– Видишь вон ту парочку? – она, наконец, оторвала от меня взгляд и метнула его куда-то в сторону.

Я проследил направление и увидел невдалеке парня и девушку, бодро шагающих в сторону моста. У парня в руке был зонт-трость, девушка в светлом платье размахивала белой дамской сумочкой с длинным ремешком. Они держались за руки и весело болтали, не замечая надвигающийся на них сзади черной грозовой тучи.

– Им остались считанные минуты жизни, – продолжила она, повернувшись ко мне.

Я хмыкнул.

– Что за ерунду ты несёшь?

– Это не ерунда. Я просто вижу, как из них выходит жизнь. Через несколько минут будет вспышка, и их души уйдут.

Я посмотрел на неё внимательней. Невысокая и хрупкая, в длинном темном платье, на вид совсем юная. Темные глаза казались чёрными в сумраке надвигающейся грозы. Короткое темно-каштановое каре обрамляло лицо словно шапочка пловца – тонкие волосы лежали ровно, волосок к волоску, как будто ветра не было вовсе.

Я прислушался – ветер и вправду утих; настало какое-то звенящее затишье, словно город выключил все звуки. В сердце кольнула тревога. Вдруг подумалось – а что, если она говорит правду? Я снова взглянул на парочку.

Они стояли на пешеходном переходе и ждали зеленого. От моста их отдаляло всего несколько метров. Сейчас они перейдут дорогу, дождавшись, когда поток машин на минуту замрет, и окажутся на мосту.

– Что-то случится на мосту? Авария? Ураган? – я попытался хотя бы что-то узнать.

– Не знаю, – её взгляд потерял резкость. – Я вижу только вспышку и два пустых тела, без души. Я не могу предсказывать смерть заранее, но всегда вижу её за несколько часов или минут.

– Может, остановить их, – я дернулся было в сторону моста, но она схватила меня за рукав.

– Нет! Это бесполезно. Из них утекает жизнь, это видно. Даже если ты их остановишь, это ничего не изменит. Случится что-то другое. Нельзя изменить ход судьбы…

По душе прошел холодок. Захотелось оказаться где-то далеко, вдали от этих цепких рук и глаз.

На переходе заскрипели тормоза, машинам мигнул красный, пешеходам зеленый. Вернулись звуки и ветер, который бесцеремонно разрушил ровную гладь её прически. Мне на руку упало несколько крупных капель, и тревога внутри утихла. «Несет девчонка ерунду, а ты, дурак, и повелся», – подумалось беззаботно.

– Дождь начинается, – сказал я вслух. – Пойдем, спрячемся где-нибудь. Тут рядом остановка. А хочешь, можем в кафе зайти, это ещё ближе. У них всегда вкусный кофе.

– Хорошо, – она согласилась, отпустила рукав и взяла меня под локоть. Пока мы шли в кафе, туча закрыла собой небо, а капли превратились в тонкие струйки, которые ветер по своему усмотрению раскидывал во все стороны. Входя в кафе, я ещё раз оглянулся на мост – парочка уже была на нём; парень раскрыл большой черный зонт, прикрывая себя и спутницу от небесной воды. Две тонкие фигурки – темная мужская и светлая женская – быстро удалялись, видимо надеясь успеть на другой берег до того как хлынет настоящий ливень.

Мы сели на барные стулья и заказали две чашки экспрессо. Когда зашумела кофе-машина, на улице сверкнула яркая вспышка. Молния. «Молния!» – мелькнула в голове догадка, но додумывать не хотелось.

Забыв обо всем, я смотрел в сторону моста. Шум кофе машины, потоки льющейся по стеклу воды, её холодная рука, лежащая рядом с моей – все это делало картину в окне какой-то ненастоящей, киношной. Раздался долгий и пугающий звук грома, и молния сверкнула снова. На этот раз я четко увидел её костлявую кисть, которая длинным перстом ткнула совсем рядом, прямо в середину моста, соединяющего два берега.

Как-то разом всё стихло. Дождь ещё молотил по стеклу и крыше, но уже затихая. На улице стояла влажная мгла, но туча уходила и становилось чуть светлее. Я всмотрелся в сторону моста – парочки не было. Напрягая глаза, я пытался рассмотреть хотя бы что-то, но безуспешно.

И вдруг в самом центре моста остановилось несколько машин.

Сердце снова сжалось. Не может быть!

– Ваш кофе, – резкий голос официанта прозвучал над ухом как иерихонская труба.

Я дернулся и вскочил. Сердце култыхалось как маятник в старых часах с боем, которые грузовик везет на свалку.

– Я на минуту, – сказал я ей, – Пожалуйста, дождись меня! Выпей кофе, согрейся. Я сейчас вернусь!

Выскочив из душистой кафешки в сентябрьскую морось, я побежал к мосту. За ту минуту, пока я бежал, на нём создалась значительная пробка. Машины тормозили друг за другом и отчаянно сигналили, не понимая, что происходит.

Я понимал.

Несколько человек толпились вокруг темной и светлой человеческих фигур, лежащих на мокром асфальте.

– Я врач, пропустите, – сказал я на автомате и люди расступились.

Парочка, весело болтавшая ещё несколько минут назад, была мертва. Я пощупал у обоих пульс, попытался разглядеть зрачки – всё было без толку. Лица и шеи обоих были разрисованы причудливыми красно-синими прожилками – словно их замершие навсегда артерии проступили на коже. Обгоревший скелет зонта валялся на дороге. Белая сумочка была крепко зажата в мёртвой девичьей руке…

– Я как раз подъезжал, и тут молния кааак сверкнула! И прямо в зонт к нему вся ушла, – с истерическими всхлипами рассказывал какой-то парнишка.

– Они как подпрыгнут оба и как будто вспыхнули прямо!

Дождь почти перестал. Сзади сигналили стоящие в пробке машины, из них выходили люди. На мосту собиралась толпа.

– Скорую кто-нибудь вызвал? – спросил я.

– Я вызвал, – мужчина лет сорока переминался с ноги на ногу.

Это было бессмысленно, но я зачем-то сказал:

– Позвоните ещё раз. Скажите, что машину надо с другого берега отправить – с этой стороны пробка. А вообще разъезжались бы вы, господа…

– Смотри, какой красавчик! – Валерка тыкал ей в лицо что-то тёмное и шевелящееся. Едва разлепив глаза от обездвижившей её прямо на пляжном полотенце лёгкой дрёмы, Юлька сфокусировала взгляд и завизжала не своим голосом. Пулей скинув сонное оцепенение, она вскочила на ноги и закричала:

– Убей его! Убей! Какая гадость! Ужас!

В руке у Валерки шевелил лиловыми рогами блестящий жук-носорог. Парень держал его за спину, и жук растерянно перебирал цепкими черными лапками. Валерка чуть придвинул жука к Юльке, пытаясь убедить её в красоте странного насекомого и не понимая, что девушка на грани истерики.

Юлька подняла с песка цветной пляжный тапок и, не переставая вопить, со всего размаха ударила по жуку, выбив его из Валеркиной ладони.

– Ты что?! Больно же! – ойкнул Валерка, потирая ушибленную руку. Такой разъяренной свою девушку он ещё не видел. Загорающие на песке у Петропавловской крепости зеваки с любопытством поглядывали в их сторону.

– Ты просто не понимаешь, – захлебываясь в истерике скороговоркой кричала Юля, срываясь на визг.– Я ненавижу жуков! Они мерзкие, отвратительные. Фу! Как можно быть таким дебилом?! Не подходи, ты держал его! Ещё и в лицо совал. Дурак!

Она психанула и ушла, бросив: «Не ходи за мной». Это была их первая крупная ссора с момента приезда в Питер. Потом он страшно корил себя за то, что не пошёл тихонько за ней следом. Но тогда, глядя, как развевается на балтийском ветерке подол её белого сарафана, лишь раздраженно подумал: «Ничего, пусть перебесится. Подумаешь, жук…»

Вечером на канале Грибоедова случилась трагедия.

Какой-то лихой аквабайкер, желая покрасоваться перед публикой, нарезал круги, проносясь всё ближе и ближе к кафешке, расположенной на понтонной площадке у самой воды. Каждый раз отдыхающих обдавало сотней сверкающих в закатном солнце брызг. Грозные мужские окрики и девичий визг лишь раззадоривали лихого наездника. Когда он в очередной раз направил свой аквабайк в сторону кафешки, тот вдруг перестал слушаться и, сбросив седока, вылетел на сушу, врезавшись в один из столиков! В тот самый, за которым одиноко сидела Юля.

Как в замедленной киносъемке она увидела летящую прямо на неё пластиковую махину и сразу поняла, что это летит её Смерть. «Господи! Я так хочу жить! Жить! Жиииить!» —успела подумать Юля до того, как её мысли заглушил хруст костей и грохот разносимых мотоциклом столов и стульев…

…Когда она открыла глаза, вокруг была густая зелёная трава, с прямыми как у осоки стебельками. «Густая как ковёр», – подумала Юлька и подняла взгляд. Над ней плыли пушистые оладьи облаков, поджаренные до золотистой корочки пекарем-Солнцем. «Как же хорошо жить!» – подумала Юлька и собралась встать. Но тут кто-то схватил её сзади огромной сильной рукой и поднял в воздух.

– Смотри, что я нашел! – прокричал мужской голос. – Правда, симпатяжка?

Юлька увидела, как к ней приближается огромное женское лицо. Лицо смотрело с ужасом. Большой, с дверной проём, рот медленно открылся, и из него раздался оглушающий вой:

– Где ты взял этого мерзкого жука?! Немедленно убери его от меня! Убей его! Убей! Убей!..

Зона стояла в верховье, чуть выше того места где небольшая речушка неслышно впадала в русло. Ниже по течению жил своей тихой жизнью старинный русский городок, который облюбовали туристические фирмы, специализирующиеся на иностранцах. Дороги в округе были отвратительные и потому зарубежные туристы доставлялись в городок в основном водным транспортом. Каждый раз, когда вертухаи на вышках видели мерцающие на фоне водной глади огоньки, они знали – плывёт очередной теплоход с иностранцами.

Бывалые сидельцы везде любят травить байки. Местные любили рассказывать не только про лихих воров и обведенных вокруг пальца прокуроров, но и про то, в каком особенном месте стоят здешние зоновские бараки. Место было странное, нехорошее. До зоны здесь был ГУЛАГовский лагерь, о чем свидетельствовал небольшой и практически непосещаемый музей неподалёку, хранящий свидетельства тысяч человеческих трагедий. Предшественником лагеря был острог, в котором отбывали каторгу душегубцы. А до острога, говорят, здесь казнили лиходеев – кому головы отрубали, кого четвертовали. А началось всё с одной истории, не вошедшей в учебники истории.

Дело было лет пятьсот тому назад. Странно, что слух об этом вообще дошел до наших дней; хотя, людская молва способна сохранить в своей памяти многое из того, о чем из политических или иных соображений умалчивают летописцы.

Я услышал эту историю от старого зэка по прозвищу Боцман, который провёл в той зоне свой первый срок. Наши судьбы пересеклись, когда я ещё только знакомился с миром под названием «тюрьма». Ему тогда было далеко за шестьдесят. Впервые его закрыли, когда ему стукнуло двадцать два. Кто-то из тогдашних старожилов рассказал ему предысторию «Лихоборов» – так сидельцы называли местную зону.

У Боцмана не было передних зубов – выбили однажды в драке где-то на золотодобыче. Во всяком случае, он так говорил. Будто намывал золото на прииске с дружками, и вдруг среди золотого песка кому-то алмаз попался, красивого розового цвета. Тут свора и началась, молотили друг друга, чем ни попадя, а Боцману черенком от лопаты по зубам попали. Сам он про это рассказывал так. «Психанул я шибко тогда и вцепился в глотку своему кентурику так, что у него глаза повылазили. Если бы не оторвали – задушил бы насмерть. За ту драку первый раз и подсел. А алмаз липовый оказался, гиацинт это был, копейки стоил… Менты его как вещьдок забрали».

На левом плече у Боцмана была татуировка в виде якоря – за нее он, собственно, и получил своё погоняло. Наколол ещё в армии, когда на флоте служил. Однажды, когда мы с ним дымили на пару, речь зашла за татуировки, и он вдруг расчувствовался.

– Наколол я себе якорь, чтобы домой вернуться, – говорит, – примета такая у моряков есть. – Мы пошли в долгий рейс, на учения. СССР тогда войска в Прагу ввел, и вся армия была приведена в боевую готовность. У нас прошёл слушок, что может и на море придется военные действия вести. Молодой я был, зелёный совсем, стрёмно мне стало, мало ли что. Свечки ставить некому было, икон Николая Чудотворца на борту не водилось – пришлось вот татуировку сделать. Ну типа оберега. А вышло так, что уж седьмой десяток пошел, а домой всё никак не доберусь. Да и где он теперь, этот дом..?

Мы неспешно курили за тыльной стороной барака, куда не добирались взгляды вертухаев и вяло переговаривались о том, о сём. Разговор плавно перешёл на зоны и СИЗО. Мне было особо не о чем рассказывать, так как до колонии я был только во Владимирском Централе, да и то недолго. А вот Боцмана жизнь потрепала, пошвыряла по разным тюрьмам, да пересылкам; и по красным, и по черным. Но сильней всего в память ему врезалась «Лихоборы». Первая зона – она как первая женщина, и захочешь, не забудешь.

– Место там такое непростое… – начал свой рассказ Боцман. – Я не особо впечатлительный, но по утрам, когда туман от реки шёл, чудилось, что бараки стоят на берегу молочной реки с кисельными берегами, как в сказке какой. Только сказка эта невесёлая, с чудищами и страшилищами. И туман со сгустками и тенями, как будто в нем бродит кто-то потусторонний. Народ в зоне не из пугливых, сам знаешь, но по вечерам многим не по себе становилось. Как будто в воздухе напряжение какое-то нагнеталось. А ночами тишина мертвая, только плеск воды иногда слышится. И огоньки мерцают.

– Что за огоньки? – уточнил я, – городские?

Боцман взглянул на меня как-то странно и продолжил.

– Да нет. Не городские. Скорее речные. «Лихоборы» ж как раз на излучине реки стоят, на повороте. Да ещё и на холме. Сверху многое видно. Говорят, в старину на этом месте стоял терем боярский, больше похожий на крепость. А в тереме обитал один душегубец… С него то и пошла порча на это место.

Боцман затянулся и выдохнул. Его лицо скрылось в облаке дыма как в том самом сказочном тумане над кисельными берегами, и я понял, что сейчас услышу невероятную историю. Так и вышло.

– Было это сразу после смерти царя Ивана, который по прозвищу Грозный. При царе в тереме жил один боярин средней руки с семьёй, ничем особо не примечательный. Как сейчас сказали бы, фраер. А потом на него кто-то стуканул Ивану – оклеветали по полной программе – и тот, не разбираясь, приказал изничтожить всё семейство. Говорят, пытали страшно – и боярина, и жену, и деток, и челядь. А потом полуживых засмолили в бочки и сбросили в реку – прямо в том месте, где лагерёк теперь… Так что, Пушкин видать не с потолка взял про то, как живых людей в бочках по морю пускали…

Боцман нахмурился и замолчал, видимо вспоминая детали старинной истории, рассказанной ему много лет назад. Я присвистнул – такого «исторического» поворота от дежурной зэковской байки не ожидал. Смутная догадка о страшном происхождении речных огоньков заставила забыть все печали и невзгоды, включая собственный срок и неприглядную тюремную реальность. Однако, это было только начало странной и мрачной истории, которую минуту погодя продолжил излагать беззубый старик-уголовник.

– Терем несколько лет стоял пустой под царской печатью. А перед самой смертью царь пожаловал его своему тайному прислужнику, итальянцу по имени Яго. Тот вроде как при царе последние годы отирался, доверие у него имел. И умирая, царь ему наказал сына сберечь, Дмитрия. Ну того самого, которого потом вроде как в Угличе грохнули. Не доверял, видать, всем этим своим Годуновым-Шуйским. И не зря, судя по тому, что в Углич до сих пор иностранцы толпами валят – поглазеть на место, где царскому сынку горло перерезали…

Яго этот был смекалистый кент и придумал хитрую маклю. Выписал из Италии живописца и посадил его с царевича портрет писать. А потом взял этот портрет и стал с ним окрестные деревни объезжать, да на пацанов поглядывать. Всех похожих забирал с собой, а иногда и не похожих тоже, просто смазливых. И что уж он там в своей крепости с ними делал, никто наверняка не знает, но говорят, регулярно в реке мертвые детские тела находили. Почище Синей Бороды итальяшка развлекался… Местные жители боялись этого Яго больше чем огня, прятали детей, семьями уезжали в Сибирь, в леса северные уходили… Страшные дела там творились, короче.

Душегубствовал по полной программе Яго, но дело своё знал – двух мальчишек, похожих на царевича как отражение в зеркале, внедрил в окружение пацана и его мамаши – в ожидании подлостей со стороны жаждущих заполучить царское кресло. И ведь в правильном направлении скумекал – случай такой быстро подвернулся. Ты ведь историю изучал в школе, слыхал про то, как мальца прямо во дворе порешили? А после, лет через десяток всякие Лжедмитрии на Русь полезли?

– Да что-то такое слышал, только помню смутно, – откликнулся я. Школьные годы оставили в голове туман и обрывочные воспоминания, в которых исторические факты плавали как обломки палубы после кораблекрушения.

– А слыхал, что ворами в старину самозванцев называли? Так что, у воров самое что ни на есть древнее и благородное происхождение, – Боцман хмыкнул, радуясь остроумному ходу мысли. – А вообще, не все самозванцы были ворами; самый первый Лжедмитрий так точно не был. Яго этот не дурак оказался интригу завернуть.

Донесли ему верные люди, что готовится покушение на мальца. Приехал он в Углич тёмной ночью, заперся с его мамашей в светлице, промыл ей мозги по-хорошему, да и забрал царевича с собой, в свой «терем Дракулы». Засветло выехали в закрытом экипаже, чтоб никто не видел. Вместо царевича подставной остался. И всего через несколько дней зарезали его прямо во дворе. Говорят, страшное дело было. Народ в клочья разорвал виновников.

Казалось бы, после разборки можно было и царевича предъявить – но нет, Яго был не так прост. Он был дальновидный политик, как выяснилось. Придержал царевича как шулер козырь в рукаве, до поры до времени. Парнишка подрос, натаскал его Яго, уму-разуму научил. А когда момент сложился подходящий, он раз! И выставил нужную фигуру на шахматную доску. Шах и мат, так сказать объявил тогдашней верхушке. И мамаша Диму признала. И народ. Но…

– Что «но»? – уточнил я, лихорадочно пытаясь вспомнить историю Лжедмитрия. В голове была звенящая пустота и смутное ощущение, что всё кончилось плохо.

– Баба его сгубила, – ответил Боцман весомо, – я всегда говорю, что всё зло от баб. Хоть ты царевич, хоть блатной, хоть легавый, а всё одно – пойдёшь у бабы на поводу, потеряешь всё. В общем, как телёнка парнишку увела за собой хитрая полячка. Перестал он слушать советы Яго, увлёкся, глупости начал делать одну за другой. Ну и в общем, сдала она его. И грохнули его второй раз – уже по-настоящему. Чифирнём?

Не дожидаясь моего ответа, Боцман кликнул знакомого шныря и послал его за кипятком. Достал кругаль, насыпал в него щедрую горсть чёрного чая и задумался. То ли о судьбе канувшего в Лету Лжедмитрия, то ли о бабах, от которых всё зло.

– А что же Яго? – поинтересовался я. Таинственная фигура бывшего советника грозного царя во всей этой истории казалась самой интригующей. Я бы не удивился, если бы Боцман вдруг рассмеялся демоническим смехом и сказал бы мне, обнажив окровавленные клыки: «А я и есть Яго». Ничего такого, разумеется, не произошло.

– Яго? Доподлинно неизвестно, как он закончил свои дни, – ответил Боцман флегматично. – Но в народе поговаривают, что под конец жизни случилась с ним страшная болезнь. Такая же, как когда-то с царем Иваном. Кости ноги начали разрастаться – и под конец уже вся нога его была в ужасных наростах, так что он совсем не мог ходить. И такая адская боль его мучила, что он на всё более страшные зверства шёл, лишь бы её заглушить. Детишек живьем ел, ванны из тёплой крови делал… Не хочется даже пересказывать, какие гадости вытворял… Говорят, во время приступов кричал так, что, казалось, сам Сатана воет.

Боцман вдруг мелко перекрестился. И я за ним – на всякий случай.

– Ходила легенда, что местные жители его на кол посадили, когда Лжедмитрия не стало. Но сдается мне, что умер он в своей постели, от болезни – как это часто бывает со всякой мразью. И всё что осталось от него – это странное прозвище, которое в последние годы к нему приклеилось…

– Что за прозвище? – нетерпеливо спросил я, когда понял, что Боцман не намерен продолжать историю. Тот взглянул на меня с лёгкой усмешкой, и ответил.

– Ну как же. Ты его верняк знаешь. Да и вообще все знают. Только со временем подзабылось, откуда оно пошло и кому принадлежало. И люди думают, что это просто выдуманная сказочная кликуха. А оно вон что.

Снова повисла пауза. Шнырь принёс кипятку, Боцман залил заварку и накрыл кругаль газетой. Запахло душистым чаем. Пошуровав в сидорке, Боцман достал мешочек с карамельками и комочками сахара. Я почувствовал, что ёрзаю. Ох уж этот Боцман, заинтриговал и молчит. Терпение моё кончилось, и, подавая ему плошку, я повторил свой вопрос.

– Что за прозвище-то, Боцман? Не томи.

Тот хмыкнул, и, наливая чифир, ответил:

– Яго – костяная нога.

Лике не спалось. Звезды катались на листве цветущих яблонь и перемигивались друг с другом. Лике тоже хотелось кататься и перемигиваться. Но было не с кем. Артем, как в старинной песне Высоцкого, не вернулся из боя, навсегда оставшись двадцатилетним. Она теперь уже на четыре лет старше чем он. А когда-то была на два года моложе…

Лика вздохнула и отвернулась к стене. Нечего этим звездам так нагло светить в окно! Ночью надо спать. Надо! Спать! Вот только кому надо? Зачем? Утром никуда не вставать. Суббота. Дел срочных нет, бежать никуда не нужно. Можно хоть весь день проваляться в постели. Хотя, конечно, валяться Лика не привыкла. Да и ветеринар с местной фермы обещал с утра заскочить – посмотреть, что с Думкой.

Думкой звали Ликину собаку. За пару месяцев до гибели Артем приехал домой в короткий отпуск – на похороны к отцу. С отцом они никогда не ладили. Уж больно тот любил водку. Так больно, что на семью любви не оставалось совсем. Поэтому его смерть для жены и детей особой трагедией не стала. Но зато на несколько дней выдернула Артема из армии…

Схоронив батю, он пришел к ней, и они целый день провели вместе. Целый день и целую ночь. Так же смотрели в окно звёзды, перемигивались и катались на листьях. Только Лика с Артемом их не видели. Некогда было.

На следующий день ему надо было возвращаться в часть. Утром он ушел к своим. К матери, которая пеняла, что даже в такую трудную годину он «зависает у своей Ангелики». Прежде чем уехать на вокзал, он на минуту забежал к ней.

Не один.

Стукнув в окно, он запрыгнул на крыльцо и что-то достал из-за пазухи, сунув это в руки выбежавшей навстречу Лике. Они целовались прямо на пороге, жадно и крепко, в отчаянии влюбленной юности, ненавидящей разлуку. Вдруг Лика ойкнула и отпрянула. Мягкий комок, который она приняла за плюшевую игрушку, заерзал у неё в руках, стараясь устроиться поудобней.

Оказалось, что это крошечный живой щенок.

– Думай обо мне почаще, – сказал Тёмка, уходя. – Мне это очень важно! Чтобы ты думала. А псина пусть напоминает обо мне. Если, не дай Бог, забудешь!

Он подмигнул ей, улыбнулся, поцеловал ещё раз и побежал к ждущему в старом «Москвичонке» брательнику. Скрипуче бибикнув, машина сорвалась с места и повезла её любимого в сторону неминуемой гибели.

Больше они не виделись. Его даже хоронить не привезли.

Через два месяца к матери Артема приехали серьезные дядьки из райвоенкомата и какое-то областное начальство. Привезли медальку на красной подушке, его личные вещи и справку о смерти. И сберкнижку с небольшой суммой. Сказали, попал её Тема в плен и погиб там «смертью храбрых». Где и в какой плен можно было попасть в мирном, ни с кем не воюющем государстве – было государственной тайной. Мать повыла, покричала, побилась головой об стену и прямо при них превратилась в старуху. С того дня она всегда ходила с черной косынкой на голове, в душе отчаянно надеясь, что всё это окажется ошибкой.

Так прошло шесть лет.

Собака, которую Лика назвала Думкой, стала ей родной. Лохматый клубок был единственным напоминанием о том, что Артем был в Ликиной жизни. Каждое утро начиналось с того, что клубок залезал к ней в постель и весело облизывал лицо. Спасения не было нигде, даже под одеялом. Если Лика пряталась, клубок начинал скулить и туда-сюда сновать по одеялу.

Когда пришла страшная весть, именно Думка дала ей силы жить. Но сейчас дела у неё были плохи. Второй день она ничего не ела, не гоняла по двору, а только ползала на животе и тоненько скулила.

Ветеринар пришел ровно в девять – сразу после утренней планерки на ферме. Аккуратно перевернув Думку на спину, он потрогал ей пальцами живот. Потом открыл пасть, осмотрел язык и задал пару уточняющих вопросов. Думка терпеливо поскуливала, давая себя осмотреть. Как будто надеялась, что большой человек с шершавыми руками её обязательно спасет.

Наконец, он поднялся с корточек и сказал Лике совсем неутешительные слова.

– Не помогу я твоей собачке, Анжелика. Похоже, кто-то сильно пнул её, отбил внутренние органы. Могу только усыпить. Если доживет до завтра, приноси на ферму, укол сделаю, чтобы не мучилась. Сегодня не смогу – начальство всё на местах. Светиться незачем. Но скорее, она сегодня подохнет. Так что, копай могилку… И не плачь, ей уже не поможешь ничем…

Лика проводила его до калитки и вернулась к Думке. Собака не шевелилась, а её черные глазки-пуговки стали мутными, как будто покрылись пленкой. «Кто могу её пнуть? Кому она помешала? Маленькая добрая собачка», Лике было обидно до невозможности. Думка иногда выбегала за забор, встречая и провожая каждого прохожего радостным вилянием хвоста. Местные жители знали её дружелюбный характер и часто брали с собой всякие вкусности, чтобы побаловать псину. Наверное, в тот день мимо проходил какой-то чужак. Жестокий и обозленный на весь мир…

Погладив собаку по голове, девушка пошла в сарай за лопатой. Обливаясь слезами, она выкопала ямку у забора, отгоняя непрошеные тоскливые мысли.

Вечером, положив едва дышащую Думку на мягкое кресло, она легла спать. И опять долго не могла уснуть, глядя на перемигивающиеся звёзды в окне. А когда уснула, ей приснился Артём.

Раньше он часто снился ей, но потом эти сны прекратились, сменившись ночными провалами в пустоту. И вот сейчас она снова видела его. Видела таким, как в тот день, когда они расстались. В полосатой «десантной» майке, с загорелыми накачанными руками. Он сидел на корточках у калитки её дома и гладил Думку. Она хотела подойти ближе, но что-то как будто не пускало. Ей хотелось разглядеть его лицо, но он смотрел на собаку. Собрав все свои силы, Лика сделала шаг в его сторону. Не поднимая головы, он вдруг протянул к ней руку. В руке был маленький букет оранжевых цветов.

«Ноготки… Это же ноготки», – подумала она и проснулась. Сердце отчаянно билось. Как будто не со сна, а после стометровки. Первым делом Лика бросилась к креслу с Думкой. Глаза у собаки были закрыты, но она была жива. Тусклая шерсть на впалых боках колыхалась в такт слабому дыханию.

Лика умылась, сбегала к соседке за парным молоком. Вернувшись, сорвала несколько цветков календулы, которые росли у неё вдоль стежки. На лепестках ещё блестела утренняя роса, когда Лика бросала их в плошку с теплым молоком, предварительно поставленную на конфорку газовой плиты. Рецепт вспомнился ей сразу, как только она проснулась. Когда-то бабушка так лечила деда, когда у того обострялась язва. Бабушка говорила, что этот отвар – лучшее, что можно сделать при внутренних кровотечениях…

Лика думала, что давно забыла «бабушкин рецепт», но странный сон воскресил в памяти его компоненты. С полчаса поколдовав над плитой, она остудила отвар и влила несколько капель Думке в горло. Собака лишь чуть приоткрыла глаза. У неё не было сил даже скулить…

Когда через пару часов Лика влила ей в пасть ещё отвара, Думка лизнула ей руку.

Всё воскресенье Лика отпаивала собаку бабушкиным отваром из ноготков, вспоминая детство, в котором не было родителей, а были только бабуля с дедулей. Самые любимые на свете. Родные люди. Вырастившие сироту, давшие ей образование, или, как говорили тогда – путевку в жизнь.

Вот только кому теперь нужна её жизнь, если ни бабушки с дедом, ни Тёмы давно уже нет на земле. А теперь вот и Думка погибает…

Лика то плакала, то суетилась вокруг собачки, то надолго задумывалась, глядя в одну точку. Наконец наступила ночь. Время, когда звезды катаются на листьях яблонь. Лика ворочалась из стороны в сторону, пытаясь уснуть и прислушиваясь к дыханию Думки. Как-то незаметно вдруг забрезжил вкрадчивый рассвет. Лика поднялась и стала собираться на работу. Выходные вдвоем с больной собакой показались ей бесконечными.

Бросив рассеянный взгляд на кресло, девушка вдруг увидела, что в нем никого нет.

– Думка, Думка, – позвала она встревоженно.

На голос из сенцев приковыляла Думка. На пошатывающихся ногах, но живая! С блестящими глазами!

– Думка, ну как ты, малыш? – спросила Лика, присев и протянув к собаке руку, которую Думка тут же лизнула.

Через два дня она уже выходила из дома. А к концу недели начала потихоньку есть из миски. Все эти дни Лика делала ей свежий отвар ноготков, поглядывая время от времени на вырытую у забора ямку. «Надо засыпать её!» – думала она каждый раз, но руки всё не доходили.

И вот опять настала суббота. Лика проснулась со странным чувством. Ей казалось, что она снова видела какой-то важный сон, но только никак не могла его вспомнить. Думка лежала в ногах и мирно посапывала.

Лика умылась, сварила кофе и вышла на улицу. Под большим тополем стоял стол со скамейкой, на которой она любила сидеть по утрам, когда никуда не спешила.

Утро было свежее, солнечное. Взгляд снова наткнулся на яму у забора. «Выпью кофе и засыплю её!» – решительно подумала Лика. И вдруг кто-то кашлянул.

Вздрогнув всем телом Лика повернулась к калитке. За ней стоял незнакомый мужчина с бородой, в потертой джинсовой куртке, явно слишком теплой для ясного солнечного дня.

В сердце у Лики заклубилась тревога. Не он ли – тот злой незнакомец, чуть не отправивший в собачий рай её собаку?

– Девушка, здравствуйте, – сказал незнакомец и Лика вздрогнула.

Что это?! Может это всё ещё сон? Она спит и ей только снится, что она сидит на скамейке под тополем?

Из дома выбежала Думка, повиливая хвостом. Посмотрев по сторонам, она вдруг взвизгнула и побежала к калитке. Бородатый незнакомец открыл её и шагнул во двор. Думка тут же начала прыгать на задних лапах и с интересом обнюхивать его ботинки.

– Смотри, какая ты выросла, Думка, – сказал незнакомец, нагнулся и взял собаку на руки.

Лика встала сама не своя и на ватных ногах пошла к калитке, где её собачка радостно облизывала бороду и лицо незнакомого и одновременно знакомого мужчины. Сквозь текущие по щекам слёзы Лика совсем не различала его лица. Просто шла к синему силуэту у калитки, повторяя как молитву:

– Тёма, Тёмочка, Тема… Ты вернулся! Вернулся!..

****

Через месяц они сыграли свадьбу. Скромное, но по-настоящему счастливое застолье расположилось прямо во дворе Ликиного дома, под тополем, куда соседи принесли ещё два стола, чтобы рассадить всех гостей. Думка, возбужденная суетой, бегала вокруг молодых, стараясь лизнуть ногу то одному, то другому. Совсем седая, но враз помолодевшая мать Артема улыбалась и плакала, глядя на жениха и невесту.

У всех троих жизнь началась заново. История о том, как Артем получил в контузию, как попал в плен, а потом в рабство, как бежал и два года добирался до родины, получила широкий резонанс. Местные власти подарили молодым машину, помогли Артему с работой. Счастье, наконец, пришло в дом, где по ночам звёзды катаются на яблоневых листьях.

А в вырытую для Думки ямку Артем посадил саженец черешни.

Местный агроном пообещал, что через три года она начнет плодоносить. Но что такое три года для того, кто ждал счастья намного дольше?

Ближе к одиннадцати туристы заскучали. Кремль был осмотрен, местный печатный пряник испробован, магнитики куплены. Достопримечательностей хватило на два часа с хвостиком. До обеда оставался час. А до отъезда автобуса – полтора.

И тут подал голос Генка Чурсин по прозвищу «профессор».

– Скажите, а где похоронен Борислав Смелый? Я читал, что захоронение где-то в самом центре города.

Гид нахмурился и посмотрел на Генку с явным неодобрением. Но вслух сказал:

– Всё верно. Он похоронен в восточной части старого кладбища, на так называемом жальнике. Тут недалеко.

У Генки загорелись глаза.

– А можно туда сходить?

Общественность порыв «профессора» не оценила.

– Не хватало ещё по кладбищам ходить в такой холод, – поджала губки Катя Носова, краем глаза взглянув на свои новые белые кроссовки.

– Я бы в кафетерий зашел, – поддержал Катю самый симпатичный мальчик класса Никита, – Слышите, как кофе пахнет? Хоть и глушь, а кофе, походу, варить умеют…

Генка и глазом не моргнул.

– Давайте сходим! Это же так интересно! Это же легендарная личность, фактически, четвертый по популярности былинный богатырь! И единственный, чья могила сохранилась!

Генкина восторженность передалась кое-кому из группы.

– Я бы тоже сходила, – не столько в поддержку Гены, сколько в пику моднице-Кате брякнула троечница Ира.

– И я! И я! – раздались ещё голоса.

Гид нахмурился. Старое кладбище не входило в число посещаемых туристами объектов. Да и в целом, горожане любили это место, мягко говоря, не очень.

Точку в прениях поставила классная. Взглянув на часы, она сказала:

– Времени предостаточно. Если других предложений нет, давайте прогуляемся до жальника. А потом уже пойдем на обед.

– Как же нет? – возмутился было Никита, успевший уже представить горячую кофейную горечь во рту. Да так живо, что рот наполнился слюной. Но классуха зыркнула на него с таким неудовольствием, что развивать мысль он передумал.

– Кофеи будем дома распивать, – сказала учительница, – Для этого мы что ли за триста километров ехали?

Переговариваясь и – кто весело, кто сердито – гомоня, группа поплелась вслед за гидом. Асфальтовая дорожка быстро сменилась широкой тропой, уходящей куда-то вверх в рощу. Тропа была явно нехоженая, местами поросшая травой и сорняком.

Кладбище и правда оказалось старым. Могилки были неухоженные, разбитые. Где с ржавыми гнутыми оградками, а где и вовсе без них.

– Последнее захоронение на этом кладбище было сделано в конце восемнадцатого века. С тех пор здесь не хоронят, – трындел без всякого выражения гид, – В древней части кладбища, так называемом Восточном Жальнике, сохранились могилы нескольких военачальников времен Золотой орды, включая татаро-монгольских. Из известных исторических личностей тут похоронены князья Иван Городецкий и Андрей Красный. А также Борислав Смелый, известный в славянской мифологии как борец с Черным Змеем. Большинство захоронений относятся к 13—14 векам…

– А что это за Черный змей такой? – спросила обладательница белых кроссовок. Гид сделал вид, что не услышал вопроса, и она переадресовала его Генке-профессору.

Генка мгновенно расправил плечи, сделал умное лицо и ответил, нарочно растягивая слова:

– Доподлинно неизвестно, потому что многие русские былины имеют иносказательный смысл. Считается, что речь идет о ком-то из темников Золотой Орды, но конкретное имя не сохранилось.

– Я из «темников» знаю только Лену Темникову. Это не про неё? – пошутил красавчик-Никита и все дружно загоготали.

Генка смерил шутника испепеляющим, как ему казалось, взглядом и смолчал.

– Ну, вот мы и дошли, – сказал гид, показывая рукой на заросший бурьяном островок, среди которого виднелись серые и черные камни.

– Смотрите, тут какие-то странные надписи на камнях, – пропищала Галя, метр с кепкой.

Все подошли поближе. На двух лежащих рядом серых камнях было выбито «отр. ДаNиил Вепръ, SИES» «отр. СимеоN ФомиN, SИEЗ».

– Интересно, что это значит? Ген, знаешь? – троечница Ира с надеждой взглянула на Генку, но он только досадливо покраснел. Загадку камней снисходительно разъяснил гид.

– Это даты смерти. На старославянском цифр не было, даты и номера писали буквами. Здесь указано что отроки умерли в … (он беззвучно пошевелил губами, видимо, в уме переводя буквы в цифры) в 6856 и 6857 годах.

– Ого! Так это могилки из будущего что ли? – опять хмыкнул весельчак Никита.

Но тут уже началась область знаний, знакомая Генке.

– До Петра Первого было совсем другое летоисчисление. Счет велся не от рождества Христова, как сейчас, а от победы Руси над Древним Китаем! – выпалил профессор.

– Садись, пять, – опять пошутил Никита и все захмыкали.

Группа подростков разбрелась по заросшему полынью и бурьяном пригорку. Кто-то делал селфи на фоне гигантских булыжников-памятников, кто-то пытался разобрать полустертые надписи.

Генка с замиранием сердца разглядывал могильный камень с именем Борислава Смелого.

Труднопонимаемыми старославянскими буквами на памятнике было написано, что Борислав обрел славу в неоднократных битвах с черным змеем, а в конце жизни пал от его когтей. Умерщвленный, но несломленный духом. Надпись интриговала.

«Как можно всю жизнь биться с одним и тем же змеем», – думал про себя Генка. «Наверняка тут какая-то загадка».

– А давайте пиццу сюда закажем, – раздался совсем рядом голос шутника-Никиты и отдельные девичьи хихиканья. – Помянем отроков. Да и князей с богатырями тоже…

Мрачный гид курил в сторонке, не приближаясь к черным камням. К нему подошла классуха и прикурила тонкую сигаретку.

– Вам тут явно не нравится, – констатировала она. – Интересно, почему?

Гид поколебался, но все-таки ответил:

– Нехорошее это место. Мне ещё бабка рассказывала, что тут по ночам мертвецы из могил встают. Сказки, конечно, но были случаи…

Он не договорил и учительнице пришлось снова спрашивать.

– Что за случаи?

– Коротко не расскажешь. Когда-то давно тут некоторые смельчаки пытались могилы раскапывать. Археологы хреновы. В считаные дни поумирали сами. А за ними и семьи. Я ещё совсем мальчишкой был, когда такое последний раз случилось. Человек шесть за неделю выкосило… Собак дохлых тут постоянно находят. Да и вообще… Старики говорят, где-то здесь дух Черного Змея бродит.

Гид взглянул в напряженное лицо учительницы и усмехнулся.

– Вы не думайте, я не дремучий и не суеверный. У меня два высших образования, между прочим. Просто есть вещи, от которых лучше держаться подальше. Как говорится, не буди лихо, пока оно тихо.

Где-то прямо над ними пронзительно закаркала ворона. От неожиданности училка чуть не выронила сигарету. Вздрогнув всем телом, она повернулась к могильнику и стала звать ребят.

– Так, народ, на выход! Идем греться и пить кофе! И побыстрее, не задерживаем коллектив!

Подростки потихоньку потянулись по тропинке в город.

Неугомонный Генка-«профессор» украдкой взглянув на одноклассников нагнулся к могиле Борислава. Достав из кармана перочинный ножик, он начал лихорадочно скалывать с черного могильного камня прилипшую к нему в самом низу окаменелую ракушку.

«Отдам папке, пусть сделает у себя в лаборатории анализ. Может что интересное найдет», – думал Генка, изо всех сил отколупывая ракушку.

– Гена! Чурсин! Ты где запропал? Все тебя ждут, – позвала учительница, и Генка поднажал. Ракушка отломилась и, довольный добычей, он сунул её в карман куртки.

Случалось ли Вам, уважаемый читатель, испытывать непонятное волнение или даже лёгкую тревогу, выполняя нечто обычное и, в общем-то, совершенно не опасное? Например, открывая бутылку шампанского, забираясь на стремянку или, скажем, надевая через голову свитер или водолазку. Последнее вообще непонятно как попало в этот список, ведь что может за эти две секунды случиться страшного? Ну, разве что нечаянно наэлектризуются и встанут дыбом волосы, нарушив прическу.

Конечно, у особ чрезмерно чувствительных и наделенных болезненным воображением возможно и случаются приступы иррационального страха. Например, может на миг показаться, что вдруг вынырнешь из тряпичной горловины пуловера где-то в другом месте, а то и вовсе в другой реальности. Но страхи эти ни на чем не основаны и настолько мимолётны, что даже испытавший их вряд ли об этом помнит.

А ведь новейшей истории известен один душераздирающий пример, который обернулся для человека настоящей трагедией. Правда, знают о нём немногие, но это ничуть не умаляет правдивости факта. Но обо всём по порядку.

Случилось как-то большому дальневосточному чиновнику приехать в Санкт-Петербург на серьёзное мероприятие государственного уровня. Отметившись на форумах и совещаниях и оставив размашистую роспись в разных протоколах и коммюнике, мужчина упал в объятья «северной Пальмиры». Давненько не бывал он на берегах Невы – фактически со времен студенчества, – сделав за эти годы взлёт, не снившийся и более амбициозным карьеристам.

Питер неуловимо изменился. Появилось много новостроя, улицы пестрели вывесками кафешек и торговых сетей, ранее городу не ведомых, людей и машин стало больше в разы. Но в целом Питер остался тем Питером, который ещё помнился ему со студенчества и который так и не вытеснили новые впечатления. Мрачное небо, солёный ветер с Балтики, многозначительность молчаливой архитектуры, интеллигентные старички, стайки баркасов и катеров на Неве и Мойке и многое другое, что невозможно передать словами…

Чиновник погонял по ночному Питеру на служебной машине, полюбовавшись сиянием Невского и огнями патрульных машин. Оставил целое состояние в подпольном казино. Перепробовал все деликатесы в паре-тройке самых дорогих ресторанов города. Полюбовался Петропавловской крепостью из окна вертолёта. Купил новенький «БМВ» в подарок девчонке, которая провела с ним две страстные ночи в «Астории». Был даже замечен в театральной ложе на спектакле самого известного русского «мушкетёра».

В общем, расслаблялся как обычно – и культурно, и не очень. Однако воспоминания о студенческой романтике требовали чего-то особенного, не позволяя удовлетвориться стандартным набором выездных развлечений. Свита наперебой предлагала ему всё новые идеи увеселений, однако он пресыщено отметал их одну за другой. Отметал, пока его пресс-секретарь не вспомнил о своём давнем знакомстве с одним этнографом, ведущим специалистом Эрмитажа. Тут-то чиновнику и пришла в голову блестящая, а главное, свежая идея!

– Договорись о ночной экскурсии в Эрмитаж, – приказал он пресс-секретарю, – Обещай любые бабки. Нарядимся в старинные наряды и устроим в Зимнем ночной прием! Вот это будет тусовка!

О ночной тусовке договориться не удалось. Однако приятель пресс-секретаря оказался мужчиной предприимчивым и сделал встречное предложение – организовать ночную экскурсию для секретаря и его хозяина в закрытую часть Зимнего дворца Петра, пообещав, что там они смогут увидеть «такое, что никогда ещё не выставлялось ни в одном музее». «Вы сможете потрогать историю», – сказал он, и эта фраза подкупила нашего героя, решив его судьбу.

В тёмном дворце было сухо и пыльно. Большие высокие комнаты напоминали склад забытых вещей. На полках лежали книги, шкатулки, шпаги, чертежи, какие-то подписанные и запакованные в прозрачные пакеты предметы. Вдоль стен стояла мебель – в основном кресла, диваны и диванчики. В одном из залов они наткнулись на клавесин. Несколькими шагами позже им попалась механическая шарманка. Заинтригованный гость нащупал в полумраке гладкую деревянную ручку и потянул её. Раздался лёгкий металлический скрежет, и в зашторенной зале с легким скрипом зазвучала какая-то знакомая мелодия.

Все трое прислушались – шарманка выводила знакомое с детства «Чижик-пыжик, где ты был…» Зачинщик ночного мероприятия вполголоса хмыкнул: «Новодел, что ли? Ну что ж, господа, после экскурсии приглашаю всех на Фонтанку. Там есть одно шикарное место, отметим наше приключение!» Господа что-то промычали в ответ, по-видимому, соглашаясь.

Прогулка по ночному дворцу царапала нервы. Троица пару раз смахивала с лица паутину. Гид-этнограф светил большим фонарём, не решаясь включать освещение. В одной из комнат они чуть не закричали в голос – на высоком стуле сидел царь Пётр и смотрел на них в упор в свете фонаря. «Он восковой», – предупредил проводник и чуть не бегом повел их дальше.

Погуляв с полчаса, собрались уходить. И тут взгляд заезжего гостя упал на длинную вешалку со старинной одеждой.

– Ну-ка посвети! – бросил он проводнику.

Чего только не было на этой вешалке! Камзолы, платья, кафтаны, кринолины, рубашки, мундиры…

Странный трепет охватил чиновника. Это были не театральные костюмы, а настоящая одежда; её носили реальные живые люди! Люди, о которых когда-то мальчишкой он читал в учебниках!

В свете фонаря он читал вслух надписи на бирках: «выходной мундир адмирала Федора Апраксина», «шутовской кафтан князя Шаховского», «платье камер-фрейлины Марии Гамильтон»…

– А царских нету? – не отрываясь от вешалки, спросил чиновник.

– Никак нет, – на военный манер отозвался проводник, – царские хранятся в отдельном помещении, под сигнализацией.

Сановник с каким-то болезненным азартом продолжал разглядывать вещи. Ему казалось, что он трогает не сукно и шелк, а прикасается к истории. Петли, строчки, рукава, воротнички, обшлага, пуговицы, карманы, лифы и рюши помнили тепло своих хозяев, давно канувших в вечный мрак.

«Надо бы на удачу украсть пуговицу с мундира Суворова, если тут есть такой», – подумал чиновник. По потолку и стенам бродили причудливые тени, пресс-секретарь нетерпеливо переминался с ноги на ногу, мечтая поскорее выбраться под небо ночного Петербурга, а его хозяин всё разглядывал экспонаты, позабыв обо всём.

Его внимание привлёк украшенный золотым позументом широкий кафтан из красного сукна, пуговицы которого были инкрустированы крупными рубинами.

– «Охотничий кафтан адмиралтейца Александра Васильевича Кикина», – прочитал он вслух. – А кто он такой, Кикин?

– Первый начальник Адмиралтейства, кораблестроитель, дворянин, приближенный Петра Первого, – коротко пояснил гид.

– Шишка, значит, – заключил чиновник, – слушай, примерю-ка я его кафтан. Ты не против, дружище? Мне кажется, у меня с Кикиным один размерчик. Валентин, сделай пару фоток на телефон, – скомандовал он оробевшему в полумраке секретарю.

Не обращая внимания на сбивчивые протесты проводника, дальневосточный гость стал натягивать на себя кафтан. Когда его голова протиснулась через ворот, случилось нечто невероятное.

Сановник вдруг почувствовал сильный холод; ноги и руки его онемели и не слушались. Тело пронзила острая боль, и он закричал не своим голосом. Уши заполнил гул толпы, в которой кто-то ритмично выкрикивал: «Бей! Бей!» В глаза ударил свет, чуть привыкнув к которому он увидел над собой укутанное грязными облаками небо, и душа его замерла.

Он лежал на деревянном кресте, накрепко привязанный к нему и руками, и ногами; вроде бы рядом возвышались башни Кремля. Краем глаза он заметил на земле грязный снег, почти затоптанный ноющей толпой. Рядом с ним стояли два могучих мужика в длинных робах, у одного в руках была цепь, у другого четырёхугольный лом. Тот, который с ломом, повернулся, и чиновник с ужасом увидел у него на лице маску из сушеной овечьей морды.

Маска приблизилась, и в толпе кто-то снова закричал: «Бей! Бей! Бей!» Ничего не понимая, он завопил: «Пустите!» В ответ на его крик толпа ахнула и замерла. Овечья морда широко размахнулась и обрушила металлический лом на ногу обезумевшему чиновнику. Раздался хруст костей. Тело пронзила такая адская боль, что он завопил зверем, нечеловеческим усилием вырвал руку из кожаной петли и, схватившись за рубаху на груди, что есть сил рванул её…

– Что ж вы творите то?! – услышал он чей-то крик и увидел, что находится в полутемной дворцовой гардеробной, а рядом мечутся испуганные до полусмерти секретарь и служитель.

Чиновник хрипло дышал. В руке у него был красный кафтан Кикина, надорванный на груди. По подбородку текла кровь – он прокусил себе губу.

В себя он пришел только в машине, куда едва дошел с помощью секретаря. Нога нестерпимо болела; но ещё страшней была намертво впечатавшаяся в память картина с занесенным над ним ломом. Взволнованный сотрудник Эрмитажа что-то лопотал о том, что ценному экспонату нанесён непоправимый ущерб, а это скандал и уголовное преступление. Чиновник поморщился.

– Непоправима только смерть… Валентин, выдай ему на реставрацию, сколько скажет, – он перевёл тяжелый взгляд на этнографа. – Что случилось с этим Кикиным? Он плохо кончил?

– Его четвертовали, – коротко ответил музейщик.

– За что?

– За казнокрадство и взятки. И за поддержку царевича Алексея, который хотел Петра свергнуть…

По телу чиновника пробежала нервная дрожь.

– Слушай, ты. Никому ни слова! Не в твоих интересах…

Машина представительского класса остановилась на перекрестке, высадив одного пассажира, и поехала дальше, мигнув задними огнями, мгновенно растворившимися во тьме Питерской ночи…

Полгода спустя страну потрясла новость об аресте крупного дальневосточного чиновника. Говорили, что он воровал настолько беспардонно, что когда дошло до Кремля, там поразились его бесстыдству и решили-таки наказать. Чтоб другим неповадно было.

Вот только на Руси испокон веков ни казни, ни наказания чиновников честными не делали. Хоть при Петре, хоть при другой какой власти.

Вадим уверенно толкнул дверь ресторана. Сегодня был праздник пятницы, и он знал, что для него оставлен уютный столик в углу у окна. Бармен улыбнулся и кивнул как другу, хостес обнажила все свои 32 зуба и радостно залопотала: «Добрый вечер, Вадим Сергеич, меню будете смотреть или так закажете?!» Он, конечно же, выбрал второе.

По пятницам он любил расслабиться и всегда чётко знал, чего хочет. Сегодня ему хотелось пару рюмок текилы и кусок мяса средней прожарки. Подумав пару секунд, он добавил к заказу лимон, маслины и карпаччо. За окном медленно шевелил автомобильными течениями Невский проспект, мимо витрины ресторана не торопясь проходили люди, заведения общепита по ту сторону улицы ломились от желающих что-нибудь съесть или выпить – Питер сбавил темп и перешёл в расслабленный ритм уикэнда.

Где-то совсем рядом залепетал малыш. Вадим отвернулся от окна и сфокусировал взгляд. В отдельном зале за сверкающей стеклярусом шторой заседала небольшая компаний с ребёнком, который то и дело дёргал завесу, отделяющую комнату от общего зала.

– Вадимка, ну-ка отойди от занавески! Нельзя! – раздался звонкий грудной голос, от звука которого Вадим почему-то вздрогнул. То ли среагировал на своё имя, то ли голос показался знакомым…

Не отдавая себе отчёта, мужчина поднялся с мягкого кресла и подошёл поближе. Сквозь блестки ширмы он увидел небольшую компанию, стоящую у стола: трёх мужчин, двух женщин и малыша. Одна из женщин – та, которая окликнула малыша – казалась смутно знакомой. Это была интересная блондинка лет 35-ти в ярко-васильковом платье и белом шёлковом болеро, прикрывающем плечи. Аккуратно подкрашенные глаза сияли в свете ресторанных светильников, споря с блеском голубых топазов в её ушах. Усадив мальчика за стол, она о чём-то с улыбкой разговаривала с мужчиной, похожим на испанца. На столе стола ваза с букетом белых роз и Вадим решил, что компания отмечает чей-то день рождения.

– Вадим Сергеич, Ваш заказ, – услужливый голос официантки заставил его опомниться.

Мужчина вернулся за свой столик, раздосадованный тем, что его «застукали» за несвойственным ему занятием. По пятницам он обычно был погружён в наслаждение пищей и созерцание вечернего Невского; даже телефон отключал, чтобы не докучали.

А докучать было кому, даже в «священные» пятничные вечера. Если тебе 47, и ты возглавляешь питерский офис национального монополиста, то о личном пространстве и тихом отдыхе можно только мечтать.

Да, Вадим Сергеич успел многого достичь к своему далёкому ещё от пенсионного возрасту. Должности, деньги, связи – всё липло к нему легко, играючи. Ему многие завидовали, не подозревая, что он вкалывает почти круглосуточно. Пару раз Судьба протягивала ему руку помощи в лице влиятельных покровителей, но в значительной мере он добился всего сам. Вот и сегодня он смотрел на свой припаркованный на тротуаре «Лексус» и думал о том, что пришла ещё одна осень и пора ставить себе новые амбициозные цели, тем более, что предпосылки для этого есть… Хотя нет, сегодня он думал совсем не о целях. Он думал об улыбающейся белокурой женщине в васильковом платье и белом болеро.

За свою жизнь он знал много разных женщин – красивых и не очень, ослепительных и скромных, шикарных и простушек, преданных и продажных. Если не считать случайных связей, в его мужском портфолио было две официальные жены и чёртова дюжина любовниц. Мало кому из них удавалось изменить ход его мыслей. А этой белокурой незнакомке удалось. Или во всём виновато совпадение имён? Она назвала сына «Вадимкой», и его это почему-то зацепило. Вот если бы она была брюнеткой, тогда Вадим Сергеич возможно бы удивился совпадению всерьёз. Была в его жизни черноволосая красавица, память о которой хранилась где-то очень глубоко, в тёмных уголках его сознания. И которую он старался лишний раз не вспоминать – слишком ранили эти воспоминания, каждый раз пробивая брешь в его чётко выстроенной модели бытия.

…Ему тогда было 22, ей 18. Наверное, это была первая любовь, а может и что-то более сильное, роковое, потому что с самой первой минуты знакомства вокруг них происходило что-то невероятное. Они были студентами, случайно встретившимися в студенческое лето – для неё первое, для него – последнее.

То далёкое лето, проведённое недалеко от Валдая, не вытравливалось из памяти ничем – ни жаркими ночами вечно знойной Кубы, ни красотами испанского побережья, ни летними приключениями на Лазурном берегу. Все эти поездки были словно выцветшие акварельные списки с вечного шедевра великого мастера…

В то лето всё было настоящим. Он – без пяти минут физик-ядерщик, стройный, подтянутый. Она – вчерашняя школьница, только что ставшая студенткой мединститута. Два студенческих лагеря – московский и питерский, разделяемые речушкой со странным названием Мста, по вечерам кочевали, соединяясь то в одном живописном месте, то в другом. Август выдался жарким и солнечным, с теплыми мягкими ночами. Были там и костры, и гитары, и импровизированные танцы, и даже поцелуи под луной—куда же без них.

На примете у Вадима уже была пара симпатичных девушек, когда в московском лагере вдруг появилась Лола, на несколько дней опоздавшая к началу практики. Сочетание черных волос и светлых глаз произвело ошеломляющий эффект. Он забыл про все свои ранее намеченные «объекты» и окружил девушку вниманием и заботой, не оставив шанса для чьих-то ещё посягательств.

С первого дня они, встречаясь, держались за руки. Он говорил – она слушала. Иногда смеялась. Чаще просто улыбалась и смотрела на него восхищённо и доверчиво. У них была всего неделя до конца его практики, и эту неделю они провели вместе, всё сильнее проникая в души друг другу… Их встреча была бы обычной лав-стори, если бы не странные знаки, то и дело тревожными нотами врывающиеся в их идиллию. То костёр внезапно вспыхивал ярким пламенем и опалял Лоле чёлку. То вдруг резко обрывалась струна на гитаре, стоило её взять в руки Вадиму, и ранила его пальцы до крови. То им снились одинаковые кошмары, в которых Лолу уносила огромная птица, а Вадим пытался вырвать её из гигантских когтей. Однажды, когда тёмным вечером они, разувшись, сидели у воды, в секунду налетел шквальный ветер, заставивший их сильнее прижаться друг к другу. А когда порыв стих, оказалось, что Лолины кроссовки унесла река, обычно тихая и спокойная… Это продолжалось и продолжалось, но с беспечностью юных и влюблённых они не придавали знакам внимания.

У Вадима уже были женщины; Лола же сказала, что дальше поцелуев ни с кем не заходила; его это и останавливало, и будоражило. Он уже видел её в белом платье с букетом невесты, и сам поражался этим своим фантазиям. Накануне отъезда, так ни разу и не разделив с девушкой постель, он решил сделать ей предложение.

Внутренне удивляясь своей решимости, он позвал её на ночную прогулку. Однокурсница Вадима по его просьбе сплела венок из полевых трав и цветов, и он словно корону надел его Лоле на голову. На фоне пушистой травы и чёрных волос Лолы словно звёздочки белели мелкие воздушные цветочки, которые вроде бы назывались горянки. Вадим смотрел на неё и не мог отвести глаз.

Они брели вдоль берега Мсты и молчали, и говорили обо всём и ни о чем.

– И почему всё-таки медицина? – спросил Вадим, чтобы хоть что-то спросить.

– У меня дедушка был врачом, – ответила Лола, – хирургом. Во время войны в поезде-госпитале работал. Ещё в детстве я слышала, как он рассказывал про сложные операции. Несколько раз к нему при мне приезжали незнакомые люди, благодарили за жизнь… Помню, я ещё тогда подумала, что врач спасающий жизни – второй после Бога на земле…

– Второй после Бога? – Вадим засмеялся. Сравнение показалось ему высокопарным и книжным. – Значит, и ты тоже хочешь быть второй после Бога? А что по этому поводу говорит дедушка?

– Его уже нет, – тихо ответила Лола, и они надолго замолчали.

Вадим крепко держал её изящную руку. Почему-то подумалось, что на кончиках этих пальцев, возможно, висят десятки чьих-то жизней, которые Лола наверняка будет спасать.

– Но благословение-то есть у кого спросить? – сказал он вдруг невпопад.

– Какое благословение? – искренне удивилась Лола.

– На вступление в брак, – совсем как-то глупо ответил Вадим.

Лола посмотрела ему в глаза и всё поняла без слов. Ей вдруг стало нестерпимо весело. Она вырвала руку, засмеялась и бросилась бежать вдоль темного берега. Не понимая внезапного веселья девушки, Вадим замешкался; но уже через пару секунд бросился за ней. В этот момент всё и случилось.

Сначала над их головами сверкнула ветвистая молния, холодной вспышкой осветив воду, песок, камни и мрачно нависшие над Мстой деревья. Затем уши заложило от раскатистого грома, похожего на мощный многоступенчатый взрыв. Воду и землю изрешетили редкие, но крупные капли дождя. Лола, взвизгнув, остановилась возле большого дерева и прижалась к нему. В этот момент сверкнула ещё одна молния, больше первой, и острой стрелой ударила прямо в морщинистый древесный ствол, под которым стояла девушка.

Вадим словно окаменел. Мозг не успевал за глазами; он лишь фиксировал то, что они видели. Яркая секундная вспышка показалась ему нескончаемо долгой. Он увидел, как ствол дерева будто покрылся огненной сеткой, как прижатое к нему тело Лолы изогнулось дугой, как её густые чёрные волосы шаром взлетели вокруг головы, словно защищая девушку от огня. Было и что-то ещё, что он ясно увидел в свете молнии, но никак не мог воспринять своим обескураженным разумом. Это что-то, похожее на большую чёрную птицу с человеческой головой и раскрытыми крыльями, нависло над Лолой и занесло лапу над её плечом.

В один миг всё снова стало серым и тёмным, уши залил новый раскат грома, а по разгорячённому лицу, словно злые слёзы, продолжали бить дождевые капли. Вадим скинул оцепенение и бросился к светлому пятну под деревом…

…Малыш, сидящий за столом отдельного кабинета, что-то снова залопотал. Компания взрослых засмеялась ему в ответ. В этом общем смехе Вадим Сергеич отчётливо различил её смех – смех блондинки в васильковом платье, так похожий на смех той, которую он только что вспоминал. «Интересно, брюнетки часто перекрашиваются в блондинок?» – подумал он с каким-то внутренним волнением. И тут же сам себе ответил: «Возможно, светлоглазые делают это чаще…»

…Когда он подошёл к Лоле, она была ещё жива. Она дышала редко и хрипло, глаза её закатились, зрачки были темны и неприятно мельтешили, что было особенно заметно на фоне светлых глазных белков. Обгоревший венок валялся рядом; цветы-горянки в нём превратились в чёрные звёздочки. Не зная, что делать, Вадим приподнял её голову и положил себе на колени. Молния сверкнула над ним ещё раз, несильно, но достаточно ярко, чтобы он мог разглядеть рану на её левом плече. Футболка была порезана словно ножом, из раны сочилась кровь. Задрав рукав, он увидел странную рану – узкую по краям и широкую посередине – как будто оставленную огромным когтем…

Лола застонала, но вдруг замолчала и перестала дышать. Почувствовав, как в голове закипает кровь, он как безумный закричал, подняв голову к небу.

– Господи! Нет! Пусть она живёт! Я прошу Тебя!!! Кому нужна её жизнь?! Возьми мою! Хотя бы половину!

Где-то совсем рядом, в кроне соседнего дерева раздался шорох и треск веток. Вадим вскочил на ноги.

– Ээээй! Кто там! Слышите меня? Верните мне Лолу! Я отдам ей половину своей жизни! Берите! Нате! Жрите меня! Вы, твари!!!

Он ещё что-то кричал, вне себя, и просто по-звериному выл, время от времени заглушаемый громом и порывами ветра. И всё кружил и кружил вокруг лежащей на земле Лолы. Казалось, что они застряли где-то в вечности, и этой странной грозе не будет конца.

Вдруг всё внезапно стихло, и из-за рассеявшейся тёмной тучи выглянула полная луна. В её свете всё стало чёрно-белым, как в старом-старом фильме.

– Вадим, – вдруг отчётливо услышал он своё имя и обернулся.

Лола сидела на земле и держалась руками за голову.

Не веря глазам, он бросился к ней. «Жива! Жива! Моя!» – мелькали в голове бессвязные обрывки мыслей. Лихорадочно обнимая её и прижимая к себе, он уже не был человеком – он был безумным зверем, празднующим торжество жизни над смертью.

Оглушённая ударом молнии, Лола совсем не чувствовала боли. Она вообще не понимала, что происходит. Единственное, что имело значение – это мужчина рядом. Мужчина, от которого исходила невероятная животная сила. Сила желания, сила, которая заставила её забыть о том, что вокруг дождь, мокрые деревья, ночь, мир, вселенная.

Прямо на его спортивной куртке, брошенной на мокрую землю, они захлебываясь пили адреналин страсти и любви, жадно вырывая эту чашу друг у друга. В эту ночь они стали близки – как больше не были близки никогда и ни с кем до конца своей жизни.

…Вадим Сергеич отвёл отрешённый взгляд от ресторанного окна и попытался понять, чего хочет от него стоящая рядом девушка. Поняв, откинулся на мягкое кресло и коротко бросил «повторите текилу». Проклятые воспоминания всё-таки захватили мысли, безвозвратно испортив вечер пятницы. И причина в незнакомой блондинке, которая зачем-то назвала сына Вадимом. «Узнать бы её имя», – подумал Вадим. И тут же сам себе ответил «Нет, этого не может быть. Лола умерла, её больше нет».

Именно так Вадиму сказали в больнице, куда Лолу отвезли на утро после грозы. Рана на плече воспалилась, у Лолы резко подскочила температура, и её срочно отправили в Новгород, потому что «начался сепсис». Так сказал врач «скорой». Могла ли произойти ошибка? Нелепая накладка, недоразумение? Нет, нет, такого просто не может быть! Вадим Сергеич разволновался не на шутку. Что, если единственная женщина, которую он любил и считал мёртвой, всё это время была жива? Что, если они прожили четверть века чужими, параллельными жизнями, не зная, что могут быть счастливы рядом друг с другом? Нет же, это невозможно. Так просто не бывает.

Вадиму стало душно. Он уже не отрываясь смотрел на блестящую ширму в надежде получше разглядеть незнакомку в синем платье и белой накидке. За окном перемигивались красно-белые огни автомобильного потока, прохожие прогуливались лениво и вальяжно, кафешки напротив были полны посетителей. Невский жил своей жизнью, насыщенной и равнодушной ко всему.

В ресторане и вправду было душно. Конец лета выдался нестерпимо жарким, кондиционеры работали круглосуточно и часто ломались, не выдерживая нагрузки. Светлоглазая блондинка, празднующая день рождения мужа – светила испанской хирургии – тоже ощутила духоту и сняла своё нарядное болеро, открыв красивую линию плеч. На одном был едва заметен старый шрам, узкий по краям и широкий посередине.

Но на это никто не обратил внимания. Даже странный мужчина, который до этого пожирал незнакомку глазами, как будто потерял к ней интерес, откинувшись на спинку кожаного кресла то ли в задумчивости, то ли в полудрёме.

И только когда сдающая смену официантка попыталась его разбудить, выяснилось, что дрёма эта из тех, в которых пробуждение невозможно. Через четверть века после данного вечности обещания пришло время платить по счетам.

…Витька был уже вполне преуспевающим уличным менялой, когда ему приспичило стать виртуозом своего дела. Он вдруг понял, что для полноты счастья ему недостаточно хорошего навара, что уважение «коллег по цеху» приелось, а ежедневные дежурства «на точке» превратились в скучную обязаловку. А ведь Витька сам по себе был затейник, парень, как говорится, «с огоньком», со склонностью к выдумкам и внешним эффектам.

Эта история произошла в конце восьмидесятых, в разгар жаркого июля. День начался как обычно – звонок будильника в семь утра, мысль «посплю ещё минуточку», потом – часом позже! – лихорадочные сборы с мыслью, что опять опаздываю, и, наконец, утренняя гонка в метро, чтобы влететь в офис, обливаясь потом, всё-таки на пять минут позже!

– Опять опоздал, Михаил!.. – констатировал начальник конторы всегда самолично встречавший своих сотрудников у двери. – Что на этот раз? Котят через дорогу переводил?

Сквозь его напускную суровость пробивалась лёгкая ирония, дававшая надежду, что «принимать меры» ко мне не будут. Да и какие меры можно принять к курьеру?! К человеку, занимающему самую низшую ступень в карьерной иерархии нашей конторы! Ну разве что, щелбан отвесить? Зарплата у меня и так меньше всех, а работа как у волка, которого ноги кормят…

В общем, начальник для порядка пожурил меня и отправил за заданием в проектный отдел. Надо было отнести пакет с чертежами инженеру по подземным сооружениям, который жил на Остоженке, 41. Этот адресат мне был знаком и симпатичен – он всегда давал мелочь, на которую я на обратной дороге покупал себе бутылку пепси или пакет «Московской картошки».

Наскоро глотнув с девушками из проектного кофе, я помчался на Парк Культуры. Пакет надо было доставить к 11 утра, времени было достаточно, однако, как-то так получилось, что из метро я вышел без пяти одиннадцать и понял, что снова опаздываю. Ускорив шаг я понёсся по Остоженке, и уже собирался завернуть к дому, где жил инженер, как нечаянно задел плечом какую-то растрёпанную рыжую девчонку.

Девчонка ойкнула и рассыпала бумажные листки, которые несла в руках. Пришлось остановиться, и помочь. Наскоро сложив листки в стопку, я взял один из них. Темно-синим фломастером на нём было написано: «Пропала собака!»

– У тебя собака что ли пропала? – спросил я недоверчиво.

– Ага, – девчонка грустно кивнула рыжей головой, – прямо вот на том углу. Она ещё щенок совсем. Из-за угла мотоциклист неожиданно выскочил, она рванулась и я нечаянно поводок выпустила.

– Так она ещё и с поводком была? Далеко с поводком не убежишь… – деловито рассудил я.

– Ну да. Но вообще-то это вчера было, а я её до сих пор не нашла….

Рыжая всхлипнула и мне стало её жалко.

– Знаешь что, – предложил я, – давай я приеду после работы и мы вместе твою собаку поищем. Хочешь? Давай в семь, на углу Остоженки и Хилкова!…

Сотовых тогда ещё не было и потому закончив работу я со всех ног спешил на встречу с рыжей, боясь опоздать. Ровно в семь я подбегал к серому дому с белыми колоннами, у которого стояла рыжая, отмечая краем глаза, что листки с синими буквами уже висят на встречающихся по дороге столбах и подъездах.

В поисках Джимки (так звали собачку) мы обошли всю Остоженку и всю Пречистенку, снуя по переулкам от улицы к набережной и обратно, расклеивая объявления и расспрашивая старушек у подъездов. Одна сердобольная тётушка даже впустила нас в квартиру и напоила холодным квасом, однако на след щенка мы так и не напали.

Ближе к вечеру над Москвой незаметно сгустились тучи, потемнело. Стрелки на моей гордости – наручных часах «Слава» – показывали четверть одиннадцатого. Только я собрался предложить рыжей проводить её домой, как откуда-то со стороны Москвы-реки донёсся протяжный звук, похожий на поскуливание. Мы переглянулись и бросились вниз по Коробейникову переулку.

Добежав до Пречистенки, перешли дорогу и подошли к воде. Вдоль реки сновали машины, конечно, не так часто, как сейчас, но всё-таки достаточно плотно, чтобы заглушить любые звуки. Нежели нам показалось? Мы вглядывались в воду и вдруг звук повторился! Жалобный собачий скулёж прозвучал со стороны Крымского моста, где-то совсем рядом.

Мы побежали на звук, но увидели у воды только пожилого мужчину с удочкой. Рыжая, уставшая от поисков своей Джимки, бросилась к нему с расспросами:

– Дядь, Вы тут щенка не видели? Мы только что слышали как собака скулила…

Мужчина нехотя оторвался от удочки и равнодушно посмотрел в нашу сторону. Отвечать он не спешил. Я решил разъяснить ситуацию.

– Вы извините, что мы вам тут мешаем… Просто у нас щенок пропал. И мы слышали как он сейчас скулил где-то неподалёку.

Мужчина снова взглянул на нас, на этот раз с интересом.

– Щенок, говорите, пропал? Любопытно… Да, я слышал как собака скулила. Но вряд ли это как-то связано с вашим щенком.

Мы недоумевающее переглянулись. Рыбак достал из кармана куртки пачку сигарет «Ява», прикурил и подошел к нам поближе, стараясь держаться с подветренной стороны, чтобы на нас не попадал дым.

– Где вы услышали как скулит собака? Здесь, на набережной? – спросил он.

– Нет, на Остоженке. Мы уже к метро шли…

– Вот! В этом то и загвоздка. Слышите как машины газуют? Даже если мы все трое сейчас начнем кричать и завывать во весь голос – на Остоженке никто ничего не услышит.

Мы с рыжей переглянулись. Действительно, это было логично и потому странно. А рыбак, между тем, продолжал.

– Каждый год, ровно в середине июля здесь, на набережной трижды слышны поскуливания собаки. Чаще всего это происходит под вечер. Эти же жалобные звуки слышны и на Остоженке… А если точнее – на перекрестке Остоженки и Хилкова переулка. А знаете почему?

Мы слушали незнакомца, раскрыв рты, и, конечно же, не знали.

– Можете верить мне, можете не верить, но то, что я вам сейчас скажу, могут подтвердить все местные старожилы. Раз в год, в жаркий июльский вечер здесь трижды скулит… Му-му.

– Му-му?! – мы всё ещё не понимали.

– Да. Му-му. Та самая утопленная в Москве-реке собачка, которая когда-то жила в одном из домов Остоженки.

– Но… разве Тургенев не придумал эту историю? – спросила рыжая.

– Увы, молодёжь, не придумал. Жила она в сером доме с колоннами на перекрестке (мы мимо этого дома раз пять за этот день прошли!) а утонула чуть дальше Крымского брода, вот в ту сторону (он махнул рукой куда-то против течения). Но слышно её бывает именно здесь… И сегодня, походу, как раз такой день…

Рыбак докурил и вернулся к своей удочке, показывая, что разговор окончен. Стало зябко и как-то не по себе. Не сговариваясь, мы с рыжей повернулись к реке спиной и пошли к метро. Когда мы отошли от набережной метров на пятьдесят, нас догнал протяжный и жалобный собачий вой. «Третий раз!» – подумал я и взял рыжую за руку.

P.S.

Джимка вернулась домой через два дня – её приютило одно доброе семейство, которое на следующий день увидело на столбе белый лист с синими буквами и позвонило по телефону, указанному в объявлении. А рыжая стала моей первой женой. Но это уже совсем другая история…

Княгиня вышла в полночь, когда все уже собрались. Подали шоколад и засахаренные фрукты. За окнами подвывала ненастная осенняя ночь, а в доме на Миллионной всё только начиналось.

Ей только что исполнилось 37, однако никто из присутствующих не дал бы ей такой возраст; живые и яркие черты лица никак не могли принадлежать женщине старше двадцати трёх! Шикарные черные волосы блестели в свете огней, глаза были юны и задорны, а матовая кожа нежна и чиста, как у юной девушки. Возможно, это искусственное ночное освещение скрывало мелкие недостатки, свойственные её возрасту и продлевало её затянувшуюся младость. Но в свете вокруг её персоны ходили весьма противоречивые слухи, связанные с её «вечной молодостью», большей частью невероятные.

Пушкину шёл 19-й год, он только что вышел из Лицея, мгновенно вкусил все запретные плоды долгожданной свободы, и слово «возраст» для него ничего не значило. Сумасбродная красавица, сплошь и рядом нарушавшая светские правила и привыкшая открыто говорить всё, что думает, полностью завладела его воображением. Это, впрочем, не мешало ему волочиться за другими дамами и предаваться утехам с доступными красотками. Сумасшедший темперамент не давал покоя, а кружок друзей-гусар, с которыми он сошелся ещё в Царском Селе, всячески подогревал его тягу к плотской любви. Юного поэта то и дело видели входящим в тайную квартиру Нащокина, которая, по слухам, держалась хозяином специально для развлечения друзей. Они могли приезжать туда когда и с кем угодно.

Да уж, кто-кто, а юный Пушкин умел прожигать жизнь! Вино, смазливые красотки, весёлые пирушки с друзьями – во всём этом он участвовал охотно и с живостью, написав как-то:

Горячность юности плескала через край. Пушкин успевал не только кутить и предаваться разврату, но и писать остроумные эпиграммы, которые, словно острые клинки, жалили тех, на кого были направлены, вызывая у просвещённой и жаждущей перемен публики восторг и одобрение.

Впрочем, всё это нисколько не препятствовало его еженощным появлениям в особняке княгини Голицыной. Княгиня была магнитом, который притягивал не столько плоть, сколько ум и душу. Её хотелось слушать, хотелось видеть в её глазах восхищение, восторг, интерес, хотелось дышать с ней одним воздухом.

В доме Голицыной собирались по-настоящему интересные, глубокие люди, говорившие не столько о культуре и поэзии, сколько о политике, конституции и либеральных идеях. Пушкин, словно губка, впитывал всё это вольнодумие, выдавая на утро очередной памфлет или эпиграмму, которые тут же становились известны всему Петербургу.

Он посвятил княгине несколько пылких стихотворений, одно из которых – «Краев чужих неопытный любитель» – было встречено ею с особенной благосклонностью. Однако, как он ни пытался обратить её внимание в чувственную сторону, всё, чего он добился, это позволение целовать её обнаженную руку при встрече.

Для Пушкина это было не просто мало – это было чертовски ничтожно! Он чувствовал себя смертельно влюблённым и изливал томящий сердце жар в стихах и развратных вылазках в квартиру Нащокина. Всё это помогало мало. Душа просила взаимности, а её не было. Так ему казалось…

Однажды зимней ночью он как обычно был у княгини и пожирал её глазами, стоя у фортепьяно. Гости рассуждали о возможностях либерализации российского общества, кто-то лениво музицировал; потрескивали свечи в канделябрах и дрова в камине. Слуги разносили бокалы с вином и коньяком; по зале уже распространялся запах ужина, который обычно подавали в два часа ночи. Княгиня казалась слегка взволнованной, её черные глаза сверкали, отражая отблески свечей. Она пристально смотрела на влюбленного юношу, и во взгляде её читалась какая-то необычайная чувственность. В воздухе искрило как перед грозой. У Пушкина зашлось сердце. Ему вдруг подумалось, что сегодняшняя ночь будет особенной.

– Друзья! – воскликнул он неожиданно сам для себя. – Позвольте мне прочесть стихотворение, которое я посвятил прекрасной хозяйке этого дома и вдохновительнице наших приятных вечеров!

Гости оживленно загудели. По удачному совпадению в этом момент слуги внесли в залу подносы с аперитивом, и кто-то тут же предложил тост за прекрасную и «вечно юную» княгиню.

С фужером в поднятой руке и вдохновением в голосе Пушкин прочёл своё посвящение, особенно выделив последние строки:

Гости восторженно зааплодировали – стихотворение невероятным образом отражало настроения сложившегося вокруг княгини кружка. Гостиную наполнил звон фужеров; княгиня смотрела на юного поэта ласково и страстно, как будто видела его впервые.

Этот взгляд невозможно было истолковать иначе. Окрылённый, он едва вытерпел ещё два часа в компании с неспешащими расходиться гостями.

В четыре утра они остались одни, и он упал к её ногам.

1.

– Ну вот и твоё купе, – он поставил спортивную сумку и рюкзак с подарками под столик и усадил её на нижнюю полку. – Пойду я, Мариш, не люблю я долгие проводы.

– Я тоже, – промямлила она. Он обнял её на прощанье и она уткнулась носом в его шею. Почти сразу он почувствовал что у неё влажное лицо.

– Ты что, плачешь? Ну перестань, Мариш, ну что ты как маленькая, – он никогда не знал как успокоить плачущую женщину и потому просто погладил её ладонью по волосам, как ребёнка. Больше всего на свете ему сейчас хотелось уйти и никогда больше её не видеть. – Я не хочу уезжать от тебя… Я люблю тебя… – еле слышно всхлипывала Марина, а он молча гладил её по волосам.

Минуту спустя она сидела в купе уже одна и шмыгала носом, стараясь успокоиться.

– Здравствуйте, милая барышня, – бодрый мужской голос с приятной хрипотцой вырвал её из тишины и печали. В дверях стоял крепко сбитый лысый дядька, лет за пятьдесят, и доброжелательно смотрел на неё сверху вниз. Купе мгновенно наполнилось запахом крепкого мужского парфюма с оттенками кофе и легким ароматом хорошего табака.

– Ну что, давай знакомится, попутчица?

Дядька по-хозяйски расположился на соседней полке и уже через полчаса они пили чай под стук колёс и болтали о чём-то неважном, но ужасно забавном. Поезд увозил Марину всё дальше от Москвы, оставляя стремительный московский роман в прошлом. Её слёзы высохли и она почти успокоилась, совершенно не подозревая, что в ней уже растёт новая маленькая жизнь.

2.

Письмо принес курьер во вторник после обеда. Сначала пухлый конверт затерялся во внушительной пачке корреспонденции – Сергей имел обыкновение сам открывать адресованные ему письма, не доверяя эту «рутину» секретаршам. Потом, при беглом просмотре поступивших конвертов, письмо было отложено в сторону, поскольку отправитель не был идентифицирован Сергеем как заслуживающий первостепенного внимания. Вернее сказать, отправитель не был указан, так каракули какие-то. Какое-то время спустя, ощупав пухлый конверт, Сергей уже хотел его вскрыть, но зазвонивший телефон отвлёк его внимание.

Вечером до письма руки тоже не дошли – когда за окном стало темнеть, поверхность стола оказалась напрочь заваленной срочными бумагами. В итоге, конверт был вскрыт лишь в субботу, когда Сергей на пару часов заскочил в офис, чтобы «разобрать завалы». В конверте оказался сложенный вчетверо чистый лист. Без единой буквы, без единого слова. Просто чистый лист.

Озадаченный Сергей уселся прямо на стол и, отложив письмо, достал сигарету и закурил прямо в кабинете. Благо, была суббота и возмутиться такой наглости было некому.

Взяв в руки конверт, он ещё раз внимательно осмотрел его – вместо обратного адреса были какие-то нечитаемые письмена; изнутри конверт был оклеен полиэтиленом с «пупырышками». Повернув разорванный конец конверта к полу, Сергей чуть встряхнул его и вдруг из конверта выпало что-то мелкое и покатилось по офисному ламинату с металлическим звоном.

Нагнувшись, Сергей поднял кольцо из белого металла, положил его на ладонь, прочитал надпись на внутренней стороне и задумчиво прикусил губу. За окном шумело неугомонное Садовое кольцо, а у него в голове пульсировала только одна мысль «Я должен найти её!»

3.

На одном из концов Москвы есть Лианозовский парк – весьма уютный и симпатичный, а главное – не вытоптанный намертво посетителями в виду удалённости от центра города и, соответственно, вполне приемлемой для парковой флоры проходимости. В этом парке есть всё для тихого спокойного отдыха – детские аттракционы, романтические беседки, фонтаны, неглубокая речушка с мостиками, качели-карусели и даже винтажные автоматы «газ-вода».

Любители славянской культуры тоже частенько бывают в парке, рядом с которым, на отшибе стоит небольшой домик с удивительной красоты картинами. Гуси-лебеди, Аленушка, былинные богатыри, русские красавицы, ведуны и языческие божества чуть не погибли в пожаре, устроенном рейдерами, жаждущими халявной земли, но были спасены поклонниками нарисовавшего их таланта.

Эти общеизвестные факты не исчерпывают описание парка, потому что у него есть секрет, известный далеко не многим. Можно даже сказать, известный лишь небольшому кругу избранных. И даже в этой истории мы не можем раскрыть его полностью, потому что наши уста скованы обетом молчания.

Однако для того, чтобы в истории осталось как можно меньше белых пятен и недосказанности, нам придётся отчасти приоткрыть завесу этой тайны.

В одном из уголков парка есть небольшой заброшенный пруд, сплошь заросший тиной и ряской. Рядом с этим прудом редко встретишь гуляющих, потому что место это какое-то мрачное и даже в солнечный день нагнетает тоску и печаль. Изредка забредающие в окрестности пруда собачники стараются поскорее увести своих питомцев в более приятные места, на сочные лужайки и газоны или на тропинки Лианозовского лесопарка.

И не удивительно. Место это непростое. Сказочник или невежда сказал бы – заколдованное, однако как люди образованные и далёкие от суеверий и мракобесия мы предпочтём назвать его энергетически нестабильным.

Если излагать ситуацию максимально приближенно к тщательно скрываемым посвящёнными фактам, то она такова: пруд этот не что иное как тайник, под которым скрывается источник неизученной ещё современными учёными энергии. Опять же, какой-нибудь сказочник мог бы сказать, что под прудом захоронены останки Кощея Бессмертного, мистик сказал бы, что там – схрон магических амулетов и артефактов, фантаст предположил бы, что пруд – это коридор в иное измерение, а научный фантаст назвал бы этот коридор проекцией чёрной дыры.

Мы же, как люди далёкие от метафизики, будем придерживаться обтекаемых формулировок. Ибо – во первых – у нас обет молчания, как вы помните, а во-вторых, история наша лежит в плоскости человеческих отношений и тайна непростого места участвует в ней косвенно. Лишь по той простой причине, что именно около этого пруда волей судеб состоялась первая встреча наших героев, которая во многом определила их дальнейшую судьбу.

4.

Марина всегда совмещала свои московские командировки с культурными мероприятиями. Ей хотелось допьяна напиться этого воздуха, нагуляться по столичным улицам, впитать в себя атмосферу московских театров, парков и музеев. Ей нравились эти «вылазки в столичность», как она сама их называла, потому что полученного заряда хватало потом на несколько месяцев, до следующей командировки. Марина работала в портовом городе, в администрации крупнейшего морского порта и в Москву её посылали достаточно часто, так что сильно заскучать она не успевала. Эти поездки были единственной отдушиной в её одинокой жизни, проходящей по схеме «работа-дом». И если бы не они, ей, наверное, незачем было бы жить.

В этот приезд Марина решила сходить в маленькую не модную галерею, где висели удивительной красоты картины любимого ею с детства художника. С трудом найдя небольшое здание на окраине Лианозовского парка, Марина была разочарована – в музее шла съемка документального фильма и её попросили погулять часок, пока съемочная группа не закончит работу. Погрузившись в свои мысли Марина добрела до небольшого пруда и увидев под деревьями покосившуюся скамейку, присела на краешек.

На скамейке было прохладно. Листья тополей шелестели над головой, как будто нашёптывая «усни, усни». Задумчиво покручивая кольцо из белого золота на безымянном пальце правой руки, Марина смотрела на лёгкую рябь на поверхности пруда. Внутри кольца была гравировка «Марина+Даниил». Это было обручальное кольцо, которое Даня надел ей на палец в день их свадьбы. Второе такое же, только с надписью: «Даниил+Марина» навсегда осталось на его руке.

Даня сам заказывал кольца, они отличались лишь размером и надписями. «Никто не будет любить тебя так как я», шепнул он ей после того как они обменялись кольцами. И это была чистая правда. Его любовь Марине не с чем было сравнить, он заменил ей и отца, и мать, и родных и подруг; носил её на руках, сдувал пылинки, и мог одной улыбкой или одним поцелуем рассеять все дурные мысли или плохое настроение. Ей даже ни разу не пришлось расстегнуть босоножки, пока они были вместе, это с радостью делал Даня. «Я всегда буду с тобой» прошептал он ей перед тем как они впервые уснули мужем и женой. И она верила, что так и будет.

Вода теперь вызывала у неё грусть. А тем более ЭТА вода ЭТОГО пруда, которая словно состояла из горечи и печали. Марина смотрела на лёгкую рябь на поверхности пруда и вспоминала своё первое и последнее путешествие на белоснежном морском лайнере. Это было их с Даней свадебное путешествие. Они отправились в круиз по Средиземному морю через неделю после свадьбы и эти две недели стали самыми счастливыми в их совместной жизни. И последними… Они вернулись из круиза вместе, вот только Даня вернулся в оцинкованном запаянном гробу, а Марина – вдовой…

Она до сих пор не могла поверить в происшедшее и смириться с его нелепой гибелью. Взгляд, застывший на мутной поверхности Лианозовского пруда, видел прозрачную воду Средиземного моря, в котором Даня нашёл свою смерть. Вернее сказать, она нашла его. Роковая случайность, «единственный случай за последние пять лет», как сокрушался капитан лайнера, почему-то выпал на её, Маринину долю.

Погрузившись в воспоминания о Дане, Марина автоматически сняла кольцо с пальца и крутила его кончиками пальцев. «Марина плюс Даниил», «Марина плюс Даниил» шептали тополя над головой…

– Извините, не подскажете, который час, – мужской голос, внезапно раздавшийся у Марины над ухом, заставил её вздрогнуть и разжать пальцы. Кольцо упало и укатилось куда-то в траву.

5.

Сергею повезло удачно проскочить через похожий на одну сплошную пробку центр и потому на встречу он приехал на час раньше назначенного времени. В ожидании человека, с которым была «забита стрелка» он пошёл прогуляться по парку, и сам не заметил как оказался у отдалённого пруда. Тут было по-особенному тихо, никто не визжал и не лаял, не было слышно ни детской возни, ни звонков мобильных. Обрадовавшись внезапной тишине, Сергей прокручивал в голове детали предыдущих переговоров и внутренне проговаривал аргументы в пользу намечающейся сделки.

Какое-то время спустя он взглянул на часы и увидел, что они стоят. Судя по положению стрелок, он только что вышел из машины, хотя с тех пор прошло не меньше получаса. Достав из кармана брюк мобильник, Сергей с удивлением констатировал, что и тот не поможет установить точное время – мобильник был отключен, похоже села батарейка. «Странно, – подумал Сергей, – ещё утром был полностью заряжен».

Покрутив головой по сторонам, бизнесмен увидел девичью фигурку в красном сарафане, молчаливым изваянием застывшую на скамейке у пруда. Повинуясь какому-то неосознанному порыву, он пошёл в её сторону. Девушка не отрывала задумчивого взгляда от поверхности пруда и, казалось, не замечала Сергея. Подойдя вплотную, он спросил у неё, который час.

Вздрогнув всем телом, незнакомка ойкнула и, опустившись на колени, начала шарить руками в траве.

– Уронили что-то?, – спросил Сергей, опускаясь рядом с ней.

– Да, кольцо, – голос у неё оказался приятный, мелодичный.

– Извините, это я виноват, подкрался к вам…. – он улыбнулся как можно дружелюбней, – напугал вас наверное.

– Ничего страшного, – девушка в красном не отрывала глаз от травы. Видно кольцо было дорогое.

Сергей начал прочёсывать траву пальцами и почти сразу наткнулся на металлический кругляшок. Поднеся его к лицу он увидел красивое кольцо из белого металла, с мелкой гравировкой на внутренней стороне.

– А вот и Ваше кольцо, – сказал он, протягивая находку девушке, – оно?

– Да, спасибо, – ответила незнакомка и взяла кольцо, не заметив, что внутри у него выгравировано «Даниил+Марина»…

Она надела кольцо на палец, оно было ей велико. Что-то как-будто кольнуло в сердце, и она впервые посмотрела Сергею прямо в глаза. Да так, что у него вдруг перехватило дыхание. «Красавица!», подумал он. Зелёные мерцающие глаза, рыжие пушистые волосы, вызывающе полураскрытые губы… Мысли о предстоящем деловом разговоре мгновенно улетучились.

Поднявшись с травы, они вместе пошли в сторону парка, негромко переговариваясь. Сергей узнал, что незнакомку зовут Марина, что в Москве она будет ещё три дня, и что сегодня вечером она идёт в театр в Камергерском переулке. Пообещав встретить её после спектакля, Сергей взял с Марины слово, что она будет ждать его у театра и побежал на встречу, на которую уже, судя по всему, опоздал.

6.

Дальнейшее развитие событий было молниеносным. У Марины и Сергея завязался стремительный роман, затянувший обоих как воронка водоворота. Сергей не верил своему счастью, ему казалось, что к нему снизошла богиня, подарившая ему совершенно новый взгляд на мир, совершенно неведомые прежде ощущения.

Он взял на работе три дня за свой счёт, а дома без зазрения совести соврал, что улетает в срочную командировку в Мурманский филиал. Надо заметить, что Сергей никогда прежде не изменял жене, хотя давно уже не испытывал к ней ни любви, ни тем более страсти. Его единственной страстью была работа, бизнес, прибыль, оффшоры и биржевые котировки. Он был карьерист, трудоголик и бизнесмен до мозга костей и потому внезапно накрывший его любовный морок был особенно странным. Кроме того, они с женой жили вместе уже почти десять лет, а детей всё не было. В глубине души Сергей был уверен, что проблема в жене, но ему с ней было удобно и комфортно и он не собирался ничего менять.

И тут вдруг эта встреча с Мариной! Помешательство началось в самый первый вечер, когда он дождался её после спектакля. Они несколько часов просидели в дорогом ресторане, после чего до самого утра катались по ночной Москве в его машине, не в силах расстаться…

Утром он снял шикарный номер в «Марриоте» на Тверской, поселился там вместе с Мариной и три дня ходил за ней хвостиком, превратившись в её водителя, телохранителя, носильщика и швейцара. Пару раз они по делам порта съездили в агентство морского транспорта, и ещё пару раз в таможенный комитет; всё остальное время они провели вдвоём в бесконечных поцелуях и объятиях как безумно влюбленные молодожёны во время медового месяца…

Надо заметить, что где бы они не появлялись, Марина везде притягивала к себе повышенное внимание противоположного пола. Чиновники и посетители министерств засматривались на неё и вдруг становились косноязычными; мужчины на улицах пытались познакомиться, как будто не замечая присутствия Сергея рядом. В одном из ресторанов, куда они зашли поужинать, официант попытался выпросить у неё номер телефона… В общем, творилось нечто невообразимое.

Удивительным также было то, что Сергея не раздражало это всеобщее помешательство, он относился к навязчивым ухажёрам с пониманием, потому что от Марины исходила такая сумасшедшая волна чувственности и женской силы, что ему не хотелось отпускать её даже на минуту. Будь его воля, он бы, наверное, и в туалет с ней за ручку ходил.

Эти три дня они почти не вылезали из постели. Только однажды выбрались погулять в торговый центр, где он купил ей несколько шикарных летних платьев и дорогие серьги с изумрудами, идеально подходившими к её зелёным глазам… Всё изменилось лишь в последний день.

7.

До поезда оставалось несколько часов, и Сергей не находил себе места. Он готов был на всё, лишь бы Марина осталась с ним. Она собирала вещи со слезами на глазах, и он готов был расплакаться вместе с ней.

– Серёженька, я схожу в душ, хорошо? – Марина положила руки ему на плечи и несколько раз сочно поцеловала в губы.

– Можно с тобой? – Сергей любовался её лицом и улыбался во весь рот, даже не думая как глупо он сейчас выглядит.

– Со мной нельзя, – Марина засмеялась и попыталась отстраниться, – иначе мы опоздаем на поезд.

Он взял её руки в свои, целуя пальцы один за другим. В голове промелькнула безумная мысль: «Я сделаю ей предложение! Немедленно! Разведусь с женой и женюсь на ней!»

– Мариша, почему ты всё время носишь это кольцо? Это подарок мужчины? – произнёс он вслух.

– Ревнуешь? – спросила Марина игриво, но по её лицу пробежала тень. – Это свадебное кольцо, подарок мужа…

Сделав небольшую паузу она добавила, как будто отвечая на его немой вопрос: – Он погиб… Утонул… Несколько лет назад.

– Я понимаю, – Сергей лихорадочно обдумывал как осуществить свой безумный план.

– А можно я попрошу тебя его снять? Это хорошо, это правильно, что ты носишь его в память о муже, но мне всё-таки неприятно видеть чужое кольцо на руке моей женщины… – он говорил быстро и сбивчиво, чтобы она не успела ответить «нет». – Пожалуйста, отдай его мне на хранение, Мариш. Оно у меня будет как у Христа за пазухой. А я тебе потом другое подарю…

Марина колебалась. Всё-таки это было обручальное кольцо, в нём заключалась часть её души и сердца, воспоминания о любви, о Дане. Однако в словах и глазах Сергея было столько любви и нежности, что она, наконец, решилась и, стянув его с пальца, ушла плескаться в душе.

Как только за ней закрылась дверь, Сергей опрометью бросился вон из номера. Он спустился на лифте вниз и выбежал на улицу. В двух домах от гостиницы был дорогой ювелирный бутик, где он достаточно быстро выбрал красивое кольцо с бриллиантом того же размера как и Маринино колечко из белого золота.

Когда Сергей вернулся в номер, она ещё не выходила из душа. «О, женщины!», с иронией подумал Сергей и достал из пиджака бархатную коробочку со своим драгоценным приобретением.

И вот пока он сидел и разглядывал эту коробочку, ожидая Марину из душа, всё вдруг как-то неуловимо переменилось. В душе зароились сомнения, правильно ли он поступает. Вдруг подумалось о том, что и как там на работе. Захотелось позвонить секретарше и узнать, как дела. Неожиданно кольнула совесть, напомнив о жене…

Когда Марина вышла из душа, вытирая длинные рыжие волосы полотенцем, он взглянул на неё другими глазами. Перед ним был тридцатилетняя женщина, с мелкими морщинками на лице, со слегка близоруким взглядом, с веснушчатым лбом… Симпатичная, да, но в целом ничего особенного. Сергей почувствовал внезапную неловкость. Рука, сжимающая бархатную коробочку с новым кольцом, опустилась в карман пиджака и тут же выбралась наружу. Уже без коробочки…

Дальнейшие сборы прошли в атмосфере лёгкой неловкости. Сергей вернул Марине её кольцо, которое она спрятала в косметичку, и помог ей собрать вещи. Затем отвёз её на вокзал и проводил до поезда, даже не пообещав позвонить. Её слезы вывели его из себя и, выйдя из вагона, он испытал явное облегчение.

Кольцо с бриллиантом он потом подарил жене и постарался забыть эту странную историю, с головой уйдя в заждавшуюся его работу.

И вот, год спустя, он вдруг получил это странное письмо. С тем самым кольцом, которое он тогда попросил Марину снять с руки, горя желанием надеть на неё другое, своё, обручальное.

Нагнувшись, Сергей поднял кольцо из белого металла, положил его на свою ладонь, прочитал надпись: «Даниил+Марина» внутри кольца и задумчиво прикусил губу. За окном шумело неугомонное Садовое кольцо, а в голове пульсировала только одна мысль «Я должен найти её!»

В белые ночи он совсем не мог спать. То ему чудилось цоканье медно-бронзовых подков по мостовой, то стук топоров и молотков на Петровских верфях, то залпы старинных корабельных пушек. Он задергивал шторы, напивался или принимал снотворное, даже пару раз надевал тряпичную маску для сна, но ночные звуки от этого становились только причудливей. Слышалось, как придворные дамы чешут пятки Елизавете Петровне, как прицельно стреляет по воронам Анна Иоанновна, как булькает конопляное масло в чаше Южного маяка на стрелке Васильевского острова. Звуки каждый раз были разные, но он почему-то всегда знал, что они означают.

На третью-четвертую ночь бессонницы он выходил на улицу и бесцельно бродил по набережным, вглядываясь в белоночье. Это немного помогало.

Как-то в одну из таких ночей он прогуливался вдоль Мойки. К тому времени он не спал уже вторую неделю, впадая в спячку днём. Измученный организм маялся, заставляя его слоняться по набережной и бросать в мутную воду мелкие камешки.

Впереди маячил привычный силуэт Михайловского замка, навевающий в туманности белой ночи мысли о запертом в нём призраке Павла Первого. Мельком бросив взгляд на замок, он заметил одну странность: с него сползала темная краска; здание прямо на глазах розовело, как будто на него снизошел яркий луч восходящего солнца. Он даже обернулся и глянул в небо – но до рассвета было не меньше двух часов, и оно было сумеречно-светлым, без каких либо намеков на светило. Повернувшись к замку, он обнаружил, что тот снова, как и всегда, рыже-кирпичный. Развернувшись от греха подальше, он двинул через Марсово поле к Неве.

На Дворцовой набережной было живенько. Гуляющие любовались Петропавловской крепостью и видами на Васильевский остров; довольно часто проезжали машины. Среди людей он почувствовал себя спокойно. Потихоньку фланируя в сторону Дворцовой площади, возле дома №10 он почему-то замешкался. Сумерки вокруг уплотнились, словно сгущенное молоко. Балконная дверь на втором этаже резко распахнулась, и на улицу вылетела целая стая голубей и галок. Задрав голову, он увидел как на балкон, разгоняя птиц, выскочила невысокая симпатичная брюнетка в малиновом. «Кыш! Кыш!» – крикнула она вслед птицам и взмахнула рукой.

Из окна зазвучали негромкие звуки вальса. Брюнетка ещё раз махнула рукой и скрылась за гардиной. По легкому дуновению ветерка вдоль щеки он понял, что что-то упало совсем рядом. Нагнувшись, он поднял с мостовой дамскую печатку жёлто-розового цвета. Перчатка была ещё теплой. Машинально сунув её в карман, он быстрым шагом поспешил к Дворцовой площади…

***

– Поль, ты не видел мою вторую перчатку? – Анна волновалась. Внизу уже нетерпеливо притоптывали кони, готовые понести её экипаж во дворец на бал, а перчатка всё не находилась.

– Машер, вечно ты теряешь эти перчатки… Где попало, причем, – князь Гагарин поморщился. Ещё совсем недавно весь Петербург судачил о том, что император Павел выбрал цвет нового замка по цвету перчатки своей фаворитки, ныне – его супруги. Флегматично вздохнув, он добавил:

– Аннушка, поиски затянулись, выбери другую пару.

Каким-то глубинным женским чутьём догадавшись о недовольстве мужа, княжна прильнула к нему и бархатным голосом сказала:

– Ну, я ведь уже выбрала другую пару. Тебя!

Майские грозы – обычное явление в России. Небо полыхает, ливень идёт стеной, умывая землю от весенней грязи; совсем ещё свежая листва трепещет и мельтешит под скоротечной бомбардировкой капель, освежая свою не успевшую ещё запылиться зелень. Грозы в мае налетают всегда внезапно и как будто ниоткуда.

В Питере майские грозы скоротечны, как и везде, вот только случаются чаще, в особенности в конце мая. И если уж попал здесь в грозу, то не спасут ни плащ, ни зонт – только серьёзное укрытие, вроде машины или дома.

Однажды попал в грозовую переделку и я. И что самое неприятное – находился я в этот момент в самом не приспособленном под «убежище» месте. А именно в катере, тихонько курсирующем по ночным питерским каналам.

Компания собралась небольшая – обнимающаяся юная парочка, дама средних лет с чеховским выражением лица (но без собачки), седобородый капитан – хозяин катера, одна малоизвестная тогда актриса, ныне блистающая в нескольких раскрученных сериалах и я, ваш покорный слуга.

Надвигающуюся грозу никто из нас не заметил, поскольку все были увлечены разговорами, видами ночных набережных и сияющих огнями дворцов. Ну и, не буду скрывать, бутылкой шампанского, уже далеко не первой.

Время близилось к полуночи, когда я вылил последние капли шампанского из последней бутылки в бокал начинающей актрисы.

– Можешь загадать желание, – сказал я ей, – на тебе закончилось.

– Хочу приключение! – не раздумывая, ответила актриса и томно посмотрела на меня снизу-вверх.

– А разве наша ночная прогулка уже не приключение? – подал из-за штурвала голос седобородый дядька.

– Ну… – как-то неопределённо потянула актриса, – вообще-то я имела в виду что-нибудь необычное. Разве через год кто-нибудь из нас вспомнит это короткое плаванье? Ну, разве что, если обронит что-нибудь ценное в воду…

Она отпила из бокала и хихикнула. Дама с чеховским лицом напряглась, переложила свою сумочку на другую сторону и неожиданно предложила:

– А давайте каждый напишет свою самую заветную мечту на бумаге, мы положим записки в бутылку от шампанского и бросим её в Неву. И пусть мечты исполнятся!

Юная парочка оживилась – видимо, у них как раз была наготове заветная мечта.

– Мадам, – не меняя тона, возразил капитан, – мне бы не хотелось засорять реку вашими не совсем трезвыми желаниями и пустой стеклотарой. Здесь и так полно мусора…

– Зачем же вы огорчаете даму, дружище, – услышал я в темноте свой голос, – нетрезвые желания ведь самые сокровенные. Почему бы нам не дать им шанс? Говорят, что Неве почти три тысячи лет. А значит, она старше и мудрее всех наших современных богов. Ну, или кого вы там просите о том, чтобы всё сбылось?..

Я адресовал вопрос всем сразу и никому конкретно. Может быть, поэтому никто на него не ответил, и он так и повис в холодном майском воздухе.

Парочка разделилась. Паренёк, оторвавшись, наконец, от своей девушки, полез во внутренний карман пиджака и достал оттуда небольшой блокнот. Вырвав из него несколько листков, он раздал их компании, оставив себе один, на котором тут же начал что-то усердно писать.

К моему удивлению, седобородый хозяин катера бросил руль и тоже взял листок. Общее мечтательное настроение захватило и меня. Подсвечивая листик экраном сотового телефона, я легкомысленно нацарапал первое, что пришло в голову.

Когда бутылка была набита мечтами и закупорена, капитан, прицельно размахнувшись, запулил её куда-то в темноту фарватера. Раздавшееся через мгновение «бульк!» было встречено аплодисментами экипажа и довольными возгласами дам. Однако за первым «бульк» вдруг последовало второе и третье, и четвертое… И только когда капли начали прицельно дубасить по лицам, плечам и рукам, наша небольшая компания поняла, что начался дождь.

Пока пассажиры лихорадочно укутывались, пока капитан запускал мотор катера и решал куда выруливать, пока дамы рылись в сумочках в поисках дождевиков и мобильных телефонов, молния вспыхивала три или четыре раза. Когда она сверкнула в очередной раз, я взглянул на часы – было без двух минут полночь. А точнее, двадцать три пятьдесят восемь.

Гроза усиливалась. Впереди маячил Литейный мост, и капитан принял единственно верное решение – переждать ливень под его сводами. Всего две минуты понадобилось прыткому судну, чтобы заплыть под спасительную длань моста.

Стоило нам оказаться в укрытии, как Неву осветила очередная сильная вспышка. Молния причудливым узором расчертило всё небо, и на несколько секунд превратила тёмные воды реки в слепящее зеркало. Именно в эти секунды и произошло нечто, из-за чего я и затеял это повествование.

Каждый из пассажиров катера вдруг увидел то, чего вокруг нас на самом деле не было и не могло быть. Подробности мы рассказали друг другу много позже, когда ступили на землю. А тогда все словно оцепенели от ужаса и нереальности происходящего.

Вокруг нас прямо на воде стояли мужчины. Много мужчин, человек тридцать или сорок. Все они были в грязной рабочей одежде, местами истлевшей и прогнившей. Кто-то держал в руках лопату, кто-то лом. По виду они были похожи на дорожных рабочих. Мужчины пристально смотрели на нас, и казалось, что их безжизненные глаза пронизывают насквозь, словно февральская метель.

Эта сцена до сих пор у меня в глазах. Сверкающее зеркало Невы, переходящее в тёмную полосу под мостом и мёртвые мужчины в грязных лохмотьях, окружившие катер с горсткой промокших напуганных людей.

Что было потом, помнится смутно. Кажется, страшно визжали женщины. То ли матерился, то ли выкрикивал молитвы капитан, лихорадочно выруливая из-под моста. Мгновение спустя струи дождя уже снова безжалостно стреляли в открытые части тела, приводя в чувство и отрезвляя. Через несколько минут мы причалили к набережной; в эту же минуту закончился и дождь.

Только потом я узнал, что при строительстве Литейного моста в глубинах Невы погибло несколько десятков землекопов.

Но вот что странно. Все желания, которые мы писали в ту ночь на вырванных из блокнота листках, сбылись. Во всяком случае, так утверждают участники этого странного происшествия. Не стану делать исключений и я. Моё желание ещё не сбылось, но жизнь моя с той ночи круто поменялась и, судя по всему, судьба ведёт меня в том направлении, которое я задал ей однажды в мае, подсвечивая свои неловкие каракули экраном сотового телефона

В Москве вечерело, от плиты вкусно тянуло борщом. На окне колыхались тонкие желтые занавески.

– Миша, хватит дремать, иди ужинать, – позвал с кухни уютный голос.

Писатель неохотно потянулся в кресле. Отпускать героев новой книги не хотелось. Именно сейчас у него в голове шел оживленный разговор с главным персонажем. Один из тысяч споров, которые были и до и после этого вечера. О человеческой природе, о любви, о свете. О тенях и их незримой роли в мироздании.

– Ты скоро? – в который раз позвала Елена Сергеевна. Ласковый голос жены перебило вялое дребезжание дверного звонка.

– Миша, тут к тебе товарищ…

На пороге стоял маленький, но необыкновенно широкоплечий человек, в котелке на ржаво-рыжих волосах, с некрасиво выпирающим нижним зубом.

– Позвольте представиться, – сказал он гнусаво, – Азазамов моя фамилия. Я к вам по личному поручению товарища Сталина!

Елена Сергеевна, стоявшая здесь же, вздрогнула и в испуге прислонилась к стене.

– Ох, и трудный народ эти женщины! И зачем именно меня послали по этому делу? Пусть бы ездил Берия, он обаятельный, – удрученно пробормотал Азазамов.

Повернувшись к Елене Сергеевне, он добавил насколько мог обходительно:

– Да не волнуйтесь Вы так, Иосиф Виссарионович с просьбой меня прислал…

Азазамов повернулся к писателю и продолжил бодро:

– Товарищ Сталин просил Вас написать пьесу о событиях его юности. О рабочей демонстрации в Батуме в марте 1902 года, о товарищах, о ссылке…

Писатель кашлянул и обреченно взмахнул рукой:

– Пройдемте в кабинет…

Маленькой Верочке снится один и тот же сон.

То ли утренний, то ли вечерний сумрак, сани мчатся по заснеженной улице вдоль горящих керосиновых фонарей, в санях сидит она и кто-то ещё. Лошадь вдруг оступается и резко сдает в сторону, сани переворачиваются, и Верочка со всего размаха падает в сугроб, лицом в холодный снег, чувствуя, как её тащит по ледяной крупе тротуара. Потом холод сменяется жаром – она лежит в горячей постели, обливаясь потом, и мечется под тонким пледом в кружевном пододеяльнике. «Жарко, жарко», – стонет и ворочается Верочка во сне. Сон тягучий как густой сироп и всё никак не кончается.

Мама открывает форточку, в комнату тихонько заползает прохлада московской летней ночи и Верочка успокаивается. Ей снится, что жар спадает – внутри неё идет какая-то невидимая борьба, и жизнь потихоньку начинает побеждать. И тут в комнату, где она лежит, будто бы вносят шикарные белые лилии, потрясающе красивые воздушные цветы. От лилий идёт сладковатый аромат, заполняющий собой всю комнату, вытесняющий воздух, несущий смерть. Лилии отравлены, они здесь, чтобы убить её, понимает Верочка.

«Унесите цветы! Унесите цветы!» – кричит Верочка и просыпается в холодном поту.

Сон повторяется не каждую ночь, но слишком часто, чтобы отмахнуться от него как от нелепой ночной небылицы. События всегда следуют именно в таком порядке – холод снежного сугроба, жар больной постели и удушающий сладкий аромат лилий. Мать волнуется и прижимает к себе просыпающуюся Верочку, каждый раз чувствуя, как бешено колотится её маленькое сердечко.

В десятый день рождения мать повезла Веру с сестрами и няней в Нескучный сад. Гуляя по аллеям парка, девочки любовались клумбами и живыми скульптурами. Младшие девочки пищали от восторга, завидев шарманщика или продавца сладостей. Вера была в хорошем настроении, смеялась и дурачилась вместе с сёстрами. В какой-то момент они присели отдохнуть на лавку. Мать подозвала проходившего мимо торговца лимонадом и тянучками, и семейство устроило сладкий пикник. Увлеченная детьми, мать не сразу заметила странного господина, наблюдавшего за ними со стороны.

Прилично одетый седой старик в котелке и пенсне стоял напротив лавки и задумчиво разглядывал девочек. Мать метнула в него сердитый взгляд – не пристало незнакомцам так беспардонно глазеть на малышек. Почувствовав, что его обнаружили, незнакомец приподнял шляпу, слегка кивнул и сказал: – Простите моё навязчивое внимание, мадам, но у вас настолько необычные дети, что я не мог пройти мимо. Если позволите, я бы хотел посмотреть их ладони.

Женщина в негодовании вскочила со скамейки. «Был бы жив муж, сумасшедшие не смели бы со мной заговаривать», – с горечью пронеслось у неё в голове. Вслух же она сказала: – Как Вы смеете предлагать мне такое! Подите прочь, мы не нуждаемся в Вашем внимании. Девочки, пойдемте, – она стала собирать девчонок, не желая дольше оставаться в этом месте.

Вера вдруг посерьёзнела и сказала: – Мама, позволь мне. Пусть господин посмотрит мою руку, мне хочется знать.

И не дожидаясь ответа матери, протянула руку незнакомцу. Тот взял детскую ладошку в свою руку так бережно, как будто она была из хрусталя. Несколько секунд старик всматривался в ладонь девочки, пару раз переводя взгляд на её лицо. Сестры и мать с няней затихли, ожидая развязки.

Старик, наконец, отпустил руку Веры и сказал задумчиво:

– У тебя будет необыкновенная жизнь, малышка. Тебя будет видеть и любить вся Россия, даже тогда, когда тебя не будет на земле. Но когда тебе исполнится двадцать пять…

Он вдруг нахмурился и замолчал.

– Что? Что будет, когда мне исполнится двадцать пять? – у Веры сжалось сердце, как будто кто-то схватил его ледяной рукой. Но в эту секунду ей больше всего хотелось узнать, что собирался сказать странный господин в пенсне.

Он помедлил, но всё же ответил.

– Если ты сможешь пережить этот возраст, то будешь жить очень долго. Очень. Если сможешь… Извините, мадам.

Старик поклонился и быстрым шагом заковылял прочь. Мать перекрестила Веру и засобиралась домой.

С того дня кошмары девочке больше не снились.

Какие бы бури не бушевали вокруг, в Александро-Невской лавре всегда спокойно, как будто время остановилось тут на минутку, чтобы перевести дух, да так и застыло, разомлевшее от благодати и покоя. Даже потоки туристов и паломников, ежедневно приходящих поклониться «Невской скоропослушнице» или мощам Александра Невского, не нарушают этот покой.

Но самое тихое и умиротворяющее место здесь – это два старинных кладбища перед входом в лавру, Лазаревское и Тихвинское. На первом спит вечным сном любимая сестра царя Петра, на втором покоятся останки величайших умов своего времени. Именно здесь нашли последнее пристанище Карамзин, Гнедич, Крылов, Баратынский, Жуковский, Глинка, Достоевский, Чайковский…

Впрочем, речь не о тех, о ком и сегодня спорят потомки. Их мысли, мечты и чувства навеки погребены под могильными плитами и изысканными памятниками, а кладбище давно превратилось в филиал музея искусств под открытым небом. Истоптанное миллионом праздных ног, оно напоминает досконально изученные биографии усопших, в которых почти не осталось загадок и тайн…

И всё же, прошлое не было бы прошлым, если бы открыло свои закрома грядущим поколениям, не оставив себе за толщей минувшего времени никаких сокровищ. Одно из них таится как раз перед входом в Лавру, на одном из старинных кладбищ; никому не ведомое и забытое даже теми, кто его искусно и тщательно укрыл от людского взора.

Но расскажем всё по порядку.

Александро-Невский монастырь был построен по указу Петра Великого и, по удивительному стечению обстоятельств, хранит одну из его тайн, которая, судя по всему, останется неразгаданной до скончания веков.

Это случилось в мае 1723 года, когда Пётр заехал с визитом в монастырь, где, проведя пару часов в беседе с настоятелем Феодосием, зашёл проведать могилу сестры. День выдался тёплый, ласковый, солнце пригревало, в монастыре было зелено и душисто. Всё цвело и благоухало, однако уставший государь не замечал ни цветения, ни ароматов весны. Погруженный в свои думы, он задержался у могилы чуть дольше, чем рассчитывала его свита, терпеливо ожидавшая кто у церкви, кто у экипажей.

Мысли были нерадостные, что, впрочем, соответствовало месту. Здоровье, о котором он вообще никогда раньше не думал, всё сильнее давало о себе знать. Пришла пора подумать о том, кому поручить государство после себя. Однако и сама эта мысль была невыносима, и наследником оставить было некого. Кроме жены он по-настоящему никому не доверял…

Пётр вышел к свите с выражением мрачной решимости на лице. Несколько дней спустя его волей на свет появился вымышленный персонаж. Точнее – умер, не родившись. Ранним июньским утром к монастырю подъехала странная процессия – пустой экипаж с закованной в засовы домовиной и три всадника. Предъявив настоятелю подписанную Петром записку о погребении на монастырском кладбище некого камергера иностранного происхождения, скончавшегося скоропостижно и вдали от родины, один из них что-то шепнул Феодосию на ухо.

Не задавая лишних вопросов, настоятель лично указал место для захоронения и, велев монахам вырыть могилу, удалился. К концу лета на могилке была установлена скромная памятная плита с указанием имени усопшего и датой его кончины, почему-то совпавшей с датой похорон. Могилку никто никогда не посещал, и она до наших времён осталась непримечательным клочком земли, хранящим безвестные останки.

Великий царь и император закончил свой земной путь через полтора года после этой истории.

За неделю до смерти, когда ему уже было достаточно худо, он позвал к себе старшую дочь Анну и рассказал ей о том, что летом 1722 года он привез из Дербента богатые трофеи. Среди них были и сокровища Тамерлана – его личные шахматы, сделанные из настоящих изумрудов и рубинов, его меч, лук, шлем и многое другое. Часть раритетов, включая камень с надписью Тимура*, Пётр приказал отдать в Кунсткамеру. Часть оставил себе, например, алмаз «око Самарканда», который по легенде мог показывать разные места по желанию владельца и некоторые другие сокровища.

В одну из ночей Петру приснился сам Тамерлан. Он разъярённо рубил мечом воздух и кричал, что, забрав его вещи, Пётр навлек на себя большие неприятности, и жить ему осталось недолго.

И, действительно, возвратившись из Дербента в Астрахань, Пётр почувствовал себя больным – с ним случился жестокий приступ болезни, которая не отпускала его уже до самой смерти…

Не будучи суеверным, Пётр, тем не менее, задумался. Отказываться от добычи ему было не с руки, но и напрасно брать на себя проклятья воинственного Тимура не хотелось. А болезнь всё наступала… Остроумное решение пришло ему в голову на могиле сестры. Запечатав опасную добычу в сундук, он поручил доверенным людям схоронить его на кладбище Александро-Невского монастыря под вымышленным именем.

Сокровища, стоившие несметных денег, исчезли с лица земли, дав мыслям Петра и его здоровью некоторое облегчение. Однако болезнь лишь отступила, подтачивая его изнутри. Впереди были предательства друзей, измена жены, новые жестокие приступы. Только любимой дочери он открыл имя, указанное на надгробии, и велел «отрыть сокровища, когда будет в том нужда».

Увы, Анна не смогла исполнить завет отца, поскольку сразу после его смерти вышла замуж, а ещё через три года скоропостижно скончалась от родильной горячки, едва справив своё двадцатилетие.

…Какие бы бури ни бушевали вокруг, в Александро-Невской лавре всегда спокойно, как будто время остановилось тут на минутку, чтобы перевести дух. Много секретов хранят стены здешних храмов и часовен. Но самые молчаливые хранители тайн – это могилы двух старинных кладбищ Лавры. И те, которые стали последним ложем для живых душ, и те, которые лишь охраняют то, что было им доверено на время.

Я ждал уже двенадцатую минуту. Ожидание вряд ли можно было назвать приятным, учитывая усиливающийся жар, исходящий от палящего июньского солнца и нагретых каменных плит Малой Конюшенной. Чувствуя, что вот-вот превращусь в поджаренную гренку, я шагнул в небольшой островок тени, который лежал у ног бронзового Гоголя, и, по счастью, никем ещё не был занят.

Тень приняла меня благосклонно, окутав едва ощутимой прохладой. Я вдохнул полной грудью и застыл, сложив руки на груди, невольно повторяя позу памятника.

Впереди сияли колонны собора, в котором покоилось храброе сердце мёртвого полководца, а из-за брызг фонтана на лужайке казалось, что вход усыпан переливающимися на Солнце алмазами. Этот нестерпимый блеск заставил меня на секунду отвести глаза, взглянув вниз. Рядом со мной, в указательном персте тенистого пятна, лежала какая-то шапка, по виду казацкая. Удивившись, что не заметил сразу, я поднял её. На ощупь шапка была мягкая, как будто меховая, с тряпичным верхом. В одном месте, судя по хрусту, как будто прощупывалась бумага. «Грамота гетьмана зашита», – подумал я и усмехнулся своей шутке. Оглядевшись по сторонам и наплевав на жару, я зачем-то нахлобучил шапку на голову.

Тут-то всё и началось!..

И даже не то, чтобы началось что-то конкретное, но всё вдруг неуловимо изменилось. Воздух вокруг перестал быть невесомым и прозрачным; с Невского как будто накатила волна густого молочного тумана. Собор уже не сиял в солнечных лучах, а скорее угадывался, выделяясь в белёсой пелене тёмным контуром. Невский заволокло так, что от него остался лишь гул машин да шорох сотен шаркающих ног, к которому теперь ещё примешивалось какое-то не то цоканье, не то бряцанье. Я сузил глаза, пытаясь пробуравить невесть откуда взявшийся морок, и разглядеть, что же это бряцает, да куда там! Туман только сильнее загустел. Виднелись лишь тени прохожих, шмыгающих туда-сюда по улице.

– Где-то здесь должен быть его памятник, – сказал почти над самым ухом скрипучий голос, вроде мужской. – И откуда столько мороку нагнало? Двести лет, считай, по Невскому не гулял, а тут такая неприятность. И не разглядеть ничего.

– Какой-то биомусор в портал попал, – прогундел бас, точно мужской. – Иногда не доглядишь, оно, бестолковое, и влезет, куда не надо. Ничего, щас нащупаем. Нам сегодня край метку поставить, сегодня день такой. Или тебя не посвятили?

– Ну, расскажи уже, – с ноткой обиды заныл скрипучий. – А то вечно я всё последним узнаю…

– Особо-то нечего рассказывать, – ответил бас. – Ты ж помнишь, как этот Гоголь нашего пропесочил в «Сорочинской ярмарке»? А «Ночь перед Рождеством»? Это ж вообще безобразие. И ведь человеки-то до сих пор читают эту срамоту. Нет бы, серьёзную литературу изучали. Ан нет, анекдоты им про нечистого подавай!.. В общем, у нашего на него и зуб, и рог, сам понимаешь…

– Да как не понять. Только не достать теперь его, Гоголя то этого. Руки у нас коротки, – хмыкнул скрипучий.

– Почём ты знаешь? – живо откликнулся бас. – Во-первых, мы его авансом уже наказали…

– Как это?

– Молодой ты ещё, до демона ещё расти и расти. А дорастешь – узнаешь, что все выдающиеся человеки на особом учёте у нас и обязательно нашими двумя силами уравновешиваются. И если Создатель (бас почему-то сказал это слово шепотом) в кого-то по своему усмотрению искру вкладывает, то и нам разрешается от себя «добавочку» положить… Обычно наш в этом вопросе без затей… Стандартный набор использует. Болезнь, роковую любовь, склонность к сумасшествию или к конфликтам с властью, например. Ну, или совсем уж дежурный вариант – зависимость от алкоголя, наркотиков, беспутства… Знаешь ведь, что гении долго не живут?

– Угу, – промычал скрипучий.

– Но иногда на Него находит игривое настроение, и Он может соригинальничать. Вот и Гоголю не повезло. И, как потом выяснилось, поделом. Не любил нас покойничек… – бас кашлянул.

– Так, а что ему-то досталось? – скрипучий был явно заинтригован.

– Ты как будто и не знаешь? Что там у тебя по русской литературе было? Трояк? Учиться, дружок надо было, а не на нечистую силу уповать, – бас явно насмехался. – Ладно, напомню. Из полтавского писаки наш сделал тупиковую ветвь – вложил ему отвращение к женскому полу, обрек на одиночество вечное. Не раз потом радовался, читая его памфлеты, что правильный «подарочек» сделал… – бас задумчиво замолк.

– Ну, а как же суженая? Нам ещё в начальной школе говорили, что каждому человеку предназначена половина, и что он её обязательно встречает на своём земном пути. Только может мимо пройти и не узнать, если счастия любовного не имеет, – скрипучего явно задел рассказ баса.

– Была ему одна душа предназначена в суженые. Должна была родиться в Петербурге через семь лет после него. Если бы они встретились, не устоял бы он перед ней. Всю свою неприязнь к бабам позабыл бы, как пить дать… И в мир иной отошел бы не в 42, а лет на тридцать позже. Да только и тут мы руку приложили… Но смотри, никому ни гугу, а то не возьму тебя больше с собой на дело… Вне правил это. Когда душу ему предназначили, кое-кто из наших слегонца ось времени крутнул, и рождение её на двести лет вперед перенеслось! – в последней фразе баса явно слышались нотки гордости.

– Как это? – недоуменно спросил скрипучий. – Это она только вот сейчас, что ли, родиться должна? Это мы из-за неё, что ли, метку ставим? А как же предназначение?

– Тёмный ты, – бас снова звучал иронично. – Только в неправильном смысле. Предназначение черному коту под хвост пошло. Будет в книжках его портреты разглядывать да вздыхать. Разве что захочет погадать в крещенский вечерок перед зеркалом… Тогда, конечно, может и кое что непредвиденное произойти. Но сейчас девушки перед зеркалами не гадают, сейчас время другое. Так что, может, и обойдется. Давай к памятнику двигаться, хватит порожняки гонять…

Мимо меня в тумане проплыла чья-то внушительная фигура и тут же исчезла. Следом за фигурой проплыл и исчез… чешуистый хвост, с растрёпанной кисточкой на конце. Кисточка мела землю туда-сюда, как будто стирая следы своего хозяина.

Чувствуя, как волосы встают дыбом, я невольно потянулся к голове. Рука легла на меховую шапку, про которую я уже и позабыл. Сдернув шапку с головы, я швырнул её в сторону памятника и перекрестился.

Туман тут же осел и прижался к земле, словно мелкая белёсая пыль. Вокруг суетились люди, по Невскому мчали машины. По другую сторону улицы яркой акварелью вырисовывался Казанский собор.

«Неужели мне всё привиделось?» – подумал я и взглянул туда, куда бросил шапку. На решетке у памятника трепыхалась на ветру какая-то красная тряпица, похожая на манжету от старинного кафтана. Никакой шапки не было и в помине. Да и красный клочок прямо на моих глазах растворился в воздухе.

Я шагнул из тени Гоголя в солнечный июньский день 2016 года и увидел, что каменные плиты под ногами почему-то медленно приближаются к моему лицу. На мгновение оглохнув от пронзительного женского крика «Помогите! Мужчине плохо!», я успел подумать: «Эх, нет ничего лучше Невского проспекта, по крайней мере, в Петербурге!..»*

*Фраза, с которой начинается роман Н.В.Гоголя «Невский проспект»

Каждый вечер на лавочке у подъезда собирается тёплая компашка. Два мальчика и три девочки. Андрей, Наташка, Юлёк, Ленусик и Костик. Любимые развлечения у компашки – игра в колечко («колечко, колечко, выйди на крылечко»), семечки и, конечно, разговоры о будущем. Так приятно мечтать, когда тебе девять лет! Впереди вечность и не существует никаких ограничений.

Сегодня на лавочке сидят все, кроме Ленусика – мама загнала девочку поужинать.

– Я точно решил, буду спасателем на водах, – говорит Костик, – у меня будет белый катер и большой красный круг. И я буду жить на Чёрном море.

– А меня покатаешь? – интересуется Юлёк и не дождавшись ответа продолжает, – А я буду выращивать апельсины… У меня будет целый апельсиновый сад! И я буду каждый день апельсины есть. И ещё буду их маме посылками посылать.

***

Через семнадцать лет после этого вечера Костик будет в полушаге от своей мечты о белом катере… У него будет крутая тачка, новая квартира в центре, страстная подружка-танцовщица, небольшая квартирка в Ялте и даже целый чемоданчик баксов, зарытый в деревне, в палисаднике под окнами бабушкиной избы. А в машине у Костика будет две биты и ствол, на котором числится несколько трупов. В этой машине его и грохнут вместе с подружкой, когда они поедут отдохнуть к морю. Увы, редко кому из бандитов удаётся миновать смерти от пули… Косте, во всяком случае, не удалось.

***

– Сорок одна – ем одна! – кричит из подъезда Ленусик и выходит на улицу с огромной желтой грушей.

Андрей облизывает губы, глядя на то, как грушевый сок стекает у Ленусика по подбородку и капает на светлое платьице.

– А мне папа привезёт розовую жвачку из Индии, целый чемодан – говорит он гордо, покачивая короткими ножками, которые не достают до асфальта.

Андрей самый маленький во всей компании и его постоянно дразнят «коротышкой», «головастиком» и «козявкой». Он стойко сносит насмешки, но ему ужасно хочется поскорее вырасти и всем им показать, чего он стоит.

***

…Тридцать лет спустя у этого подъезда будет сидеть именно Андрей, всё так же не доставая ногами до асфальта. Только не потому, что он всё ещё маленький – у него больше нет ног. Мама вывозит его на улицу в инвалидной коляске, когда на улице темнеет – он не хочет, чтобы его разглядывали соседи и прохожие. Ещё в школе Андрей ушел головой в спорт, а потом выбрал службу отечеству и правопорядку в качестве главной цели своей жизни. Однажды он уехал в очередную «горячую командировку». Дома оставались ждать мать и молодая жена. А когда вернулся без ног, осталась только мать…

***

– Давайте играть в города, – предлагает Юлёк и тут же выпаливает с восторгом: – Москва!

В Москве живёт старшая Юлина сестра и мама иногда ездит к ней в гости. А когда возвращается, всегда привозит колбасу, колу, фанту и любимые Юлькины апельсины.

В день открытия построенной на его деньги церкви Илья Степанов приехал в деревню при полном параде. Гладко выбритый, с поблескивающим алмазной крошкой зажимом на галстуке, в темно синем костюме-тройке. Хотя его нынешняя жена и не одобрила выбор одежды – мол, «тройки давно никто не носит», Илье почему-то показалось, что такой прикид делает его в чем-то похожим на собирательный образ русского мецената позапрошлого века. В голове вертелись когда-то вскользь услышанные имена – Савва Морозов, Владимир Третьяков, Савва Мамонтов – и Илье мнилось, что, построив церковь «для народа», он поставил своё имя в одном ряду с этими благородными людьми.

Впрочем, он знал, что лукавит. Возвести храм его подтолкнуло не благородство. День, когда церковь открыла двери для страждущих, весьма прозаично напомнил ему об этом, испортив настроение напрочь.

У первого Инженерного моста, под которым из Фонтанки вытекает Мойка, гудела весёлая толпа: к постаменту над рекой приваривали очередного Чижика-Пыжика. Взамен украденного пару месяцев назад.

– И чего их крадут всё время, этих чижиков? – спросила вслух какая-то задорная девчушка.

– Говорят, они счастье в дом приносят, – с видом знатока ответила солидная дама.

– А разве счастье может быть краденым? – тут же откликнулась неугомонная девочка.

Спонсор, оплативший изготовление новой птички, скромно стоял в стороне, наблюдая за возвращением легенды. Это был хорошо одетый мужчина лет сорока пяти, c седыми висками и с усталым взглядом, немного смягчаемым линзами элегантных очков. Рядом с ним оживлённо спорили парень и девушка лет семнадцати.

– Я знаю, что если монетка останется на постаменте рядом с Чижиком, то желание исполнится. Я уже загадала, кстати, как приварят его, давай подойдем, – девушка была полна решимости.

– Ага, желание алкашей, которые потом на лодке подплывают и собирают все эти монетки, – резонно заметил парень.

– Какой ты неромантичный, – фыркнула девушка и вдруг повернулась к «спонсору».

– Мужчина, скажите, ведь Чижик-пыжик исполняет желания?

Мужчина взглянул в обращенные к нему ясные глаза юной красавицы и вдруг почувствовал непреодолимое желание заговорить. Однако ответил коротко:

– Исполняет. Только не все и не всем.

– А как думаете, моё исполнит? – в голосе девушки не было ни капли жеманства, и мужчина широко улыбнулся ей в ответ.

– Ребята, вы такие юные, красивые, настоящие, – сказал он, – исполняйте свои желания сами! Зачем вам эта медная птичка?

В его голосе было что-то такое, что собравшаяся уже было отойти девушка вдруг передумала и снова спросила:

– А Вы загадывали желание над Чижиком-пыжиком?

Мужчина вздохнул и ответил:

– Да, загадывал. И оно даже сбылось.

– Расскажите, расскажите! – начала просить девушка. Даже её хмурый парень взглянул на мужчину с интересом и придвинулся поближе, явно рассчитывая услышать нечто увлекательное.

– Что ж, расскажу… – мужчина снял очки и потер переносицу. – Со мной случилась странная история, ребята. Несколько лет назад я попал в большую беду. Я потерял дом, семью, работу… Потерял буквально всё, даже документы. Бродяжничал по стране. Где мог, зарабатывал на хлеб, где не мог – крал то, что плохо лежит. Выпивал со случайными компаниями, был неоднократно бит, потерял все зубы. К сорока годам превратился в старика-бомжа…

Девушка и парень недоверчиво переглянулись. Мужчина перехватил их взгляд и усмехнулся.

– Да, всё именно так и было. Из песни слова не выкинешь. Однажды я добрался до Питера и прибился тут к одному местному «клошару» Семёнычу, который первым придумал просить у Дворцового моста милостыню «на бухло». Народ смеялся и неплохо подавал – практически каждый день мы были и сыты, и пьяны. Однажды от Семёныча я услышал байку о том, что если бросить монетку и с первого раза попасть ею Чижику-пыжику на хвостик, то всегда будут деньги на выпивку. Только бросать надо в белую ночь – а точнее в полночь. Ну и запала мне эта мысль в голову…

Мужчина смотрел куда-то вдаль, видимо восстанавливая в памяти события прошлых лет. Парочка слушала его, позабыв обо всём.

– Дождался я белых ночей и с кульком мелочи отправился к Мойке. Гуляющих было много, но ровно в полночь я, растолкав всех, уже метился пятаком в птичку. Руки тряслись от постоянного перепоя, и я не попал… В ту ночь я кидал монеты вниз, пока они не закончились… На следующую ночь пришел снова, но удача опять была не на моей стороне. Целую неделю я по ночам ходил на Мойку, а днём отсыпался рядом с Семёнычем. Придуманная им формула выманивая денег у туристов работала безотказно и к ночи у меня всегда была горсть мелочи для очередной попытки.

На тринадцатую ночь мне, наконец, повезло. Придя к Чижику-пыжику, я взмолился: «Пусть у меня всегда будут деньги на бухло!» Ночь выдалась светлая, людей вокруг почти не было, да и руку я к тому времени натренировал. И первая же монетка, брошенная вниз, упала ровно на хвост Чижику.

– И что, сбылось?! – ахнула девица.

– Да! Теперь у меня полно денег. Вот только пить совсем не тянет, – грустно ответил мужчина.

– Но почему? Вы закодировались? – девушке было страшно любопытно.

– Нет. Некогда, – с тоской ответил мужчина. – Проклятые деньги отнимают всё время. Алкоголь не употребляю совсем… На днях приехал в Питер по делам и решил повидать Семёныча. Нашел его там же, рядом с замызганной фанеркой, на которой написано «Люди! Не проходите мимо! Дайте денег на бухло!» Он меня сначала не узнал – а когда узнал, засмеялся и сказал, что согласно легенде, если Чижик-пыжик и выполняет желание, то только то, которое высказано в первых шести словах просьбы…

– Но как же Вам удалось так сильно поменять свою жизнь? – не унималась удивленная рассказом девушка.

В этот момент толпа на набережной зааплодировала и стоявший рядом оркестр грянул мелодию «Чижика-пыжика» – видимо, металлическая птичка была, наконец, приварена к постаменту. Парочка засмотрелась на музыкантов, а когда повернулась к своему необычному собеседнику, его уже не было рядом. Лишь с обочины сорвался с места и умчал вдаль новенький Майбах, в заднем окне которого мелькнуло мужское лицо в элегантных очках.

Сейчас так уже почти никто не говорит. А когда я был маленький, я часто слышал это от мамы. «Ну-ка беги к бабуле, – говорила она весело, когда мы на лето приезжали в деревню – давай-давай, аллюром три креста!» И я бежал со всех ног, часто босиком, реже в сандалиях. Бежал, задыхаясь; почти всегда падая, и сбивая колени в кровь.

Именно так, в моем детском представлении выглядел «аллюр три креста».

Сейчас в этой деревне совсем никого не осталось. Только покосившиеся домишки, вросшие в землю, да заброшенные фруктовые сады. История обычная. Молодняк, подрастая, мотыльками летел к сияющим огнями городам. Старики гнулись к земле и потихоньку уходили в неё.

И все-таки был у этой деревни шанс, был! Да только загубил его этот самый аллюр…

А дело было так.

Когда-то давно жила в деревне писаная красавица. Отец у нее с войны не вернулся, а мать была простой женщиной, всю жизнь проработавшей на ферме дояркой. Закончила девочка школу, на фельдшерицу в райцентре выучилась, да вернулась в деревню вопреки всем законам урбанизации.

В деревне мама жила, болела очень. И не захотела её красавица без присмотра оставлять. Купила велосипед и ездила на нем в соседнее большое село, где работала в медпункте.

С какими только болячками к ней не шли! Всем помогала – кому неотложной помощью, кому добрым словом. Уважали девушку в округе. А она всё медицинские учебники читала – мечтала на врача выучиться. Да только не суждено ей было.

И вот привезли к ней однажды местного шофера с торчащей из лодыжки костью. Случилось все в уборочную. Жаркая это пора у сельчан. И уж больно от погоды зависимая. Иногда, бывает, пора зерно молотить, а прогнозы дожди сулят. И что делать? Тут, конечно, от председателя многое зависит. Номинальный только лозунгами и ограничится, да потом отчеты об убытках начальству настрочит. А рачительный все силы на уборку бросит, денег работягам не пожалеет, чтобы круглосуточно работали. Август и сентябрь – они ж крестьянина потом весь год кормят.

В местном колхозе был как раз такой. Захотел уборочную за две недели завершить. Колхозники работали на износ, случалось по две-три смены подряд. Обещал ведь как на Севере заплатить! Вот и шофер этот вкалывал и день, и ночь, зерно на элеватор возил. Мечтал на море на Черное съездить… Загрузил полный грузовик зерна на поле и поехал. Не успел до асфальта доехать – налетел ветер ураганный, тучи черные натащил. Полез парень на крышу грузовика, чтобы зерно брезентом накрыть, да сбросило его порывом ветра. Если б отдохнувший был, может и удержался бы. А после четырнадцати часов работы не смог…

Красавица-фельдшерица обработала рану, наложила шину, вколола парню обезболивающее и стала названивать председателю, чтобы машину дал – в больницу пострадавшего отвезти. Председатель струхнул – травма то у парня на рабочем месте произошла, да ещё и во время неурочное. Дал, в общем, машину.

И поехала прекрасная фельдшерица в райцентр вместе с пациентом своим. Оформила его как положено, упросила врача, чтоб на особый контроль паренька деревенского взял… А врач, осмотрев рану, сказал тому: «Скажи спасибо своей фельдшерице. Если б она хоть что-то сделала не так – без ноги бы ты, парень, остался…»

А «фельдшерица» сама на следующий день с гостинцами пожаловала. Так началась их история любви. Которая через год привела к свадьбе, а через два – к рождению крепышей-двойняшек.

Счастливая история одного несчастья. Наверное, можно было бы сказать и так, если бы история на этом заканчивалась. Однако, не все так просто в нашем странном мире, называемом жизнью.

Фельдшерица после рождения сыновей расцвела, превратившись из тоненькой красивой девушки в сногсшибательную аппетитную селянку, на манер Аксиньи из «Тихого Дона». А красота, она ведь, как известно, страшная сила. Такая страшная, что способна разрушить любое счастье, любое благополучие…

Увидел как-то молодую фельдшерицу один местный цыган. На беду увидел… Приехал он откуда-то из Молдавии к родственникам, которые при местном колхозе виноградник держали, да так и осел. Красивый был, чертяка, дерзкий. Все местные девчонки на него заглядывались. А он вдруг на медичку замужнюю запал.

Детям её только по четыре года исполнилось. И вдруг повторилась история – почти как с её мужем. Угнал этот цыган коня у председателя. Тот ценителем был, выписывал жеребцов с лучших конезаводов. Как раз новая партия пришла. Со всех окрестных деревень приходили посмотреть на новых лошадок. Эх, хороши они были – молодые, горячие! А конь этот лучше всех был – черный, с бархатной кожей, с тонкими ногами…

В общем, не утерпел молодой цыган, залез ночью на колхозную конюшню и угнал красавца. Да только далеко на нем не ускакал. Горяч был цыган, да конь горячее оказался. Сбросил седока и ускакал. А тот до самого рассвета по полю со сломанной ногой полз…

Когда за фельдшерицей приехали, она только руками всплеснула. Собрала чемоданчик «первой помощи» и поехала с цыганской родней «раненого» спасать…

– В больницу Вам надо, – сказала она строго, накладывая шину, – иначе может быть заражение крови. Перелом у Вас открытый и кость раздроблена…

– Не поеду в больницу, – горячился неудачливый наездник, – нельзя мне.

– Хромым на всю жизнь можете остаться, – предупредила фельдшерица.

– Ну и пусть, – упрямился черноглазый, – лишь бы нога осталась. Помоги, красавица, ничего для тебя не пожалею…

«Не пожалеем», – молча кивала цыганская родня.

Фельдшерица сделала все что могла.

Но уходя, всё-таки покачала головой и повторила:

– Обязательно в больницу! Надо гипс наложить, иначе проблемы будут…

Пошел цыган в больницу или нет – история умалчивает. Но ровно через три месяца он появился в дверях её медкабинета с букетом в руках. На своих ногах, не хромой, не с костылём. И правда что ли на них всё как на собаках заживает?…

– Милая, пришел спасибо тебе сказать, – отчеканил он, положив букет на стол.

– Руки у тебя золотые!

И вдруг бухнулся на колени и давай эти руки ей целовать.

Оторопела медичка, но тут же опомнилась и руки у него вырвала.

– Встаньте, это мой долг, как медработника. Я рада, что у вас все хорошо. Пожалуйста, не надо никакой благодарности. У меня прием, люди ждут. До свидания.

Цыган ушел. Но только для того, чтобы на следующий день вернуться снова…

Так и повелось. Каждый вечер он караулил медичку после работы – всё норовил проводить до дома. Подбрасывал букеты в окно медпункта. Пару раз что-то гортанно пел за окном медпункта под гитару. То и дело подсылал цыганят со всевозможными подарками.

Целый месяц преследовал её то так, то сяк, склоняя к любви запретной.

Запала красавица-фельдшерица в упрямую цыганскую душу, каленым железом не выжечь. А у ней только муж да сыночки в сердце были, не до любвей шальных.

Тем временем пошел слух по деревне. Нехороший такой слух, как это водится в глубинке. Присочинили досужие сплетницы и что было, и чего не было. Дошли отголоски этих слухов и до мужа. В жене своей он, слава Богу, не сомневался, а вот цыгана при случае на разговор вызвал. И потребовал, чтобы отстал от жены его ухажер бесстыжий.

Так разгорячились два молодца в беседе, что до мордобаоя дошло, на радость сплетникам. Вот только не договорились ни до чего. Цыган только кровь с лица обтер, да глазами сверкнул. Но так и не пообещал ничего.

А на следующий день опять пришел в медпункт.

Закрыл за собой дверь, подошел к испуганной фельдшерице и давай ей в любви объясняться.

«Уедем, – говорит, – давай с тобой, в Молдавию! Всю жизнь на руках тебя носить буду, никогда злого слова не скажу, будешь любимой моей до конца жизни. Все что хочешь для тебя сделаю! Никогда не откажу ни в чем, королевой будешь, пока смерть не разлучит»… И всё такое, в таком духе.

И, не переставая говорить, достает он из-за пазухи колье золотое с большими камнями красными. Хватает оторопевшую медичку за руку и прямо в ладонь ей колье это вкладывает.

Отдернула женщина руку, как будто он ей сковородку раскаленную туда положил, и крикнула:

– Уходи! Всю душу ты мне вымотал! У меня муж, дети! Не нужен ты мне, не люблю я тебя!

А он снова за свое.

– Хотя бы колье примерь! Посмотри какое красивое! Старинное! Специально для тебя из Молдавии привез! Дорогая это вещь, к лицу тебе будет. Примерь только…

И так скороговоркой монотонно приговаривает, а сам колье это на шею ей надеть норовит.

На какую-то секунду замешкалась она, как под гипнозом. И чуть не дала надеть на себя колье это краснокаменное. Но едва коснулось оно кожи белой – её как будто током ударило.

Что-то недоброе было и в колье этом, и в черном блеске цыганских глаз.

Вскочила со стула женщина, выхватила украшение у цыгана и бросила ему прямо в лицо.

– Убирайся! Вон отсюда! Аллюром три креста! Чтоб я не видела тебя больше! Уходи, проклятый!

Взглянул на неё цыган молча. Поднял подарок свой с пола. И ответил, растягивая слова:

– Проклятый? Ну что же… Будет тебе… три креста. Вспомнишь ещё этот день. Тэ скарИн ман дэВэл!

Хлопнул цыган дверью и исчез.

Насовсем исчез из тех краёв. Поговорили ещё люди, позлословили, посмаковали несуществующий «роман» фельдшерицы с цыганом, да и позабыли. А она вздохнула с облегчением. Да и муж её тоже.

Хоть и уверен был в жене, а нечистый сомнения нашёптывал…

Прошло три года. История подзабылась за суетой и делами. И вдруг случилось несчастье. Ехал шофер за женой своей в медпункт, чтобы забрать после работы, да вдруг машина заглохла. Прямо на перекрестке. Ни с того ни с сего. А тут откуда ни возьмись на пригорке появился КРаЗ, груженый щебенкой. Увидел ГАЗ-51 на перекрестке и давай сигналить, а тот ни с места. Водитель КРаЗа уж и кричал, и выруливал, и на тормоз жал со всей силы, да только бестолку всё. Раздавила многотонная махина мелкий ГАЗ, как картонную игрушку…

…Похоронив мужа, фельдшерица затосковала. Стала худеть, бледнеть, дурнеть… Одна только радость осталась у нее – сыночки любимые. Да мать-старушка, которая во внуках души не чаяла.

Надо было готовить пацанов к школе, только это и спасало. Ушла она с головой в книжки и прописи, в чистописание и арифметику. Подработки стала брать – ходила по домам, уколы и капельницы людям ставила, массаж лечебный делала. Чтобы только одеть и обуть мальчишек поприличней; чтобы не хуже других были.

Мальчишки не подвели – учились с интересом, взахлеб. Ну и шалили, конечно. И практически сразу стало ясно, что у одного склонность к наукам, а у другого – к активным занятиям. Первый мог часами сидеть над прописями, второму надо было бегать, носиться, гонять, поднимать весь дом на уши…

Наблюдала за ними мать и радовалась. А у бабушки – так и вовсе вторая молодость наступила. А как иначе, если с маленькими все время возишься? Тут уж не до хворей.

Так прошло ещё три года.

Три года до следующей беды.

Зимой дело было. Пошла мать фельдшерицы в гости к подруге своей – на другой конец деревни. Та жила одна. Дети давно выросли, да далеко уехали. Болела старушка сильно, а проведать было некому.

Ушла мать – да и не вернулась. Совсем поздно опомнилась фельдшерица, что ночь на дворе, а матери всё нет. Опомнилась, да побежала на другой конец деревни. Телефонов ведь не было тогда. Не успела открыть дверь в избу, как из неё дым серый повалил. Распахнула она двери настежь, обернула лицо платком и зашла внутрь. Нашла старух, за столом сидящих, выволокла одну за другой на улицу, на снег. Да только мертвые они уже были. Печка старая была, растопила гостья её чуть сильнее, дым потихоньку в избу то и пошел. Да так, что ни одна, ни другая не заметили сразу. Так и угорели…

Вторая могилка у семьи на кладбище появилась.

Тяжело стало фельдшерице одной с двумя мальчишками справляться. Но против судьбы не попрешь. Да и самостоятельные они были, не чета городским неженкам. По хозяйству помогали, мать пятерками-четверками радовали. Один учился охотно, другой из-под палки. Так и росли, ботаником и непоседой.

Мать в них души не чаяла и только и думала, как образование детям получше дать, да в жизни помочь. Появлялись у неё время от времени ухажеры разные, но всем она от ворот поворот давала. Не до шашней было. Да и мужа забыть не могла…

Так прошло ещё три года. Приближался день рождения близнецов. Им исполнялось 13 лет. Мальчишки вытянулись, глазастые стали, кучерявые. Смотрела на них фельдшерица и в каждом видела мужа погибшего. Думала долго, что подарить им, да все в голову ничего не шло. Мальчишки просили мотороллер или мопед, но в то время и то и другое было слишком дорого. Тем более для вдовы. За полгода начала она откладывать пенсию, которую получала на сирот, но все-равно этого было недостаточно. Поехав в город на выходные, она зашла в большой спортивный магазин, где поняла, что собранных денег ей едва хватает на велосипед…

Председатель, за годы изучивший её решительный характер, дал машину, ни слова не говоря. И ровно через неделю новенький «Рамбинас» уже поблескивал во дворе их дома.

Близнецы были в восторге и вырывали велик друг у друга из рук. Со всей деревни набежала детвора, наполнив двор звонким гомоном. Счастливая мама наблюдала за ними с террасы и не могла нарадоваться.

А три дня случилась беда.

Самый неугомонный из близнецов поспорил со школьными приятелями. О том, что проскочит на своем «Рамбинасе» через перекресток перед едущими машинами.

Ни увещевания брата, ни то, что на этом перекрестке погиб его отец, его не остановило. Кто и зачем затеял этот спор, неизвестно, однако то, что идея рисковая, было ясно с самого начала.

У мальчишки выпрыгивало сердце, когда на пригорке показался большой грузовик. Он уже был наготове. Двое пацанов приподняли заднюю часть его велика за сиденье, и он начал накручивать педали. Счет шел на секунды. Когда спиц в колесе не стало видно, он скомандовал: «Отпускай!» Мальчишки бросили «Рамбинас», и он выскочил на проезжую часть.

Грузовик был уже совсем близко. То ли от волнения, то ли от изьбытка адреналина, близнец слишком резко потянул на себя руль, и велик встал «на дыбы» – переднее колесо оторвалось от асфальта, и он оказался посередине дороги на одном заднем колесе. Инерция движения толкнула его вперед, и он почти проскочил дорогу перед мордой несущегося на него и отчаянно сигналящего КАМАЗа.

Почти.

Почти проскочил.

Что случилось в последний миг, не понял никто. То ли из-за шероховатости дороги, то ли под весом мальчика, но летящий на заднем колесе велосипед стал заваливаться назад. КАМАЗ задел его углом кабины и этого оказалось достаточно, чтобы превратить рисковую выходку в трагедию.

Мальчику не хватило лишь доли секунды, чтобы оказаться на другой стороне дороги….

…Ей казалось, она сойдет с ума.

Хоронить подростка пришла вся деревня. Люди были потрясены произошедшим и боялись поднять глаза на убитую горем мать. Она была явно не в себе. Когда на свежей могилке поставили деревянный крест, её пронзило словно током.

Она вдруг вспомнила черные цыганские глаза и брошенные в сердцах слова: «Будет тебе три креста!»

– Это все он! Он! Сволочь! Цыган проклятый! За что? За что? Будь ты проклят!… – она билась в истерике и кричала так, что у людей кровь стыла в жилах.

Какие-то женщины, видимо коллеги, обнимали её, пытаясь успокоить. Оставшийся один близнец угрюмо смотрел в землю…

Я тогда был совсем крохой. И историю эту услышал много позже, в один из своих приездов «на лето в деревню».

Уже тогда там было всего семь или восемь заселенных дворов – остальные были заколочены досками и брошены. Первой из деревни уехала фельдшерица с сыном. Уехала неизвестно куда, оставив и фельдшерский пост и родительский дом. За ней потянулись и другие. Кого-то прельстил город, кого-то взяли к себе выросшие дети. Оставшись без медицинской помощи – а к ней бегала вся деревня, кто давление измерить, кто за таблеткой анальгина – старики уже не так крепко держались за старые углы…

В детстве я считал эту историю выдумкой. Страшилкой, деревенской легендой из серии тех, что охотно рассказывают приезжим в любом отдаленном от цивилизации уголке.

Этим летом мне довелось снова побывать в тех краях. Деревня опустела совсем. Ни в одном окне не горит по вечерам свет, ни в одном дворе не квохчут куры, не звучат голоса, не смеются дети…

Зайдя на кладбище проведать родных, я вдруг наткнулся на три серых деревянных крестах. Из надписей было ясно, что здесь похоронены отец, сын и бабушка. На могилках лежали подвявшие свежие цветы.

История из детства вдруг вспомнилась живо и в красках. Так живо, что я не удержался и тайком перекрестился, пожелав этим троим Царства небесного. А оставшимся в живых – чтобы их «аллюр три креста» навсегда остался в прошлом.

Однажды в Питере имел я неосторожность спрятаться от зноя в тени памятника Гоголю на Малой Конюшенной, после чего жизнь моя круто изменилась. Стали происходить занятные вещи: то свиное рыло чудится в кабинете крупного чиновника, то пятачок вместо носа у известного политика. А то и вовсе чертовщина – иду на свидание к девушке с личиком ангельским и вижу, как за ней хвост тащится. В общем, непотребство полное. Жить невозможно стало – во всем двойное дно вижу, каждую черную мыслишку рядом живущих осязаю. Полное мракобесие, в общем.

Понял я, что без Гоголя не обошлось. Подшутил надо мной писатель. Только мне от его шутки жизнь поперек горла стала.

А тут случилось по гоголевским местам поколесить. Сначала Полтаву проехал, потом Чернигов. Оттуда свернул на Нежин, да приключилась оказия. Выехал на дорогу, а мне курица под колеса летит. Я по тормозам, машина в сугроб. Выхожу, вокруг сумрак, дорога пустынная, курицы нет никакой. Только невдалеке старушка стоит.

Решил подвезти бабушку; ей как раз в Нежин оказалось. Едем, молчим. Вдруг спрашивает: «По делам к нам али как?» А я и не знаю, что ответить. Молчу, смотрю, как ветлы придорожные ветвями костлявыми машут.

Старушка за свое: «Знамо, куда тебе надобно, правильно едешь. Только без гостинцев не будет тебе дороги, да и рано. На Рождество ехай, перед святками».

Я онемел, баранку кручу да помалкиваю. А бабулька командует: «тут притормози», «повертай за развалинами», «налево». Так и привез ее.

Зашли в дом, она говорит: «Смотри и запоминай. А под Рождество приезжай сызнова. Как свечереет, встань у мово дома и слухай, где колядки первые запоют. Туда и иди». Засуетилась, тесто со жженым сахаром замесила, баклушу меда зачерпнула, изюма кинула, перемешала, в плошку выложила и в печь поставила. По избе потянуло сдобой, а она все говорила, чего и как класть в тесто, да как форму вытесать. Провожая, дала горячий пряник и шепнула: «Всегда особливо любил Николенька медовые пряники. Ты уж меду-то не жалей…»

Близилось Рождество. Заляпав накануне холостяцкую кухню медом и мукой, с трепетом ехал я по знакомому маршруту. Сделал все, как старушка велела, и за час до полуночи оказался перед флигелем. Толкнул дверь, пошел наугад к свету.

В большой комнате за конторкой стоял невысокий длинноволосый мужчина в брюках, заправленных в сапоги, в зеленом бархатном жилете и светлой рубашке. Я кашлянул. Мужчина повернулся, и я узнал знакомые с детства ироничные черты; кривой тонкий нос и темные глаза, смотревшие пытливо и грустно.

Разгладив рукой короткие усы, мужчина улыбнулся, и лицо ожило.

– Вы как раз поспели, – сказал он добродушно, как старому знакомцу. – Только с дороги? Счастливец! Люблю дорогу! Чаю? Сам делал, на манер того, как подают в кафе Anglais, с маслом и прочими атрибутами.

И действительно, на конторке рядом со свечой стояла большая чашка, из которой валил ароматный парок.

– Спасибо, – выдавил я с усилием, – мне поговорить бы с вами. А вернее, посоветоваться бы…

Достав из-за пазухи сверток с пряниками, я поспешил его развернуть, наполнив комнату медовым духом.

– Что это? Пряники? Медовые? – Гоголь (а это был он!) бросил на конторку перо и заметно оживился.

– Что ж, за пряниками и беседа добрее. Стало быть, с вопросом ко мне…

Весь сочельник мы проговорили под чаек и пряники. А когда был съеден последний, в окнах забрезжил рассвет и Гоголь вернулся к конторке.

Меня он боле не замечал, уйдя в таинство рукописания. А я вышел в мороз, ясно понимая, что на зеркало неча пенять, коли рожа крива.

И какая бы чертовщина ни происходила вокруг, перемены надо начинать с себя.