка, но тут же опомнилась и руки у него вырвала.

– Встаньте, это мой долг, как медработника. Я рада, что у вас все хорошо. Пожалуйста, не надо никакой благодарности. У меня прием, люди ждут. До свидания.

Цыган ушел. Но только для того, чтобы на следующий день вернуться снова…

Так и повелось. Каждый вечер он караулил медичку после работы – всё норовил проводить до дома. Подбрасывал букеты в окно медпункта. Пару раз что-то гортанно пел за окном медпункта под гитару. То и дело подсылал цыганят со всевозможными подарками.

Целый месяц преследовал её то так, то сяк, склоняя к любви запретной.

Запала красавица-фельдшерица в упрямую цыганскую душу, каленым железом не выжечь. А у ней только муж да сыночки в сердце были, не до любвей шальных.

Тем временем пошел слух по деревне. Нехороший такой слух, как это водится в глубинке. Присочинили досужие сплетницы и что было, и чего не было. Дошли отголоски этих слухов и до мужа. В жене своей он, слава Богу, не сомневался, а вот цыгана при случае на разговор вызвал. И потребовал, чтобы отстал от жены его ухажер бесстыжий.

Так разгорячились два молодца в беседе, что до мордобаоя дошло, на радость сплетникам. Вот только не договорились ни до чего. Цыган только кровь с лица обтер, да глазами сверкнул. Но так и не пообещал ничего.

А на следующий день опять пришел в медпункт.

Закрыл за собой дверь, подошел к испуганной фельдшерице и давай ей в любви объясняться.

«Уедем, – говорит, – давай с тобой, в Молдавию! Всю жизнь на руках тебя носить буду, никогда злого слова не скажу, будешь любимой моей до конца жизни. Все что хочешь для тебя сделаю! Никогда не откажу ни в чем, королевой будешь, пока смерть не разлучит»… И всё такое, в таком духе.

И, не переставая говорить, достает он из-за пазухи колье золотое с большими камнями красными. Хватает оторопевшую медичку за руку и прямо в ладонь ей колье это вкладывает.

Отдернула женщина руку, как будто он ей сковородку раскаленную туда положил, и крикнула:

– Уходи! Всю душу ты мне вымотал! У меня муж, дети! Не нужен ты мне, не люблю я тебя!

А он снова за свое.

– Хотя бы колье примерь! Посмотри какое красивое! Старинное! Специально для тебя из Молдавии привез! Дорогая это вещь, к лицу тебе будет. Примерь только…

И так скороговоркой монотонно приговаривает, а сам колье это на шею ей надеть норовит.

На какую-то секунду замешкалась она, как под гипнозом. И чуть не дала надеть на себя колье это краснокаменное. Но едва коснулось оно кожи белой – её как будто током ударило.

Что-то недоброе было и в колье этом, и в черном блеске цыганских глаз.

Вскочила со стула женщина, выхватила украшение у цыгана и бросила ему прямо в лицо.

– Убирайся! Вон отсюда! Аллюром три креста! Чтоб я не видела тебя больше! Уходи, проклятый!

Взглянул на неё цыган молча. Поднял подарок свой с пола. И ответил, растягивая слова:

– Проклятый? Ну что же… Будет тебе… три креста. Вспомнишь ещё этот день. Тэ скарИн ман дэВэл!

Хлопнул цыган дверью и исчез.

Насовсем исчез из тех краёв. Поговорили ещё люди, позлословили, посмаковали несуществующий «роман» фельдшерицы с цыганом, да и позабыли. А она вздохнула с облегчением. Да и муж её тоже.

Хоть и уверен был в жене, а нечистый сомнения нашёптывал…

Прошло три года. История подзабылась за суетой и делами. И вдруг случилось несчастье. Ехал шофер за женой своей в медпункт, чтобы забрать после работы, да вдруг машина заглохла. Прямо на перекрестке. Ни с того ни с сего. А тут откуда ни возьмись на пригорке появился КРаЗ, груженый щебенкой. Увидел ГАЗ-51 на перекрестке и давай сигналить, а тот ни с места. Водитель КРаЗа уж и кричал, и выруливал, и на тормоз жал со всей силы, да только бестолку всё. Раздавила многотонная махина мелкий ГАЗ, как картонную игрушку…

…Похоронив мужа, фельдшерица затосковала. Стала худеть, бледнеть, дурнеть… Одна только радость осталась у нее – сыночки любимые. Да мать-старушка, которая во внуках души не чаяла.

Надо было готовить пацанов к школе, только это и спасало. Ушла она с головой в книжки и прописи, в чистописание и арифметику. Подработки стала брать – ходила по домам, уколы и капельницы людям ставила, массаж лечебный делала. Чтобы только одеть и обуть мальчишек поприличней; чтобы не хуже других были.

Мальчишки не подвели – учились с интересом, взахлеб. Ну и шалили, конечно. И практически сразу стало ясно, что у одного склонность к наукам, а у другого – к активным занятиям. Первый мог часами сидеть над прописями, второму надо было бегать, носиться, гонять, поднимать весь дом на уши…

Наблюдала за ними мать и радовалась. А у бабушки – так и вовсе вторая молодость наступила. А как иначе, если с маленькими все время возишься? Тут уж не до хворей.

Так прошло ещё три года.

Три года до следующей беды.

Зимой дело было. Пошла мать фельдшерицы в гости к подруге своей – на другой конец деревни. Та жила одна. Дети давно выросли, да далеко уехали. Болела старушка сильно, а проведать было некому.

Ушла мать – да и не вернулась. Совсем поздно опомнилась фельдшерица, что ночь на дворе, а матери всё нет. Опомнилась, да побежала на другой конец деревни. Телефонов ведь не было тогда. Не успела открыть дверь в избу, как из неё дым серый повалил. Распахнула она двери настежь, обернула лицо платком и зашла внутрь. Нашла старух, за столом сидящих, выволокла одну за другой на улицу, на снег. Да только мертвые они уже были. Печка старая была, растопила гостья её чуть сильнее, дым потихоньку в избу то и пошел. Да так, что ни одна, ни другая не заметили сразу. Так и угорели…

Вторая могилка у семьи на кладбище появилась.

Тяжело стало фельдшерице одной с двумя мальчишками справляться. Но против судьбы не попрешь. Да и самостоятельные они были, не чета городским неженкам. По хозяйству помогали, мать пятерками-четверками радовали. Один учился охотно, другой из-под палки. Так и росли, ботаником и непоседой.

Мать в них души не чаяла и только и думала, как образование детям получше дать, да в жизни помочь. Появлялись у неё время от времени ухажеры разные, но всем она от ворот поворот давала. Не до шашней было. Да и мужа забыть не могла…

Так прошло ещё три года. Приближался день рождения близнецов. Им исполнялось 13 лет. Мальчишки вытянулись, глазастые стали, кучерявые. Смотрела на них фельдшерица и в каждом видела мужа погибшего. Думала долго, что подарить им, да все в голову ничего не шло. Мальчишки просили мотороллер или мопед, но в то время и то и другое было слишком дорого. Тем более для вдовы. За полгода начала она откладывать пенсию, которую получала на сирот, но все-равно этого было недостаточно. Поехав в город на выходные, она зашла в большой спортивный магазин, где поняла, что собранных денег ей едва хватает на велосипед…

Председатель, за годы изучивший её решительный характер, дал машину, ни слова не говоря. И ровно через неделю новенький «Рамбинас» уже поблескивал во дворе их дома.

Близнецы были в восторге и вырывали велик друг у друга из рук. Со всей деревни набежала детвора, наполнив двор звонким гомоном. Счастливая мама наблюдала за ними с террасы и не могла нарадоваться.

А три дня случилась беда.

Самый неугомонный из близнецов поспорил со школьными приятелями. О том, что проскочит на своем «Рамбинасе» через перекресток перед едущими машинами.

Ни увещевания брата, ни то, что на этом перекрестке погиб его отец, его не остановило. Кто и зачем затеял этот спор, неизвестно, однако то, что идея рисковая, было ясно с самого начала.

У мальчишки выпрыгивало сердце, когда на пригорке показался большой грузовик. Он уже был наготове. Двое пацанов приподняли заднюю часть его велика за сиденье, и он начал накручивать педали. Счет шел на секунды. Когда спиц в колесе не стало видно, он скомандовал: «Отпускай!» Мальчишки бросили «Рамбинас», и он выскочил на проезжую часть.

Грузовик был уже совсем близко. То ли от волнения, то ли от изьбытка адреналина, близнец слишком резко потянул на себя руль, и велик встал «на дыбы» – переднее колесо оторвалось от асфальта, и он оказался посередине дороги на одном заднем колесе. Инерция движения толкнула его вперед, и он почти проскочил дорогу перед мордой несущегося на него и отчаянно сигналящего КАМАЗа.

Почти.

Почти проскочил.

Что случилось в последний миг, не понял никто. То ли из-за шероховатости дороги, то ли под весом мальчика, но летящий на заднем колесе велосипед стал заваливаться назад. КАМАЗ задел его углом кабины и этого оказалось достаточно, чтобы превратить рисковую выходку в трагедию.

Мальчику не хватило лишь доли секунды, чтобы оказаться на другой стороне дороги….

…Ей казалось, она сойдет с ума.

Хоронить подростка пришла вся деревня. Люди были потрясены произошедшим и боялись поднять глаза на убитую горем мать. Она была явно не в себе. Когда на свежей могилке поставили деревянный крест, её пронзило словно током.

Она вдруг вспомнила черные цыганские глаза и брошенные в сердцах слова: «Будет тебе три креста!»

– Это все он! Он! Сволочь! Цыган проклятый! За что? За что? Будь ты проклят!… – она билась в истерике и кричала так, что у людей кровь стыла в жилах.

Какие-то женщины, видимо коллеги, обнимали её, пытаясь успокоить. Оставшийся один близнец угрюмо смотрел в землю…

Я тогда был совсем крохой. И историю эту услышал много позже, в один из своих приездов «на лето в деревню».

Уже тогда там было всего семь или восемь заселенных дворов – остальные были заколочены досками и брошены. Первой из деревни уехала фельдшерица с сыном. Уехала неизвестно куда, оставив и фельдшерский пост и родительский дом. За ней потянулись и другие. Кого-то прельстил город, кого-то взяли к себе выросшие дети. Оставшись без медицинской помощи – а к ней бегала вся деревня, кто давление измерить, кто за таблеткой анальгина – старики уже не так крепко держались за старые углы…

В детстве я считал эту историю выдумкой. Страшилкой, деревенской легендой из серии тех, что охотно рассказывают приезжим в любом отдаленном от цивилизации уголке.

Этим летом мне довелось снова побывать в тех краях. Деревня опустела совсем. Ни в одном окне не горит по вечерам свет, ни в одном дворе не квохчут куры, не звучат голоса, не смеются дети…

Зайдя на кладбище проведать родных, я вдруг наткнулся на три серых деревянных крестах. Из надписей было ясно, что здесь похоронены отец, сын и бабушка. На могилках лежали подвявшие свежие цветы.

История из детства вдруг вспомнилась живо и в красках. Так живо, что я не удержался и тайком перекрестился, пожелав этим троим Царства небесного. А оставшимся в живых – чтобы их «аллюр три креста» навсегда остался в прошлом.

Тамара готовилась встречать Новый год одна восьмой раз. Как и в предыдущие семь новогодий она собиралась накрыть стол на двоих: поставить два бокала, положить две вилки, два ножичка, две тарелки. На столе будут: бутылка дорогого шампанского, хрустальная салатница с оливье, пирожки с печенью и …кубинская сигара на керамической пепельнице.

За семь лет ритуал отточился до секунды: после боя курантов она откроет шампанское и разольет по бокалам, сделает несколько глотков, потом неспешно раскурит сигару и оставит её тлеть до рассвета. Муж Тамары не курил, но раз в год баловал себя изысканной сигарой. Когда он умер, она не захотела ничего менять. Ей казалось, так он как будто бы всё ещё с ней…

Виктор был военным. Они встретились совсем юными, когда она еще и года не отработала на заводе елочных игрушек, а он приехал молоденьким лейтенантиком на учения, которые проходили у соседней деревни. Дискотеки в местном клубе были отдушиной для местной молодежи. Виктор оказывал знаки внимания сразу нескольким девушкам. И тогда Тамара решилась на авантюру. Написала на двух новогодних шариках «Витя+Тома» – один положила в упаковку с готовыми шарами, а второй подарила Виктору, тайком вынеся его с завода…

Виктор знак внимания оценил – и эта игрушка украшала их домашнюю ёлку все последующие тридцать шесть лет… Из них семь лет – уже без Виктора. Когда он не вернулся из Африки, куда его призвала служба, Тамара загоревала… Не сказать, что жизнь их была раем, но то ли постоянные командировки мужа в горячие точки сделали свое дело, то ли была меж ними настоящая любовь – но отношения у них были пронизаны нежностью, даже когда выросли и разлетелись из семейного гнезда две их дочери…

Тамара наряжала елку и думала о Викторе. «Хоть бы знак какой подал, слышишь ли ты мои мысли, мои молитвы… Как же я скучаю по тебе, Витя», – подумала она и в этот момент в дверь позвонили.

На пороге стоял седой мужчина примерно её лет.

– Тамара Андреевна? – спросил он, явно волнуясь. И после её молчаливого кивка добавил: – Меня зовут Виктор. Я из Москвы сегодня приехал. Мне Ваш адрес на заводе игрушек дали… Вы позволите войти?

С растущим волнением Тамара впустила неожиданного гостя. Поставила чайник, выставила на стол дежурное печенье и с удивлением услышала его историю.

Виктор овдовел полгода назад – его жену сбила машина на дороге, водитель скрылся. Когда первый шок от потери любимой женщины чуть поутих, он решил разобрать её вещи. Одежду и косметику раздал на помин подругам и знакомым, какие-то вещи отнес в церковь… Душа болела нестерпимо – он был влюблен в свою жену со школьных лет, а она разглядела его гораздо позже. И вот как это случилось.

– Новый год был её любимым праздником, – раскрасневшись рассказывал Виктор, – Наш класс всегда был дружным и мы иногда встречались уже закончив школу. Прошло лет пять после выпускного и кто-то предложил отметить вместе новый год. Моя любимая тогда уже успела выйти замуж и развестись… и я шел на этот праздник с особыми надеждами. Собирались дома у одного из парней. Кто-то принес вино, кто-то закуску. Тома пришла с пакетом блинчиков и коробкой елочных игрушек. Сказала, что обожает наряжать ёлку и купила шары по дороге, чтобы внести от себя частичку в волшебство этого вечера… И вот, когда она открыла коробку, это волшебство случилось! На одном из шаров было написано «Витя+Тома».

Тамара ахнула и присела на стул. Виктор пристально посмотрел на неё и продолжил свой рассказ.

– Ребята все сбежались посмотреть на этот шар. Начались шутки-прибаутки, все говорили Томе, что это ей знак от деда Мороза, что второго такого шанса не будет… Все же знали, что я её люблю чуть ли не с пятого класса. А когда мы выпили шампанского за новый 1982 год, все вдруг начали кричать «Горько!» и мы с Томой впервые поцеловались… Потом я пригласил её на концерт «Машины времени», которая тогда была безумно популярна и после концерта она осталась у меня насовсем…

Тамара помнила 1982й – их первый с Виктором совместный год и год первого испытания на прочность… Виктора тогда отправили в Польшу и она обмирала от каждого звонка в дверь. Он вернулся через несколько месяцев, повзрослевший и молчаливый… Тамара украдкой взглянула на своего гостя – он был совсем не похож на её Витю. Интеллигентный, мягкий, застенчивый. И в то же время как будто бы давно знакомый.

– Когда Томочки не стало, я раздал все ее вещи… Было слишком больно смотреть на них. А позавчера решил нарядить ёлку… и нашел ту игрушку… Тома часто говорила, что если бы не этот шарик, она бы на меня даже не взглянула.

Виктор достал из портфеля красный шарик, на котором Тамариной рукой 36 лет назад было выведено «Витя+Тома». На глаза у неё навернулись слезы…

– Пойдемте, я Вам кое-что покажу, – сказала она и повлекла Виктора в зал, где на маленькой искусственной ёлке висел точно такой же шарик.

От удивления мужчина онемел и только часто дышал, переводя взгляд с елки на Тамару и обратно.

– Как вы меня нашли? – спросила она, чтобы заполнить чем-то тишину.

– Я знал, где была сделана игрушка, потому что в тот наш новый год выучил этикетку на коробке наизусть. Всё думал, куплю ящик шампанского и поеду туда проставляться после свадьбы… А потом как-то забылось это всё… А сегодня вот приехал на вашу фабрику, показал игрушку и спросил, какой мастер её разрисовывал… Пришлось немного поуговаривать ваших коллег, но потом они сжалились и дали ваш адрес… Расскажите, пожалуйста, почему вы это написали…

Настал Тамарин черед рассказывать. Она говорила и не могла остановиться. Советская юность, годы перестройки, лихие девяностые – всё у них было общее, и от разговоров в груди разливалось какое-то мягкое обволакивающее тепло. Они говорили и говорили – говорили до тех пор, пока на Тамариных винтажных ходиках стрелки не показали два часа ночи…

…Этот новый год Тамара встречала уже не одна…

Так говорила моя бабушка, да я не вдумывался, пока сам первый раз не женился. А как женился, так и понял – права она была, ох права!

Было у моей мамы три брата: Василий, Иван и Николай. Красавцы были – рослые, видные. Со всей деревни девчата заглядывалась. Да что с деревни – с райцентра! Старшему Василию даже учителка из города глазки строила. Только Василий не замечал – влюблен был по уши в Анютку, в первую красавицу деревенскую.

Анюта была девушка с характером и мечтала о жизни в большом городе. Чтоб чулочки носить, волосы на бигуди закручивать, да в машинах ездить, а не по деревенской грязи в сапогах резиновых на ферму чуть свет бегать, как её мать и тетки. Где тут было работяге Василию ловить удачу? А он сох по ней, как околдованный.

Иван был весельчак и балагур, каждый вечер играл на гармошке на выгоне у колодца и вокруг него всегда вилась стайка девчат. Каждую из них он перецеловал, всех облапал невзначай, а вот одну-единственную, чтобы и по душе и по сердцу пришлась, всё никак не мог выбрать.

Василий и Иван уже в армии отслужили. А младший Коля только школу заканчивал. На девчонок он не смотрел – бредил морем. Так и говорил всем: «В мореходку буду поступать, не обессудьте». И ни ругань отца, ни материны слезы не действовали – бубнил своё как заведенный.

Мама моя тогда совсем маленькой была. От неё то и узнал я про молодость дядьев своих. Мне они запомнились совсем другими, ведь я застал их уже пожилыми дядьками.

И вот как сложились их судьбы.

Балагур Иван был женат на Марии. Только плохо жили эти Иван-да-Марья. Он с чужими тетками путался, пил напропалую, зарплату прогуливал. А она пилила его день и ночь, упрекала за жизнь загубленную. Тяжко было у них в доме, душно.

А поженились они так. Приехала 17-летняя Маша к бабушке в деревню на лето, да и «нагуляла» летними жаркими ночами ребеночка от Ивана, которому деревенские подружки наскучили. Родители её как узнали – сразу бросились к моим деду с бабкой за справедливостью. В итоге женили Ивана на Марье без любви и против воли… Настоящую любовь свою он встретил уже женатым, где-то в начале 70-х. Времена были суровые, а развод – страшнейшим позором. Потому и встречался Иван со своей любушкой по тихому в случайных местах, втайне от супружницы.

А потом родила она. Жена как узнала – заявление в партком отнесла. Скандалище был страшный! В тот день дядя Ваня впервые тетю Машу с кулаками своими познакомил. Любовница его с малышом от позора в другой город сбежала, а он ударился во все тяжкие. Помню, в последний год своей жизни дядя Ваня каждый день выпивал по бутылке водки. За пару дней до «полтинника» он умер от цирроза, и вместо юбилея ему поминки справляли…

Дядя Вася был женат на Анне. Да-да, на той самой, по которой в юности сох. Ох, и помыкала она им! Вместо личного шофера был у нее, вместо лакея. По театрам возил, по совещаниям, по ресторанам. Смиренно ждал в машине, пока жена с важными людьми выгуливалась. Она в облсовете отдельчик какой-то возглавляла, начальницей была. Всегда нарядная, веселая, всегда пахла вкусно. Любил я тетку Анку свою за гостинцы, да за женский шарм и весёлость. Вот только всё это парадная сторона была. Дома она чморила бедного Васю и ставила ему в пример каких-то мужиков, которые доставали своим женам дефицитные сапоги, да ковры импортные, и по сравнению с которым он был «ничтожеством» и «пустым местом». Деток они не нажили. Умер дядя Вася в 53 года прямо за рулем своей «Волги», ожидая жену с юбилейного банкета большого начальника. Сердце остановилось. Царство ему небесное…

Повезло только младшему Николаю. После мореходки попал он на торговый корабль, который по экзотическим странам товары развозил. Положила на него глаз повариха с того корабля, да немного не рассчитала – влюбился он в сестру её младшую, в Оленьку. Тихая, мечтательная девушка оказалась верной и заботливой женой. Ждала, поддерживала уют в гнездышке, двух деток родила. А когда привез он неизвестную русской науке лихорадку из очередного рейса и все врачи умыли руки, сказав: «Готовьтесь к худшему, долго не протянет» – сутками от него не отходила. Молитвами, любовью да заботой своей вытащила с того света.

Тетя Оля дожила до 77 лет. Прожила бы и дольше, да собираясь домой с дачи, увидела автобус свой и побежала к нему через дорогу, не заметив мчащейся навстречу машины. Так и осталась там на дороге, среди раздавленной смородины и клубники… Лишь полгода побыл дядя Коля вдовцом. Не смог один – ушел за своей Оленькой. А было ему 82 года.

Вот и не верь после этого бабушкам…

Ничего не боятся дураки, святые или люди на грани жизни и смерти. У остальных смертных страхов и фобий – как головастиков в луже. Психологи/психиатры, философы и верующие по-разному объясняют истоки страхов. У кого-то всё «из детства», у кого-то из либидо или «бессознательного», а у кого-то и вообще всем миром правит Страх Божий. С последними точно не могу согласиться, ведь Бог есть любовь, а там, где любовь – страху нет места.

Что же такое страх? Откуда у него ноги растут? Почему он рулит нами, а не мы им? Вот мини-рейтинг наших самых «популярных» страхов.

1. Страх смерти.

2. Страх темноты.

3. Страх неизвестности.

4. Страх старости/болезни/беспомощности.

5. Страх перед сверхестественным/необъяснимым.

6.Страх получить отказ.

7.Страх, что сбудется худшее.

8.Страх одиночества (быть брошенной/брошенным).

9.Страх опозориться.

10.Страх быть собой.

Если коротко, то страхи деляться на две группы: страхи, обусловленные инстинктом самосохранения – а точнее – инстинктом жизни (первые 5). И надуманные страхи, которые я бы коротко назвал «горе от ума» (6—10).

Первая группа страхов дает нам всплеск адреналина в минуты опасности, заставляя сражаться, кричать, убегать – другими словами, бороться за свою жизнь. Они были и будут всегда, как рефлекс, который заставляет отдергивать руку от горячего.

Вторая группа – побочный эффект развития цивилизации, игры разума, осложнения личностного роста, результат сытой жизни, безделья и излишнего самокопания. Они победимы. И как ни странно – победимы первыми пятью.

Все просто. Для того, чтобы избавиться от ненужной психологической шелухи, достаточно вернуть себя в слегка первобытное состояние. Когда вынужден бороться с реальными, а не придуманными опасностями.

Почему так популярны забавы, вызывающие выброс адреналина? Прыгнуть с тарзанки, войти в клетку с хищником, промчаться по краю пропасти на бешеной скорости, устроить пикник на крыше, взлететь на тонкой нити над бушующим морем или бросить сытую жизнь и уйти на чужую войну. Все это не блажь и не безумство храбрых. Это лекарства от лишнего страха.

Иногда они убивают. Как передоз. Но чаще помогают стать собой и забыть про психоаналитиков и их жвачку для ума, которая делает страхи пожизненной баландой в тюрьме вечно несчастливой жизни.

Не верите? Это легко проверить.

Но только страшно.

Волна народной любви обрушилась на пустынный берег – та, которая заслужила её, уже не с нами…

Трагедия Юлии Началовой, всколыхнувшая некогда всю страну, давно ушла в архивы СМИ, которые на пике новости пожали свой урожай рейтингов. Огромное количество друзей – реальных и посмертных; единогласное признание того, что талант Юлии был недооценен и всеобщий ступор – вот последствия этого «сюра», которые СМИ выплеснули на публику. А что же осталось за кадром?

Как сказал певец Игорь Наджиев, внезапная смерть Юлии вознесла ее на недостижимый пьедестал, сделав из вечной принцессы королеву. Возможно, Юлия и не входила в топовую десятку российских артистов, но она была востребована, знаменита, успешна; часто появлялась на главных федеральных каналах. Заслуживала большего? Да. Но и не прозябала в безвестности.

Её внезапная болезнь и смерть привлекли к ней внимание миллионов. Во-первых, потому что молодая, красивая и успешная. Девушка и смерть – вечная тема, волнующая всех. Вспомним хотя бы актрису Веру Холодную, скончавшуюся ровно сто лет назад. Ей было 25. На фильм «Смерть Веры Холодной» народ валил толпами, так что кинотеатрам приходилось давать по нескольку сеансов в день. Сегодня вместо немого кино – ток-шоу на ТВ и интернет. Все остальное – то же самое.

Во-вторых, Юлия не была ни дочкой олигарха, ни «светской львицей», как сейчас называют гламурных бездельниц. Простая девушка из Воронежа, одна из нас, девчонка с соседней улицы, добившаяся успеха своим трудом, талантом и самоотверженностью отца… Такая современная «золушка», только без хэппи-энда. Это не может не вызывать симпатию.

Но есть в этой истории нечто большее. И реакция народа – не просто обывательский интерес к трагической кончине вызывающей симпатию медийной личности.

Я слышал и читал много комментариев типа: «Как Бог такое допустил?!» «Это слишком несправедливо!» «Она была просто ангелом, почему ее Бог не спас?!» и т. п.

Я не богослов и не большой знаток теософии. Но думаю, что Господь не решает самолично судьбу каждого из нас. Да, возможно, кого-то наказывает. А кого-то, возможно, и спасает от, казалось бы, неминуемого. Но чаще с Его стороны наблюдается попущение. То есть Он просто позволяет событиям течь своим естественным ходом, быть тому, что происходит, и не мешает естественному ходу событий. Философ Жан Жак Руссо называл это «принципом естественных последствий». И в этом часто тоже есть Божий промысл.

Как это относится к Юлии? По сути её сгубила привычка терпеть боль. Терпение – одна из главных христианских добродетелей, между прочим. У Юлии оно было, теперь мы все это знаем. А ещё – ни один человек не вспомнил о ней ничего плохого. Все как один говорили: всегда с улыбкой, добрая, ответственная, веселая, позитивная, лучик света… Говорящая только хорошее о своих обидчиках (!) Много ли среди наших знакомых таких людей?

Думаю, что со скорбью, с сожалением, с печалью, но её уход в иной мир был допущен… для того, чтобы всколыхнуть наши неверующие души. Иногда нужен удар током, чтобы запустить остановившееся сердце. Так и здесь – шок, который ощутил каждый, кто способен чувствовать, призван оживить наши «полумертвые» души.

Многие усматривают явный «мирской месседж» во всей этой истории – надо быть более внимательным к своему здоровью и к здоровью близких. Надо, не спорю. Но я вижу и другое, более важное послание.

Юле не нужны теперь ни овации, ни эфиры, ни клятвы в вечной любви от друзей и желающих попиариться. Ей нужна искренняя (молчаливая) любовь, молитва и добрые дела, посвященные ее памяти.

Путь, которым мы, ощутившие утрату, ещё можем пойти, чтобы её жертва не оказалась напрасной.

Однажды в Питере имел я неосторожность спрятаться от зноя в тени памятника Гоголю на Малой Конюшенной, после чего жизнь моя круто изменилась. Стали происходить занятные вещи: то свиное рыло чудится в кабинете крупного чиновника, то пятачок вместо носа у известного политика. А то и вовсе чертовщина – иду на свидание к девушке с личиком ангельским и вижу, как за ней хвост тащится. В общем, непотребство полное. Жить невозможно стало – во всем двойное дно вижу, каждую черную мыслишку рядом живущих осязаю. Полное мракобесие, в общем.

Понял я, что без Гоголя не обошлось. Подшутил надо мной Николай Васильевич. Только мне от его шутки жизнь поперек горла стала.

А тут случилось по гоголевским местам поколесить. Сначала Полтаву проехал, потом Чернигов. Оттуда свернул на Нежин, да приключилась оказия. Выехал на дорогу, а мне курица под колеса летит. Я по тормозам, машина в сугроб. Выхожу, вокруг сумрак, дорога пустынная, курицы нет никакой. Только невдалеке старушка стоит.

Решил подвезти бабушку; ей как раз в Нежин оказалось. Едем, молчим. Вдруг спрашивает: «По делам к нам али как?» А я и не знаю, что ответить. Молчу, смотрю, как ветлы придорожные ветвями костлявыми машут.

Старушка за свое: «Знамо, куда тебе надобно, правильно едешь. Только без гостинцев не будет тебе дороги, да и рано. На Рождество ехай, перед святками».

Я онемел, баранку кручу да помалкиваю. А бабулька командует: «тут притормози», «повертай за развалинами», «налево». Так и привез ее.

Зашли в дом, она говорит: «Смотри и запоминай. А под Рождество приезжай сызнова. Как свечереет, встань у мово дома и слухай, где колядки первые запоют. Туда и иди». Тут бабуся чего-то засуетилась, тесто со жженым сахаром замесила, баклушу меда зачерпнула, изюма кинула, перемешала, в плошку выложила и в печь поставила. По избе потянуло сдобой, а она все говорила, чего и как класть в тесто, да как форму вытесать. Провожая, дала горячий пряник и шепнула: «Всегда особливо любил Николенька медовые пряники. Ты уж меду-то не жалей…»

Близилось Рождество. Заляпав накануне холостяцкую кухню медом и мукой, с трепетом ехал я по знакомому маршруту. Сделал все, как старушка велела, и за час до полуночи оказался перед флигелем. Толкнул дверь, пошел наугад к свету.

В большой комнате за конторкой стоял невысокий длинноволосый мужчина в брюках, заправленных в сапоги, в зеленом бархатном жилете и светлой рубашке. Я кашлянул. Мужчина повернулся, и я узнал знакомые с детства ироничные черты; кривой тонкий нос и темные глаза, смотревшие пытливо и грустно.

Разгладив рукой короткие усы, мужчина улыбнулся, и лицо ожило.

– Вы как раз поспели, – сказал он добродушно, как старому знакомцу. – Только с дороги? Счастливец! Люблю дорогу! Чаю? Сам делал, на манер того, как подают в кафе Anglais, с маслом и прочими атрибутами.

И действительно, на конторке рядом со свечой стояла большая чашка, из которой валил ароматный парок.

– Спасибо, – выдавил я с усилием, – мне поговорить бы с вами. А вернее, посоветоваться бы…

Достав из-за пазухи сверток с пряниками, я поспешил его развернуть, наполнив комнату медовым духом.

– Что это? Пряники? Медовые? – Гоголь (а это был он!) бросил на конторку перо и заметно оживился.

– Что ж, за пряниками и беседа добрее. Стало быть, с вопросом ко мне…

Весь сочельник мы проговорили под чаек и пряники. А когда был съеден последний, в окнах забрезжил рассвет, и Гоголь вернулся к конторке.

Меня он боле не замечал, уйдя в таинство рукописания. А я вышел в мороз, ясно понимая, что на зеркало неча пенять, коли рожа крива.

И какая бы чертовщина ни происходила вокруг, перемены надо начинать с себя.