Цезаря возвращение Эрвина как будто совсем не удивило, пес принял это по-философски, как и все, разве кроме птиц-вредителей, отпугивать которых являлось его миссией. Животные счастливее нас, подумал Эрвин, ибо они не сомневаются, а делают то, что требует от них природа, зато человек все выбирает, выбирает, наконец решает, а потом жалеет.

Он не стал тратить время на то, чтобы сходить в комнату, здесь же, во дворе развязал рюкзак, вытащил из вороха сорочек, белья и галстуков плавки, подхватил с проволоки полотенце, и, опираясь на палку, поспешил так быстро, как позволял протез, в сторону калитки.

Всю дорогу до пляжа он преодолел в максимальном для себя темпе. Он знал, что нельзя торопиться, можно споткнуться и упасть, но не смог себя обуздать, так его тянуло к Незнакомке. Он всегда мечтал встретить женщину, которая поняла бы его с полуслова, у которой были бы те же интересы, что и у него, схожие идеалы, близкий взгляд на мир… Была ли Незнакомка такой? Эрвин не знал этого, но он увидел ее сдержанные движения, услышал ее ровный, спокойный голос, все это намекало на тонкую личность, но только намекало, соответствовало ли это истине, предстояло еще узнать, и Эрвин очень боялся разочароваться.

Вступив на железнодорожное полотно, он оглянулся, но Незнакомки не увидел. Правда, кипарисы заслоняли пляж, к тому же, она могла уплыть так далеко, что стала недосягаемой взору. Море блистало в лучах солнца словно серебряное блюдо – различить на нем чью-то голову было трудно, и все же Эрвин чувствовал, что его охватывает тревога: а что, если отпуск Незнакомки закончился именно вчера и она уехала ночным поездом, в любую точку этой необъятной страны, которая называлась Советским Союзом?

Он осторожно спустился с железнодорожного полотна, сделал еще несколько шагов, и весь пляж предстал перед ним как на ладони.

Однако он был пуст.

Проковыляв ближе к берегу, Эрвин сел на слегка согревшиеся камни и почувствовал вдруг огромную печаль. Точно так исчезли они все, все женщины, с кем случай или судьба его сводили – исчезли, испарились, как исчезает и испаряется жизнь. Гордая Барбара, не считавшая его в достаточной степени немцем, Рут, имевшая право гулять с кем угодно, но обязанная выйти замуж только за еврея, Матильда, перед умирающим мужем которой ему было так стыдно, Эрна… Где они сейчас? Барбара репатриировала в 1939-м, Матильда с сыном сбежали в 1944-м, как и Эрна… Осталась только Рут, успевшая эвакуироваться в начале войны, в отличие от других Шапиро; Арнольд потом говорил, что встретил ее в Москве, но что с ней стало, Эрвин не знал. Были они все для него еще живыми людьми, или только привидениями? Превратится ли в привидение и Незнакомка?

Потом он вспомнил про Тамару. Да, относительно Тамары сомневаться не приходилось, это была женщина из плоти и крови, по нервным клеткам Эрвина и сейчас пробежала острая боль, стоило ему о ней подумать. Герман оказался прав, мезальянс для брака – дело гибельное, а у них с Тамарой мезальянс оказался даже двойным, она не подходила ему по интересам и установкам, а он ей – по возрасту и мужской силе. Брак с Тамарой был ошибкой, огромной ошибкой, и винить в этом он мог только себя. Смягчающие обстоятельства? Как он, вернувшись из лагеря, огляделся и почувствовал, что хочет жить и любить, любить кого угодно, главное – любить? Оправдания всегда можно найти, а настоящая причина состояла в другом – ему не хватило терпения дождаться ту единственную, близкую, свою, которую жизнь для каждого готовит…

Была ли Незнакомка той единственной, близкой, своей? Эрвин не знал о ней ничего, ни ее профессии, ни того, замужем ли она, ни даже имени. Он догадывался только об одном – Незнакомка несчастна и она несет в себе некую тайну.

Он огляделся – пляж по-прежнему пустовал. Раздевшись, он развязал ремни протеза и освободил культю.

Убрав со стола и помыв посуду, Эрвин задумался. На этот раз он наелся, но относительно будущего царила неясность. До сих пор за продукты отвечал Контра, властно отвергавший попытки Эрвина участвовать в хозяйстве, и такое, беззаботное существование привело к тому, что он даже не знал, где находится местный магазин.

Но пришлось отправиться на поиски, потому что и хлеб, и колбаса кончились, да и молочные продукты имели дурное свойство портиться, по сему их приходилось систематично обновлять. К тому же сегодня была суббота, сие означало, что завтра с беспощадной предопределенностью последует воскресенье, день, когда все советские граждане отдыхают. Да и сейчас следовало поторопиться, ибо непонятно, до которого часа продавщицы в осеннюю жаркую, не в смысле погоды, а дел в поле и огороде, пору будут стоять за прилавком, вот повесят на дверь объявление: «Инвентаризация», и что тогда?

Идти с рюкзаком в магазин Эрвин постеснялся, махнул рукой на неудобства, сунул пустые бутылки из-под кефира в самую обыкновенную авоську и взял курс на калитку. На полдороге неожиданно возник компаньон: Цезарь. Вместе они вышли на крутую дорогу, и тут пес, недолго думая, повернул не вниз, а вверх.

Эрвин решил довериться опыту старожила.

– Может, увижу заодно, где живет Анна, – подумал он с волнением.

Солнце грело нежно, купанье и завтрак добавили сил и подняли настроение, он шагал, энергично отталкиваясь палкой все вверх и вверх, вдыхая осенние запахи, и слушая пиликанье цикад, напоминавшее начало третьего акта «Аиды».

Цезарю тоже хватало развлечений, он вечно забегал вперед, обнюхивая все, что попадалось на пути, даже окурки и использованные билеты в кино. Через некоторое время действительно показался, правда, не гастроном, и даже не сельпо», но окрашенный в зеленый цвет киоск, весьма похожий на тот, в котором Эрвин, отдыхая у тещи, ходил покупать для Тимо лимонад.

Очередь отсутствовала, и причину Эрвин понял сразу, как только его взгляд легко, можно сказать, не встречая сопротивления, скользнул по прилавку.

– Цезарь, куда ты меня привел? Тут же нет ничего кроме хлеба, – решил он сделать замечание.

Пес очевидно почувствовал себя неловко, ибо стал, словно прося прощения, вилять хвостом.

Зато хозяйка киоска обиделась.

– А не надо так долго спать! – заявила она резко. – Киоск открывается в девять, если придти к этому часу, все есть.

Эрвин не стал с ней спорить, попросил буханку хлеба, с которого, заметив приближающуюся руку продавщицы, поднялась стая мух, а затем показал в сторону груды консервов в дальнем конце прилавка.

– А это что у вас?

– Ах это? Крабы, – пояснила продавщица презрительно.

– Крабы? Настоящие крабы? – удивился Эрвин.

После смерти Сталина он этого деликатеса в таллинских магазинах не видел.

– Какие еще, если не настоящие? Не деревянные же! – фыркнула продавщица.

Эрвин попросил сперва три банки, потом увеличил количество до пяти, он бы и десять взял, да неловко было.

Бутылки от кефира продавщица тем не мене принимать отказалась.

– Только в обмен на товар, – высказалась она категорично.

Заплатив и засунув консервы в авоську, Эрвин заколебался. Напротив киоска стоял дом номер семнадцать, итак, следующий должен быть девятнадцатый. Конечно, немного странно предстать пред очи Незнакомки с авоськой, полной консервов и пустых бутылок, но, с другой стороны – что это по сравнению с одноногостью?

И, к удивлению Цезаря, уже собравшегося возвращаться по той же дороге, он потянулся вверх; пес, сделав несколько поворотов вокруг хвоста, последовал за ним.

Номер девятнадцать, кирпичный дом в полтора этажа, выглядел значительно лучше своих соседей на этой улице. На клумбе росли розы, а в дальнем конце двора стоял точно такой же «Москвич», какой София купила для Эдуарда.

Окна были закрыты.

– Эй, есть тут кто-нибудь? – кликнул Эрвин.

Послышался звон цепи, и из-за угла дома появилась крупная овчарка, похожая на ту, для которой Герман собирал кости у всех родственников. Заметив Эрвина – или, скорее, Цезаря – соплеменник Барбоса отреагировал гулким лаем.

Цезарь ответил тихим рычанием.

– Спокойно, Цезарь, зачем ссориться, – сделал Эрвин псу внушение, и, поскольку больше никто не появился, повернул обратно, вниз.

День прошел спокойно, в умеренном темпе, Эрвин поработал, сходил поплавать, пообедал, сварив картошку и открыв первую жестянку консервов, передохнул, а когда настали сумерки, решил пойти посмотреть на закат. Его отпуск имел один, но большой недостаток – в доме не было книг. Раньше Эрвин с Контрой коротали время, беседуя или читая друг другу стихи, но заниматься декламацией одному…

Незнакомки он так и не встретил, во время второго купания пляж также оставался пуст, и Эрвин снова подумал с тревогой, что, наверно, она уехала.

Но теперь, едва поднявшись на железнодорожное полотно, он сразу увидел, что кто-то сидит на гальке, недалеко от моря, и по ее позе, по тому, как она обхватила колени руками, Эрвин понял, что это Незнакомка.

Медленно, очень медленно, даже для инвалида он приблизился, не зная, как поступить дальше – с одной стороны, было странно и даже невежливо устроиться в стороне, с другой – а что, если Незнакомке хочется побыть одной?

Его колебания решила она сама: повернув на звук шагов голову, она больше не сводила взгляда с Эрвина, из чего можно было сделать вывод, что его присутствие не является нежеланным.

– Я уж думал, что вы уехали, – сказал Эрвин, подойдя к ней вплотную.

– Я ездила в Сочи.

– За продуктами?

– Нет, звонить домой.

Эрвин почувствовал разочарование – конечно, как он сразу не догадался, наверняка Незнакомка замужем, у нее муж и дети, а она отдыхала одна потому, что отпуск ей дали только сейчас.

Он уже хотел проститься и поковылять дальше, но Незнакомка показала на место рядом с собой и сказала:

– Да сядьте же, скоро закат, пропустите.

Эрвин послушно опустился на камни – послушно и неуклюже, потому что с протезом все движения такого рода были неудобны.

Какое-то время они молча смотрели, как красный огненный шар медленно погружается в море.

– Меня зовут Эрвин, – решился Эрвин, наконец, представиться.

– А меня – Лукреция, – ответила Незнакомка после небольшой паузы.

Как же так, поразился Эрвин, сосед ведь сказал, что дачницу зовут Анна? Или он перепутал ее с кем-то?

– У вас прекрасный русский язык, но сами вы совсем не похожи на русского, – продолжила она.

– Я и не русский. Мой отец был эстонцем и мать немкой, а язык я знаю потому, что родился и провел детство в России.

– У моего дедушки был хороший друг – эстонец, но во время гражданской войны они потеряли друг друга из виду.

– А чем ваш дедушка занимался?

Незнакомка умолкла. Эрвин подумал сперва, что ее внимание сосредоточилось на солнце, дошедшем до самой кромки горизонта, но скоро она заговорила, с болью в голосе.

– Он был купцом, буржуем. Продавал зерно за рубеж, в Константинополь. Ему следовало после революции сбежать за границу, но он не смог.

– Почему?

– Семья была разбросана по всей России, бабушка с младшими детьми, то есть, с моим отцом и младшей тетей, прятались здесь, в этом селе, у дальних родственников, другая тетя жила на Днепре, в Каховке, старший дядя воевал за белых, он погиб во время Ледяного похода, надо было всех найти, собрать, а потом оказалось поздно.

– Его арестовали?

Незнакомка сделала небольшую паузу, словно колеблясь, стоит ли отвечать на такой вопрос, но когда снова заговорила, ее голос звучал уверенно.

– Не сразу. Дедушка был находчив, он сменил фамилию, вступил в партию, даже сделал карьеру, дошел до довольно высокого поста, но в конце концов его разоблачили. Я хорошо помню этот день, мы с дедушкой жили в Москве, мои родители были в разводе, отец работал за границей, в посольстве, а мать снова вышла замуж, я ее редко видела. Бабушка к этому времени умерла, меня нянчила одна старушка, мы как раз возвращались с ней с прогулки, как вбежал дедушка, он был взволнован, сказал, все кончено, его узнали, его вызвали на партактив, а там оказался старый знакомый из его родного города, Ростова. Дедушка боялся, что после его ареста мать заберет меня к себе, он не хотел этого, у них были очень плохие отношения, дедушка считал, что отец ошибся, женившись на ней, поэтому он сказал, что отправит меня в Тбилиси, к старшей тете, тетя потеряла на гражданской войне всю семью, но она была очень крепкой женщиной, снова вышла замуж, перебралась к мужу в Тбилиси, муж скоро умер, а она осталась там, работала заведующей ЗАГС-ом. Дедушка посадил меня на поезд, договорился с одним пассажиром, что тот посторожит меня, обнял в последний раз и ушел. Больше я его не видела, его действительно арестовали, чуть ли не в ту же ночь, и расстреляли…

Она снова замолкла. Эрвин тоже молчал какое-то время, а затем спросил:

– Можно поинтересоваться, как фамилия вашего дедушки?

Было в его голосе что-то такое, что словно встряхнуло Незнакомку, она подняла на Эрвина удивленный взгляд.

– Арутюнов, – ответила она.

– Так я и подумал, – сказал Эрвин.

Он не стал ничего добавлять, потому что уже видел по лицу Незнакомки, что она все поняла.

– Значит, вы – Буридан?

– Да.

Солнце уже наполовину ушло в море, поднялся ветерок.

– Я тоже подумала… Конечно, не то, что вы Буридан, но что… Что вы не из них…

Эрвин заметил, что Незнакомка дрожит, снял пиджак и накинул ей на плечи.

– Нет-нет, мне не холодно, – сказала Незнакомка, и вдруг разрыдалась.

Эрвин спал спокойно, а под утро даже летал во сне. Такого с ним не бывало давно, обычно ему приходилось от кого-то убегать, чаще всего в поезде, мчась через тамбуры из одного вагона в другой, или даже лазая по крышам. Иногда он во сне видел шахту, лиловые своды, под которыми трудились люди в серых балахонах. Сцена была похожа на ту, что ему самому пришлось пережить, только еще красивее и еще страшнее, рабочие действовали в строгом ритме, как машины. Но сегодня все переменилось, он летал над Таллином, летал, словно плавал брассом, толкая себя ногами вперед и гребя руками, опасаясь только, как бы не столкнуться с телевизионной башней.

Вдруг он понял, что во сне у него было две ноги, и на секунду его затопила отчаянная надежда, которая, увы, погасла, как только он окончательно проснулся.

– Не унывай, – утешил он себя, – чудо ведь, что ты вообще жив.

Без помощи друзей он наверняка был бы мертв уже пятнадцать лет, его силы были на исходе, когда однажды вечером в бараке Латинист сообщил новость – сменился начальник лагеря, и новый ищет партнера по шахматам.

– Ты не играешь? – спросил он Эрвина.

– Немного, но я выбираю, с кем.

После этой реплики Латинист прямо накинулся на него.

– Ты, чертов эгоист, думаешь только о своей воображаемой чести! Тебе наплевать на то, что твои друзья в любой момент могут отдать концы. Начальник лагеря тоже человек, кто знает, как именно он попал на эту грязную должность, может, у него не было выбора. Если б он был полным кретином, то он в шахматы вовсе не играл бы, я, например, по сей день не понял, кто там король и кто королева («Ферзь», – поправил Эрвин машинально). И поскольку он вряд ли кретин, то можно надеяться, что он будет с такой ценной персоной, как партнер по шахматам, обращаться нежно, как с любовницей, вызволит его из шахты и назначит, например, культоргом. А культорг, ребята – настолько влиятельная должность, что позволяет немало сделать для друзей… Но разве наш Буридан пойдет на такое унижение, он скорее даст друзьям подохнуть, чем сядет играть в шахматы с приспешником товарища Джугашвили.

Эрвину стало неловко, и хоть он прекрасно понимал, что речь о спасении друзей – лишь маскировка, под которой Латинист прятал заботу о нем, он дал себя уговорить. Все вышло так, как Латинист предвидел: начальник оказался вполне человечным человеком (любопытная, но оправданная тавтология, если учесть, что человечных людей не так уж много), он действительно сделал Эрвина культоргом, и когда здоровье Майора пошатнулось, Эрвину удалось вытащить его из шахты и запихнуть в театральный кружок, а потом лично душить друга своими длинными пальцами, потому что женщин в лагере не было, а без Дездемоны «Отелло» не поставишь.

Уход из шахты был первым из длинной череды чудес, благодаря которым он выбрался из лагеря, сперва в ссылку, потом домой, и наконец сюда, под южное солнце, на соленое и теплое море.

А что, если мне посвятить свою книгу Латинисту, подумал он, доставая блокнот.

Да, но понравилось бы это другу вообще? Латинист от всей души ненавидел советский строй, и многое бы дал, чтобы он завтра рухнул, Эрвин же был в своих оценках осторожнее.

– Представим, что твоя мечта сбудется, и советская власть мгновенно, словно дурной сон, испарится – и что дальше? – спросил он как-то Латиниста.

– А мне плевать, – ответил тот решительно. – Ничего более мерзкого все равно невозможно представить.

– А нацизм?

– Чего ты суешься со своим нацизмом! – рассердился Латинист. – Этим монстром нас пугают уже десяток лет. Разве это – единственная альтернатива? Меня вполне удовлетворит самый обыкновенный капитализм.

Вот в чем была разница между ними – Латинист вырос в советском обществе и у него отсутствовал опыт капитализма. У Эрвина он был.

Он взял карандаш, подумал немного и написал:

«Кптлзм – нпркрщщс вн всх пр всх, вн, в ктрм пбждт н см мн – чстн, – см жстк, кврн, – ждн».

В переводе это означало:

– Капитализм – непрекращающаяся война всех против всех, война, в которой побеждают не самые умные и честные, а самые жестокие, коварные и жадные.

Так, по крайней мере, обстояли дела в буржуазной Эстонии, и наверняка не только там.

Неудовлетворенность окружающей действительностью подтолкнула его, Викторию и Лидию на поиски другого, более человечного миропорядка, каковым они считали социализм. Если уж знаменитые писатели, посетив Москву, расхваливали новое общество вовсю, то почему им надо было сомневаться в его достоинствах? Только потому, что мама думала иначе?

Последующее разочарование было страшным, но это не означало, что Эрвин скучал по несправедливости и бессердечию, которые его окружали раньше.

Но почему социализм в реальности настолько отличался от того, что присутствовал в их воображении? Было ли дело только в личности Сталина? Сталин давно умер, и кое-что действительно изменилось к лучшему, но веры в жизнеспособность системы у Эрвина уже не осталось, слишком неутешительной выглядела окружающая его жизнь.

Возможно, ошибкой было то, что социализм поначалу победил в России? В каком-то смысле, в этом наличествовала логика: пассивный, склонный к философствованию, вышедший из православного мистицизма и общинного коллективизма, и, что тут скрывать, довольно ленивый русский народ был словно создан для такого эксперимента: он отправился туда, куда послали, сеял то, что велели, и всерьез верил, что продвигается в сторону коммунизма; и поскольку партия вела суровую борьбу с личным предпринимательством, а, значит, и с личной предприимчивостью, то этим она еще больше стимулировала народ влезть на печку и сползать оттуда только для того, чтобы открыть очередную бутылку водки.

Если бы социализм сначала победил в Эстонии, был бы результат другим?

Задав себе такой вопрос, Эрвин усмехнулся: более индивидуалистичный, эгоистичный и материалистичный народ, чем эстонцы сложно было представить, и что он, по своей инициативе, будет строить социализм, казалось абсурдом.

А французы?

Эрвин ни разу не был во Франции и не знал лично ни одного француза, но по описаниям Виктории и по прочитанным книгам, это был народ тщеславный, любящий шествовать во главе человечества, показывать другим дорогу, и в этом смысле вполне подходящий для социализма. Увы, французы, помимо всего этого, были еще ироничны и скептичны, насмехались даже над богом, так что следовало предположить, что так же они стали бы насмехаться и над социализмом. А это означало, что уже скоро в центре Парижа опять поставили бы гильотину…

Конечно, кое-что французы наверняка устроили бы лучше русских, к примеру, сделали бы транспорт бесплатным, построили бы на берегу Средиземного моря красивые дома отдыха для трудящихся и не стали бы взрывать Нотр-Дам, но в итоге у них, скорее всего, тоже ничего не получилось бы, и Эрвин даже знал, почему – потому что капитализм гармонировал с низменными инстинктами человека, а социализм – напротив, был перед этими инстинктами в каком-то смысле даже безоружным. Правда, можно было надеяться, что в будущем для строительства социализма откроются новые возможности: научно-техническая революция уже сейчас привела к тому, что машины делали за человека большую часть работы, и казалось логичным, что процесс этот будет продолжаться и роль человеческих рук будет все уменьшаться и уменьшаться. Так, вполне возможно, мог настать и такой день, когда нетрудно будет прокормить все население Европы, а потом, возможно и все человечество.

И тем важнее становился вопрос – во имя чего?

Кормить всех только для того, чтобы накормить? Удовлетворить первичные потребности и считать, что дело сделано? Капиталист тоже кидал голодающей толпе испорченные продукты, боясь, что иначе может начаться революция.

И снова Эрвин дошел до все той же мертвой точки – если ни тот, ни другой общественный строй не удовлетворяет, следовательно, должен быть какой-то третий. Почему же его не отыскали? Может, сам вопрос задавался неправильно? Может, не имело смысла искать новые формы собственности? Частная собственность или государственная, обе они так или иначе собственность, и если уделять им слишком много внимания, они начинают довлеть над человеческой личностью, что и имелось в в сухом остатке.

А что, если поменять акцент?

И он крепче взялся за карандаш.

Эрвина поселили в уютной комнатушке и угостили вкусным завтраком, муж Жанны хотел поставить на стол и коньяк, но Эрвин попросил его повременить, поскольку собирался идти купаться. Он предложил отправиться всем вместе, однако Жанна и муж отказались, ссылаясь на неотложные осенние работы.

– Идите вы с Лукрецией! – сказала Жанна, и Эрвин понял, что она хочет, чтобы они остались вдвоем.

Прошло совсем немного времени, и вот они рядышком медленно шагали вниз по дороге, и Эрвин удивился той естественности, с которой Лукреция переняла его темп – словно она всю жизнь гуляла с инвалидами.

– А кто вы по профессии? – спросил Эрвин.

Вчера они до таких тем не дошли, но сегодня хотелось говорить о чем-то менее драматическом.

– Врач.

Только сейчас Эрвин понял, что Незнакомка ему с самого начала напоминала Софию – такая же спокойная, терпеливая.

– Пульмонолог?

– Нет, психиатр.

Еще неделю назад Эрвин на такой ответ мгновенно напрягся бы – психиатров он рассматривал как личных врагов, он был убежден, что все они выполняют указания КГБ; но отпуск, море, подлечили нервы, а уверенность, что рядом с ним – внучка отцовского друга, ставила ее вне подозрений.

– Как случилось, что вы выбрали такую трудную специальность?

– Не было особенного выбора. В Тбилиси надо или быть грузином, или иметь очень много денег, или – большие связи, чтобы получить хорошую работу. Мне еще повезло, тетя смогла мне устроить специализацию по психиатрии – если бы я осталась в общей терапии, наверняка получила бы распределение в деревню. А этого я не хотела, я – горожанка, с головы до пят.

– Но не утомляет, изо дня в день общаться с умалишенными?

– Сперва утомляло, теперь привыкла.

– Иллюзии рассеялись?

– Да, можно и так сказать.

Эрвин хорошо помнил первые годы работы адвокатом, когда он еще свято верил, что его дело – защищать справедливость, и то ощущение трагического парадокса, когда он вдруг понял, что с идеалами его профессия имеет очень мало общего, что это всего лишь профессия; наверно, что-то подобное чувствовала и Лукреция.

– Я потому спрашивал про пульмонолога, что моя сестра работает по этой специальности, перед войной она руководила туберкулезной клиникой, там лежали безнадежные больные и это очень утомляло ее, утомляло морально. Сейчас она в санатории, там атмосфера совсем другая, к тому же изобрели новые препараты, и туберкулез перестала быть смертельной болезнью. Кто знает, может, однажды человечество научится лечить и душевные болезни.

– Возможно, но мне не очень верится.

– Почему?

– Потому что я еще не видела душевнобольного, который хотел бы выздороветь.

– Я хочу.

– Но вы же не больной.

– Я лежал в психушке.

– Ну и что? Всех, кто делает попытку покончить с собой, отправляют на исследование, это рутина. Но это еще не значит, что они все больные.

– Но мне поставили диагноз.

Эрвин даже удивился, как легко он это высказал.

– Это был ошибочный диагноз.

– Но я действительно очень нервный человек.

– Учитывая ваше прошлое, в этом нет ничего удивительного.

И так все просто, подумал Эрвин? Он чуть было не рассмеялся, но нашел контраргумент.

– Мне кажется, что КГБ преследует меня и хочет убить.

– Поскольку вам от них досталось, то нет ничего ненормального, что у вас возникают такие подозрения.

– У меня часто болит голова, это тоже нормально?

Впервые в течение этого разговора Незнакомка бросила на него быстрый изучающий взгляд.

– У этого может быть какая-то иная причина.

– Какая?

Она некоторое время молчала, прежде чем ответила:

– Этого я сказать не могу. Надо обследовать.

Они дошли до шоссе и легко перебрались через него, в воскресенье движение было редкое; однако перед тем, как полезть на полотно, пришлось подождать, потому что со стороны Сочи приближался пассажирский поезд. Когда он проезжал мимо, совсем близко от них, они увидели таблички: «Ереван-Москва».

– Я хочу переселиться в Ереван, – неожиданно сказала Лукреция.

– Почему?

– Я не люблю Тбилиси. Еще с большим удовольствием я переехала бы в Москву, но это сложно. С Ереваном проще, у меня там знакомые, они обещали найти работу по специальности. Только жить негде, но когда тетя выйдет на пенсию, мы обменяем квартиру. Дети тети Жанны уже учатся там, в университете, они очень довольны.

Когда они перебрались через рельсы и стали спускаться на пляж, Эрвин сказал:

– Я бы тоже хотел уехать куда-нибудь, таллинский климат мне вреден. Очень сыро, дуют холодные ветры. И это, кажется, влияет на людей – они тоже холодные. Эта страна полна ненависти.

– Как интересно, а я всегда мечтала увидеть Прибалтику. Мне говорили, что там все намного культурнее, чем в России.

– Это – остатки немецкой культуры, мы же их бывшая колония. Сами эстонцы еще ничего толком не создали. Когда я был молод, мне казалось, что Эстония – страна всех возможностей, но я быстро разочаровался. Люди завистливые, вся их энергия уходит на то, чтобы мешать другим совершать поступки.

– Вы пессимист.

Эрвин рассмеялся.

– Нет, на самом деле я – оптимист, просто иногда хочется отвести душу. Нечасто бывает, что тебя понимают.

Он чуть было не сказал – такого со мной вообще не случалось, но выбрал выражение поскромнее.

На пляже Лукреция отвернулась, чтобы Эрвин мог без стеснения снять протез, а потом предложила помочь добраться до воды.

– Обопритесь рукой на мое плечо.

Ее кожа была загорелая, от тела исходило веяло теплом и Эрвин даже пожалел, что путь такой короткий, какой-то жалкий десяток прыжков.

Они плавали долго, а потом легли рядом на воде.

– Я бы хотел еще немного подискутировать относительно вашей профессии, – сказал Эрвин. – Вам не кажется, что на самом деле душевнобольных заметно больше, чем тех, кто попадает к врачу?

– У нас есть такой критерий как норма, – ответила Лукреция, немного подумав. – Если поведение человека не выходит за установленные рамки, мы его больным не считаем.

– То есть, если ему удается притворяться здоровым?

Луреция коротко засмеялась.

– Можно и так сказать.

– Но если по существу? Каким критериям должен соответствовать здоровый человек? Теоретически, такой человек не должен врать, притворяться, ведь когда человек что-то скрывает, то он уже немного больной, неправда ли?

Лукреция задумалась.

– Зависит от того, что он скрывает. Если он избегает высказываться о том, что представляет опасность для его жизни, то смолчать – очень даже разумно.

– Но если то, что он хочет высказать – разумно, но невзирая на это представляет опасность для жизни, значит, те, кто его окружает, сами больные?

Лукреция не нашлась, что ответить.

– Хорошо, пойдем дальше, – продолжил Эрвин. – Если человек говорит не то, что он думает, как это называется по Вашему?

– Это называется лицемерием.

– А если этот человек искренне верит, что говорит правду?

– Не поняла.

– Видите ли, люди все время говорят, но отнюдь не всегда то, что они сами придумали. Мыслить – многотрудное занятие, не каждому оно по силам. Вот и получается – человек где-то что-то услышал, где-то что-то вычитал и он повторяет и то, и другое, а вдобавок еще и нечто, подсказанное его ограниченным умом.

– Я так понимаю, вы хотите сказать, что человек – несовершенное существо, и его мозг работает не надлежащим образом, так?

– Более-менее.

– Но ведь это еще не болезнь.

– А если на основе таких, сделанных ненадлежащим образом суждений принимают решения, влияющие на жизнь других людей, иногда даже всего человечества? Например, призывают к убийству? Это что, не безумие?

– Это возможно, да.

– Но где проходит граница?

Незнакомка промолчала.

– На этот вопрос ответить я не сумею, – сказала она наконец. – Обычно говорят, что многочисленные группы людей в определенных условиях могут на некоторое время словно потерять рассудок, но в какой-то момент наступает отрезвление.

– А по-моему, война – это не временное безумие, а наоборот, материализация в реальности непрекращающегося умственного безумия, – горячо возразил Эрвин. – Если бы люди мыслили здраво, они вели бы себя разумно, и тогда это был бы совсем другой мир.

– Вы действительно оптимист, – сказала Лукреция после некоторой паузы.

Они поплавали еще немного, а потом она помогла ему выбраться на берег.

Какого черта я тут делаю, подумал Хрущев, поднимаясь по трапу. Можно подумать, я – утка, без воды жить не могу.

Он и в самом деле немного напоминал это пернатое, особенно в прошлом году в Вашингтоне, когда его хотели нарядить в смокинг, торжественный прием, надо выглядеть подобающе, но он их быстро послал подальше – еще чего, перед буржуями комедию ломать?! Костюм и галстук – вот максимум того, во что он соглашался облачиться, но больше всего ему нравилась самая обыкновенная косоворотка. Эх, вскочить бы на коня и махнуть в степь!

Но степи не было, как и свежего ветерка и запаха полыни, цветущих маков и стрекота насекомых – только кремлевские коридоры, кабинеты, телефонные звонки, красные ковры, за чьи загнувшиеся кромки можно было зацепиться и упасть, собрания, совещания, съезды, конференции, ордена и медали, с которыми нечего было делать, в пищу они не годились, борьба за власть, интриги, страх, страшный страх, сейчас, пожалуй, меньший, чем раньше, но все-таки, трупы, политические и обычные, частенько, кстати, в одном лице, и в качестве единственного утешения – возможность обжираться черной и красной икрой в любых количествах, сколько влезет.

Стоила ли эта небольшая привилегия всех страданий, мук совести и прочего, бессонницы, призрака Сталина, который в одно время, после двадцатого съезда, каждую ночь ровно в три часа распахивал дверь его спальни? «Щенок, что ты себе позволяешь?» – рычал призрак. «Ты что, олух олухов, думаешь, будто можешь так себя вести по отношению ко мне, твоему хозяину?» Беззвучно, шаг за шагом, он приближался, Хрущев пытался встать и убежать, но ноги не слушались, и вот уже призрак хватал его за горло, словно клещами, и начинал душить. Просыпался Хрущев от того, что Нина трясла его за плечо.

– Что с тобой, почему кричишь? Опять дурной сон?

Вся моя жизнь сплошной дурной сон, хотелось Хрущеву простонать в ответ, но он не смел – Нина была суровой женщиной, один ее тяжелый взгляд, и потом целую неделю ходишь уже не как утка, а как курица, которую окунули в Волгу.

Ну, по крайней мере, от каблука жены он на некоторое время избавился, на пароходе Нины не было, в прошлом году, когда в Америку отправились на самолете, она тоже поехала, но на этот раз Хрущев мог себя чувствовать спокойно, в мужской компании.

Вот уже в его сторону с широкой улыбкой на лице, настоящий персик на вид, торопился Живков. Болгары, вернейшие друзья, это тебе не мадьяры, потомки гуннов, или поляки, католические ренегаты. Правда, за дружбу приходилось платить, покупая гнилые помидоры, но по сравнению с теми миллиардами, которые уходили на то, чтобы удерживать восточных немцев на социалистическом пути, эта жертва была невелика.

Обняв и поцеловав Живкова, как коммунист коммуниста, искренне и по-мужски, Хрущев огляделся – кто там следующий? Но пока никого больше видно не было, только какой-то матрос стоял навытяжку рядом с трапом.

– Как тебя зовут? – поинтересовался Хрущев.

– Иванов, товарищ генеральный секретарь Коммунистической партии, – отрапортовал матрос.

– Скажи-ка, Иванов, а корабль-то ваш, крепкий, надежный?

Хрущеву «Балтика» напоминала, скорее, плавающий гроб.

– Корабль отличный, товарищ генеральный секретарь Коммунистической партии, построен в Амстердаме.

– В Амстердаме? Надеюсь, не во времена Петра Первого?

Хрущев сам посмеялся своей шутке, и его настроение поднялось.

– Ну что вы, товарищ генеральный…

– Хватит уже этих генеральных, говори просто: товарищ Хрущев. Или еще лучше – Никита Сергеевич. Ты откуда родом?

– Из Хомутово, что в Орловской области, товарищ Хрущев.

– Ну, значит, мы земляки, я родился в курской губернии. А теперь расскажи, как этот амстердамский пароходик оказался в нашем флоте?

– Голландцы построили его для немцев, как раз до войны. Ну а после он достался нам по этому, ну, репа… репа…

– В порядке репарации, – поспешил матросу на помощь подоспевший капитан.

Хрущев бросил на него недовольный взгляд – вечно они вмешиваются в самый неподходящий момент, когда он беседует с пролетариатом.

– Я, кажется, не к вам обращался, – буркнул он капризно, заметил, что капитан побледнел, и перешел на более дружелюбный тон. – Ладно, не пугайтесь, уже не те времена.

Потом снова повернулся к матросу.

– А еще что-нибудь интересное про свой корабль, ты, Иванов, рассказать можешь?

– Вроде не припоминаю, – струхнул матрос. – Если только не…

– Ну-ну, валяй!

– Три года назад его переименовали.

– Что ты говоришь, разве он не всегда был «Балтикой?

Увидев, что капитан отчаянно сигнализирует что-то матросу, Хрущев рявкнул:

– Ну, дадите вы нам спокойно поговорить или нет?

И с любопытством стал ждать, что скажет матрос Иванов.

– Раньше корабль назывался «Вячеслав Молотов», – прошептал тот, выпучив то ли от восторга, то ли от страха глаза.

Опять они меня достали, подумал Хрущев с ужасом. Это стало выглядеть как приговор судьбы, куда не повернись, отовсюду на тебя таращится прошлое, иногда запавшими глазами убитых товарищей, иногда ненавистным взглядом тех, кто выжил – как же ты нас предал, Никита?

Но он сразу собрался.

– Ну, «Молотов», так «Молотов» – протянул он, и вдруг его лицо осветилось. – Подержи-ка, – сказал он, впихнул портфель, набитый государственными тайнами в руки матросу, сунул два пальца в рот, свистнул – и как заплясал «Яблочко»! Танцевать этот танец так хорошо, как гопак, он не умел, но матросы все равно пришли в восторг, собрались вокруг, запели… Тут же замаячили другие, обеспокоенные лица: Громыко, Шелепин, Живков, Кадар…

Хрущев ни на кого внимания не обращал, продолжал свой сольный номер, и только тогда, когда дыхание не выдержало, остановился и стер ладонью пот с лица.

– Ну вот мы и поплясали немного на «Молотове».

Смех и аплодисменты были достаточным признанием, после чего можно было забрать портфель и отправиться осматривать каюту.

Пээтер проснулся от того, что кто-то погладил его по голове – словно в детстве, и, возможно, даже нежнее чем в детстве, потому что мама Виктория была строгая женщина и детей не баловала.

Он открыл глаза: Марина сидела на краю кровати и улыбалась.

– Петруша, почему ты стонешь? Бандиты напали во сне?

«Лучше бы бандиты», – подумал Пээтер – а случилось во сне что-то намного страшнее, он выступал на Певческом поле, на митинге, и вдруг обнаружил, что все над ним смеются и показывают пальцем, и когда он посмотрел вниз на море голов, то понял, почему: писатель Пээтер Буридан стоял перед соотечественниками без штанов.

Пересказывать сон он не стал, Марина была достаточно образованная и вполне могла найти этому какое-то унизительное, фрейдистское толкование, так что, вместо ответа, он вытянул руку и пощекотал любовницу за выпирающий из-под свитера сосок, намекая, что не прочь провести бодрящий утренний сеанс секса; однако Марина решительно вскочила.

– Петруша, я должна бежать, опаздываю!

И стала обстоятельно объяснять, где кофе, где кофеварка, какие деликатесы содержит холодильник, и так далее и тому подобное.

– Можешь посмотреть телевизор, никто тебе не помешает.

Пээтер слушал ее одним ухом, он разнежился от теплой постели и близости красивой женщины.

– На телевизор у меня времени нет, сегодня много беготни.

Марине он докладывать не стал, но в уме быстро перечислил: в киностудию, потом в штаб Национального фронта, к отцу… Что-то было еще, но он сразу не припомнил.

– А вечером придешь?

– Пока не знаю. Маргот возвращается из Хельсинки, правда, она сказала, что поедет дальше в Пярну, но когда точно, неизвестно, может, только завтра.

Марина загрустила, однако ненадолго.

– Ну хоть позвони! Если из дома не можешь, то из автомата.

Не дожидаясь ответа, она улыбнулась – ослепительно, словно на нее только что надели корону мисс Универсум, отправила Пээтеру воздушный поцелуй и исчезла за дверью, оставив ему в качестве последнего воспоминания абрис своей совершенно гениальной попки в джинсах – Пээтер даже не стал ее сравнивать с той, что от природы имела Маргот, пришлось бы использовать слово заметно грубее, а он старался сохранить хороший стиль даже в мыслях. И если бы только попка! За восемь с половиной лет разлуки Марина стала еще соблазнительнее, к сексуальному таланту добавился соответствующий опыт, благодаря чему она одаривала Пээтера такой гаммой новых ощущений, о которых большинство его соотечественников и мечтать не могли – да, только бы не ее подозрительное происхождение… Если в советское время на русскую любовницу – не супругу, конечно! – в Эстонии смотрели сквозь пальцы: ну на что-то и эти мармеладовы должны сгодиться, то сейчас требовалась осторожность, чтобы не испортить реноме борца за свободу. Но отказаться от Марины Пээтер тоже не желал, хотя бы потому, что другая кандидатура не обрисовывалась даже на горизонте – Ингрид несколько лет назад вышла замуж за главбуха своей фабрики и, кажется, он ей еще не надоел, а молодое поколение предпочитало стиль панк, с жуткой кожаной одеждой и кошмарными металлическими украшениями в самых неожиданных местах, что уже в зародыше убивало всякое желание за ними приударить. Вдобавок к прочим несчастьям, даже с родной женой возникли трудности: Маргот недавно заявила, что утратила интерес к сексу. Вот так. Найдешь кого-то со стороны, ревновать не буду, обещала жена великодушно, Пээтер, на всякий случай, пробормотал в ответ, что и он уже в том возрасте, когда можно обойтись без нелепых телодвижений, но на самом деле сразу подумал – а что, неплохая идея; и, как на заказ, встретил снова Марину.

Валяться в постели на самом деле времени не было, и Пээтер неуклюже встал, очутившись босиком на светлом паркете ласнамяэской типовой квартиры. Марина вечером выдала ему тапочки, но их еще следовало отыскать, как и собрать одежду, разбросанную на нескольких стульях. Майку он нашел быстро, но трусы пропали – наконец, они обнаружились под Горбачевым – то есть, не под ним самим, а под его фото, украшавшем первую страницу валяющейся на тумбе газеты «Советская Эстония» – генсек встречается в кремлевском дворце с делегатами съезда народных депутатов из Эстонии. И я мог бы там стоять, подумал Пээтер мрачно – но вышло так, что его попросили баллотироваться в таком округе, где шансов у Народного фронта почти не было – окраина, кишащая мигрантами, а противник – тоже мигрант, да еще директор крупного завода всесоюзного значения.

– Ничего, в следующем году отыграюсь, – подумал он, и его настроение улучшилось: он уже договорился с Сависааром[3], что на следующих выборах, в Верховный Совет ЭССР, его пошлют в самый дальний округ, на юге Эстонии, где он после университета учил детей эстонскому языку и литературе: там мигранты опасности не представляли, по той простой причине, что туда они еще не успели просочиться.

Наконец он нашел тапки и потопал на кухню убедиться, что опись холодильника соответствует реальности. Соответствовала: даже икра краснела в банке, отец Марины, правда, не директор всесоюзного завода, а только главный инженер, но и он имел вполне удовлетворительные отношения с буфетом ЦК. Кстати, как и с горисполкомом, выдавшим ордер на ту самую квартиру, в которой Пээтер сейчас находился. Это был немаловажный момент, потому что к себе, в «безобразный дом», он любовницу привести не мог, Маргот, освободив его от клятвы верности, предупредила: «Единственное условие – сюда никого не тащи!». А сейчас Пээтеру не приходилось опасаться даже того, что его побьет ревнивый муж, ибо тот уже дано пропал в безграничных просторах СССР; максимальным неудобством была необходимость поболтать иногда с дочуркой Марины, да и то редко, потому что обычно ее отводили к родителям.

Проросшие семена пшеницы и теплая вода с вареньем остались в прошлом, в благословленном периоде стагнации, когда жизнь не требовала больших усилий, сейчас же, в эпоху борьбы за свободу и независимость, энергии тратилось много, так что икра оказалась вполне к месту, то есть, к желудку, как и копченая колбаса, которую сам Пээтер и принес в качестве гостинца – после вступления в Народный фронт, перед ним неожиданно открылись закрома родной республики: директора колхозов и совхозов, которых, по мнению Пээтера, совершенно незаслуженно обзывали «красными баронами» – бароны, возможно, да, но не красные, а самого правильного из цветов, сине-черно-белого, как флаг буржуазной республики – таскали в центральное бюро всякие вкусности, от чего и ему кое-что перепадало. Вот если бы они еще выращивали кофе… Кто знает, останься Хрущев на посту подольше, может, стали бы сажать и кофейные деревья, Пээтер хорошо помнил времена, когда поля зеленели кукурузой – зеленели, потому что желтый цвет попадался редко, созревать кукуруза в северном климате упорно не желала, кстати, как, пожалуй, и кофе, так что «бароны» все-таки знали, что сеять, а что нет. Вот и приходилось покупать кофе из Бразилии, на что у Советского государства денег уже не хватало. То есть, может, и хватило бы, но, русский человек, в основном, пил чай, и поэтому в Кремле кофе важной статьей импорта не считали. К счастью, железный занавес со скрипом приоткрылся и через него каждую неделю просачивались очередные эмигранты-эстонцы, а поскольку все они знали, в какой жуткой бедности живут героические соотечественники на родине, то и прибывали с чемоданами, полными не только платьев секонд-хенд, и колготок, возможно, даже не секонд-хенд, но и упаковок кофе; конечно, это был бледный и невкусный скандинавский кофе, но тут уж ничего не поделаешь. Эту бурду Пээтер пил дома, здесь же открыл добытую Марининым отцом из недр все того же буфета ЦК модную вакуумную упаковку с изображением негритянки, отплясывающей самбу.

Сделав несколько больших аппетитных бутербродов и сварив кофе, Пээтер бросил взгляд на часы – движение, которое в своей предыдущей жизни он почти не помнил; сейчас оно стало рефлекторным. До заседания худсовета оставалось еще полтора часа, так почему же не включить, все-таки, телевизор? Некий меломан назвал происходящее «поющей революцией» – по мнению Пээтера, уместнее было бы сказать: «телевизионная революция», ибо именно в этом волшебном ящике, на глазах у всего народа, происходили важнейшие дискуссии, даже Народный фронт был основан в прямом эфире, и Пээтер по сей день жалел, что из-за гриппа не смог участвовать в том знаменательном событии. А у Марины был даже цветной телевизор.

Добравшись с завтраком в комнату, он нажал на кнопку и действительно увидел Кремлевский Дворец Съездов – правда, только в лилово-коричневых тонах, так как телевизор был все-таки советский. Заседание еще не началось, камера показывала зал, Пээтер поискал, не видно ли эстонской делегации, но нет, вместо нее сразу бросились в глаза смуглые мужчины и женщины (в основном, мужчины), то ли армяне, то ли азербайджанцы, то ли вовсе грузины, точнее Пээтер не разобрал, но кем бы они ни были, на лицах их отразилось заметное волнение – и неудивительно, если учесть, что в тех краях запахло жареным, армяне и азербайджанцы дрались за Карабах, а грузинам недавно врезали саперными лопатками по голове и они требовали сатисфакции. В этом, последнем пункте, Пээтер, естественно, был заодно с грузинами, зато ссора армян и азербайджанцев заставила его почесать затылок: в качестве эмиссара от Народного фронта он успел посетить обе республики, и в обоих его приняли тепло и вкусно, в Баку он жрал черную икру, в Ереване пил коньяк двадцатипятилетней выдержки, а как ты ответишь на гостеприимство инсинуациями? Вот и не принял Пээтер, как человек осторожный, ничью сторону, единственное, посоветовал и армянам, и азербайджанцам не забывать про главного врага – центральную власть.

Режиссер включил другую камеру, и Пээтер увидел, как на сцену выходит группа самоубийц в весьма одинаковых темных костюмах (прямо как униформа) – самоубийц, потому что с чем еще, если не коллективным суицидом ЦК, можно сравнить перестройку? Веревка готова, табурет тоже, осталось сунуть шею в петлю, чего, кажется, и добивался генсек. Конечно, ему было трудно, народ никак не заводился, все привыкли к тому, что в магазине должна царить пустота, а в газете имеет смысл читать только прогноз погоды и спортивные новости, но неутомимый Горби не сдавался, он даже в Таллин приезжал, подстегнуть старых коммунистов думать по-новому, и – надо же! – снежный ком покатился, составленный из народов эдакий странный ком, он рос и рос, когда всё новые и новые ССР и АССР пробудились к борьбе за свободу, и, по всем законам природы, должен был однажды развалиться – результат, которого особенно нетерпеливо ждали на окраинах империи.

И вот, наконец, вышел он сам, виновник банкета, первый президент в истории этой многострадальной страны, «знак зверя» на фронтоне, уселся по-деловому в центре длинного стола, уже заполненного сотрапезниками, и подтянул к себе микрофон:

– Товарищи, начинаем заседание…

Пээтер откусил от бутерброда с икрой и снова мрачно подумал, что если бы ему хоть немного повезло, он тоже сидел бы сейчас в том зале.

К кино Пээтер никогда с особой серьезностью не относился, он считал этот вид искусства «эрзацем», склеенной целлюлозной мертвечиной, и если он все-таки написал сценарий о главнейшем эстонском коммунисте Викторе Кингиссепе, то только во имя гонорара, платили ведь за «целлюлозу» хорошо, заметно лучше, чем за «бумагу»; но когда ему после премьеры предложили стать членом худсовета киностудии, он, тем не менее, согласился, ибо, как знак уважения, это щекотало самолюбие, а Пээтер, как мы знаем, был тщеславен[4]. К тому же, особой нагрузкой почетная должность не грозила: студия была маленькая и снимала два-три фильма в год; на просмотр одного из оных сегодня его и ждали, и все же он опоздал, ибо именно в тот момент, когда он стал надевать туфли, слово на съезде дали академику Сахарову, а как не бросить взгляд на человека, сперва изобретавшего атомную бомбу, и потом занявшегося защитой прав человека. Первая ипостась, как положено в нашем людоедском мире, принесла академику большую честь и много денег, а из-за второй его отправили в ссылку в город Горький, откуда он вернулся совсем недавно – вернее, был освобожден, потому что за этим решением тоже стоял лично генсек. Теперь Сахаров стал народным депутатом – еще одно чудо среди всех прочих, нахлынувших за последние два года – но, худой, с сильными стеклами в очках и тихим голосом, он все равно казался инородным телом среди бывалых коммунистов. Говорил он тоже не так, как подобает политику, а как мыслитель – очень медленно, и Пээтер понял, что если дослушать выступление, то в студию он точно не успеет. Потом он еще и заблудился, Ласнамяэ для него, жителя Старого города, представляло terra incognita, вот и получилось, что когда он пролез через толстую занавеску в темный зал, худсовет, по классическому определению эстонской литературы, «уже начался»[5]; на экране мелькали кадры киножурнала «Советская Эстония». Ощупью отыскав свободное кресло, Пээтер сел, бросил взгляд на экран и узнал тот самый митинг на Певческом поле, который он сегодня однажды уже видел, но во сне. Трудно даже сказать, сколько собралось народу, то ли сто тысяч, то ли действительно все двести, флаги реяли – самые мрачные черно-сине-белые флаги в мире; но в эстетическим смысле зрелище впечатляло. Сависаар и другие руководители Народного фронта выкрикивали лозунги, народ рукоплескал, он сам тоже дважды промелькнул в кадре, но среди зрителей и с кислым видом: из-за поражения на выборах его вычеркнули из списка ораторов; ну, хоть штаны были на нем, и то хорошо. После жеста а ля Черчилль от Сависаара, сюжет закончился, и на экране появилось знакомое сводчатое помещение, стену которого украшал портрет вечно третьего шахматиста в мире. Прошло еще две секунды, и Пээтер увидел Тимо: двоюродный брат давал ценные указания о том, как довести до победы очередную партию двум-трем мальчуганам крошечного росточка. «Воспитанники Тимо Буридана на подступах к шахматному Олимпу», разъяснял закадровый голос диктора, и Пээтер на секунду почувствовал гордость за семью: не один он стал, оказывается, знаменитостью. Про Тимо в последнее время говорили даже чаще – каждое утро по приемнику передавали новости из Франции, где самый талантливый ученик Тимо, под его, естественно, руководством, боролся за звание чемпиона Европы среди юниоров.

И вдруг Пээтер вспомнил! Конечно, он же должен был после обеда встретиться с этим иностранным родственником, как его звали-то, с Джоном, кажется, Буриданом. Джон позвонил ему позавчера и представился, Пээтер еще удивился, из их семьи вроде никто в конце войны на Запад не сбежал, но Джон объяснил, что его отец эмигрировал заметно раньше, после революции 1905 года, и тут что-то зашевелилось в памяти Пээтера. Ну, конечно, дядя матери, которого считали погибшим – якобы его убили в Ростове, а труп бросили в Дон. Сыном дяди Ханса Джон и отрекомендовался, добавив, что в Эстонию он приехал «на экскурсию». Увы, и у Пээтера, и у туристической группы график оказался весьма насыщенным, так что удалось договориться о встрече только на сегодня.

Стало очевидно, что всего не успеть, и Пээтер быстро сделал небольшие коррективы в дневном плане, решив, что заседание штаба Народного фронта он пропустит, все равно ничего интересного там произойти не может, все «шишки» красуются в Москве.

Когда в конце журнала на экране появились титры, среди операторов Пээтер заметил имя Пауля – надо же, подумал он, чуть ли не семейное сборище. Самого Пауля он не видел давно, в последний раз они столкнулись на улице где-то с полгода назад, тогда двоюродный братец был весьма воодушевлен, хвалил Горбачева, встряхнувшего как следует эту «запыленную» страну – что он думал сейчас, когда отношение к истории резко изменилось и ребята посмелее уже называли отца Пауля «предателем эстонского народа», Пээтер представлял с трудом.

Свет зажегся и главный редактор спросил, нет ли у кого-нибудь замечаний по поводу увиденного? Все закачали головами, Пээтер, в том числе, но если себя он считал диссидентом, то молчаливое согласие нескольких верноподданных коммунистов его удивило – почему они не запротестовали, когда стали показывать народ, размахивающий флагом буржуазной республики? Удивительно – но это и было время удивлений.

Еще один сюрприз ожидал Пээтера, когда главред, заметив его, вдруг подошел.

– Буридан, после просмотра зайди в кассу. Твой фильм приняли на всесоюзный экран, за это полагается премия.

Вот это новость! Оказывается, революционная тематика еще не обесценилась – наверно, в Москве отнюдь не все верили в необратимость перестройки. Кроме солидной суммы, это означало еще и всесоюзную славу, правда, славу анонимную – кто помнит сценаристов? – но хоть заглавие фильма, тем более, такое звучное, какое придумал Пээтер: «Я умру иначе, чем вы», – запомнят многие.

Свет снова потух, и стали показывать новый художественный фильм. Очень скоро ноздри Пээтер зашевелились – на экране появилось обнаженное женское тело. Потом еще и еще… «Свобода», – подумал он, окрыленный! Жалко только, что она не наступила чуть раньше: в его фильме сексуальную сцену с участием революционера, увы, вырезали. А сейчас – главная героиня, девушка грудастая, гуляла в чем мать родила по дому, и хоть бы что! А ведь это только начало – и фильма, и новой эпохи. Несколько дней назад Пээтер ходил в гости к знакомому коллеге, тому из-за границы привезли в подарок видеомагнитофон, собралась целая компания, писатели и художники, притом обоих полов, и все они вместе на маленьком экране смотрели самый настоящий порнофильм, впервые в жизни! Вполне могло случиться, что уже через года два-три такой разврат дойдет и до большого экрана.

Фильм тем временем продолжался, его герои были заняты обменом квартиры, и Пээтер подумал: интересно, что в этом поймет иностранная публика, которая привыкла, что недвижимость продают и покупают? Вопрос, конечно, чисто теоретический, потому что в парижские кинотеатры сие произведение вряд ли попадет, и все же: Пээтер хорошо помнил то смущение, которое он испытал, когда в переводном романе дело дошло до жиро или инкассо, даже словарь иностранных слов не всегда был в силах помочь, такие они были разные, эти две мировые общественно-политические системы – социалистическая и капиталистическая; теперь они вроде стали сближаться, вернее, приближалась одна – его система, другая стояла на месте и ждала, когда сближение завершится крушением.

Скоро героиня в очередной раз стала раздеваться, и внимание Пээтера сосредоточилось на экране.

Папа Арнольд оказался дома один, ни Моника, ни Майре еще не вернулись с работы. Кристель, естественно, пребывала в Тарту – сессия, а Кая пошла с подругой в кино. С подругой ли, подумал Пээтер, может, вовсе с «другом», но узнать это он не узнает, отношения с дочерьми хоть и наладились и обрели вполне благопристойный вид, но только вид, близости не возникло, и как она может возникнуть, если столько лет прожито вдали друг от друга. Да если бы даже вместе? Разве он сам открывал отцу свои маленькие тайны, что с того, что тот все его детство и юность находился рядом, кроме разве времени войны, но этого Пээтер не помнил, ибо был тогда младенцем. Сегодня отец был в том возрасте, который принято называть почтенным, что на самом деле означает приближающийся маразм. Папа, правда, старался идти в ногу со временем, вот и сейчас он завел разговор об утреннем заседании съезда, но Пээтер довольно быстро понял, что львиную долю трансляции отец, явно, продремал, потому что на вопрос о том, что же, все-таки, сказал Сахаров, он ответить не смог.

– Главное, чтобы не завалили экономику…

Экономика тревожила папу больше всего, он ведь сам раньше работал на этом поприще, и теперь волновался, удастся ли военным заводам удержать производство танков на должном уровне, или случится коллапс? У Пээтера папа всегда интересовался, как обстоят дела сына с «фиксумом» – он не мог поверить, что кто-нибудь в силах прокормиться гонорарами; раньше этот вопрос ставил Пээтера в неловкое положение, но сейчас он имел возможность скромно ответить, что пару часов назад получил за сценарий пять тысяч рублей премии.

– Пять тысяч рублей? – Отец был потрясен. – Это же моя двухлетняя пенсия.

– И ты еще получаешь персональную, – добавил Пээтер, дабы папа по-настоящему смог оценить его успехи.

– Ну и времена, – покачал папа головой, – подумать только, пять тысяч рублей…

– Чистыми, после вычета налогов.

Ну никак не мог он устоять перед соблазном похвастаться всласть – такой минуты в его долгой жизни свободного художника еще не было, обычно приходилось одалживать у родителей, да и алименты за него нередко платили они. Теперь он мог бы что-то из этой суммы и вернуть – но что отцу в его возрасте с деньгами делать?

– Мне пора, – сказал Пээтер, удостоверившись, что достаточно развлек отца. – Тут объявился некий иностранный родственник, надо проверить, настоящий он или самозванец.

На самом деле, до встречи с Джоном оставалось еще достаточно времени, но он не хотел пропустить трансляцию вечернего заседания.

– Буридан, что ли?

– Да, сын сводного брата дедушки Алекса. Помнишь еще Алекса, тестя своего?

Папа обиделся.

– Как мне Алекса не помнить! Я помню даже его магазин в Москве, на нем еще висела вывеска: «Буридан. Семена».

И вдруг папа начал декламировать:

– Низкий дом без меня ссутулится, старый пес мой давно издох. На московских, изогнутых улицах умереть, знать, сулил мне бог.

Пээтер был потрясен – человеку через полгода исполнится девяносто, а он читает наизусть стихи? И он быстро отказался от обвинения в скором маразме, папа, просто дожил до возраста, когда память предпочитает давно минувшие дни ныне текущим.

– Шум и гам в этом логове жутком, но всю ночь напролет, до зари, я читаю стихи проституткам и с бандитами жарю спирт, – продолжил отец так вдохновенно, что Пээтер подумал: «Кто знает, может, он действительно в юности читал проституткам стихи».

Далекий родственник был седовласым, но загорелым и стройным, словно вернувшийся из Африки легионер. Жена его в юности наверняка слыла красавицей, ее черные миндальные глаза изучали Пээтера с любопытством. Третий турист еще не вошел в лигу совершеннолетних – подросток с тупым видом, который, как все подростки, наверняка думал лишь о том, как залезть какой-нибудь девчонке под юбку.

– Джульетта, – познакомил Джон жену. – Но я ее зову Форнариной. Мы встретились в Риме, во время войны, я тогда служил в составе американских войск. Италия произвела на меня неизгладимое впечатление, и я решил остаться там навсегда. А это наш внук Пьетро, то есть, как бы ваш тезка. Хотел ему показать, откуда родом его прадед.

– А кем вы работали в Италии?

– Атташе в посольстве, – ответил Джон кратко, и Пээтер понял, что эту тему развивать не стоит.

Наверняка шпион, подумал он.

По-эстонски Джон говорил с трудом, он объяснил, что отец пытался учить его в детстве, но поскольку язык трудный, а с эстонцами он сталкивался редко, то подзабыл изрядно. Пээтер чувствовал, как его ноздри начинают трепетать – ему нравилось блистать знаниями.

– Можем перейти на английский, – предложил он великодушно. – Так ваша жена и внук тоже поймут, о чем мы болтаем.

– Это вряд ли, с английским у них проблемы, – усмехнулся Джон, но предложение принял.

Они совершили длинную прогулку по Старому городу, в ходе которой Пээтер представил обстоятельный обзор судьбы Буриданов. От поколения его родителей в живых оставалась только тетя София, старший дядя, Герман, умер несколько лет назад, остальные еще раньше.

– У них была тяжелая жизнь: война, сталинская эпоха.

Джон слушал с интересом, время от времени задавая уточняющие вопросы, иногда настолько компетентные, что Пээтер диву давался, откуда этому янки, например, известно, что его, Пээтера, отец эвакуировался в начале войны в Россию.

Он не выдержал и спросил в лоб:

– Откуда вы это знаете?

Джон опять усмехнулся – он вообще оказался человеком ироничным; и неудивительно, подумал Пээтер, мне бы американскую пенсию, я бы тоже смотрел на всё с иронией.

– Мир тесен. – объяснил Джон. – Как я говорил, во время войны мне довелось служить в Италии. Рим был уже освобожден, и мы перебрались в Тоскану; как-то раз к нам в плен попал немецкий летчик. Я допрашивал его, когда вошедший сослуживец назвал меня по фамилии. Летчик разинул рот, и стоило нам остаться вдвоем, поинтересовался, неужто я – Буридан? Оказалось, что до Италии он служил в Эстонии, и квартировал у своей двоюродной сестры, она же ваша мама, Виктория Буридан. Самого его звали Беккер, Фридрих Беккер.

Пээтеру пришлось согласиться – в том смысле, что мир действительно тесен. Сам он дядю Фридриха не помнил, был во время войны еще младенцем, но мама иногда вспоминала про немецкого родственника, правда, осторожно, только в семейном кругу, и как-то даже предупредила его, что чужим о нем говорить не стоит.

– И что с ним стало, с Фридрихом?

– Год отсидел в лагере, в 1945-м выпустили, вернулся в Мюнхен. Мы много лет переписывались, но недавно он умер.

Пээтер, с тяжелым сердцем (еще один день без Народного фронта?) предложил Джону съездить в Силла, чтобы повидаться с тетей Софией, но, к его облегчению, оказалось, что группа уже завтра отправляется в Ригу.

– Я бы и на хутор поглядел, где родился отец, но не получается, – поделился Джон. – Отец нередко говорил, что бабушка обещала оставить хутор ему, как старшему сыну. Слышишь, Пьетро? – обратился он к внуку, как будто для того, чтобы возбудить в нем интерес хоть к чему-нибудь, но подросток только тупо кивнул.

– Да там уже не на что смотреть, землю национализировали, а дом сгнил, – утешил Пээтер Джона.

Потом он полюбопытствовал, что стало с отцом Джона, переселился ли тот, вслед за сыном, в Италию?

– Нет, он умер раньше, во время войны, я даже не смог съездить на похороны. Отец много пил, и, что греха таить, частенько колотил меня, иногда и вовсе беспричинно. Но это было хорошей школой жизни, я рано созрел, стал ценить знания. Только чувствовал себя безмерно одиноким, пока не встретил Джульетту. Неправда ли, – обратился он к жене, – я был словно угрюмый зверь?

– По-моему, ты был очарователен, я влюбилась в тебя с первого взгляда, – улыбнулась Джульетта мягко-мягко.

Где ж я видел эту улыбку, подумал Пээтер озадаченно.

После прогулки Джон внес предложение зайти куда-нибудь и отметить знакомство бокалом вина, и Пээтер пригласил их в кафе «Пегас», куда он, как член Союза Писателей, имел свободный вход.

За столом заговорили о политике.

– И как вы думаете, чем закончится перестройка? – спросил Джон.

– Не знаю, чем она закончится для других, но мы, эстонцы, на меньшее, чем независимость не согласны, – ответил Пээтер с бравадой, сам удивляясь тому, что стал выступать как радикал – по официальной позиции Народного фронта следовало пока ограничиться требованием экономического самоуправления.

– А как вы собираетесь этого достичь, на вашей территории ведь располагается советская армия. Будете с ними воевать? У вас же нет оружия.

– Мы отвоюем независимость мирным путем. Как Ганди.

– Ах как Ганди… – протянул Джон. – Индусов почти миллиард, вас, то есть, нас (поправился он быстро), в тысячу раз меньше. Разница вроде существенная.

– Но мы образованны и хорошо организованны, – возразил Пээтер. – К тому же мы имеем традицию, совсем не так давно у нас было собственное государство.

– Неужели вы надеетесь, что мир поддержит ваши чаяния?

– Эстонцы-эмигранты, вообще-то говоря, поддерживают, – решил Пээтер кинуть камень в огород Джона.

– Много ли их? – пожал Джон плечами. – Я понимаю, вы намекаете, что я говорю не так, как другие. Да, моя связь с родиной слабее, все-таки мой отец уехал отсюда в 1906 году. Но благодаря этому я смотрю на вещи объективнее. Я в курсе настроений, царящих в Госдепе, да и в других наших структурах. Наша главная забота – не допустить свержения Горбачева. Если ему удастся немного демократизировать Россию, мы посчитаем это вполне приемлемым результатом. И поэтому мы относимся с большим подозрением ко всему, что может усложнить ему жизнь.

– А как же ваша знаменитая политика непризнания?[8]

– Она остается там, где была – на словах. Нам выгодно держать СССР в напряжении. Или вы думаете, что, если Кремль задумает подавить национальное сопротивление силой, мы отправим к вам армию на помощь?

Нет, этого не думал даже Пээтер, но он остался при своем – что независимость достижима.

– Хорошо, допустим, у вас это получится, – продолжил Джон спокойно. – И что вы дальше будете делать? У вас же нет инфраструктуры.

Это еще что за зверь, подумал Пээтер ошеломленно. Уточнять было неловко, и он предпочел смолчать.

– Или посмотрите на свою экономику, – продолжил Джон, довольный достигнутым эффектом. – Она же полностью срослась с российской. Куда вы будете девать продукцию ваших заводов, когда от нее отколетесь?

Точно – разведчик, подумал Пээтер, больно хорошо знает наши условия.

– А нам эти заводы и не нужны, мы их закроем! – выпалил он.

Ход был слишком смелый, но надо же как-то поставить на место зазнавшегося американца.

– А рабочие, которые на этих заводах трудятся? Подлежат увольнению? Как вы их кормить собираетесь?

Они еще некоторое время спорили, но до взаимопонимания так и не дошли. Жена Джона с интересом следила за разговором, сама в него не вмешиваясь. Молчал и подросток, сперва он сожрал две порции мороженого, а потом стал заглядываться на ножки девушек, поднимающихся по винтовой лестнице; наконец, он откровенно зазевал.

Джон взглянул на часы.

– Спасибо, был интересный обмен мнениями, но теперь нам пора, надо еще упаковываться.

Он вытащил из кармана бумажник и стал взглядом искать официантку. Пээтер заколебался, решая, позволить ли гостю платить, ведь это немного задевало его гордость, но, в итоге, махнул рукой – богатый человек, что ему стоит. До гостиницы он гостей провожать не стал, извинился, сказав, что много дел, и ушел, мучительно думая, где же он видел улыбку Форнарины?

Трансляция съезда закончилась, и у Пээтера возникло чувство опустошенности. Чем заняться? Сесть за стол и начать каракулями выводить на бумаге новое бессмертное произведение? Для этого нужны идеи, которые, увы, отсутствовали. За целый год он не написал ни одной новеллы, не говоря уже о романе, только статьи и речи. Понятно – пушки гремят, музы молчат…

– И где ты слышишь эти пушки? – поинтересовался внутренний голос.

Залпы, даже из охотничьих ружей, до Пээтера действительно не доносились, в Афганистане, и то перестали стрелять, но признать поговорку не относящейся к делу он не согласился.

– Саперские лопаты все-таки бряцают, – нашел он ответ. – Пока в другом конце империи, но могут и сюда дойти. Свободу без жертв не завоюешь.

Голос смолчал, но Пээтер и сам понял, что сморозил глупость. Свобода, необходимая для творчества – свобода слова, уже настала: ничто не мешало ему писать о чем угодно, однако он вместо этого мотался и в весьма в быстром темпе – с одного митинга на другой, держал речи, спорил с политическими противниками… Зачем?

Он знал, зачем – отсутствие творческих идей не было обусловлено отсутствием времени, наоборот – политическая суета была необходима, чтобы забыть об отсутствии идей. Так жить нельзя – звучал один из девизов перестройки; применительно к Пээтеру это означало: писать так, как раньше, нельзя. Но тогда как?

Он вспомнил о разговоре с матерью, чуть ли не тридцатилетней давности, после того, как в печати появились его первые новеллы. Мать спросила, всерьез ли Пээтер надумал стать писателем, и, получив утвердительный ответ, предупредила: «В нашем государстве у людей может возникнуть искушение заняться творчеством, потому что за это хорошо платят, намного лучше, чем в буржуазной Эстонии, к тому же, художников и писателей уважают. Но учти – искусство в нашей стране может существовать только в рамках, разрешенных ЦК. Есть виды искусства, которые из-за этого почти не страдают, например, балет или опера, в живописи также можно найти тему, близкую сердцу, но, одновременно, не раздражающую власть, даже положение поэта не безнадежное, потому что поэзия говорит с читателем на языке образов – а вот проза обречена на вырождение». «Почему?» – спросил Пээтер. «Потому, – ответила мать, – что прозаик должен писать про окружающую реальность прямо, честно и смело, а это сейчас невозможно».

Пээтер пытался тогда оспорить тезис матери, утверждая что после смерти Сталина свободы слова стало заметно больше, но мама не разделила его оптимизма, и, как вскоре выяснилось, права оказалась именно она. Убедившись в этом, Пээтер постарался перехитрить цензоров: если «прямо» нельзя, буду писать экивоками – но сейчас этот метод уже не годился.

Он с завистью подумал об Ульясе – не о том брате, который писал про современность, а о другом, карьеристе – вот кто нашел искусный выход из положения: углубился в историю и штамповал, как на конвейере, романы про жизнь эстонцев в царской России – выигрышная тема: с одной стороны, Ульяс мог смело критиковать царизм (то бишь, российскую власть), а с другой – хвалить эстонцев, как самых умных и образованных людей в империи. Разумеется, это не соответствовало истине, Пээтер, даже будучи умеренным националистом, не опускался до такого идиотизма, чтобы всерьез предполагать, будто эстонцы намного умнее русских – ну, если и так, то самую малость – однако польщенные читатели восторгались его сказками, и слава коллеги все росла и росла, ему простили не только вступление в партию, но и оды Ленину, сочиненные Ульясом с целью заполучить квартиру в том доме, где обитали не только они с Пээтером, но и множество других собратьев по перу. А вот ему, Пээтеру, наверняка будут тыкать в глаза партийным билетом, и хорошо, если этим тыканьем все ограничится – если придут к власти «психи», они и к стенке могут поставить, недооценивать такую опасность не стоило. «Коммуняк в печку!» – однажды могли бросить и такой клич, и поди скажи в ответ, что от нациста слышишь…

Больше всего его угнетала мысль, что сейчас он мог быть намного знаменитее Ульяса, если бы дописал роман о дяде Эрвине – ни одно из творений коллег по смелости даже рядом не стояло! После возникновения свободы печати, начали издаваться книги, не прошедшие в советское время цензуру по тем или иным причинам – скорее эротическим, чем политическим; Пээтер со страхом следил, не вытащит ли кто-нибудь, как кролика из шляпы, роман о депортации 1940 года? Нет, не вытащил, вообще все, что печаталось, было ему знакомо, в машинописном виде эти сочинения уже давно кочевали с одного этажа «безобразного дома» на другой, сие в сущности, означало, что на всю Эстонию не нашлось ни одного писателя, написавшего в ящик бессмертный роман.

Вот и он не стал исключением, да, первую часть кое-как удалось завершить, но потом началась суета из-за открытого письма, которое Маргот сдуру подмахнула, его тоже несколько раз вызывали в КГБ, допрашивали, и, в страхе, что последует обыск, он… Да, но что – «он»? То есть, что он с рукописью сделал? Вопрос мог показаться странным, как можно такое забыть, прошло ведь всего восемь лет, но не все так просто – ибо Пээтер не помнил о тогдашних событиях почти ничего, он впал в панику и, как осознал впоследствии, потерял связь с реальностью. Может, он сжег рукопись? Может. Или отдал кому-то на хранение – но кому? Вспомнить не было никакой возможности.

Был еще третий вариант – он просто-напросто спрятал роман, и так хорошо, что сам не мог отыскать. Он уже несколько раз перерыл ящики стола – безрезультатно.

И вдруг его осенило – а что, если он сунул рукопись на антресоли, где хранился его архив? С одной стороны, это казалось не очень логичным – на антресолях он размещал только черновики уже опубликованных произведений, для литературоведов, которые будут однажды изучать его творчество; а что если, в порыве страха, он на этот раз поступил иначе?

Пээтер посмотрел на часы – до прибытия Маргот оставалось немного времени.

Притащив из туалета раскладную лестницу, он полез на самый верх и стал по одной вынимать из антресолей папки, и картонные, и пластмассовые. Изучать их под потолком было опасно, еще упадешь и сломаешь шею, как случилось с одним знакомым архитектором, поэтому он перенес добычу в гостиную на диван и приступил к делу.

Чего тут только не было, и оба его романа, и сборники рассказов, и пьеса, за которую он, благодаря хлопотам Маргот, получил премию, но которую, теперь-то он был совершенно уверен, никогда не поставят, сценарий про Виктора Кингиссепа, вернее, пять сценариев, пять вариантов, худсовет все отвергал и отвергал, а он все переписывал и переписывал…

– Графоман ты, вот кто.

Внутренний голос отнюдь не отдавал сарказмом, скорее, сочувствием, но Пээтера это раздражало.

– Ладно уж, графоман! Мои книги читают, даже переводят.

«Убийство в мызе» несколько лет назад перевели на болгарский, сохранилась небольшая надежда и на венгерскую книгу, после начала перестройки, застрявшую в издательстве. Но если его выберут в Верховный Совет, или сделают послом в той же Венгрии, или – о! – во Франции, то перед ним откроются если не все, то хотя бы некоторые двери – почти как перед Гавелом. Он, Пээтер, ведь тоже – диссидент, хотя никто об этом не знает.

Немного передохнув, он засунул папки обратно на антресоли и отправился в ванную смывать с рук вековую пыль – мамино безупречное воспитание.

– Как тебе понравился мой родственник? – спросил Джон, когда они вернулись в гостиницу.

Форнарина помедлила с ответом, и Джон подумал: неужто у жены не возникло четкого мнения, или она просто ищет слова, чтобы его не обидеть.

– Мне он показался весьма образованным, – сказала она наконец.

– Неудивительно, у них тут ведь бесплатное образование, – усмехнулся Джон. – Подумай, как удобно учиться, если не надо постоянно думать, откуда достать деньги для следующего семестра?

Ему это далось отнюдь не легко, какое-то время он даже мыл в ресторане посуду, ситуация изменилась только тогда, когда мать снова вышла замуж.

– Он, правда, кажется немного самоуверенным, – продолжила Форнарина и вдруг добавила с хитринкой, – почти как ты в молодости.

Джон чуть было не покраснел – то, каким он был в молодости, задним числом ему совсем не нравилось.

– Ну да, мы ведь родственники, и должны быть похожи, – засмеялся он нехотя.

Но Форнарина покачала головой.

– Я не то имела в виду. Это сходство не семейное, а национальное.

– Я себя эстонцем не считаю, – возразил Джон. – Это не моя родина. Когда мы сошли с корабля – никакого умиления, разве что любопытство.

– И все же у тебя есть с ними нечто общее, – улыбнулась Форнарина. – Помнишь, я всегда говорила, что ты непохож на американца. Вот теперь я увидела, на кого ты похож.

Джон задумался: когда жена говорила с такой уверенностью, ее слова стоило принимать всерьез, у Форнарины была восхитительная интуиция.

– Возможно, отцовские гены оказались сильнее материнских…

– Возможно, – согласилась Форнарина.

Джон замолчал, она тоже больше ничего не сказала, достала чемодан и стала укладывать туда одежду из шкафа. В номере было тесно и он чувствовал, что мешает.

– Спущусь, посмотрю, нет ли газет.

В порту царила суматоха, зал ожидания был битком набит, в толпе Пээтер заметил знакомого композитора, с которым он иногда играл в шахматы, и знакомого телекомментатора; рассеянный композитор даже не взглянул в сторону Пээтера, но с комментатором они поздоровались и пожали друг другу руки, выяснилось, что привела их сюда одна и та же участь – оба ждали возвращения жены; правда, не одной и той же.

– У тебя смелая супруга, подписала то письмо, а ведь тогда дела были еще совсем плохи, – стал комментатор петь хвалебные оды и Пээтер почувствовал знакомую зависть – ведь все это – игра случая, они же с Маргот обсуждали, кто из них подпишет, и сошлись на том, что лучше бы она, чтобы он мог спокойно продолжать роман. Теперь то беспомощное, обращенное к советским газетам письмецо вдруг оказалось в центре внимания – конечно, в первую очередь, благодаря самим «подписантам», при каждом удобном случае об этом храбром деянии заговаривающим, но поскольку их было много, то и голоса их, слившись в мощном хоре, разнеслись далеко и достигли всех уголков Эстонии. Совсем недавно Маргот выступила с идеей написать о письме книгу (!), даже попросила Пээтера записать свои воспоминания, но он, естественно, увильнул, посетовав на нехватку времени. С комментатором Пээтер все же спорить не стал, наоборот, поддакнул, да, крепкие женщины эти эстонки, но при первой возможности отошел в сторону.

Пароход уже пришвартовался, однако пассажиров пока не выпускали, сперва им следовало пройти таможенный контроль. Встречающие становились все нетерпеливее, мало ли, что могут найти в чемодане родственника, или тряпок на бо́льшую сумму, чем разрешалось, или порнографические журналы, или даже антисоветские – хотя, за последними уже никто гоняться не торопился, их не только привозили, но и производили, в Москве, в том числе.

Маргот вышла одной из последних, зал к этому времени почти опустел. С первого же митинга жена стала одеваться в сине-черно-белые тона, и не отказалась от этой традиции по сей день, только сочетания меняла: сегодня на ней была черная юбка, белая блузка и синий жакет. Выйдя из таможенной двери, она остановилась, но не стала оглядываться по сторонам, в поисках мужа, а вместо этого обернулась и сразу из той же двери вышел следующий пассажир, некий джентльмен, чей триколорный галстук неплохо гармонировал с одеждой Маргот. Лицо показалось Пээтеру знакомым, и, подумав секундочку, он вспомнил – это был эстонский эмигрант, и даже не обычный эмигрант, а писатель – на самом деле, эти понятия совпадали, потому что практически все эстонские эмигранты были одновременно и писателями.

Встретились на корабле, подумал он.

– Какой ты молодец, Пээтер, что пришел встречать! Кажется, вы незнакомы?

В голосе Маргот звучали виноватые нотки, да и писатель выглядел смущенным, но этому Пээтер не удивился: эмигрантов поголовно грызла совесть за то, что их родители когда-то бросили родину, оставив соотечественников мучиться при советской власти. Но почему не в обычном, боевом настроении жена? Затошнило на корабле, или таможня придралась?

Им удалось довольно быстро поймать такси, правда, это была машина не из таксопарка, а кооперативная, заметно дороже, но премия за сценарий хрустела в бумажнике, и Пээтер не стал скаредничать.

– Куда тебя отвезти, в Виру, что ли? – спросил он у гостя.

На родине было принято обращаться к чужим на «вы», но с эмигрантами это правило не действовало, они сами «тыкали» всем, и Пээтер перенял их манеру – зачем бесплодно спорить с веком?

– Поедем сперва к нам, нам надо кое о чем поговорить, – ответила вместо гостя Маргот, и весьма решительным тоном.

Пээтер пожал плечами – к нам, так к нам.

Ехали молча, Пээтер, усевшись впереди, несколько раз оборачивался и задавал гостю вежливые вопросы: как путешествие, не качало ли, и тому подобное, но тот отвечал лаконично, наверно, не хотел при таксисте сболтнуть лишнего, и Пээтер умолк. Проезжая мимо Виру, он вспомнил про дядю Джона, родственник, пожалуй, уже упаковался, возможно, стоит сейчас у окна и смотрит в сторону залива. Пээтеру стало вдруг жалко, что он с ним так быстро распрощался, ну и что с того, что у них были разные политические взгляды, царило разногласие, обсуждая какую-нибудь другую тему, они вполне могли найти общий язык, Джон производил впечатление человека образованного. И кто знает, может, пригласил бы его в гости, в Италию? После того, как срок партийного наказания истек, Пээтер несколько раз успел съездить за рубеж, но дальше Польши и Финляндии пока не добрался.

– Я сегодня встретился с нашим дальним родственником, – разоткровенничался он вдруг. – Его отец был приговорен к смертной казни за участие в революции 1905 года и сбежал в Америку, а сын воевал в армии союзников в Италии, и там и остался.

На заднем сидении молчали, и про дядю Фридриха Пээтер говорить уже не стал.

– Что с ними? – подумал он удивленно.

Как только они вошли в квартиру, загадка разрешилась. Пээтер подумал, что сейчас начнут распаковывать чемоданы и извлекать подарки, но вместо этого Маргот как-то неестественно выпрямилась, став похожа на вешалку, на которой висят пятнадцать жакетов с плечиками, и сказала:

– Ладно, Арво, думаю, нет смысла медлить. Пээтер – человек интеллигентный, с ним можно обо всем говорить откровенно. – И, не дожидаясь согласия гостя, продолжила: «Пээтер, мы с Арво решили пожениться».

Ты ведь уже замужем, хотел Пээтер брякнуть, но смолчал, новость слишком его ошеломила, чтобы с ходу фрондировать. Но Маргот сама поняла двусмысленность сказанного, и поспешно добавила:

– С разводом тоже медлить бессмысленно, если ты не возражаешь, то завтра же подадим заявление. Янусу я уже рассказала, он отнесся ко всему с пониманием, так что с ним проблем, думаю, не будет.

Только сейчас до Пээтера дошла причина поспешного отъезда сына и, быстро помозговав, он смекнул, что его обманули, подвели, предали.

– Ты же утверждала, что потеряла интерес к сексу.

Лучше бы он этого не говорил – лицо Маргот немедленно покрылось пятнами.

– Вот видишь, Арво, с этим человеком невозможно жить под одной крышей, – обратилась она к гостю таким домашним тоном, что Пээтер понял – роман, за его спиной, длится уже долго.

– Ты не представляешь, сколько моральных мучений он мне причинил. Он – эротоман, только о сексе и думает, даже сейчас это первое, что ему пришло в голову.

Джентльмен как будто чувствовал себя не слишком уютно, он даже покраснел, и Пээтеру стало его жалко: Маргот могла бы разрешить ситуацию и поделикатнее. Развод, так развод, но зачем так, публично, при новом муже? Неужели она думала, что он будет умолять ее остаться, может, даже бросится на колени? Ну уж нет! Да, был он человеком неумелым, нехозяйственным, не очень приспособленным к жизни, но чтобы пропасть без жены – это все-таки вряд ли. Его беспокоило другое: что придется заниматься всякой ерундой, ходить по судам, разменивать квартиру, и все это сейчас, когда политика и так занимала львиную долю времени; но тут уж ничего не поделаешь.

Он собрался. В конце концов, он же не хам, он получил хорошее воспитание.

– Прошу прощения, если я что-то сказал не так. На самом деле, Маргот права, наш брак давно потерял всякий смысл. Мы думаем каждый по-своему, у нас разные взгляды на жизнь. – Он не стал уточнять, в чем именно их жизненные позиции расходятся, так как не был уверен, что справится с объяснением. – Я искренне рад, что она нашла себе достойного спутника жизни. Словом – поздравляю!

Руки пожимать молодоженам он все же не стал.

– Думаю, вам хочется остаться вдвоем. Сейчас я избавлю вас от своего надоедливого присутствия.

Даже вставать не пришлось, беседа проходила стоя, он просто прошел в спальню и стал дрожащими от возбуждения руками упаковывать портфель. Паспорт, сберегательная книжка – все, как в прошлый раз, когда он покидал «безобразный дом».

В дверях появилась Маргот, она стала извиняющимся тоном объяснять, что Пээтеру не надо никуда уходить, в квартире вполне хватит места троим, муж пусть поспит в своей постели, гостя уложат в гостиной на диване, а она отправится в комнату Януса, но Пээтер пропустил эту болтовню мимо ушей – ну да, эстонцы привыкли ходить в баню все вместе: мужчины, женщины, супруги вперемежку с любовниками – только зачем это ему, разве его на Ласнамяэ не ждала соблазнительная гетера? Его гордость, кажется, стала сюрпризом для Маргот, жена – теперь уже бывшая – продолжила вносить великодушные предложения, заявила, что собирается перебраться к Арво в Стокгольм, и Пээтер может и дальше жить в этой квартире, по крайней мере, пока Янус не окончит школу. Против этого Пээтер не возражал, но отвечать и обсуждать сей вопрос не стал, момент неподходящий.

– Я позвоню тебе завтра, тогда договоримся насчет суда, – сказал он, подхватил портфель и торжественно выплыл из квартиры, аккуратно, тихо закрыв за собой дверь – мамино хорошее воспитание.

В половине первого Алекс занервничал, ему не нравилось, когда другим приходилось ждать из-за него. Пока ты числишься в нужных людях, подумал он с горечью, перед тобой заискивают, стараются исполнить любую прихоть, а стоит оказаться на пенсии, как даже грузовик вовремя подать не могут.

– Езжайте вперед, я догоню вас, – посоветовал он Эрвину и Лидии, но дети и слышать об этом не хотели.

– Брось, папа, какая спешка!

– Вам, может, и не спешка, а вот ваш начальник то и дело посматривает на часы.

Переминающийся с ноги на ногу во дворе мызы рядом с «Победой» шофер в роскошной меховой ушанке, словно по заказу, поднял руку и бросил взгляд на запястье.

– Это потому, что у него новые часы, позавчера на барахолке купил, – засмеялась Лидия.

Так дети шутили весь вчерашний вечер, пока шли сборы, и продолжили утром, наверняка нарочно, чтобы поднять настроение отца, но без особого результата. Зря я дал себя уговорить, мрачно подумал Алекс, что я там в городе делать буду? Да хоть бы место знакомое, Тарту или Москва, но чужой Таллин… Марта, конечно, ничего против переезда не имела бы, жена терпеть не могла деревенскую жизнь, только Марты уже нет, и, в очередной раз вспомнив об этом, Алекс заставил взять себя в руки, чтобы не прослезиться. Ну почему он ушел в то утро в поле! Но он ушел, трактористы напились по поводу дня зарплаты, и он боялся, что они испортят осеннюю пашню; сперва он шагал как всегда, но где-то на полдороге в сердце вполз странный страх… Хоть бы он сразу повернул обратно! Конечно, неизвестно, вышел бы из этого толк или нет, София потом сказала, что смерть наступила мгновенно, но сейчас ему самому было бы не так тяжело. Шагу он все же прибавил, быстро осмотрел поле, обругал трактористов и поспешил домой, но, метров за двести увидев, что со стороны мызы бежит соседская девочка, бывшая любимая ученица Виктории, часто к ним заходившая в каникулы, понял, что действительно что-то случилось…

– Дядя Алекс, тете Марте стало плохо!

Дальнейшее Алекс вспоминать не желал и поэтому вдвойне обрадовался, когда в мызаских воротах наконец появился грузовик; шофер извинился за опоздание и объяснил, что чуть не застрял в снегу.

– По календарю вроде весна, а сугробы по грудь.

Эрвин и Лидия занялись загрузкой, оба шофера, крепкие мужики, пришли на помощь, и через четверть часа весь его скарб и «семейные реликвии» – буфет и «троны» – стоял в кузове. Алекса к тяжелым вещам не подпускали, он потихоньку таскал баулы с одеждой, иногда брался и за ящик с книгами, но от этого сразу стал задыхаться и кашлять.

– Папа, осторожнее!

В голосе Лидии слышалась неприкрытая тревога, и Алекс внял ее совету и последние несколько минут просто сидел на кухне на скамейке, прощаясь с Лейбаку. Особой грусти он не чувствовал, два своих настоящих дома, московский и тартуский, он потерял раньше, Лейбаку по сравнению с ними – скорее временное пристанище, выданное в пользование командированному. Однако теперь он даже не командированный: после смерти Марты не мог он больше работать, человек помоложе топит горе в труде, а в старости руки опускаются. И так вкалывал почти до восьмидесяти, последние годы после войны аж директором, вот неожиданная карьера; но, когда осенние работы закончились, подал заявление, еще отпускать не хотели…

Хутор, возможно, вызвал бы больше эмоций, все же место рождения, но туда Алекс в последние три года, с того кровавого злодеяния, ногой не ступил. Он понятия не имел, что произошло, братья неделю не показывались, эка невидаль, наверное, опять запой; даже когда уполномоченный въехал на мотоцикле в мызаский двор, он не почуял дурное, и только после того, как тот спросил, когда вы в последний раз были на хуторе, до Алекса стало доходить, что что-то не так… Грибники постучали, чтобы попросить попить, и, когда никто не ответил, на всякий случай подергали дверь…

– Как будто что-то зловещее висело в воздухе, – рассказал один из них потом Алексу у магазина.

Адо и Тыну лежали на кухонном полу, у обоих дырки в груди, грибник поведал еще немало деталей, но Алекс постарался не слушать, а что услышал, быстро забыть, слишком все было жутко. Убийц так и не поймали, версий выдвинули две: или лесные братья, или обыкновенные бандиты. Алекс здесь особой разницы не видел: разве такие лесные братья, которые убивают и грабят, не бандиты? И те и другие после войны во множестве бродили по лесу, а есть хотели они все. Единственной зацепкой казалось, что братья не оказали сопротивления, неужели они знали убийц, но, кто знает, может, просто не успели достать свои ружья, спрятанные на чердаке, там их и нашли, и Алексу пришлось хладнокровно врать, что он о наличии огнестрельного оружия в своем доме ничего не знал; к счастью, он имел крепкую опору в лице Лидии и Густава.

Так закончилась странная и, глядя со стороны, даже бессмысленная жизнь двух холостяков, без семьи, без жены, без единого ребенка. Что от них осталось в мире? Адо некогда дружил с вапсами; когда будут писать историю, может, и его имя промелькнет – тоже мне слава! Тыну все свои годы от рождения до смерти провел на хуторе, кроме Тарту нигде не побывав, даже в Таллине. Да, хозяйством братья кое-как занимались, что верно то верно, но теперь, когда вот-вот грянет национализация, даже этот труд окажется как бы перечеркнутым.

Потом комната опустела, Алекс бросил последний взгляд в угол около печи, куда упала Марта, и вышел во двор. На кузов натянули брезент, чтобы мебель не пострадала, если вдруг пойдет снег – этой весной ничего нельзя исключить, Эрвин влез в кабину грузовика, они с Лидией сели на заднее сиденье «Победы», и можно было трогаться в путь.

Кооператив Виктории недавно выделил Эрвину квартиру – клуб дома; все были уверены, что новая власть все равно не оставит его пустовать, много домов сгорело в войну, людям негде жить, зачем же ждать, пока ключи выдадут очередному советскому офицеру? А ведь всегда так, подумал Алекс, сперва бомбят, потом начинают восстанавливать. Он пришел к Эрвину впервые и поэтому с интересом оглядывался: на Долгоруковской тоже был клуб, там устраивали концерты, лекции, праздничные вечера, этот, конечно, по метражу отставал, но в целом казался весьма похожим, тоже одно большое помещение, с окнами на противоположных стенах – наверняка, когда Герман проектировал, перед его взором стоял дом из детства.

Невзирая на протесты Эрвина, он стащил в прихожей сапоги, чтобы не пачкать паркет.

– Наденьте тапочки, пол холодный, это же подвал! – предупредила Тамара.

Невестка только что вернулась с занятий в юридической школе, куда ее пристроил Эрвин. Марте Тамара не нравилась, после отъезда молодоженов она покачала головой и сказала: «Трудно будет Эрвину с этой женой!»; Алекс возразил, что он ничего дурного не заметил, крепкая хуторская девица, но Марта лишь фыркнула: «У этой хуторской девицы амбиции греческой принцессы!» Свекрови трудно быть по нраву, подумал тогда Алекс, но сейчас, когда он видел невестку в новом амплуа, в качестве хозяйки, ему показалось, что Марта могла быть в чем-то права: от Тамары разило гордостью, даже надменностью, такой, которую Алекс в юности встречал у дочерей богатых хуторян – ты, Буридан, намекали их взгляды и тон, конечно, бойкий молодой человек, но нам не чета. Не чувствовал он себя уютно с теми девицами тогда, не чувствовал и сейчас, расхаживая под внимательным, а то и бдительным взглядом Тамары по квартире, только удивлялся, как она могла перенести такое отношение на Эрвина, сын же высокообразованный, зарабатывает хорошо, и здоровье стало у него заметно лучше, что же не удовлетворяло молодую жену, почему с ее лица не исчезала тень оскорбленного самолюбия?

От пола действительно шел холод, зато на уровне человеческого роста воздух был даже слишком горяч, топят сильно, объяснял Эрвин, угля в России хватает. Алекс подошел к висящей на стене батарейке, потрогал и поспешно убрал руку: прямо-таки жгло. Почему нельзя переместить батарейки в привычное место, под окно, тогда и пол был бы теплее?

– Герман сказал, что циркуляция не позволяет, – объяснил Эрвин.

От Алекса не укрылось, что при этих словах по лицу Тамары проскользнула презрительная усмешка, и он почувствовал, что обиделся, даже непонятно, за кого: за Германа, чьи знания и опыт поставили под сомнение, или за Эрвина, тот тоже, казалось, не был для жены авторитетом. Говорить он ничего не стал, но настроение оказалось испорченным и не улучшилось даже тогда, когда шоферы внесли подарок на новоселье – буфет. Рояль он давно подарил Герману, письменный стол – Виктории, два «трона» сперва собирался оставить остальным двум дочерям, но София от своего категорически отказалась в пользу Эрвина, да и Лидия даже сейчас пыталась сопротивляться, утверждала, что брату мебель нужнее; но Алекс, в сердце которого затаилась обида на Тамару, велел выгруженное уже кресло вернуть в кузов.

Предназначенный Эрвину ящик с книгами он у него отбирать, разумеется, не стал.

– Энциклопедию оставляю тебе, ты больше других в ней нуждаешься.

Эрвин обрадовался настолько искренне, что Алекс растаял и подумал: ну, при чем тут моя обида, главное, чтобы сын был счастлив.

Лидия тем временем сбегала наверх к Виктории, привела Пауля, оставленного там, пока мама ездила за дедушкой, и теперь заторопилась домой.

– Эрвин и Тамара, в семь у нас, хорошо? Папа, пойдем! – крикнула она из прихожей.

Снова натянув сапоги, Алекс временно попрощался с сыном и невесткой и вышел во двор. «Победа» стояла около площадки для стирки; обойдя гору угля, наваленного прямо во дворе – наверное, только что привезли и не успели или поленились занести в котельную – Алекс направился в сторону машины, но, едва вышел из-за крыла дома, как поспешно схватился за папаху, чтобы не улетела. Ну и ветры в этом Таллине, подумал он и опять пожалел, что согласился переехать в чужой для него город.

Вальдек спал плохо и, проснувшись, почувствовал, что волосы слиплись от пота. Перевернув подушку, он еще долго лежал на спине, тупо глядя на просачивающийся через занавески свет зари. Ну почему он не родился в какой-нибудь другой, нормальной стране? Если бы отец оказался более предприимчивым… Но отец был типичным госслужащим, усердным и аккуратным, но не слишком честолюбивым и без деловой хватки. Представить, что он в середине тридцатых, после женитьбы, взял да эмигрировал, например, в США, Вальдек был не в силах, это совсем на отца не похоже. Скорее, такой финт могла выкинуть мать, у нее было вполне достаточно как ума и знаний, так и упорства, однако эмансипация в те годы еще не вошла в моду. Потом родился он, за ним Моника, а потом осталось совсем немного времени до смены власти, после чего все эмиграции закончились сами собой, потому что границу закрыли на замок. Многие бежали в конце войны, но отец эвакуировался в Россию, и мать одна, с тремя детьми – ибо в начале советской эпохи родился еще и Пээтер – на такое решиться, конечно, не могла.

Вот он со своим блестящим умом и остался в Советском Союзе, получил коммунистическое воспитание, защитил кандидатскую и докторскую и долгие годы читал лекции о том, во что сам не верил: что социалистическая система экономики однажды положит на лопатки своего конкурента, загнивающий капитализм. В молодости, да, казалось и ему, что социализм можно изменить к лучшему, усовершенствовать, сделать более энергичным, стремительным, но он быстро отрезвел. Плановое хозяйство не благоприятствовало скоропалительным решениям, всякое начинание застревало в бюрократической машине, и выпархивало оттуда безнадежно устаревшим. Все застыло: каждую весну, как писали газеты, школу оканчивали тысячи, полных жизненных сил юношей и девушек, но не проходило и десяти лет, как от этих сил ничего не оставалось, система изнуряла людей, нет, не трудом, а бездействием. Приходилось рассчитывать только на карьеру, но и с этим ему не повезло. Когда у завкафедрой неожиданно случился инфаркт, Вальдек был одним из двух кандидатов на освободившуюся должность: самый молодой доктор наук, из известной семьи, с достаточным партийным стажем и чистой учетной карточкой. Все, в чем его могли укорить – это числившийся за братцем Пээтером партийный выговор за публикацию в своем журнале какого-то идиотского антисоветского стихотворения – чушь, в общем. Но он мало смыслил в жизни…

Дойдя в размышлениях до этого пункта, Вальдек почувствовал в сердце знакомую боль. Неужто следовало принять предложение сладкоголосого кагебешника? «Если вы согласны сотрудничать с нами, мы устроим так, чтобы выбрали вас.» Он попросил время на обдумывание, даже съездил в Таллин, посовещаться с матерью, но, в конце концов, все-таки сказал нет, благодаря поддержке матери даже тверже, чем первоначально полагал. Ну и всё – выбрали другого, а Вальдек мог только гадать, пришлось ли тому тоже вести переговоры с упомянутой организацией, и если да, то что ответил он.

Жалеть себя надоело, и он вылез из постели, хотя торопиться было некуда, до начала семестра оставался еще десяток дней, а в банке он взял неделю отпуска. Подумал, что поедет в Рухну, за компанию с Тийу, которая там добросовестно собирала бруснику, но потом махнул рукой, слишком много возни для столь краткого пребывания: на автобусе в Пярну, оттуда дальше на самолете, если найдутся билеты, кукурузник вечно забит. А если еще погода испортится, и не будет возможности лететь обратно…

Телефон зазвонил, когда он в ванной мыл уши холодной водой – теплую, как всегда, на лето перекрыли, советской власти нравилось закалять своих граждан, как сталь, он таких испытаний не боялся, а вот для Тийу все обычно заканчивалось насморком. На часы он взглянул, когда вставал, тогда было без четверти семь, прошло каких-то пять минут – в такой час это не мог быть ординарный звонок. Не случилось ли чего-нибудь с Анникой? В Милане, рассказывала дочь, нередко попадаются подозрительные субъекты, или смуглые, или вовсе черные.

На полпути он понял, что звонок не междугородний, и немного успокоился.

– Буридан?

Банкиру не нравилась фамилия «Лоодер», и он стал звать Вальдека по девичьему имени матери, мало того, он велел даже на двери его кабинета вывесить табличку: «Вальдек Буридан», объяснив, что иначе клиенты сбегут[10].

– Предположим.

– Включи приемник.

– Зачем?

– Включишь, поймешь. А потом оденься и иди сюда.

– Я в отпуске, – решился Вальдек напомнить.

– Отпуск отменен. Да, еще: свой знаменитый рюкзак ты не выкинул?

– Как будто нет.

В молодости Вальдек много путешествовал по Советскому Союзу, побывал на Днепре и в Карпатах, в Грузии и даже в Средней Азии, банкир знал об этом, по Сванетским горам они даже лазили вместе.

– Бери с собой.

– Зачем?

Но банкир уже положил трубку – это был человек новой эпохи, всерьез полагающий, что время – деньги; Вальдек был убежден, что все наоборот, и время – это именно отсутствие денег. Пока он трудился лишь в университете, он имел возможность считать себя довольно свободным человеком, особенно в последние годы, когда партсобраний стало меньше – лекции он знал, практически, наизусть – но недавно он пошел работать по совместительству в созданный благодаря реформам Горбачева частный банк, где за полставки платили в три раза больше, чем в университете за полную, и теперь времени не хватало даже на то, чтобы спокойно прочесть газеты.

По радио диктор монотонным голосом оглашал какое-то официальное сообщение. Немного послушав, Вальдек понял, почему банкира охватила паника. Значит, все-таки? Уже некоторое время ощущалось, что в Кремле что-то бродит, там скопилось множество ретроградов, которых реформы раздражали. Они долго терпели, а теперь пошли в контратаку, убрали, по-видимому, Горбачева и… И этого было достаточно – потому что без Горбачева они снова стали хозяевами положения, ведь им подчинялись и армия, и милиция, и, естественно, КГБ. Как хорошо, подумал Вальдек, что хоть Анника далеко, Биргит он тоже агитировал выбраться за рубеж, но младшая влюбилась по уши в какого-то обормота, и вместо того, чтобы найти себе место в нормальном, западном обществе, шлялась вместе с хахалем по хуторам Южной Эстонии, разыскивая для курсовой работы старинную мебель.

Сообщение закончилось, включили музыку, не эстрадную, как обычно, а классическую, кто-то играл на скрипке. Тийу бы это понравилось, но Вальдек предпочитал джаз.

– Интересно, а это они снова запретят? – подумал он, выключая приемник.

Больше всего времени занял выбор серег, наконец, Анника остановилась на простеньких стеклянных кубиках цвета бирюзы, хорошо подходивших к платью. Она в последний раз окинула себя взглядом в зеркале – обнаженные плечи шли ей, так что да здравствует лето, если бы только оно не было в Милане таким жарким, брызгаешь и брызгаешь дезодорант, а все равно опасаешься, что пахнешь по́том. Хотя разве это имеет значение?

Она чуть было не стащила платье и не кинула его в угол. Ну что я делаю, зачем я иду на это свидание, я же не люблю этого человека, стучало в голове. От скуки? От одиночества? Скорее от одиночества, чем от скуки. Но ведь уже через два дня я сяду в поезд и поеду к Стефании, разве я не могу до этого потерпеть? Бравая Стефания, мой ангел-хранитель. Такая же неумелая в практических вещах, как и я, что с того, что итальянка. Пела Стефания лучше всех, да еще и красавицей была, а роли все равно доставались другим. – Я слишком целомудренная, – смеялась она, когда они в общежитии жарили омлет, – я ведь из провинции, а там требования морали строгие. – Анника и сама была целомудренной, почти, если исключить две-три глупости – а что еще если не глупость было сегодняшнее свидание?

Но ты ведь обещала ему, напомнил другой голос в ней робко, ты ведь не какая-то там капризная манекенщица, которая играет мужчинами, словно оловянными солдатиками: выбирает-любуется-выкидывает, выбирает-любуется-выкидывает, ты серьезная молодая женщина, и ты не должна оскорблять человека, который не сделал тебе ничего дурного. Не любишь? Так ведь никто не заставляет ложиться с ним в постель. Пьер – интересный собеседник, умный, образованный, музыковед, да еще и шармантный, ироничный, многие девушки гордились бы, имей они такого кавалера.

Она решительно схватила с подоконника сумочку и пошла к двери.

На автобус Вальдек садиться не хотел, наверняка полный, мало ли, что может случиться с рюкзаком, вернее всего было взять такси, но на остановке стояла длинная очередь, и он решил пойти пешком. Рюкзак не был тяжелым, но все равно обращал на себя внимание, на пути встретилось несколько коллег, которые интересовались, что он тащит, и Вальдек ответил: «Бруснику!» Это объяснение оказалось вполне удовлетворительным, отношения Вальдека с островом Рухну и его брусничными зарослями были хорошо известны.

Дома ничего не изменилось, Вальдек положил рюкзак на диван и включил телевизор. Там показывали балет, наверно, чтобы успокоить население.

– Тийу бы это понравилось, – подумал Вальдек снова, пошел на кухню и приготовил себе отличный завтрак: вышел-то он голодным, только глоток кофе успел отхлебнуть.

Омлет еще не был съеден, когда музыка прервалась. С тарелкой в руке, он направился в комнату и сел на диван, рядом с рюкзаком.

Ничего нового он не услышал, диктор прочел то же самое сообщение о болезни Горбачева и о ГКЧП. Потом вновь на экране появились лебеди.

Вальдек вернулся на кухню, доел завтрак, помыл посуду и опять пошел в комнату. Рюкзак все еще валялся на диване и он стал размышлять, куда его деть, чтобы никто не заметил, гости правда, заходили нечасто, но в свете новых событий вполне мог явиться кто-то из соседей. Под кровать, где рюкзак покоился утром, он в раздутом виде уже не влезал, возможно, удалось бы его сунуть в гардероб, но там висели платья Тийу и Биргит, и что, если они помнутся? Нет, этой ссоры Вальдек точно не хотел. В конце концов, он понес рюкзак в кабинет, и запихнул под письменный стол, придвинув к батарее, все равно до сентября не затопят. И поставил стул так, чтобы рюкзак не был виден.

Возвращаясь, он вынул из почтового ящика вчерашнее «Эдаси», сегодня был понедельник, газеты не выходили, а верстался этот номер еще позавчера, когда про путч никто ничего не знал. Он пролистал литературные страницы, затем взял книгу об этрусках, которую начал вчера, почитал часик, затем включил приемник, убедился, что иностранные радиостанции тоже в замешательстве, выключил его и вытащил из шкафа плавки и полотенце.

Они спали до обеда, потом вставали, завтракали и выходили. У Хиллара была карта местности со всеми хуторами, и он умел по ней ориентироваться. Они шли по лесным тропинкам, где пахло сосновой смолой и следовало быть осмотрительным, чтобы не наступить на гадюку. Время от времени Биргит обнаруживала куст малины, и тогда путешествие на полчаса прерывалось. Дойдя до очередного озера, они делали остановку и купались. От прохладной воды кровь ударяла в голову, сердце билось сильнее, и на берегу их тут же тянуло лечь на песок.

– Я люблю тебя! – говорил Хиллар, когда все кончалось. – Я люблю тебя больше чем небо и землю. Ты мое достояние, ты вся моя жизнь.

Наконец, они доходили до цели, до одинокого хутора, где хозяйка угощала их свежевыдоенным молоком и собственноручно испеченной булкой с медом. Потом она провожала их в сарай и показывала старый сломанный стул или стол. Биргит охала от восторга, а Хиллар с серьезным видом изучал стул, поворачивал его так и сяк и, наконец, изрекал важным тоном:

– Да это же настоящий бидермейер.

Они зарисовывали стул в блокнот и возвращались той же дорогой.

Вечером они зажигали огонь в камине, пекли сосиски, а потом долго сидели в объятиях друг друга.

– Я хочу осенью поменять специальность, меня интересует живопись, – рассказывал Хиллар. – Я поговорил весной с преподавателем, он сказал, что, в принципе, это возможно. Я чувствую в себе огромную силу, я хочу создать что-нибудь настоящее. Эстонская живопись так бедна на краски. Смотри, какие яркие тона у мастеров Возрождения, почему у наших такие тусклые? Я хочу это изменить. У нас такая красивая природа, почему она на полотне должна выглядеть бледно? Еще я хочу, чтобы у нас с тобой тоже был хутор, в совсем безлюдном месте. Я бы писал картины, а ты занималась хозяйством. У нас родилось бы много детей, и мы были бы очень счастливы.

В охотничьем домике был телевизор, но они почти его не смотрели. Однажды, когда Биргит жарила на кухне яичницу, Хиллар все-таки включил до сих пор молчавший ящик и вдруг завопил:

– Смотри, что происходит! Эти безумные русские решили снова отнять у нас свободу!

Биргит вошла в комнату и увидела на экране группу мужчин, сидящих за длинным столом и отвечающих на вопросы журналистов.

– Это – путч! Они сказали, что Горбачев болен, и теперь командовать будут они. Они объявят чрезвычайное положение и наведут порядок в в стране. Понимаешь, Биргит? Они хотят покончить с нашей свободой!

– Да, понимаю, – ответила Биргит и поспешила в кухню, чтобы яичница не сгорела.

– Дорогой, пожалуйста, накрой на стол! – крикнула она, но не получила ответа.

Когда она вернулась с тарелками в комнату, Хиллар стоял у стены, перед приколотым к ней расписанием, и водил пальцем по строчкам.

– Если мы тотчас соберемся, успеем на последний автобус. Вопрос лишь в том, как нам добираться дальше из Выру.

– Может, мы не должны так спешить, – сказала Биргит. – Все равно мы тут ничего поделать не можем.

– Ну, хоть что-нибудь, да сможем. Если на улицу выведут танки, можно бросать в них бутылки с зажигательной смесью. Знаешь, есть такие, их называют «коктейлем Молотова».

– Может, подождем, все-таки, до завтра. Мне показалось, что у этих путчистов не очень решительный вид. Посмотри на главаря, как его…»

– Янаев.

– Смотри, у него дрожат руки. Разве с дрожащими руками можно руководить государством?

– Ну, он тоже человек, – сказал Хиллар, но, все-таки, отошел от стены.

Ночь выдалась особенно звездной, они долго сидели на крыльце охотничьего домика и смотрели в небо. Где-то далеко лаяли собаки и ухала сова.

– Я думаю, что нет ничего важнее свободы, – сказал Хиллар. – Я готов отдать жизнь за свободу. Только свободный человек может быть счастливым.

Биргит не ответила, но почему-то у нее крутились в голове слова отца, который нередко говорил:

– Мир мерзок, люди подлецы.

Выключив телевизор, Вальдек задумался. Что-то в этой истории не сходилось. Вице-президент Янаев обращался к журналистам «дамы и господа» и назвал Горбачева своим «другом». Когда некто нагло спросил, проконсультировался ли он с Пиночетом, Янаев трусливо увильнул от ответа. Его руки дрожали, наверно, перепил. Остальные глупо улыбались, особенно некий председатель колхоза.

Крючков и Язов вообще перед камерами не появились; возможно, были заняты чем-то более важным. Не пришел и премьер Павлов, но это Вальдека не удивило, Саша был знаком с Павловым и говорил, что это умный, но бесхарактерный человек, к тому же, частенько заглядывающий в бутылку.

– И такая компания собирается захватить власть? – подумал Вальдек озадаченно.

Он пошел в кухню, съел пару бутербродов, налил себе чашку чаю, вернулся в комнату и читал про безнадежную борьбу этрусков с римлянами, пока не началась программа «Время». Ничего нового там не сказали, дикторы еще раз прочли первые указы ГКЧП, а потом стали передавать краткий обзор пресс-конференции. Вальдек собрался уже выключить телевизор, как вдруг на экране появились московские улицы. Танки въехали в центр и остановились, танкисты вылезли из машин, и народ начал интересоваться, что они тут делают? – Не бойтесь, стрелять мы не будем, у нас даже патронов нет, – успокоил их один из танкистов. В кадре промелькнул лозунг: «Долой ГКЧП!» Затем картинка перешла, к зданию Верховного Совета РСФСР и Вальдек увидел Ельцина.

– Неужели жив? – подумал он потрясенно.

Ельцин был не только жив, но, кажется, даже трезв, судя по тому, с какой прытью он полез на танк (откуда еще этот взялся?), вытащил листок бумаги и стал читать призыв не подчиняться «узурпировавшим власть» лицам.

Скоро репортаж закончился, но Вальдек продолжал тупо сидеть перед телевизором и слушать музыкальное сопровождение прогноза погоды. Это что за путч, если путчисты даже главного врага не в силах устранить? Он-то был убежден, что Ельцин если не мертв, то в тюрьме, а тот разгуливает на свободе и призывает сопротивляться. Значит, сопротивляться будут – популярность Ельцина велика, намного больше, чем у Горбачева, не говоря уже о каком-то там Янаеве.

Он плюнул – не потому что сочувствовал путчистам, а потому, что не любил непрофессионализм – и выключил телевизор.

– Даже я провел бы это дело более умело.

На секунду он пожалел, что не попытался сделать партийную карьеру. Он презрел ее, потому что считал себя ученым – но что было экономисту делать в государстве, где отсутствовала экономика? Да, выбери он карьеру чиновника, мог бы стать даже председателем Госплана, национальность в этой стране помехой не являлась, совсем недавно одному грузину поручили должность, ни много ни мало, министра иностранных дел, а латыша он только что видел на экране в качестве министра внутренних дел. Кто знает, может, социализм под его чутким руководством пошел бы совсем по другому пути, он бы прибавил к нему немного теории игр, ввел элемент вероятности… Дважды два совсем необязательно четыре, это понимал даже Достоевский. Но он не хотел пачкать руки красной краской, и вот тебе результат – бессмысленно прожитая жизнь.

Он пошел в кабинет и проверил, все ли в порядке с рюкзаком. Батареи были холодные, мыши дырку в брезенте не прогрызли. Конечно, рюкзак хранил всего лишь постоянно девальвирующиеся советские рубли, долларов их банку не доверяли, эту честь оставили валютным спекулянтам, но кое-что можно было купить и за эти рублишки, так, штук двадцать автомобилей «Волга» или три-четыре танка… Хотя, в философском смысле – что такое доллар? Бумажка из плохой бумаги, не годящаяся даже для заметок. Только профан мог считать деньги ценностью, Вальдек знал, что золото – и то – лишь желтый, поблескивающий и, по причине мягкости, мало на что пригодный металл.

Он подтолкнул стул на прежнее место и вернулся в гостиную, к этрускам.

Открыв глаза, Анника сперва вообще не поняла, где она; потом вспомнила, и покраснела. Я – падшая женщина, подумала она, но уже в следующий миг стыд сменился удивлением. Неужто это она постанывала всю ночь, как уличная девка? Но что делать, если плоть ее предала? Все ее воспитание, книги, которые она читала, оперы и балеты, которые слушала и смотрела, убеждали ее, что женщина может быть с мужчиной счастливой, только если по-настоящему любит его, а теперь выяснилось, что это вовсе и не так, практика опровергла теорию. Любила ли она Пьера? Без сомнения – нет. Да, он был ей симпатичен: такой вежливый, галантный, умный, образованный – но никакого чувства он в Аннике до сих пор не вызывал. Пьер был заметно старше ее, и он был иностранцем. И все же, несмотря на это, Анника ночью была без ума от счастья, ибо впервые в жизни ощутила себя женщиной.

Но куда же делся сам умелый любовник? Постель рядом с ней пустовала, из ванной не доносилось ни звука. Удрал, покинул ее? Может, даже счет за гостиницу не оплатил? Но нет, вещи были здесь: на столе груда книг, рядом с ними – стопка тетрадей, из открытой двери гардероба высовывался чемодан. Анника хотела встать, но не осмелилась, она была нагая, платье и белье остались на стуле.

Вдруг снова заработал бурильный молоток – снова, потому что именно от его шума она, по всей видимости, и проснулась. Т-т-т-т, трещал он за окном, где-то внизу, словно огромный пулемет, и эта ассоциация напомнила Аннике, в каком мире она живет. Ей опять стало стыдно: она тут, называя своими словами, ведет себя, как последняя шлюха, а дома, возможно, в опасности мама, папа, Биргит.

Она все-таки встала, пригибаясь, смущенно, словно кто-то мог ее увидеть, прошла к стулу и быстро оделась. Дверь на террасу была открыта, она переступила порог и выглянула. Там, несколькими десятками метров ниже, кипело движение, итальянцы были без ума как от автомобилей, так и от футбола, и Анника подумала, что это уже совсем не те итальянцы, которые когда-то любили оперу. Хотя кое-какие качества они все-таки сохранили, например, гигантоманию, вот и сейчас она видела в другом конце площади огромное мраморное здание, не замок, не палаццо, а самый обыкновенный вокзал. Пьер называл его продуктом мании величия Муссолини, но Аннике оно нравилось, ей вообще нравились высокие потолки и просторные помещения, вокзал же – вокзал! – ко всему прочему, был украшен барельефами из жизни Древнего Рима.

Не вынеся адского шума, Анника вернулась в комнату и закрыла дверь. Пьера все еще не было, она пошла в ванную, включила свет и посмотрела в зеркало – и не узнала себя. – У тебя такой же испуганный взгляд, как и у меня, – недавно сказала ей Стефания. И где этот испуг теперь? На Аннику из зеркала глядела счастливая, уверенная в себе женщина.

Дверь номера открылась, и сразу послышался голос Пьера:

– Анника! Il mio tesoro! Il mio nume!

Она вышла из ванной – Пьер как раз снимал канотье, в левой руке он держал огромный букет роз.

– Buongiorno!

Он сказал это так повседневно, что Анника снова почувствовала стыд – значит, Пьер считал случившееся чем-то заурядным?

– Это тебе, – сказал он, протягивая Аннике розы. Анника привыкла получать цветы, в Таллине, после спектакля, не забывали ни одного солиста, но таких крупных роз ей до сих пор не дарили.

– Как будет по-эстонски: «Я тебя люблю?» – спросил Пьер.

Анника сказала; Пьер повторил, немного неуклюже, но вполне разборчиво; сам прислушался, и покачал головой:

– Нет, по-итальянски красивее.

И продолжил, произнося слова четко, певуче:

– Анника, io t`amo!

Анника не знала, что ответить, повторять слова Пьера она не хотела, это было бы неправдой; Пьер, кажется, уловил ее замешательство, потому что сразу же перешел на деловой тон:

– У меня хорошие новости. Путч провалился.

Он вытащил из кармана брюк газету и показал Аннике фото с первой страницы – Горбачев, с усталым лицом, спускается по трапу самолета.

– Тут еще пишут, что Эстония провозгласила себя независимой, – добавил Пьер, перевернул страницу и показал коротенькое сообщение, набранное в петите.

Всего этого было слишком много за одно утро, Анника уже не знала, что сказать и сделать; ах да, надо поставить цветы в вазу. Она оглянулась – в номере не было ни одного подходящего сосуда, правда, на столе стояли две пустые бутылки, одна из-под вина, другая из-под воды, но в них букет не влез бы.

Пьер понял, вышел и через минуту вернулся с вазой. Пристроив букет, она посмотрела на Пьера.

– И что мы будем дальше делать? – спросил он. – Ты уже голодная или…?

И Анника почувствовала, что снова краснеет, но уже не от стыда.

– Или? – переспросила она, и улыбнулась.

Надевая сандалии, Вальдек услышал в подъезде шаги Тийу. Пока он встал, жена уже вставила ключ, но Вальдек все-таки опередил ее, так резко открыв дверь, что Тийу даже испугалась.

– Это что, правда? – спросила она вместо приветствия.

– Что?

– Я в автобусе, по радио, слышала, что объявлена республика.

– Ну, раз слышала, к чему еще спрашиваешь.

Он взял у жены две большие корзины с брусникой и отнес в кухню. Вернувшись в прихожую, он увидел, что Тийу с любопытством разглядывает рюкзак, который он временно поставил в углу.

– Ты куда собрался?

– Никуда. Банкир попросил взять на хранение документы, пока ситуация не прояснится, вот, несу обратно, – наврал Вальдек.

Он взвалил рюкзак на спину и открыл дверь.

– Я недолго.

В метрах двухстах от дома он увидел, что навстречу идут Биргит вместе со своей большой любовью, иначе говоря, оболтусом. Заметив его, дочь побежала прямо к нему.

– Папа, ты разве не знаешь, Эстония свободна!

– Ну да, слышал.

– И ты не радуешься?

– Да почему не радуюсь, радуюсь, – снова наврал Вальдек; на самом деле, в его душе боролись более сложные чувства.

Он объяснил Биргит, что мама уже дома и дочь вправе надеяться, что их покормят, и хотел продолжить дорогу, но Биргит его задержала.

– Папа, у меня еще одна новость. Мы с Хилларом решили пожениться.

«Ну, дура», – подумал Вальдек. Он таких браков видел десятки, все они через несколько лет завершились разводом. Советское государство поощряло романтическую любовь, молодоженам не приходилось думать о том, как себя прокормить, брак воспринимался, как приятная игра.

– Поздравляю! – сказал он все же настолько искренне, насколько был способен, обнял дочь, пожал вялую руку будущего зятя и, упомянув о срочных делах, бегло распрощался.

– Мне уже пятьдесят два, – думал Эрвин всего лишь две недели назад. – Мне всего лишь пятьдесят два, – говорил он себе сейчас, когда нежился в теплой воде в нескольких метрах от Лукреции или сидел на прибережной гальке рядом с ней, любуясь закатом. Даже инвалидность не угнетала его так, как раньше, при оживленном разговоре случались мгновения, когда он про нее совсем забывал. Ему было интересно с Лукрецией, возможно, ее мысли были более приземленные, но она смотрела на мир ясным, трезвым и справедливым взглядом – примерно как мама и сестры, с той только разницей, что Лукрецию характеризовало какое-то особое, философское смирение, которого Буриданы были лишены – их мучила жажда совершенства.

– По кой из двух Лукреций вас назвали? – поинтересовался Эрвин.

– А что, их было несколько? – не поняла она сразу.

– Конечно: первая – это та, которая покончила собой, когда ее опозорили-идеальный образ древне-римской женщины, а вторая, как вы знаете, отравила целую кучу людей – хотя, возможно, это и клевета, никаких доказательств ведь не существует.

– Эта вторая – Борджия, да?

– Да.

– Нет, мой дедушка имел в виду первую. Он в последние несколько лет был словно помешан на античности, читал все, что мог достать. Впрочем, я чувствую близость больше с той, другой, время от времени мне тоже хочется кого-то отравить.

Эрвина не особенно не удивлялся, что Арутюнов на старости лет увлекся античностью, с его отцом случилось нечто подобное, вернувшись из ссылки, Эрвин обнаружил, что с ним можно свободно говорить о Цезаре и его походе на Галлию. Наверно, подумал он, люди начинают по-настоящему интересоваться историей только тогда, когда у них возникает своя, личная.

Как-то он снова заговорил о безумии:

– Мне все-таки кажется, что человечество в целом душевно больно. Смотрите хотя бы, с какой легкостью, без малейших угрызений совести люди вредят друг другу, порабощают целые народы и даже уничтожают себе подобных. Здоровый человек так поступать не будет, он осознает, что его благополучие связано с благополучием остальных. Невозможно стать счастливым за счет других.

– Это необязательно безумие, а только умственная ограниченность.

– Но почему эта ограниченность так агрессивна?

– Считается, что агрессивность исходит от чувства неуверенности. Человек тысячелетиями боролся за то, чтобы выжить, и это оставило отпечаток на его характере.

– Да, но сейчас ведь этой проблемы, практически, не существует, мы живем в обществе, в котором борьба за существование сведена к минимуму. Никто не должен бояться, что его выставят из квартиры, что он потеряет работу и будет не в силах прокормить семью. То, что я говорю, не коммунистическая пропаганда, а реальная жизнь, я в молодости часто сталкивался с такими вещами, ко мне, как к адвокату, приходили люди, попавшие в невыносимое положение. Обычно я ничем не мог им помочь. Трудовые договоры заключались так, как выгодно хозяину. То же самое с арендными договорами. Нет денег – выселись. Больная жена или больной ребенок никого не интересуют. Болезнь жены, возможно, тяжелую, никто лечить не будет, если нет денег. Сдохни, раз ты такой неудачливый. Теперь борьба за существование хотя бы в своих самых отвратительных формах ликвидирована, почему люди не умеют это ценить, почему они по-прежнему агрессивны и корыстны?

– Поведенческие привычки не исчезают так быстро, нужен век-другой, чтобы что-то изменилось.

– Хорошо, но если социализм продержится этот век-другой, тогда вправду изменения произойдут?

– Не думаю.

– А я надеюсь. Без надежды жизнь теряет смысл.

В одном вопросе они быстро нашли общий язык: оба чувствовали себя чужими там, где жили.

– Я никогда толком не понимал, какой я национальности, – признался Эрвин. – Мой отец – эстонец, мать – немка, сам я вырос в Москве, а люблю больше всего французскую литературу и итальянскую оперу. В буржуазное время эстонцы нередко упрекали меня, что я недостаточно патриотичен. Большинство людей вокруг относилось к государству как к любимой женщине – лучше не критикуй, изобьют.

– Почему они в таком случае без сопротивления сдали свое государство?

– Наверно, подсознательно всегда чувствовали, что им трудно его удержать на должном уровне. Видите ли, государство ведь не смотрит, народ большой или маленький, его винтики и болтики должны при любом количестве населения работать нормально. У большого народа выбор того, кто может занять ту или иную должность, имеется, а маленькие вынуждены довольствоваться теми, кто есть. Так возникает ощущение коллективного отчаяния – стараемся, стараемся, но ничего не получается.

Происхождение Лукреции было почти такое же путаное: ее отец, сын старого Арутюнова, был армянином, а мать русской.

– Больше я все-таки чувствую себя армянкой, – объясняла она. – Меня ведь воспитывал сперва дед, а потом тетя. И моя армянская родня очень крепко держится друг за друга. С возрастом начинаешь это ценить.

Однажды, когда они после купания пили на веранде Арутюновых кофе и Эрвин с аппетитом уничтожал испеченный Жанной кекс, Лукреция спросила:

– Хотите, покажу вам фото моего сына?

– Конечно, хочу, – ответил Эрвин, доев кусок, но его сердце сжала резкая боль.

Лукреция вышла на минутку и вернулась с фотографией, на которой был запечатлен хорошенький черноволосый мальчуган.

– Это Роберт.

– Красивый мальчик! – похвалил Эрвин, а потом честно признался: – А мне вам нечего показать. Я нарочно не взял фото сына с собой, чтобы не надрывать душу. Хотел его, так сказать, вырвать из памяти. Но это конечно, глупость – все равно он стоит перед глазами.

– Вы точно решили не возвращаться домой?

– У меня нет другого выхода. Вопрос не только в моей супруге, я чувствую, что сын тяготится мною. Он ненавидит меня, такого, как я есть.

Он рассказал Лукреции, как Тимо специально, чтобы ему насолить, грохочет мячом и обзывает его уродом.

– Да, такое невозможно вынести, – согласилась Лукреция.

– Я бы вынес, если бы в этом был смысл. Но я вижу, что плохо действую на его нервы. Так из него самого может вырасти урод.

– А вот в это я не верю. Однажды он все поймет и будет стыдиться того, как недостойно себя вел.

– Но сперва я должен умереть, – сказал Эрвин холодно. – А я еще не хочу умирать, я не готов к этому.

Он подумал, добавить ли: «Я хочу жить и любить», – но не осмелился.

Как-то, когда они снова смотрели на закат, Лукреция сказала:

– Мне с вами хорошо. Вы такой умный и понимающий.

Эрвин напрягся: и он несколько раз собирался сказать ей нечто подобное, но удержался, боясь показаться смехотворным.

– Вы преувеличиваете. – возразил он. – На самом деле я весьма глуп, и к тому же еще и деспот. Я хочу, чтобы все было так, как мне кажется правильным.

– Это потому, что вы действительно знаете, как правильно.

– Если бы…

Незадолго до этого он накрыл Лукрецию полой пиджака, чтобы она не замерзла, после этих слов он обнял ее крепче, чем их отношения, как ему казалось, позволяли – но Лукреция не отодвинулась, наоборот, теснее прижалась к нему.

– Знаете, знаете, – повторила она словно ворожа. – Вы все знаете…

И впервые в жизни Эрвин почувствовал себя сильным и умным. Он поцеловал Лукрецию, а немного позже, когда они, по пути домой, дошли до дома Контры, остановился и сказал:

– Может, зайдем? Пес меня знает, лаять не будет. А где ключ, мне известно, сам повесил на крючок.

И поскольку Лукреция не ответила, открыл калитку.

Они вернулись к Арутюновым, когда в доме было уже темно. Лукреция сразу удалилась в свою комнату, а Эрвин засел в кухне и некоторое время тихо слушал радио. Ему удалось поймать Би-Би-Си, по которому передавали сенсационную новость: Хрущев, на заседании Генеральной Ассамблеи, во время выступления испанского делегата настолько потерял самообладание, что снял туфлю и стал колотить ею по столу. Эрвина поведение Хрущева позабавило – живой человек, а не мумия. Он представил себе, как потрясены были другие главы государств, и подумал – наверно, такое же потрясение пережили и делегаты 20 съезда, когда им скомандовали собраться на ночное заседание, на котором Хрущев доложил о преступлениях Сталина. Что сам Хрущев был тоже в них замешан – ну, тем большие ему честь и хвала, мог ведь и не менять ничего. Профессор назвал нынешнее положение в стране «властью холуев» – возможно, он и прав, идеализировать Хрущева не стоило, но Эрвин был ему благодарен за то, что ликвидировал атмосферу страха, царившую при Сталине.

Выключив приемник, он встал, чтобы пойти к себе, но услышал шаги и остановился.

Это была Жанна.

– Эрвин, мне надо с тобой поговорить.

Они уселись друг против друга за покрытый клеенкой стол.

– Эрвин, ты уже подумал, что делать дальше?

– Еще нет, – признался он честно.

В голосе Жанны слышалась тревога, Эрвину хотелось ее успокоить, уверить ее, что нет причины беспокоиться, Лукрецию он не обидит, но пришлось воздержаться – откуда он мог знать, что будет дальше.

Вместо этого он сказал:

– Я был бы счастлив начать с твоей племянницей совместную жизнь, но есть некоторые препятствия.

– Да, я знаю, ты женат, – кивнула Жанна, – но ты вроде не хочешь возвращаться к жене?

– Да, не хочу, – ответил Эрвин твердо, – вопрос в том, как получить развод. Если бы мы жили в Древнем Риме, проблем не было бы, я просто отправил бы Тамаре repudium…

– Что бы ты ей отправил? – прервала его Жанна.

– Repudium, – повторил Эрвин. – Это сообщение об окончании брачных отношений. В Риме основой брака считалась любовь между супругами. Это называлось affectio maritalis. Для развода было достаточно, чтобы affectio погасло. На мой взгляд, очень умный порядок. А теперь все сложнее, надо идти в суд.

– Почему ты боишься суда? Ты же адвокат.

Эрвин тяжело вздохнул.

– Именно поэтому я и знаю, что самый трудный процесс – это бракоразводный. Нашим судьям дано указание защищать семью всеми силами, вот они и стараются отговорить супругов разводиться. Если оба твердо хотят, суд может махнуть рукой, но если одна сторона против…

– Ты полагаешь, что твоя жена не согласится? – вмешалась Жанна.

– Есть у меня дурное предчувствие. Ты же знаешь женщин, если брак не удался, им ужасно хочется отомстить мужу. А Тамара не просто женщина, она редкая женщина – в смысле характера. Чрезвычайно гордая, с болезненным самолюбием. Если она услышит, что у меня кто-то есть, ни за что развода не даст.

– А скрыть нельзя?

– Трудно. Знаешь, какое прозвище ей дали в юридической школе? Прокурор. Она тебе учинит такой допрос с пристрастием, что ты даже в убийстве признаешься.

– В убийстве?

– Я сказал это образно.

– Да, я поняла.

Жанна молчала некоторое время, затем спросила:

– А твои брат и сестры не могли бы тебе помочь? Если они поговорят с ней, объяснят, что из совместной жизни все равно ничего не получится…

Эрвин кивнул.

– Я сам подумал о том же. Мы очень близки, я скучаю по ним. Они даже мерещатся мне, пару дней назад мне показалось, что из проезжающего мимо поезда выглядывает моя младшая сестра.

– Поедешь домой, или сперва позвонишь?

– Наверно, сперва позвоню. Если честно, мне не хочется расставаться с Лукрецией.

– Отсюда не дозвониться, лучше поехать в Сочи.

– Да, я как раз решил, что завтра займусь этим. Я убежден, что они меня поймут. Тамара никогда им особо не нравилась, а если они еще услышат, с кем меня свела судьба…

Жанна растрогалась.

– Да, Эрвин, это настоящее чудо.

Потом она быстро завершила разговор.

– Пошли спать, у меня завтра рабочий день.

София поправила стетоскоп и максимально сосредоточилась. – Дышите! – велела она, и застыла. Все оставалось по-прежнему – она ничего не слышала. Вот тут, в верхушке левого легкого она должна была уловить хрипы, и в правом тоже, но не уловила. В чудеса София не верила, болезнь Ульяса достаточно серьезная, симптомы не могли исчезнуть за один день, значит, единственный вывод – она стала слышать еще хуже. Если только…

Она сняла стетоскоп из ушей и строго посмотрела на Ульяса.

– Ульяс! Это не ваши легкие.

– Как так, не мои? А чьи же?

Веснушчатый юноша притворился удивленным, но это у него вышло неубедительно, в голосе чувствовалась фальшь.

– Признайтесь, что это за трюк?

Край одеяла задвигался, и из-под железной кровати вылез другой молодой человек, похожий на первого, как две капли воды.

– Доктор Буридан, пожалуйста, не сердитесь, мы с братом поспорили, догадаетесь ли вы, что это не я.

Близнецы стояли теперь рядышком, и если бы Софии требовалось определить, кто из них кто, она с этим не справилась бы, даже улыбка у парней была одинаковая – шаловливая и виноватая одновременно – хотя нет, «настоящий» Ульяс казался более искренним, мыслей его брата София прочесть не смогла бы.

– А вы не знаете, что вход в палату посторонним запрещен? Вы тоже хотите заразиться туберкулезом? Идите немедленно в красный уголок и подождите там, пока брат не освободится.

София говорила все это строжайшим тоном, но по-настоящему сердиться на ребят не могла – такие молодые, жизнерадостные. А еще она была довольна собой, что с честью вышла из испытания: остальные больные глядели на нее с нескрываемым восхищением.

Когда брат удалился, она прослушала легкие Ульяса, убедилась, что небольшое улучшение все-таки есть, и вышла из палаты. Еще четверть века назад Ульяса ничего не спасло бы, а сейчас, когда появились новые лекарства, ситуация изменилась – рано или поздно он выздоровеет, куда денется. Вообще прогресс чувствовался во всем: даже ходить по зданию мызы было приятно, так хорошо оно отапливалось – разве можно сегодняшние условия сравнить с теми, в которых ей приходилось работать в буржуазной Эстонии? Тогда лечиться в санатории могли только самые богатые, сейчас двери были открыты для всех.

Да, было, чему радоваться, но хватало и того, что огорчало: София мечтала поехать еще раз в Европу, не только в Германию, но и во Францию, Италию – увы, надежд на это питать не стоило, Европа после войны была разъединена по мировоззренческому принципу. Она, София, оказалась в Советском Союзе, и выбраться за границы этой страны было неимоверно сложно.

Дверь в кабинет старшей сестры беззвучно открылась и оттуда вышла Маали. Бесшумно, как будто пол устлан ватой, она поспешила к Софии, и та догадалась, что что-то случилось.

– Приехала ваша сестра!

Словно далекое эхо дошли слова Маали до нее, хотя та и кричала ей прямо в ухо.

– Которая?

– Младшая. На такси.

София поблагодарила и побежала, как была, в халате, в сторону выхода – если Лидия, вернувшись с поисков Эрвина, сразу приехала к ней, да еще на такси, значит – есть новости.

Они чуть не столкнулись в дверях, и София с первого взгляда поняла, что Лидия в прекрасном настроении.

– София, представь себе, я видела Эрвина! Он жив!

Выпалив это, Лидия, против всякой логики, упала в объятия Софии и зарыдала.

София почувствовала огромное облегчение, все напряжение, возникшее после исчезновения брата, моментально испарилось. Она успокаивающе похлопала Лидию по спине и повела за собой.

– Пошли в мой кабинет.

В кабинете было уютно, из большой голландской печи тянуло теплом и Лидия, вытерев слезы, скинула пальто на стул.

– Я прямо с поезда, подумала, первой расскажу тебе.

Они уселись, София надела слуховой аппарат, и Лидия стала лихорадочно рассказывать:

– Ну, ты знаешь, как мы обшаривали Дон, в поисках тела. После этого я хотела вернуться домой, но Тамара стала меня уговаривать, чтобы я продолжила поиски. И я поехала в Тбилиси, еще к одному солагернику Эрвина, но тот про него ничего не знал. Так что, той же ночью я снова села на поезд, подумала – хватит, пора домой. И представь себе, утром сходила в туалет, помылась, вернулась в купе, бросила взгляд в окно, и вижу – Эрвин. Поезд как раз проезжал через какой-то поселок и сбавил скорость, так что я его хорошо разглядела. Он был без костылей, только с палкой, хорошо загоревший, бодрый, не помню, когда я его в последний раз таким видела, и… Знаешь, София, он был не один, а с какой-то женщиной, которая держала его под руку и как будто помогала ему. У меня не было столько времени, чтобы и ее изучить, но по-моему красавица…

– Но ты уверена, что это был Эрвин? – прервала ее София.

– Абсолютно. Я же сказала, поезд двигался медленно. Разумеется, я сразу схватила вещи и помчалась в тамбур, чтобы сойти и поговорить с ним, но это был скорый поезд, на той станции он не остановился, на следующей тоже, первая остановка была только через час, и знаешь, София, за это время я передумала и решила, что не буду его тревожить. Сама знаешь, какой Эрвин нервный, еще подумал бы, что я приехала, чтобы силой вернуть его домой.

Лидия продолжала говорить, объяснять мотивы своего поведения, но София слушала ее уже невнимательно: Эрвин был жив, и это главное. Она почувствовала, как ее переполняет радость, огромная радость: все уладится, Эрвин выздоровеет, найдет свое счастье, и они снова встретятся, как уже встретились после войны, они все – братья и сестры.

Потом Лидия заспешила – такси ожидало ее. Надев пальто, она смутилась, и София сразу догадалась, в чем дело.

– У тебя есть, чем заплатить за такси?

– Нет, все, что у меня было, я потратила в пути.

София быстро сходила домой и принесла кошелек, нарочно не ответив на вопрос Эдички, зачем она вернулась и роется в сумке – до мужа не всегда доходило, что бывают ситуации, когда следует без колебаний отдать не то что пять рублей, а все имущество.

Лидия ждала рядом с такси, София незаметно, таясь от водителя, сунула ей в ладонь несколько купюр, и обняла на прощание.

– Неправда ли, все закончится хорошо? – спросила Лидия с неуверенностью в голосе, ее порыв счастья уже успел угаснуть.

– Конечно, – ответила София убежденно.

Лидия грустно улыбнулась, влезла в кабину и закрыла за собой дверцу. София подождала, пока машина не исчезла за поворотом, и вернулась в здание, продолжить утренний обход.

По дороге начался дождь, словно слезы, скользили капли вниз по стеклу кабины, и Лидия неожиданно почувствовала неизбывную печаль. Она и сама не понимала ее причину, все, ведь, было в порядке, она нашла Эрвина, и все же, что-то грызло ее изнутри, и сердце стучало глухо, как старые настенные часы.

Не доезжая до города дождь прекратился, и даже выглянуло солнце, но настроение не улучшилось – в тот день, когда после войны они с Густавом вернулись домой, крыши Вышгорода тоже блестели в лучах солнца, но что толку? Разве жизнь от того, что погода их так радостно приветствовала, стала лучше? Ничего подобного, все продолжалось по-старому… Густав так и не выдержал, от первого инфаркта он оправился, но скоро последовал второй, и этот он уже не пережил. Вообще то был страшный год, у отца обнаружили рак легких, заядлый курильщик, он угас быстро, умер еще до Густава. С той поры Лидия существовала как во сне, ходила на работу, воспитывала – якобы воспитывала – Пауля, заботилась о братьях и сестрах, ничего не чувствуя внутри, ни на что не надеясь. Как пели Аида и Радамес: «Все кончено на земле для нас». Для нее тоже все кончилось, и хотя она, время от времени, хваталась за какую-нибудь соломинку, как давеча, поехав на поиски Эрвина, после того, как соломинка выскальзывала из рук, ею овладевало еще большее отчаяние.

Она и не заметила, как они подъехали и остановились, только тогда, когда водитель оглянулся и насмешливо обронил: «Мадам, Таллин!», – она очнулась и стала поспешно рыться в сумке в поисках кошелька.

Эрвин проснулся испуганный, он увидел во сне, что кто-то отрывает его оставшуюся ногу. Правда, нога оказалась на месте, но неприятное чувство не спешило его покидать, сердце гулко билось, и прошло немало времени, пока он успокоился. В коридоре суетились, Арутюновы собирались на работу; Эрвин подождал, и только когда все стихло, встал.

Лукреция хлопотала в кухне, Эрвин не обнаружил в ее поведении никаких изменений и подумал – а вдруг то, что случилось в доме Контры, я увидел во сне? Но потом Лукреция заметила его, подошла, крепко прижалась, и все сомнения рассеялись.

– Сядь, сейчас я сварю кофе, – сказала Лукреция, затем посмотрела на него внимательно и спросила: – Ты плохо спал?

– Спал-то хорошо, а вот проснулся плохо, – признался Эрвин, усевшись. – Даже не стал доставать блокнот, все равно от работы не было бы проку.

– Ты пишешь книгу?

Эрвин еще не говорил Лукреции про свой «Город солнца», он боялся, что она его не поймет, но теперь страх прошел.

– Пока что делаю заметки. Я жил в двух разных формациях, и обе мне не понравились. Стараюсь придумать что-то третье, пойти по совершенно новому пути.

– И как? Продвигается?

– По правде сказать, с трудом. Постоянно натыкаюсь на какие-то противоречия. Одно дело – грезы, а совсем другое – реальная жизнь.

– Например?

Эрвин подумал немного.

– Например никак не могу решить проблему собственности. Частную собственность я ненавижу, она превращает людей в монстров, а государственная, сама видишь, себя не оправдывает.

– Да, все разваливается, – согласилась Лукреция. – Люди заботятся об имуществе только тогда, когда оно принадлежит им лично.

– Но это не означает, что все должно стать предметом купли-продажи, – возразил Эрвин. – Человек, который оценивает себя и других на основе богатства, болен. Но при капитализме именно так и происходит. Ты представить себе не можешь, какой это подлый строй.

– Верю. Но почему тогда провалился социализм?

– Ты думаешь, это так?

– Да, мне кажется. Не знаю, как у вас в Эстонии, но в Грузии все по-старому, каждый смотрит, как бы разбогатеть, только средства другие. Внешне народ приспособился к социализму, а внутри все осталось, как было. И это естественно. Люди такие и есть – жадные, ненасытные, противные.

Лукреция за это время накрыла на стол и теперь села напротив Эрвина. Эрвин посмотрел на нее и подумал – какая красивая женщина. И вдруг ему расхотелось думать о государстве, о собственности, о других сложных вещах, он умолк, и Лукреция, как будто угадав его мысли, не задала больше ни одного вопроса.

Они позавтракали, выпили кофе, а затем Эрвин сказал:

– Я сегодня на пляж не приду, мне надо ехать в Сочи. Хочу позвонить в Таллин.

– Я поеду с тобой, я знаю, где почта.

Эрвин хотел было возразить, сказать, что у Лукреции осталось всего несколько отпускных дней, но не смог – хорошо было думать, что она все время рядом.

На утро были назначены два совещания. Первыми прибыли страховщики, с ними работать Сассу нравилось: всегда в хорошем настроении, всегда всем довольны, понятно, почему – что бы с экономикой ни случилось, эти уж не потонут, законы были написаны так, чтобы учитывать их интересы, да и в самой профессии не было ничего такого, что могло вызвать раздражение современного, любящего удобства человека, ни генераторов, ни экскаваторов, не говоря о мусоровозе или даже метле, только контора, компьютер и принтер, точно, как у него самого, из-за такого сходства они, вероятно, и находили так легко общий язык. Вот и на этот раз все прошло на редкость удачно, клиенты согласились на все его предложения, даже на командировку в Египет – Сасс придумал сюжет для видеоклипа, в котором мужичок из Южной Эстонии, отец-молодец, с тремя детьми и квадратным рылом, катаясь на верблюде падает и ломает ногу – в последнем кадре он, в инвалидной коляске, мчится по летному полю вдогонку самолету, нога в гипсе, но на лице широчайшая улыбка, и машет бумажкой: дескать, нечего волноваться, вот договор о страховке – сперва Сасс прибавил сцену, в которой мужичку, в самолете, стюардесса, соблазнительно улыбаясь, (все его ремесло опиралось на улыбки) протягивает стакан с минеральной водой, но потом передумал – пускай что-нибудь останется в запасе, для местной аэрокомпании. Сам он в Египет лететь не собирался, на что ему эти грезы массового человека, ему было не без разницы, чем кормят и что вокруг, грязь или чистота, раз уж отдыхать, то в Ницце, но «негров» бесплатным туром осчастливить удалось, после ухода страховщиков в конторе долго царило приподнятое настроение.

Следующими, естественно, с опозданием, ввалились в дверь кабельщики – не те, которые кабели производят, а те, которые по с их помощью картинки показывают. Эту кампанию Сасс терпел с трудом, и не потому, что они никогда не приходили вовремя (со слабостями клиентов приходилось мириться), а потому, что вечером роли менялись, теперь уже он становился их клиентом, и весьма недовольным. Каналов сотни, смотреть нечего, и если даже в конце недели найдешь интересную передачу, например, КВН, то наверняка пропадет изображение, а звонить в обслуживание бессмысленно, если ты не любитель общаться с автоответчиком. В смысле сотрудничества кабельщики тоже оставляли желать лучшего: с одной стороны, жуткие скряги, а с другой – без воображения, их главное требование Сасс помнил наизусть – в рекламе обязательно должно присутствовать слово «бесплатно». Все – и Сасс, и они сами, знали, что это – вранье, уж за что-то клиент всегда заплатит, и даже больше, чем без рекламы, ибо, в конечном итоге, он оплачивает все; но спорить не стоило.

Когда кабельщики ушли, или, учитывая особенности их профессии, умотали, «негры» одели куртки и заковыляли в соседнее кафе обедать, а Сасс задержался в конторе: до встречи с клиентом, который пригласил его в ресторан, оставалось еще немного времени. Он включил компьютер, но до интернета не добрался, потому что зазвонил мобильник – приехала Гея, сестра отправлялась в Хельсинки и должна была взять с собой лекарства для отчима – отчима его, Сасса, но не ее. Такая сложная семья.

– Ты где?

– В центре Виру.

– А точнее?

– В книжном магазине.

Ну, конечно, об этом следовало сразу догадаться: типичный синий чулок.

– Подожди там, сейчас приеду.

Он поспешно сунул пакет с лекарствами в карман пиджака, схватил пальто, дал секретарше парочку срочных указаний, и выбежал.

Когда они вошли в комнату, Сасс сразу притянул Биргит к себе и хотел стащить с нее свитер, но встретил сопротивление.

– Выпьем сперва кофе. Сегодня я не спешу.

Ведь кофе можно и потом попить, подумал Сасс, но спорить не стал, только отругал себя за то, что так и не научился угадывать потаенные желания женского пола.

– Очень холодно на улице, хорошо бы чего-нибудь горячего, – добавила Биргит извинительно, но Сасс распознал фальшь в ее голосе: наверняка дело было не в этом.

Так и оказалось, потому что когда он отправился в кухню набрать воды в чайник, Биргит пришла и встала в дверях.

– Я решила развестись.

Что Биргит недовольна своим браком, Сасс конечно, знал, иначе. с чего бы ей с ним вообще встречаться, правда, в детали они не углублялись, старались избегать этой темы – но о разводе пока речи не было, наоборот, Биргит часто говорила, что семью надо сохранить, что бы ни случилось. Не зная, в чем, собственно дело, Сасс выдумал для себя теорию, что Хиллар, как нередко художники, наверно, любит «погулять», и Биргит не то что в отместку, а, чувствуя себя как бы брошенной, завела с ним интрижку. Однако что же произошло теперь?

Так он и спросил.

– Ничего не произошло, все как всегда. С утра до вечера сидит за компьютером, хорошо, если покушать приходит. Все должна делать я: в магазин хожу я, ребенка в сад отвожу я, привожу тоже я, про домашние хлопоты и говорить нечего, в кухню ни ногой – это, видите ли, не мужское дело.

– А почему ты сейчас вдруг решилась?

Биргит как будто хотела что-то сказать, но слова застряли в горле и она расплакалась. Часто стала реветь, подумал Сасс, значит, дело действительно дрянь. Ему стало жалко девушку, он подошел к ней, обнял, стал утешать. Скоро Биргит и впрямь успокоилась и попросила сигарету. Вода еще не закипела, они пошли в «бальный зал», сели на диван и закурили.

– Я не могу жить без любви, понимаешь, Сасс? Все остальное я бы стерпела, а это просто убивает. Он меня ненавидит! Если б ты знал, каким взглядом он иногда на меня смотрит! Был бы пистолет, застрелил бы – примерно так. Или – ну когда ты наконец уберешься отсюда, и тени твоей не хочу видеть.

– Может, он подозревает нас?

Биргит покачала головой.

– Нет, – сказала она убежденно, – в какой-то момент я тоже так думала, но теперь поняла, что дело не в этом. Он болен, Сасс, серьезно болен.

– Чем?

Биргит умолкла, наверно, трудно было выговорить.

– Не знаю, я не психиатр. Как ты думаешь, Сасс, что он делает с утра до вечера за компьютером?

– Наверно, работает.

– Нет, – Биргит снова покачала головой, еще пару секунд боролась с собой, и наконец выплеснула – Смотрит порно.

Сасс ожидал чего-то значительно более серьезного. Порно смотрели многие, один его приятель, начальник канцелярии в министерстве, рассказывал, что даже проверяет компьютеры подчиненных: «Иначе стало невозможно работать». Сасс слушал такие разговоры с легким чувством превосходства – его порно не интересовало, наоборот, изредка попадая в компанию, которая включала фильм такого рода, он ощущал только отвращение и быстро удирал. В школьном возрасте, да, бывало, новый муж мамы, в то время еще ухажер, подарил им видеомагнитофон, Сасс раздобыл у приятелей несколько эротических фильмов и смотрел тайком, когда мамы не было дома, – однако взрослому мужчине это, по его мнению, не пристало. Но, с другой стороны, разве это страшное преступление, из-за которого стоит развестись? Может…

– У него, что, наклонности? – спросил он.

– Какие наклонности?

Биргит сначала даже не поняла, что он имеет в виду.

– Ну, есть ведь и такие уроды, которым нравятся маленькие мальчики.

– С ума сошел! Нет, он смотрит самую обыкновенную порнуху.

– Откуда ты знаешь?

На этот вопрос ответа не последовало. «Шпионит за ним», – подумал Сасс, но развивать тему не стал.

– Ну, тогда еще куда ни шло, – сказал он рассудительно, – подумаешь, стимулирует себя немного. Разве лучше, чтобы он ходил в бордель?

– Да, по-моему, лучше.

Сасс смолчал – он не мог разобраться в логике Биргит.

– Сасс, как ты не понимаешь, это же унизительно! Я там рядом, в нескольких метрах, только позови, потащи в постель, а он вместо этого… Да если бы он всегда был таким! Так ведь нет. Если бы ты знал, какие красивые слова он мне говорил перед женитьбой.

– Влюбленные часто мелят всякую чепуху, – пытался Сасс обратить все в шутку.

– Нет, Сасс, с этим не так просто, – возразила Биргит. – Тут есть что-то другое, принципиальное. Знаешь, какие у него были громадные планы? Хотел стать великим художником. Про это он быстро забыл. Краски, кисти – все после независимости стало вдруг дорого, денег не хватало. Я бы поголодала вместе с ним, но он сам бросил. Еще он много говорил про свободу. Какая эта важная вещь и что только свободный человек может быть по-настоящему счастлив. И до чего он теперь со своей свободой докатился? Порно – это ведь тоже свобода. Свобода делать всякие мерзости. Разве мы такой свободы добивались? Ах, Сасс, скажи?

К абстрактным рассуждениям Сасс тяги не чувствовал и поэтому был благодарен чайнику, который засвистел именно в этот момент. Поспешив в кухню, он выключил горелку и стал искать пачку кофе, которую сунул черт знает куда, одному ему кофе варить было лень; Биргит последовала за ним.

– Теперь ты понимаешь, в каком сумасшедшем доме я живу?

– Да, но почему ты думаешь, что с разводом что-то улучшится? Представляешь себе, сколько после этого сразу возникнет ерунды – куда ты, например, жить пойдешь?

– Я подумала, что, если ты не против, поселюсь временно у тебя. Пока мы не продадим квартиру.

Только теперь Сасс понял, что Биргит задумала, и это ему совсем не понравилось.

– Ты же не одна, у тебя дочь. Как мы здесь поместимся? И захочет ли она вообще жить вместе с чужим дядей?

– Малышку я отвезу в Тарту, к маме-папе.

О ужас, подумал Сасс, как у женщин все просто! Жила, жила, вроде ничего, а комар укусил, и она готова перевернуть весь мир.

– А что на это скажет наша родня?

– Мы можем сказать, что между нами ничего нет, что ты просто помог мне в трудной ситуации, предоставив кров.

Сасс немного подумал.

– Нет, это мне не нравится, – сказал он наконец решительно. – Все равно просочится.

Биргит умолкла, и Сасс продолжил поиски кофе, кстати, довольно вялые, мысли его были далеко. Когда Биргит снова заговорила, Сасс услышал в ее голосе совсем иные, холодные нотки.

– Этого я от тебя не ожидала, Сасс. Мне всегда казалось, что ты такой, ну, опора мироздания, что ли. Что на тебя можно положиться. А теперь – к тебе приходит человек с бедой, а ты его выкидываешь?

– Ты же не в беде! – разозлился Сасс. – У тебя есть муж и квартира. Да, ты им недовольна – но, может, и он тобой недоволен? Может, вечером ты поворачиваешься к нему спиной, когда он хочет тебя обнять?

Он еще хотел добавить, что, по его мнению, некрасиво предъявлять претензии мужу, если сама имеешь любовника, но в последний момент передумал – и так сказал немало. Но выяснилось, что для Биргит и этого было достаточно: она резко повернулась и рванула в сторону прихожей. Дверь хлопнула, правда, не сразу – надо же было надеть сапоги.

И кому это было нужно, подумал Сасс с отчаянием. Один-единственный человек, с которым он чувствовал себя непринужденно, по-домашнему, и с ней тоже покончено. Конечно, он знал, что роман с Биргит – бесперспективен, но, несмотря на это, дорожил им, потому что только эти редкие встречи и спасали его от полного одиночества. Да, это была украденная любовь, и Сасс вовсе не был уверен, что то, что они делают, правильно, но разорвать связь он был не в силах, она помогала ему справляться со всем остальным. Наверно, нечто похожее чувствовала и Биргит, ей тоже нужен был Сасс, чтобы ненадолго забыть свои проблемы. Как это она сказала о Хилларе: «Он смотрит на меня таким взглядом, словно хочет убить?» Да, пожалуй, довольно противно жить с человеком, который тебя не любит и, возможно, даже ненавидит – но что тогда делать? Если бы Биргит не была замужем… Сасс часто думал, что, в таком случае, он с удовольствием на ней бы женился, даже опасность осуждения со стороны родни не остановила бы его – но у Биргит был муж, была дочь, и с этим надлежало считаться. Кто еще, если не сам Сасс, знал, что такое расти без отца. Все детство его преследовало странное ощущение, словно ему чего-то не достает, то ли одного глаза, то ли уха, то ли половины сердца. Иногда они, конечно, встречались, он и папа Тимо – или на дне рождения бабушки, или его самого – потом, когда Сасс стал заниматься шахматами, и у отца на работе, но когда урок заканчивался, он шел домой к себе, а отец – к себе. Да и во время урока было не совсем понятно, кто отец ему: отец или тренер, особенно потому, что он старался не выделять его среди учеников – понятно, но больно. Повзрослев, Сасс решил, что он такую ошибку повторять не будет, если уж женится, то на всю жизнь. Он даже придумал для себя такую девушку, которой он немедля сделал бы предложение: кроткую, скромную, такую, которая любит ухаживать за домом и детьми; ну а насчет того, как прокормить семью, так с этим он и сам справится. Но откуда такую взять? Его круг знакомств ограничивался девушками, которые были ужасно независимыми, хотели сделать карьеру и никогда не согласились бы пожертвовать своими капризами во имя семьи. Однажды, правда, он чуть было не женился, на Пийе, Сасс был словно помешан на этой девушке – но когда он, желая сделать ей приятный сюрприз, неожиданно вернулся из командировки в Хельсинки и оказался дома рано утром, то обнаружил ее в постели с одним своим приятелем…

«Да, но разве я лучше?», – подумал он тотчас. Разве я не веду себя по отношению к Хиллару так же, как тот приятель по отношению ко мне? Жизнь такая сложная штука – когда кто-то вредит тебе, это осознаешь сразу, а заметить собственное свинство значительно труднее, всегда ведь можно найти оправдание… Он вспомнил про знакомого миллионера, который обвел вокруг пальца коллег-приятелей, захватив огромный бизнес, все знали эту историю, но тем не менее не порвали отношения с миллионером, так как он стал донельзя могущественным.

Он посмотрел на часы – до того, как лечь спать, оставалось еще немало времени. Обычно он так рано домой не приходил, если не было тренировки, просто засиживался в конторе. Сейчас возвращаться на работу бессмысленно, чем же тогда заняться, по телевизору все равно смотреть нечего. Мама в Хельсинки у своего мужа, отец… Да, можно поехать к папе Тимо, поиграть с ним в шахматы, но там сегодня будет Гея, снова начнет подшучивать, что он, Сасс – масло капитализма – замечание сестры задело его за живое.

Но, в конце концов, бояться Геи – еще чего не хватало, подумал Сасс и вытащил из кармана телефон.

Бабочки порхают над цветами, хлопают крыльями, кузнечики пиликают в траве, сладко пахнет клевер. Какие-то люди, с косами на плечах, шествуют в сторону луга. Тот, справа, разве не отец? Возможно, и отец, толком Пятс его не разглядел, солнце слепило. Куры кудахчут, мычит корова, лает пес, потом звуки растворились в шуме мотора – откуда, удивился Пятс, авто ведь еще редкость? Догадавшись, в чем дело, он чуть не заплакал от грусти – сон, и тот не дают досмотреть до конца.

Шум резко прервался, но зато запел Шаляпин. Теперь надо быстро заткнуть уши, а то чего доброго, сойдешь с ума: Шаляпин фальшивил жутко, на самом деле, это вообще нельзя было назвать пением, вой какой-то. Долго он, к счастью, не выдержал, но и не умолк, а стал вопить:

– Где мой фрак? Принесите мне фрак, через полчаса пора на сцену!

Пятс натянул одеяло на голову и попробовал вернуться на луг, к бабочкам, но ор Шаляпина мешал. Тогда он присел в постели, поднял правую руку и сказал громко и требовательно:

Silentium!

Приказывать он не разучился, голос, правда, сел, но воли в нем было еще предостаточно и Шаляпин замолчал.

– Я подарю тебе фрак! – провозгласил Пятс великодушно и упал обратно на кровать – все силы ушли на это маленькое выступление.

– Когда? – Голос Шаляпина задрожал от счастья.

– Как только мои полномочия восстановят.

– Но концерт ведь начинается через полчаса!

И Шаляпин безутешно заплакал.

Сумасшедший дом, подумал Пятс, самый натуральный сумасшедший дом. Он закрыл глаза и стал мысленно писать речь к годовщине республики – испытанный прием, обычно не проходило и пяти минут, как он засыпал.

Он проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо.

– Президент! А, Президент! Вставай, за тобой пришли.

Неужто Сталин велел позвать, подумал Пятс взволнованно. Наконец вспомнил про меня, может, выпустит, даст уехать в Швейцарию, вместе с семьей…

Так он и спросил.

– Куда меня поведут, к Сталину, что ли?

– Да ты что, дорогуша, Сталин помер…

Верно, совсем забыл. Значит, просто в другой город, в другую больницу. Ну зачем они меня так мучают, почему не могут оставить в покое… Какая разница, где подыхать, да хоть… Как же назывался этот город, где ему сейчас надевали рубашку и штаны? Спрашивать у санитарки он не хотел, еще действительно подумает, что впал в маразм. Пятс напряг память, и вспомнил – ну конечно, Казань! А куда везут?

Но санитарка побожилась, что понятия не имеет.

– Врет, – подумал Пятс злобно, – Наверняка на службе у НКВД.

Одевшись, он сделал круг по палате и попрощался со всеми.

– А фрак? – прошептал Шаляпин. – Ты же обещал подарить мне фрак…

– Как только полномочия восстановят, отправлю посылкой.

И пошлепал к двери.

Из окна фургона, сквозь решетки, видны поселки, деревни, хутора, такие знакомые, такие домашние, аж слеза сползла по щеке. Все, как раньше, те же двускатные крыши, та же сирень перед домами, только голая в это время года, тот же дым, поднимающийся из трубы в низкое небо. Машин, правда, стало больше, тут трактор разгребает снег с дороги, там ставят бидоны с молоком в кузов грузовика, но это везде так, техника наступает.

Только одно иначе, и от этого снова такая тоска, что хоть повесься – флаги у волостных управ. Ни одного сине-черно-белого, только красные – одни полностью, другие с какой-то голубой полосой, словно волна – незнакомые. И вновь возвращается ужас – да ведь это ты сам подписал документ – конечно, ты не знал, что флаг изменится, но разве это оправдание? Мог и догадаться…

Фургон трясется даже больше, чем поезд, но это ничто, по сравнению с муками, терзающими душу.

Вроде приехали, наконец, машина останавливается, дверь открывается, молодой человек в белом халате бодро говорит на знакомом языке:

– Ну, дедушка, давай вылезай!

Дедушка? А он что, внук? Нет, не похож – ни на Хенна, ни на Матти. Самозванец, не надо обращать на него внимания.

Здание тоже знакомое, явно еще со времен баронов, только на окнах решетки, но к этому ты уже привык.

Протопаешь рядом с самозванцем внутрь, дальше по коридору – коридоры, везде коридоры, сколько ты их видел за свою жизнь! – наконец он показывает на стул у одной двери, говорит: «Сядь сюда, дедушка!», – и уходит. Молодой, наверно спешит на рандеву.

Время проходит, никто тобой не интересуется, мужчины и женщины в белых халатах ходят сюда-туда… или туда-сюда?… приветствуют друг друга, шутят – все на твоем родном языке, такое домашнее чувство, словно и не было стольких лет, вот сейчас придет Террас, скажет: «Господин президент, тут надо подписать один указ».

Неужели никто не узнает тебя? Неужели настолько изменился, постарел? Остановить бы кого-нибудь, окликнуть: «Не видишь что ли, прибыл твой президент, сколько он должен ждать?» – но на ум сразу приходят флаги, и желание пропадает, наоборот, думаешь, хорошо бы не узнали вообще. Да, но паспорт, паспорт ведь выдаст с головой… Вот бы добраться до него, порвать, сунуть в рот и разжевать… Но чем, если зубов уже нет!

– Где этот новенький? Пусть войдет.

Ноги онемели, с трудом встаешь, заходишь в кабинет.

– Осторожно, порог! Так, хорошо. Садитесь сюда, на этот стул. Не жарко? Снимите пальто, я повешу. А теперь давайте знакомиться. Как ваша фамилия?

– Пятс.

– Имя?

А что, если совру, вдруг не заметят?

– Йоханнес Август.

– Так. Йоханнес Август…

Поверил, записывает!

– Год рождения?

Ох, вспомнить бы! Вот картинок перед глазами – миллион, знакомые, дорогие лица, милые места, а с именами и цифрами непорядок…

– Ничего, сейчас посмотрим… Послушайте, почему вы сказали, что вас зовут Йоханнес Август, если тут написано Константин?

Насторожился. Сейчас догадается, увы.

– Поднимите голову… Посмотрите мне в глаза… Вы политикой не занимались?

Не хочется ничего объяснять, молчишь.

– Оставайтесь здесь, я сейчас вернусь.

Нервно встает, выходит, зовет кого-то:

– Хельми! Хельми, посторожите этого человека, пока я схожу к главврачу. Проследите, чтобы он никуда не ушел, это…

Хельми? Хельми ведь умерла от туберкулеза, когда ты был в бегах, в Финляндии, чтобы избежать расстрела, революционер как бы, боролся с царской властью, Сталин еще тебе за это персональную пенсию назначил…

Входит. Нет, не Хельми. Садится, внимательно смотрит на тебя.

– Послушай, – говорит полушепотом, – это правда, что доктор сказал? Что ты – президент Пятс?

Женщина, что с нее возьмешь, не может скрыть любопытство. Да и чего тут скрывать, все равно выяснят.

– Ну да, я.

– О господи, что они с тобой сделали! Прошел бы мимо по улице, не узнала бы. Был же здоровенный мужчина, а сейчас? Что от тебя осталось? Морили голодом там, в России, да? Пытали небось? Ничего, мы тебя подкормим, поправишься…

Не ругает, не называет предателем родины?

Надо бы ответить что-то веское, президентское, но не успеваешь, распахивается дверь, врывается толпа: мужчины, женщины, все в белых халатах. Понятно, консилиум. Встают перед тобой в полукруг и таращатся.

– Пожалуй, он.

– Постарел, конечно, но черты лица те же.

– И что теперь делать будем?

– А что тут делать – пускай отправляется в палату, ляжет, отдохнет.

– Да, но вы представляете себе, что теперь начнется? Народ, когда прознает, сбежится.

– А как он прознает?

– Прознает, прознает! Молва, она молва и есть.

– Ну, это уже не наше дело.

– Как не наше дело? Все, что происходит в этих стенах, наше дело.

– Ладно, болтайте меньше, он еще не дошел до той стадии, когда перестают понимать. Отведите в палату, а я позвоню в Таллин и спрошу, что делать.

Быстро закончился этот консилиум. Разумные люди, догадались, что ты устал.