После того, как отец удрал из дому, Тимо охватило чувство неограниченной свободы – мама уходила утром на работу, и до четверти второго, когда начинались уроки, квартира была полностью в его распоряжении. Отец, правда, и раньше не особенно мешал, большую часть времени он проводил в спальне, читал или тихо слушал радио, а в гостиной, где спал, играл и делал уроки Тимо, показывался редко: только, когда хотел кому-нибудь позвонить, что Тимо рассматривал как стихийное бедствие, закрываясь на это время в туалете. Однако в прихожей или на кухне они иногда встречались, и в таких случаях отец непременно приставал с какой-нибудь глупостью: убеждал Тимо не есть и не пить «вредные» продукты, ворчал, что у него от стука мяча болит голова, надоедал вопросами про школу – но даже, если бы он молчал, и это не помогло бы, потому что Тимо раздражал один только уродливый вид отца: «Что ты прыгаешь тут, как лягушка, одноногое чудовище» – кричал он, бежал в свою комнату и со стуком захлопывал дверь.

Бывало, что отец пытался взбунтоваться. Как назло, это обычно случалось в самый неподходящий момент, например, когда Коплиское «Динамо» рьяно атаковало ворота московских одноклубников, и было непонятно, сможет ли даже лучший вратарь мира Лев Яшин спасти положение. Но как раз в ту секунду, когда Гуткин собирался ударить по мячу, из-за перегородки доносилась какая-нибудь дурацкая оперная ария – отец делал приемник громче. Гуткин, разумеется, промахивался, публика свистела, игра становилась еще напряженней, форварды орали во все горло: «Пасуй!» или «Ну бей же, бей!». Отец отвечал тем же, гремели трубы, грохотали барабаны и литавры, и Тито Гобби вопил: «Si, vendetta, tremenda vendetta…» – «Ура!» – проносилось по трибунам, когда Гуткину, несмотря на все преграды, удавалось обойти одного за другим трех защитников и послать мяч в сетку. Все это было настоящим сражением гигантов, в котором обычно побеждал Тимо: отец выключал радио, натягивал на культю протез и ковылял в сквер «погулять». Но и у Тимо нервы бывали настолько напряжены, что из игры уже толком ничего не получалось, поэтому приходилось надевать школьную форму, хватать портфель и идти бродить по городу, чтобы скоротать время до уроков. Болезни отца он не понимал и понимать не желал. Кажется, когда-то отец был как все отцы, но именно «кажется», потому что от той поры у Тимо не осталось никаких воспоминаний, возможно, кроме одного – будто он ходит с отцом по тротуару и с трудом за ним поспевает, потому что у отца длинные ноги и широкий шаг; но и тут не было полной уверенности, что все происходило именно так, а не иначе, и были ли это вообще он и отец. Еще казалось, что он помнит ночь, когда отца увезли в больницу. Тогда проснувшись от громких голосов, он вылез из кровати и увидел… Да, но что, собственно, увидел? Как отец лежит в луже крови? Возможно, Тимо действительно помнил это, как и санитаров, приехавших за отцом, а, возможно, такие картины возникли в его воображении позже, после рассказов мамы – потому что мама хоть и избегала при сыне разговоров на эту тему, но иногда он все же оказывался рядом, когда она по телефону кому-то говорила: «Ну, разве нормальный человек будет резать себе вены?» или «Он потерял много крови, вот откуда гангрена», и поскольку Тимо обладал живым воображением, все услышанное возникало перед его глазами. Точно он помнил отца с того момента, как они с мамой пошли навестить его в дурдоме – он назывался Сеевальд, находился на окраине, рядом с ипподромом, на опушке леса, и был окружен забором: очень разумное решение для того, чтобы предотвратить бегство психов. Сами психи жили в низких деревянных домиках – или по бедности заведения, или чтобы создать у них иллюзию, будто они не в больнице. Вот из одного такого домика и выпрыгнул на костылях худой человек, обросший бородой, и как только он бросил на Тимо с мамой первый, подозрительный взгляд, Тимо моментально понял, что это враг, опасный враг. Так и вышло. Когда отец вернулся домой, жизнь стала сплошным адом, отец придирался к каждой мелочи, требовал, чтобы Тимо чистил зубы и учил уроки, запретил ему играть в комнате в мяч и сердился даже тогда, когда они с мамой разыгрывали партию в марьяж или в «шестьдесят шесть». Но Тимо не сдавался, он стал сражаться против отцовского террора, и со временем, заручившись поддержкой мамы, ему удавалось загнать отца в спальню. После этого отец сменил тактику, он старался при помощи льстивых слов влезть в душу Тимо – но Тимо, поняв отцовскую фальшь, не подпускал его близко. Со временем отец перестал делать попытки «воспитывать» и стал весьма кротким, и Тимо понял, что одержал первую в жизни важную победу. С этого момента он отца не боялся, и, когда на того иногда «находил припадок», и он начинал за перегородкой громко, с надрывом говорить что-то по-немецки, у Тимо даже хватало сил быть опорой для плачущей мамы, утешая ее:

«Мама, не принимай близко к сердцу, отец же сумасшедший.»

Сам он пытался на отцовские «штучки» не обращать внимания, иначе существовала опасность, что его пошлют к тете Виктории «успокаиваться». Путь был недлинным, поскольку тетя жила в том же доме, но Тимо эти визиты не нравились – играть в мяч у тети запрещалось, и вообще там царила странная атмосфера, все разгуливали по квартире медленно и чинно, а разговаривали если не шепотом, то приглушенно уж точно. Старший сын тети Виктории – Вальдек и дочь Моника были жуткими сухарями, хуже, чем сама тетя, потому что тетя все же делала иногда хоть и ядовитые, но меткие и смешные замечания, те же двое с важными лицами говорили вещи, которые и так все знали, единственным исключением был младший сын Пээтер, с которым Тимо иногда играл в шахматы, но его сейчас не было, он отправился в Тарту, в университет, впрочем, как и Вальдек, только тот был в Москве, в аспирантуре, дома осталась одна Моника, которую Тимо нередко встречал перед домом и всегда старался незаметно проскользнуть мимо.

Другие Буриданы, к счастью, жили дальше – к счастью, потому что Тимо и по ним отнюдь не скучал. Дядю Германа он буквально ненавидел – дядя был садистом, не позволял Тимо смотреть телевизор, а однажды даже ущипнул его. Тетя София таких сильных чувств не вызывала, но тоже успела Тимо изрядно надоесть, потому что к тете, в Силла, мама старалась отправлять его на все каникулы, иногда Тимо удавалось отговориться, но далеко не всегда, и тогда приходилось в течение недели, а летом даже дольше, выносить строгий распорядок дня, вставать и ложиться в определенное время, есть только «полезную» пищу и мыться как утром, так и вечером, ибо тетя, как врач, была помешана на гигиене. К тому же, у тети был муж, Эдуард, по профессии физкультурник, заставлявший Тимо делать утреннюю гимнастику и пытавшийся научить его плавать. За отсутствием моря, в качестве учебного полигона была выбрана местная речонка, мелкая и холодная, и барахтаться в этой ледяной луже… Извольте! Но приходилось. Кто знает, возможно, дядя по природе и не был таким занудой, иногда, отправляясь на своем «Москвиче» в поселковый магазин, он брал с собой и Тимо, и тогда всю дорогу балагурил, пел шутовские песенки и читал стихи собственного сочинения, но жизнь рядом со строгой тетей явно испортила его, он всего боялся, не разрешал Тимо играть с с туберкулезниками в карты и не пускал его одного кататься на лодке. Плавать, как мы выяснили, Тимо не умел, но это еще не значило, что, если лодка опрокинется, он бы утонул – уж как-нибудь выкарабкался бы. Проверка, кстати, состоялась. Однажды, в зимние каникулы, Тимо пошел разгуливать по замерзшей реке и провалился под лед. И что? И ничего. Он же прочел множество книг и в одной из них вычитал и то, как в такой ситуации поступают – осторожно вылез на лед и полз по нему, пока не выбрался из опасной зоны. Даже звать на помощь не пришлось. Намного больше, чем стать утопленником, он боялся, что тетя и дядя, узнав о происшествии, устроят скандал поэтому, добравшись до дома, он сразу снял мокрые брюки и повесил на вьюшку. Обошлось: к тому времени, когда они вернулись с работы, одежда просохла.

Из всех Буриданов Тимо нравилась только тетя Лидия, хоть она и была рассеянной и никак не могла запомнить, в каком классе он учится, систематически это уточняя, она, что важнее, никогда не делала замечаний. Сына тети Лидии, Пауля, Тимо видел редко, тот избегал его, наверно, комплексовал: Однажды Тимо пяти лет от роду поставил ему мат в три хода; сейчас Пауля вообще отправили в интернат.

Мамина немногочисленная родня казалась рядом с Буриданами олицетворением приподнятого настроения. Отчим мамы, у которого Тимо проводил львиную долю летних каникул, сажал его на телегу, когда ездил к железнодорожной станции за почтой (такова была его работа), трясло жутко, но было увлекательно. По вечерам они с дедом играли в карты и тот давал Тимо попробовать из рюмки разбавленного валерьянового эфира, который мама привозила ему из Таллина, аккуратно упаковав по одной все бутылочки, чтобы не разбились, а то вонь была бы жуткой. Бабушка, правда, жаловалась, что ребенка учат пить и играть в карты, но это были только формальные жалобы, и их следовало не принимать всерьез. Но по-настоящему крутым мужиком был брат мамы, старый холостяк, у него в хуторском домике всегда жужжал рой мух, слетевшихся на сладкое крепленое вино, которое дядя обожал, и пил так часто, что клеенка на его столе была вечно в липких пятнах. Дядя был страшно богат, в колхозе он только числился, а работал «на себя», выращивая семена цветов и продавая их на рынке. Ездил он только на такси, даже из деревни в Таллин, двести километров, и каждый раз, навещая маму, давал Тимо рубль «на конфеты».

Сначала Тимо не понимал, как относиться к исчезновению отца – все кругом волновались, как будто даже мама, которая, по мнению Тимо, должна была скорее чувствовать облегчение, но потом он понял, что ситуация требует от мамы, чтобы она переживала, и, по ее примеру, тоже принял озабоченную мину. Вскоре выяснилось, что отец поехал не в Ригу, как написал в записке, а в Москву, к другу, и когда тетя Лидия отправилась туда, чтобы забрать отца домой, она взяла Тимо с собой – вот везение! То, что произошло в Москве, показалось Тимо игрой в разведчики – они действительно встретили отца в метро, на эскалаторе, но тот сделал вид, что не узнает их, и снова сбежал. Тетя Лидия никогда бы не нашла его следов, но Тимо не зря недавно прочитал книжку «Мастер-детектив Калле Бломквист», он вел тетю за собой от одного вокзала к другому, пока не удалось выведать, в какой город махнул отец. Как Тимо не клянчил, в Ростов тетя его уже не взяла – но Москву он все же увидел, и был за это отцу немного даже благодарен. Когда из Дона выловили отцовские костыли и шляпу, и все подумали, что он утонул, Тимо был единственный, кто в это не поверил – было совсем не похоже на отца, погибнуть так нелепо, отец был, по его мнению, ловким типом, хитрым и осторожным, он даже сейчас, больной, обыгрывал его в шахматы, и к тому же умел играть в бридж, Тимо этой игре никак не мог научиться, мама ее не знала, для нее она была слишком «сложной», отец же категорически отказывался объяснить ему правила. Было немыслимо, чтобы такой «умник», гуляя по набережной, упал в воду, и, как потом выяснилось, Тимо оказался прав, и отец в очередной раз надул всех.

С тех пор прошла уже неделя, и Тимо своим положением единственного мужчины в доме был чрезвычайно доволен. Так приятно было проснуться в пустой квартире, поваляться в постели, слушая, как дворник за окном лопатой насыпает уголь из привезенной грузовиком большой кучи в ведро и тащит в котельную, потом взять книгу и почитать немного, а встать только тогда, когда проголодаешься. Даже на кухне было приятнее возиться, когда там не было отца, о костыли которого можно было легко споткнуться. Тимо нравилось готовить завтрак, ничего сложного в этом не было, и, что самое главное: ты не зависел от того, что тебе суют под нос, а мог составить себе меню – всему прочему он предпочитал сладкую творожную массу, которую сам смешивал из творога, яиц, сахара и изюма. После завтрака он возвращался в комнату и играл в мяч. Этому предшествовали особые приготовления – он лез в тапочках на кушетку, выпрямлялся, и, собрав все силы, снимал со стены большую и тяжелую картину, изображавшую сосновый лес, чтобы её позолоченная рама больше не пострадала – от ударов мяча та была уже в трещинах. Кушетку он тоже отодвигал, как и обеденный стол. Еще надо было найти резиновый мячик, на что иногда уходило немало времени, потому, что тот был маленький и вечно куда-нибудь закатывался. Справившись со всем этим, Тимо брал из большого ящика письменного стола клетчатую тетрадь, на которой было написано «Чемпионат СССР по футболу», смотрел в таблице, какие команды сегодня встречаются, пел несколько тактов «Футбольного марша», знакомил зрителей с составами играющих команд, и давал свисток к началу матча. Сама игра шла так: он кидал мяч в свободную от мебели стену, и, когда тот отскакивал, пытался его поймать – прежде, чем он попадет по резному буфету за его спиной; буфет тоже вытерпел немало, у одного атланта от ноги даже отвалился палец. Иногда получалось отразить удар, иногда нет – если нет, значит, был гол, и публика восторженно орала.

Так он играл, пока не звонила мама и не напоминала, что пора в школу.

В школу можно было идти двумя путями – кружным или напрямик. Как всякий нормальный человек, Тимо обычно выбирал прямой путь, хотя для этого надо было перейти улицу в неположенном месте, а потом еще перелезть через забор с острыми железными прутьями наверху, о которые он не раз рвал штаны. Бывало досадно, если после всех этих испытаний задняя дверь школы оказывалась закрытой и приходилось тащиться вокруг огромного здания, что, в сущности, обнуляло выигрыш во времени; но Тимо отличался азартным нравом и отдельные неудачи его не смущали. Намного больше его заботило, как высидеть следующие пять-шесть часов – потому что трудно было вообразить что-нибудь более скучное, чем уроки. Читать, писать и считать Тимо умел задолго до того, как поступил в первый класс, к рисованию, пению, а тем более к рукоделию он интереса не питал, а что касается физкультуры, то в мяч ведь можно играть и вне школы. Когда на уроке проходили новый материал, Тимо схватывал всё мгновенно, приобретая, таким образом, и совершенно ненужные знания, например, по грамматике эстонского языка, ненужные, поскольку ошибок в правописании он и так не делал. Самым увлекательным был предмет, недавно из арифметики переименованный в математику, особенно, когда учительница назначала контрольную работу – на решение задачи по алгебре у Тимо уходило целых пять, а иногда даже десять минут; а что делать с остававшимся временем? После сдачи тетради Тимо оглядывался: остальные ученики еще корпели над задачами, ручки двигались от чернильницы к бумаге (шариковых еще не было), промокашки шуршали, слышались сопение и страдальческие вздохи… Приходилось ждать, пока сосед по парте, рыжий еврейский мальчик, в третий раз перепроверит решение – а вдруг куда-то прокралась ошибка? – и с тяжелым сердцем наконец отдаст тетрадь, после чего можно было начать стандартную агитацию – сыграть в морской бой. Рыжий вечно колебался, боялся, что учительница «увидит», и сдавался только тогда, когда Тимо решительно вытаскивал из тетради лист и рвал его пополам – таким образом, следующие минут двадцать были спасены; а дальше?

Некоторое разнообразие вносили перемены – но только некоторое. С одноклассниками ничего разумного предпринять не удавалось, шахматных ходов они не знали, кроссворды не решали, и не воодушевились даже тогда, когда Тимо предложил играть в «возвращение драгоценностей королевы» – никто кроме него «Трех мушкетеров» не читал. Единственным занятием, которым они увлекались, был «суссь», но именно эта игра не подходила Тимо, не потому, что предполагала денежные ставки, ведь, как сказано, Тимо обладал азартным нравом, просто «суссь» требовал меткого глаза и ловкости рук, надо было сперва бросить камень близко к кучке монет, а потом ударить им так по монете, чтобы та перевернулась на реверс (или наоборот), и вот это у Тимо получалось плохо, так что материальные потери оказались слишком большими и вынудили отказаться от излюбленного развлечения одноклассников.

Вот он и коротал перемены, бредя по коридору и дразня девчонок. Девочки всегда почему-то ходили по двое, Тимо пристраивался сзади к такой паре и начинал охотиться за косами. Тут следовало быть бдительным, потому что одноклассницы, в подавляющем большинстве, были выше и сильнее Тимо, и если быстро не сбежать, могли тебя самого отодрать за волосы. Однажды он осмелился на героический поступок, сунул кисть между талией и плечом шедшей перед ним одноклассницы, и потрогал ту странную округлость, которая заинтересовала его уже на уроках физкультуры. Под ладонью оказалось нечто мягкое и упругое, это было сладкое ощущение, но долго Тимо наслаждаться им не смог, поскольку одноклассница обернулась и врезала ему такую пощечину, от которой щека еще долго горела.

Было время, когда Тимо возлагал большие надежды на день, когда его примут в пионеры, после чего, как ему казалось, должна начаться новая и более интересная жизнь; но действительность и тут разочаровала. Все, что Тимо прочел в книгах: как пионеры ловят немецких шпионов и военных преступников, спасают утопающих и тушат пожары, оказалось неправдой. Галстук ему, правда, на собрании отряда на шею повязали, и спросили, готов ли он защищать идеалы Коммунистической партии и ее младшего брата, пионерской организации имени Владимира Ильича Ленина, на что Тимо гордо поднял руку ко лбу и завопил: «Всегда готов!», но это оказалось единственным более-менее возвышенным моментом в его пионерской карьере, потому что на собраниях ничего интересного не происходило, а когда на улице потеплело, всех погнали во двор на строевое учение. Бедный Тимо! Чувствуя интуитивную неприязнь к любой муштре, он теперь, как последний дурак, был вынужден маршировать вместе с другими по стадиону школы и выполнять команды вожатого: «Направо!», «Налево!», «Кругом!» Завершились эти страдания республиканским парадом на площади Победы, где пришлось долго стоять в строю и слушать из громкоговорителя занудные речи, эхом заполнявшие все пространство от церкви Яани до памятника революционеру Виктору Кингиссепу.

Летом мама предприняла попытку приобщить таки Тимо к «коллективу», и послала его на месяц в пионерский лагерь, но, естественно, это начинание потерпело фиаско – попав под одну крышу с незнакомыми олухами, наибольшим развлечением которых было лить спящим в постель воду и мазать их губы зубной пастой, Тимо быстро стал взывать о помощи, и маме не оставалось ничего другого, как уже через неделю вернуть его домой. Таким образом, разочарование в пионерской организации достигло апогея, и впредь Тимо, как только вышмыгивал из двери школы, сразу сдирал галстук с шеи и совал его в карман.

В школе работали разные кружки, некоторые ребята, например, занимались картингом, но Тимо это не привлекало – тоже мне удовольствие, сидеть зажатым в малюсенькой шумной, к тому же воняющей бензином машинке. В хоре мальчиков его участвовать, все-таки, заставили, хоровое пение было местной святыней, и никто не верил, что найдется ребенок, которому может не понравиться стоять на песенном празднике плечом к плечу с тысячами других и затягивать: «Ленин всегда живой, Ленин всегда со мной…» – но такой ребенок нашелся. Вопрос был не в пренебрежении музыкой, как таковой, Тимо нередко напевал мелодии, услышанные по радио, дело было в другом – ему не нравилось, что приходится топтаться в толпе. Вот, если бы ему предложили выйти на сцену театра «Эстония» в костюме шута, с горбом на спине и запеть: «Джильда, о моя Джильда!..», то он наверняка бы согласился, но, поскольку музыкальность не была его сильной стороной, надежд на такой ангажемент он не питал.

Поняв, что в школе можно сдохнуть от скуки, Тимо стал искать предлоги для прогулов. Приветствовались все фокусы, начиная с градусника, который он иногда вечером под одеялом старательно тер до победного конца, и заканчивая униженной просьбой к отцу подтвердить боль в спине соответствующей заметкой в дневнике. Но главным «спасательным кругом» служили все-таки шахматы. Соревнования школьников проводились в послеобеденное время, когда у старшеклассников учеба завершалась – но у Тимо они только начинались, что позволяло их пропускать. Место в команде Тимо завоевал на чемпионате школы, в котором участвовал и сам директор, строгий великан в очках, его боялись все – все, кроме Тимо, по крайней мере, за шахматной доской. Отец не зря показал ему ходы в пятилетнем возрасте! Уже в дебюте Тимо заметил, что директор играет довольно «мягко», и, при первой возможности, поставил ему «ловушку». Директор попал в нее легкомысленно, как чижик, и когда Тимо сделал следующий ход, выяснилось, что ферзь директора пойман. Долго искал соперник спасения, но, в итоге, ему пришлось сдаться. Вот настолько был Тимо умнее самого умного человека в школе! Начиная с этого дня казалось немыслимым, чтобы нашелся учитель, осмелившийся запретить Тимо уйти с уроков, если шли очередные соревнования – и когда Тимо обнаружил, что его шахматные победы допускают легальные «прогулы», он стал без зазрения совести этот факт использовать. Сперва он отпрашивался с половины дня, а потом подумал – зачем вообще идти в школу, ведь надо же и готовиться к игре. Постепенно он так наловчился врать, что начал приводить в качестве причины даже «завершение отложенных партий», хотя сам он никогда их не откладывал, так как играл очень быстро. Учителя его в обмане не подозревали, а если даже подозревали, то закрывали на это глаза – Тимо помог школе завоевать несколько кубков, что считалось архиважным.

Путешествие в Москву дало еще один повод отсутствовать несколько дней. Вернувшись, Тимо ожидал, что одноклассники помчатся к нему и начнут расспрашивать, что он видел, но ошибся – никто не заинтересовался столицей огромной страны, только сосед по парте спросил, видел ли он Кремль.

– Я видел даже мумию Ленина! – объявил Тимо с гордостью, и, не дожидаясь уточняющих вопросов, продолжил: «Лицо у него довольно бледное. Неудивительно, если подумать, сколько лет провалялся под стеклом».

Рыжий бросил на него быстрый испуганный взгляд. На секунду Тимо смутился – неужели он сказал что-то неподобающее? Однако, замешательство быстро прошло и он стал расспрашивать, что задано на дом.

С мамой Тимо ладил прекрасно, потому что она ему ничего не запрещала. Тимо мог спать, сколько хочет, играть, с кем нравится, и вообще обращаться со своим временем, как ему заблагорассудится, у мамы к нему было только два требования: чтобы он хорошо учился и чтобы «не голодал». Первое было само собой разумеющимся – как можно получать плохие отметки, Тимо вообще не понимал, даже, даже при большом желании, он вряд ли мог поглупеть настолько, чтобы ему по математике или по эстонскому языку поставили «двойку», или даже «тройку»: в его аттестатах всегда красовались «пятерки» и «четверки», при том «четверки» лишь по «дурацким» предметам, таким, как рисование или рукоделие; но что касалось «голодания», то с этим, да, были проблемы. По общей позиции они и тут с мамой не расходились, Тимо ничего не имел против того, чтобы набить брюхо всякой вкуснятиной, просто он иногда забывал о еде и вспоминал только тогда, когда надо было уже мчаться в школу. В этих случаях он быстро глотал, что попадется под руку, утешая себя мыслью, что «в школе поест», но школьный обед аппетита не вызывал, и часто, возвращаясь домой, Тимо уже с порога орал: «Мама, быстро дай чего-нибудь поесть, умираю с голоду!» И мама, вздохнув, отправлялась к газовой плите подогревать картофельное пюре и котлеты.

Но случалось и так, что у мамы, в особенности, в конце квартала, оказывалось много работы, и у нее не хватало времени, чтобы приготовить обед – и вот тогда на улицу Тимо приходил праздник, потому что приказа «не голодать» никто не отменял, просто мама теперь давала ему деньги, чтобы он обедал в столовой. Ох, какие лукулловы трапезы Тимо там устраивал! Особенно ему нравилась солянка, которую мама дома не варила, потому что для этого требовалось слишком большое количество ингредиентов: сосиски, говядина, почки и даже маслины, не говоря про томатную пасту, которую мама в качестве продукта вообще не признавала – сунув в рот первую ложку пряного супа, Тимо чувствовал себя на седьмом небе, единственная проблема – как не обжечь язык, потому что ему не терпелось ждать, пока еда остынет. Котлеты Тимо порядком надоели, это было «дежурное» мамино блюдо, но плов и соус из печенки он глотал с удовольствием, не презрев также гуляша и отбивных. Однако, что доводило его до полного блаженства, так это десерты, правда, не «плавающие острова», они получались у мамы вкуснее, но творожный крем с киселем и взбитые сливки с шоколадом или вареньем – Тимо, как истинный Буридан, никак не мог между ними выбрать, от обоих можно было язык проглотить.

Иногда, когда у мамы не оказывалось мелкой купюры, выделяемая Тимо сумма укрупнялась, и тогда он отправлялся обедать в кафе. Блюда там были дороже и ассортимент однообразнее, но Тимо привлекало другое, в кафе не надо было стоять в очереди и самому таскать поднос с тарелками, там все раскладывали перед тобой, как перед английским лордом. Шикарное зрелище представляла собой официантка в темном платье с белыми манжетами и накрахмаленной манишкой, когда она подходила к столу и с непроницаемым видом протягивала меню, содержание которого Тимо изучал с неизменным вниманием, хотя оно не менялось. Когда официантка через некоторое время возвращалась принимать заказ, Тимо имел возможность демонстрировать хорошие манеры, говоря: «будьте любезны» или «благодарю, это все». Дожидаясь первого, он снимал со стены прикрепленную к деревянной жерди газету «Ноорте Хяэл» и изучал, не отправили ли очередного пса в космос, или не сбили ли еще одного американского самолета-разведчика, а тут уже показывалась официантка с большой чашкой горячего бульона и хрустящим пирожком из слоеного теста с мясом. Дальше следовали сосиски с картофельным салатом, и, наконец, если хватало денег (изучая меню, Тимо всегда высчитывал, во что обойдется заказ) – александровское или ягодное пирожное. К пирожному он заказывал кофе со сливками, на самом деле, ему этот напиток не нравился, но заменить его чем-то другим не позволяло чувство собственного достоинства – что это за посетитель кафе, пьющий чай или морс. Съев пирожное до последней крошки, Тимо вытирал рот белой бумажной салфеткой и вытащив из кармана кошелек, который ему на Новый Год подарил дядя, брат мамы, с некоторым страхом ожидал счета – он знал, что не ошибается в сложении, но все-таки…

Только одного Тимо не понимал: почему после столовой или кафе так скоро хочется есть, намного быстрее, чем после домашнего обеда, даже, если он состоял из одних, скажем, оладий? А поскольку решить эту дилемму так и не удалось, то можно сказать, что, несмотря на мамину щедрость, Тимо в детстве вечно голодал.

В кафе Тимо иногда попадал и вечером, вместе с мамой. После заболевания отца мама гостей домой не звала, ей не нравилось, что кто-то может увидеть, как отец вдруг выпрыгнет из спальни и скажет что-то «странное», а поскольку она сама никого не принимала, то, гордая, не хотела и сама ходить в гости, предпочитая встречаться с подругами в кафе. А подруг у мамы хватало! Тимо представлялась совершенно феноменальной способность мамы обзаводиться все новыми и новыми подружками везде, где она училась или работала. Самые старые из них были со школьной поры, они тоже переселились с Нуустаку, как мама звала городок Отепяэ на юге Эстонии, в Таллин, и с ними мама вспоминала молодость и обсуждала судьбу тех одноклассниц, которые в конце войны сбежали в Швецию, в Канаду, в США или даже в Австралию. Маму тоже какой-то немецкий офицер звал с собой в Германию, но мама боялась длинного пути и чужой страны, и не поехала, о чем до сих пор жалела. Когда она в разговоре доходила до этого места, по ее губам скользила горькая усмешка, и Тимо охватывало сочувствие – ведь если бы мама поехала бы в Германию, она не встретила бы отца и не должна была бы сейчас мучиться с больным мужем? Вариант, что тогда, возможно, не родился бы и он сам, Тимо вообще не рассматривал – уж как-нибудь родился бы! Но мама осталась здесь, вскоре после войны вышла замуж за отца, переехала к нему в Таллин и поступила в юридическую школу – вот откуда взялись следующие подружки, уже не простенькие деревенские девчонки, а рафинированные дамы, чьи язвительные реплики Тимо всегда с нетерпением ожидал, ведь реплики не относились к нему, подружки злословили по поводу тех товарок, которых в тот момент за столом не было, или просто перемывали кости известных людей. В Таллине мама в свободное время начала петь в женском хоре, где нашла еще одну славную, веселую, толстенную подругу, с которой продолжала встречаться и после того, как сама забросила хоровое искусство. Потом заболел отец, и маме пришлось пойти работать, она стала юрисконсультом холодильного завода и, естественно, круг ее подружек дополнился бухгалтерами и сотрудниками отдела кадров. Мама была так ловка в заключении дружеских уз, что продолжала встречаться даже с матерью бывшего одноклассника Тимо – тот уже несколько лет назад поменял школу, и если бы не мама, Тимо давно забыл бы о его существовании.

Некоторые подруги были незамужними, или, как говорила сама мама, «старыми девами», а некоторые когда-то состояли в браке и обзавелись сыновьями, и мама настаивала, чтобы Тимо с этими мальчиками дружил, и даже иногда нарушала свои правила и ходила к ним в гости, чтобы получить возможность взять Тимо с собой. Лучше бы она так не поступала! Такие вечера превращались для Тимо в еще худший кошмар, чем школа, с этими мальчиками ему было ужасно скучно, в шахматы они не играли, или, если играли, то очень плохо, Тимо мог дать в гандикап целого ферзя, и все равно выигрывал. Оставались шашки, но эту игру Тимо презирал, хотя и в ней легко выигрывал, и «щелчки» – но это развлечение быстро надоедало, и он садился за стол есть торт-безе, хоть и не очень его любил, был он ароматный, с коньяком и шоколадом, но вместе с тем приторный, кусочки шоколада, теоретически еще можно было съесть отдельно, но как отделить от торта коньяк? Единственные приятные минуты случались, когда за столом вдруг заговаривали про него, что происходило нередко, ведь самым активным участником «дебатов» была мама, а она обожала вспоминать казусы из раннего детства Тимо. Любимых историй у мамы было две, и Тимо уже давно знал их наизусть, но был не прочь послушать еще раз. Одна повествовала о том, как Тимо в пятилетнем возрасте, когда отец с мамой пошли в театр и с ним должна была прийти «посидеть» подруга мамы из бывших одноклассниц, которая, однако, опоздала, сам поехал за ней на такси, другая же – о, ужас! – рассказывала о том, как он однажды впился зубами в руку дантиста. Дойдя в рассказе до этого места, мама вздыхала: «Какой кошмарный ребенок!», – но Тимо безошибочно улавливал в ее интонации скрытую нотку гордости – ни каждый же мальчик осмелится кусать зубного врача! Тимо вел себя во время маминого рассказа адекватным образом, притворялся, что смущается, опускал взгляд, но внутри разливалось блаженство – вот какое я редкое существо!

Буриданов мама избегала из гордости, ей не нравилось, что родственники отца смотрят на нее как бы сверху вниз – и все лишь потому, что они окончили университет, а она нет. Когда папа исчез, маме все-таки пришлось поступать вопреки своим принципам, теперь она каждый вечер звонила тете Виктории и спрашивала, нет ли новостей об отце, наверное, позвонила бы и тете Софии, но, та, к счастью была глухая. Единственный, к кому мама ни в коем случае не хотела обращаться, это дядя Герман, они были на ножах, дядя не одобрял решение отца жениться на маме и не очень старательно это скрывал. «Завидует, что у брата молодая, красивая жена, у него самого ведь старуха,» – говорила мама подругам, и Тимо мысленно соглашался с ней – жена дяди, тетя Надежда, действительно была не только старая, но и толстая, а, ко всему прочему, еще и скупая, у них в саду росло много яблонь, но когда тетя иногда посылала им яблоки, в корзине никогда не оказывалось золотого ранета или «тартуской розы», только маленькие кислые «китайки».

Закончив разговор с тетей Викторией, мама звонила подругам, чтобы обсудить услышанное – про отца все еще не было никаких известий –, и спрашивала совета, что же делать, то ли идти в милицию и объявить отца в розыск, то ли еще немного подождать. Подруги, наверно, рекомендовали подождать, потому что мама жаловалась: «Сколько можно терпеть неопределенность? Хотя бы знать точно, что с ним случилось? Возможно, поехал к какой-то бывшей любовнице, или вообще нашел новую, Россия полна одиноких бабенок, а инвалидов они просто обожают, только и мечтают о том, как бы пожертвовать собой ради мужа, им даже это безразлично, что у него с головой не все в порядке – но он мог бы написать и сообщить о себе.»

Что отвечали подруги, Тимо не слышал, но мама после таких разговоров немного успокаивалась и шла в другую комнату, чтобы передохнуть, она уставала после работы, и Тимо, стараясь ее не беспокоить, не не затевал игру в мяч, а направлялся к книжному шкафу поискать что-нибудь интересное. Выбрать книгу было нелегко, все детские он давным-давно прочитал, как и «Приключения на земле и на море», типография не успевала печатать столько книг, сколько требовалось Тимо. «Три мушкетера», «Остров сокровищ», «Дети капитана Гранта», «Всадник без головы» – все это он знал чуть ли не наизусть, и поскольку у него было живое воображение, то ему не составляло труда представить себя на месте героев. Он сражался вместе с храбрыми венграми из «Эгерских звезд» против жестоких турок, в дни ленинградской блокады преследовал по крышам немецкого шпиона по прозвищу «Тарантул» и пытался освободить марсиан из когтей поработителей. Только с одним произведением у него возникли проблемы, он никак не мог решить, за кого в нем «болеть», инженер Гарин, правда, был человеком дурным и хотел заполучить власть над всем миром, но, в отличие от милиционеров, которые за ним гонялись, он был способен на открытия, значит, был человеком умным, а ум Тимо ценил.

Под «Приключениями», полкой ниже, стоял толстый Бальзак со своими тоже не «худыми» романами. Несколько опусов покороче Тимо прочел с интересом, но длинные ему быстро надоедали, начало у них могло показаться захватывающим, но когда Бальзак пустился описывать, сколько тысяч ливров ренты получает тот или иной персонаж, или сколько акров земли по какой цене он купил, и за сколько продал, терпение Тимо лопалось. Это же все совершенно устарело! При социализме, в котором довелось родиться Тимо, частная собственность отсутствовала, никто на ренту жить не мог, ее просто не существовало (и, по правде говоря, Тимо даже толком не понимал, что это такое), а спекулировать землей, да и чем-то другим было запрещено, это каралось законом. Зачем такие устаревшие книги печатали, Тимо не понимал.

Занудлив был и Лев Толстой, чьи темно-зеленые тома нашли себе место «этажом» ниже бальзаковских красно-лисьих. Персонажи «Войны и мира» болтали почему-то на французском, как будто не знали родного языка, правда, внизу страницы был приведен перевод, но таким мелким шрифтом, что Тимо было лень его читать. «Анну Каренину» он все же одолел, в основном, потому, что старик Каренин очень напоминал его собственного отца. Тимо от всей души сочувствовал бедной Анне, которой приходилось жить с таким тираном, ему не понравилось лишь, что Анна завела любовника – его мама должна принадлежать ему целиком.

На самой нижней полке ютились «Великие мастера слова». Название звучало гордо, но, когда Тимо попробовал почитать «Против всех» и «Троевластие», он пришел к выводу, что предпочитает не-мастеров. Те стояли в заднем ряду, где Тимо и обнаружил книгу, которую подруги мамы недавно живо обсуждали. Заметив, что Тимо прислушивается к их разговору, подруги понизили голоса – интересно, почему?

И Тимо вытащил из шкафа «Жерминаль».

Хотя дома у Тимо телевизора не было, его самого по телевидению уже показывали. Как-то в школу пришли две тетушки, искать исполнителей главных ролей для детской телепостановки. Выбрали, конечно, Тимо, потому что он лучше всех читал и быстро запоминал текст. В телестудии Дома Радио (Дом телевидения еще не начинали строить) на Тимо надели скафандр, и «отправили» на Луну добывать какой-то редкий металл. С важной миной, Тимо лазил по бугристому папье-маше и стучал время от времени по нему киркой, высокомерно не обращая внимания на красный огонек телекамеры, следящей за его манипуляциями. С таким же холодным равнодушием он отнесся к похвалам, расточаемым его актерским способностям подругами мамы – в Тимо уже успела укорениться убежденность, что если из него не получится великий шахматист, то великий актер непременно. Куда более подтвердил эту уверенность новогодний праздник на мамином заводе, куда Тимо был приглашен в качестве конферансье. Звонким голосом он объявлял номера, знакомил публику с певцами, танцорами и иллюзионистом, а когда один из артистов почему-то запоздал с выходом на сцену, развлекал зрителей анекдотами. Триумф снова был полный, но больше его почему-то выступать не приглашали.

Еще Тимо в детстве показал свои способности в волейболе, но не как спортсмен, а как судья. Чтобы войти в сборную школы, пришлось бы несколько лет усердно тренироваться, а с судейством все получилось словно само собой. Тимо интересовали всякие соревнования, даже такие, на которых он был единственным зрителем, его можно было видеть и у ринга на турнирах по боксу, и на состязаниях по борьбе, не говоря уже о таких захватывающих видах спорта, как фехтование или стрельба из лука. Из игр Тимо предпочитал, разумеется, футбол, не пропуская ни одного матча, будь то чемпионат СССР, или встреча аутсайдеров второй лиги городского чемпионата – Рыбного комбината и Завода измерительных приборов. Однако, он не презирал и баскетбол, и волейбол, и гандбол, и даже водное поло. Во время соревнований по волейболу его заметила какая-то тетушка, сидящая за столиком секретариата – тетушки вообще любили Тимо –, она позвала Тимо и спросила, не хочет ли он научиться заполнять протокол. Конечно, Тимо хотел. Ничего сложного, как выяснилось, в этом не было, надо было только в тот момент, когда одна из команд выиграет очко, зачеркнуть очередную цифру, добавив черточке крючок, если оно было завоевано прямо с подачи. Судей вечно не хватало, и скоро Тимо стали доверять самостоятельно вести протокол. Затем последовала работа судьи на линии – он стоял с флажком в руке, в углу площадки, и подавал главному судье знак, попал ли мяч на линию, или был аут. А недавно его впервые назначили первым помощником главного судьи, это уже была и вовсе ответственная должность, нужно было свистеть, если игрок коснулся сетки или переступил центральную линию. Правила Тимо знал давно, и неплохо справлялся со всеми заданиями. Больше ему, естественно, нравились матчи мужских команд, там прыгали выше, подавали сильнее, и наносили такие пушечные удары, что стены спортзала тряслись, но и у женских соревнований были свои плюсы – подруг мамы Тимо никогда не видел в белье, а тут под его носом сновали чужие молодые женщины в спортивных майках и облегающих трусах. После окончания матча, все, и победители, и проигравшие, отправлялись в душ. Женскую раздевалку от судейской отделял только висящий на проволоке, кусок ткани, в котором всегда оказывались прорехи. О, какие картины, достойные кисти мастеров эпохи Возрождения, Тимо там лицезрел! И все же больше, чем возможность изучать особенности женской анатомии, волейбол его удерживал вполне оправданной надеждой, что наряду с шахматами он сможет стать главным поводом для прогулов.

Увы, несмотря на частые шахматные турниры и регулярные судейства волейбольных матчей, все свободное время заполнить не удавалось. И тогда Тимо стал бесцельно бродить по городу. «Бродить», на самом деле, не самое точное слово, город был слишком большим, чтобы обойти его пешком, и поэтому Тимо в своих путешествиях пользовался общественным транспортом. Он проехал от начала до конца все четыре трамвайные линии и двадцать девять, или, вернее, двадцать восемь автобусных (номера автобусов действительно возрастали до двадцать девятого, но одной линии, четвертой, Тимо так и не удалось обнаружить – это была мистика, первый, второй, третий, пятый и так далее автобусы существовали, а четверки не было), знал наизусть названия всех улиц и мог вполне зарабатывать себе на хлеб, как проводник, если бы такая профессия существовала. Дядя Герман на днях рождения иногда хвалил некоего Гипподама, знавшего, как должен выглядеть красивый город, Тимо это имя запомнил, что было нетрудно, ибо оно напоминало гиппопотама, а дома в энциклопедии посмотрел, кого дядя имел в виду – и понял, что Таллин построен наперекор принципам Гипподама, он не был упорядоченным, таким, где даже туристу сложно заблудиться, а весьма запутанным – у Тимо создалось впечатление, что однажды где-то заложили первый камень, а дальше все распространялось само собой, как сифилис, цветные иллюстрации которого он с большим интересом изучал по «Семейной энциклопедии», изданной в буржуазное время. Место, откуда началось строительство, ныне называли «Старым городом», и Тимо бывал там чуть ли не каждый день, потому что именно в этой части города обосновались все важные для него заведения: кафе, где они встречались с мамой, и кинотеатры. Чаще всего их привлекало кафе «Таллин», которое мама почему-то называла «Фейшнером», оно занимало два этажа красивого каменного дома на границе Старого города, на верхнем посетители возлежали на мягких диванах, а по вечерам там играл струнный квартет, но и на нижнем, где обычно сидела мама со своими подругами, было неплохо, тем более, что пирожные «Фейшнера» не зря считались самыми вкусными в городе. За углом находилось еще одно большое кафе, «Москва», но туда Тимо попадал редко, потому что мамины подруги презирали это заведение, утверждая, что «Култас», как он назывался до войны, деградировал. Тимо «Култас» нравился, так как на его нижнем этаже был гардероб, где он мог продемонстрировать свои манеры, помогая маме и ее подругам снимать и надевать пальто. Наверху, в зале действительно было шумно и дымно, но и там по вечерам играл струнный квартет, выступления которого Тимо всегда ждал, хотя не всегда дожидался – в это время в кафе начинали продавать алкогольные напитки, и маме не нравилось, что ее сына окружают «пьяницы». Иногда, когда мама возвращалась из арбитражного суда, расположенного в самой видной части Старого города – Вышгороде, они встречались в кафе «Пэрл», на углу пяти улиц, прямо под Пикк Ялг. Мама называла «Пэрл» – «Кафе старых женщин», что Тимо удивляло, поскольку, по его мнению, женщинами, и не самыми молодыми, были заполнены все кафе. Больше всего он любил «Гном» – это кафе вполне оправдывало свое имя, потому что состояло из одного малюсенького помещения, куда с трудом были втиснуты четыре или пять круглых столиков с мраморной столешницей – лучшего места, где перед шахматными соревнованиями можно подкрепиться «Александровским» пирожным, Тимо не знал.

Кинотеатров в Старом городе было целых три: «Сыпрус» («Дружба»), «Октябрь», и «Пионер», где показывали документальные фильмы. Тимо ходил в кино обычно перед школой, на утренний сеанс, что было дешевле, да и залы в это время пустовали. Особенно ему нравился «Октябрь», так как там, кроме партера, наличествовал балкон, а на балконе – ложи. В обычном кинотеатре приходилось сидеть бок о бок с чужими людьми, а в ложе каждый имел свой стул, который можно было двигать туда-сюда, дабы удобнее устроиться, к тому же, опасность, что какой-то великан, или дама в шляпе, закроет экран, полностью исключалась.

Еще в Старом городе было много магазинов одежды и обуви, музеев, где иногда для школьников устраивали скучнейшие экскурсии, и церквей, куда экскурсии не устраивали, и которые вообще посещали только немногие полоумные старухи, еще веровавшие в бога.

Окружал Старый город с трех сторон (с четвертой лежало море) хаотичный центр с разнородными каменными и деревянными домами, площадями и скверами. Когда дядя Герман на днях рождения хмелел, он начинал рассказывать о том, как в конце войны, освободившись из тюрьмы, шел домой по дороге, окруженной развалинами, и думал, какой можно построить на этих руинах красивый город. Тимо слушал рассказы дяди, не совсем их понимая, он родился после войны, и все, что происходило до этого знаменательного события (рождения, естественно, не войны), было для него нереальным. Однако, он злорадствовал, когда дядя жаловался, что всяким бездарям доверяют проектировать театры и кинозалы, а он вынужден довольствоваться колхозными центрами – вот именно так и надо поступать с хромоногим садистом, щипавшим племянника за бедро. Тимо не верил, что дядя мог построить оперный театр, который своей красной пологой крышей напоминал ему иллюстрации к китайским сказкам, или Драмтеатр имени Виктора Кингиссепа – заковыристый, с красивыми башенками, или Дом офицеров флота, с низким решетчатым пандусом – как в порту –, где проходили процессы над военными преступниками.

От центра на восток раскинулся район, где жил и учился Тимо. Он считался, как Тимо понял из разговоров мамы с подругами, самым «фешенебельным», потому что был застроен, в основном, в буржуазное, или, как выражались подруги, «эстонское» время. Тимо тоже жил в одном из таких зданий, но поскольку их дом проектировал дядя Герман, то Тимо относился к нему с легким презрением – какой толк от паркета, если полы из-за батарей, висящих на стене, холодные, и ноги мерзнут? Даже от лифта ему, обитающему на цокольном этаже, не было никакой пользы, разве только, когда они шли в гости к тете Виктории.

Недалеко от их дома стояло длинное серое четырехэтажное здание, построенное немецкими военнопленными. Словно змея, оно заползало, сперва на перпендикулярную улицу, потом на параллельную, и наконец, снова на перпендикулярную, захватив, таким образом, целый квартал. Часть здания, стоящая на углу, была выше – целых шесть этажей, на нее была водружена украшенная колоннами башня, которую завершал острый шпиль с окруженной колосьями пятиконечной звездой; в итоге все выглядело примерно, как памятник погибшим красноармейцам. Тимо в этом странном пантеоне бывал часто, потому что на его нижнем этаже находился гастроном, где в розлив продавали соки. Обычно гастроном был битком набит, но для соков, к счастью отвели специальный отдел, и там очередь выстраивалась не такая длинная, как за водкой или молоком, только иногда приходилось подолгу дожидаться продавщицы. В стеклянных сосудах в форме конуса, с узким горлышком и краником внизу, пенились соки разного цвета и консистенции: светло-желтый яблочный, алый томатный и грязновато-коричневого цвета виноградный – несмотря на подозрительный вид последний был самым вкусным, но, увы, и самым дорогим и непредсказуемым – после некоторых неудач Тимо четко запомнил, когда стоит его покупать, а когда нет: если сок светлее обычного, он разбавлен водой, и уже не вкусный.

За домом военнопленных находился рынок, где мама зимой покупала квашеную капусту, а отец осенью – арбузы. Рядом с рынком была стоянка такси, и маме нравилось рассказывать подругам, как Тимо будучи совсем маленьким, однажды закапризничал, желая, чтобы его с рынка отвезли домой на машине, мама пыталась ему объяснить, что это невозможно, потому что расстояние слишком короткое, и ни один таксист не согласится на такой маршрут, но Тимо бросился ничком на асфальт и орал до тех пор, пока нервы мамы не выдержали, и она сдалась – велела шоферу ехать сперва в одном направлении, а потом повернуть обратно, что того весьма удивило.

Ходить в булочную, что приютилась между рынком и домом, было обязанностью Тимо. Он добросовестно отстаивал в узком помещении очередь, а то и две, ибо отделов было два, в одном продавали хлеб и булку, а в другом – «бакалейном», как выражалась мама, любимые Тимо баранки и сушки. Когда на улице бывала слякоть, по полу магазина разбрасывали опилки, что, по мнению Тимо, было полным безумием, потому что в результате получалась какая-то омерзительная каша. Мама предпочитала пахнущий тмином хлеб из высшего сорта муки, Тимо же – бородинский, так что обычно он покупал по полбуханки того и другого. Совсем странный вкус был у отца, который ел хлеб из пшеничной муки, но он делал свои покупки сам – боялся, что его могут отравить; это называлось, как Тимо вычитал в энциклопедии, манией преследования.

Напротив дома Тимо стояло большое здание школы с винтовой лестницей внутри круглой стеклянной конструкции, но Тимо в эту школу не ходил, потому, что там учеба велась на русском языке. Мама была весьма возмущена, что ее сын вынужден шлепать в этакую «даль», в другой конец сквера, что занимало времени аж пять или даже шесть минут, и сожалела об эпохе, когда соседняя школа еще была эстонской, но отец объяснил ей, что Тимо там все равно учиться не смог бы, потому что это была «женская гимназия». Тимо не понимал, для чего надо отделять мальчиков от девочек, и был очень доволен, что ему не пришлось ходить в школу при таких глупых порядках.

Напротив школы по всему кварталу шли невзрачные каменные здания каких-то складов, и небольшой домик, который мама называла «еврейской синагогой». Что значит слово «синагога», Тимо выяснил по словарю иностранных слов, единственное, чего он не понял, почему мама говорит: «еврейская синагога», разве были «русская синагога» и «эстонская»? Из разговоров отца, у которого среди евреев было много коллег и знакомых, он узнал, что раньше синагога находилась в другом месте, но сгорела во время войны. Евреям, кажется, вообще в эту войну не везло, Тимо это понял, когда, прочел в газете, что некто по фамилии Лаак – начальник Клоогаского концлагеря, доставлял еврейских девушек на грузовике к вырытой недалеко от лагеря яме, заставлял раздеться и приказывал охранникам по ним стрелять. Первую половину этого рассказа – про раздевание – Тимо, после увиденного на волейбольных соревнованиях, представлял неплохо, но расстрел оставался непостижимым для его разума. Теоретически, конечно, он понимал, что это означает, но когда пытался представить, как звучат выстрелы и девушки падают в яму, у него это просто не получалось.

Напротив синагоги, по другую сторону улицы карабкалось в небо самое высокое строение района и, наверняка, всего города – телебашня. Если встать под нее и посмотреть вверх, голова начинала кружиться. Мама боялась, что башня однажды упадет на их дом, что было явным преувеличением: по мнению Тимо, опрокинуть башню мог лишь взрыв атомной бомбы, разрушения от которой в Хиросиме он несколько раз видел в киножурналах, но и этой угрозы вряд ли стоило опасаться, так как Советский Союз сам владел достаточным количеством атомных бомб, чтобы империалистические страны не осмелились на него – и, значит, и на Тимо – напасть.

А за телебашней была школа Тимо.

Дальше «фешенебельный» район простирался на север и на запад, становясь постепенно все менее фешенебельным, даже у довольно солидно застроенного Нарвского шоссе можно было видеть убогие лачуги. Самым интересным тамошним заведением был пивной зал, в котором Тимо иногда, по дороге из школы на соревнования, покупал бутерброды. В маленьком помещении за высокими круглыми столиками толпились мужчины, в воздухе висел густой дым, который можно было принять за утренний туман, если бы он не вызывал кашель. В больших кружках желтел отстоявшийся напиток и от стены к стене переливался ровный гул голосов, все это было намного грубее утонченной атмосферы кафе, но, с другой стороны, и манило тоже, как вообще все низменное. От пивнушки на север местность интереса не представляла, там был порт и, следовательно, море, зато на восток Тимо ходил, или, вернее, ездил на трамвае номер один или номер три, довольно часто, потому что от их конечной остановки начинался Кадриорг. Создал этот парк, как Тимо недавно прочел в учебнике, русский царь Петр Первый для своей жены Екатерины, имя которой эстонцы превратили в удобное для них Кадри. Учебник делил царей на прогрессивных и ретроградных, Петр, которого звали Великим, принадлежал к первой группе, он остриг у бояр бороды, ездил в Голландию учиться морскому делу и «выломал» через Балтийское море «окно в Европу». Сколько стекла разбилось, подумал Тимо, и пришел к выводу, что, наверно, поэтому в Таллине и дует такой сильный ветер, что «окно» осталось открытым. Сам Петр успел в Кадриорге построить лишь малюсенький охотничий домик, ненамного больше сарая, такого, в котором бабушка Тимо держала дрова, но следующие цари и царицы продолжили почин, воздвигли замок, превратившийся сейчас в художественный музей, вырыли несколько прудов, по которым плавали лебеди хищного вида, и «завели» солнечные часы, почему-то никогда не показывающие правильное время. Позже в парке появилась сцена для концертов, теннисные площадки, спортзал общества «Динамо» и памятник матросу Евгению Никонову, героически павшему при защите Таллина от фашистских захватчиков. Был тут и стадион, где Тимо смотрел футбольные матчи и прочие состязания. Иногда они совпадали с соревнованиями по теннису, и тогда Тимо, как настоящий Буридан, мучительно размышлял, что предпочесть; обычно побеждал теннис.

Таким образом, Тимо не имел ничего против летнего Кадриорга, зато зимний он ненавидел, потому что с уроков физкультуры их в эту пору отправляли в парк кататься на лыжах. Тоже мне удовольствие, сперва таскать лыжи, потом до седьмого пота ковылять по рыхлому снегу, и в конце концов добираться, опять с лыжами на плече, обратно до дома – хорошо, если удавалось простудиться и парочку дней проваляться дома.

В самом дальнем конце парка находился зоопарк с облезлыми бурыми и белыми медведями, плюющим верблюдом и мерзко воняющим террариумом. У всех зверей, волка в том числе, были такие жалкие морды, словно их морили голодом; сохраняла оптимизм лишь белка, которая, надеясь на лучшее, свободное будущее, добровольно крутилась в колесе.

С Кадриоргом у Тимо был связан и неприятный инцидент: как-то темным зимним вечером его, возвращающегося из спортзала, где он смотрел турнир по самбо, на улице остановили двое ребят постарше и посильнее.

«Покажь кошелек!» – произнес один из них по-русски.

Тимо уже неплохо знал этот язык и понял смысл сказанного, и хоть он и удивился, с какой стати некто интересуется его экономическим положением, требование, все-таки, послушно выполнил. Парень взял кошелек, высыпал копейки на ладонь (купюр у Тимо не оказалось), сунул себе в карман, бросил кошелек в сугроб, надел перчатку и ударил Тимо изо всех сил по лицу.

С разбитой в кровь губой и недоумением в душе, плелся Тимо домой. Он не понимал, почему ребята с ним так поступили. Что он им плохого сделал? Он очень хотел с кем-то по этому поводу посоветоваться, но с кем? Маме про случившееся говорить он не хотел, боялся, что она запретит ходить на соревнования. К счастью, все в той же «Семейной энциклопедии» он вычитал разные медицинские рекомендации и уже пользовался ими, в частности, однажды сам вылечил чесотку ртутной мазью, из этой книги он помнил также совет, что к поврежденному месту надо прижать что-то холодное, на это вполне, сгодился комок снега, которого на улице было в избытке, так что, когда он пришел домой, сильная боль уже прошла и он мог вполне правдоподобно солгать маме, что упал и ударился ртом о поручень лестницы.

Но все же – почему эти русские ребята причинили ему боль? Если им так нужны были деньги, почему они не ограничились кошельком?

До этого момента национальный вопрос не шибко волновал Тимо, эстонец, русский, еврей – главное, чтобы хорошо играл в шахматы. А теперь оказалось, что так же хорошо, как королевский гамбит, русские знают и удар хуком. Выбрали ли они его в качестве жертвы потому, что он эстонец? Скорее всего, да, ибо вряд ли они иначе стали его бить.

Националиста из Тимо все-таки не вышло, интуиция подсказывала ему, что грань между добром и злом не проходит, как отец как-то сказал, «по пятому пункту». Через некоторое время эта догадка получила практическое подтверждение, когда совсем в другом районе – респектабельном Нымме, застроенным особняками, где русского языка почти не слышно, с ним пытались «подружиться» два эстонских мальчика – они заманили Тимо в безлюдное место и там напали на него. Но Тимо уже не был настолько «зеленым», чтобы его ошеломить, он внимательно следил за действиями ребят, и когда дело приняло серьезный оборот, дал сдачи и сбежал, даже не лишившись кошелька, только затылок слегка горел, один из парней двинул его кулаком. «Слабаки,» – подумал Тимо, – «вдвоем не одолели одного» – и сделал вывод, что русские физически крепче эстонцев.

Нельзя сказать, что Тимо получал удовольствие от таких приключений и ждал их повторения, но бросать свои «экскурсии» из-за каких-то агрессивных придурков тоже не стал, когда это однажды случилось, то совсем по другой причине: он просто повзрослел.

До поездки в Москву Тимо относился к Таллину весьма благосклонно, однако, вернувшись, он посмотрел на него совсем другим взглядом. Каким маленьким был его родной город, как мало тут жителей, какие низкие в нем дома и как часто даже в центре встречаются деревянные халупы! По Таллину даже не ездил троллейбус, а что касается метро, то Тимо охватило неприятное предчувствие, что оно не будет построено никогда…

Из школы домой Тимо обычно топал кружным путем, в темноте у него уже не хватало прыти лазить через забор, да и куда спешить? Даже, если мама пришла, она еще только переодевалась, так что до ужина далеко… Вот он и брел медленно, сперва до перекрестка, направо, мимо часов на Доме радио, и только оттуда домой. Эти часы шли очень странно, довольно долго казалось, что они вообще стоят, а вдруг – оп! – и стрелка прыгала на целую минуту вперед.

Портфель был тяжелым, и Тимо через каждые несколько минут менял руку. Раньше он ходил в школу с ранцем, но этой осенью клянчил у мамы до тех пор, пока та не купила ему портфель, не из настоящей кожи, как у отца, но все-таки. Таскать, конечно, неудобно, но зато теперь никто не мог дразнить Тимо «малолеткой».

Светофор на углу улицы Ломоносова горел красным светом, и поскольку движение здесь всегда оживленное, Тимо не стал нарушать правила. Последним мимо промчался автобус номер двадцать два, который курсировал между аэропортом и железнодорожным вокзалом. Тимо хотел уже ступить на мостовую, но остановился – а что, если отцу надоели приключения и он только что сошел с московского самолета? Автобусная остановка была здесь же, у телебашни, и Тимо подождал, пока дверцы не откроются. Таких длинных мужчин, как отец, вышло даже двое, но без костылей, и даже без палки, они твердо стояли на своих двоих, и Тимо быстро перебежал через улицу, пока свет снова не покраснел.

Еще метров сто вдоль сквера, и показался его дом. На пяти этажах солидные квартиры, как у тети Виктории, а внизу, только чуть-чуть выше земли, окна их спальни и кухни. Оба были темные, это означало, что мама еще не пришла. Может, пойти её встретить на трамвайную остановку? Бывало, Тимо так и поступал, и мама тогда очень радовалась, но в последний раз они разминулись, директор привез маму домой на своей машине, а Тимо не знал этого, мама же, в свою очередь, не знала, что Тимо ее ждет, так что они оба изрядно переволновались, пока Тимо не догадался пойти проверить, не пришла ли мама каким-то другим путем. Поэтому, немного поколебавшись, Тимо решил отправиться прямо домой, хоть и знал, что там его ожидает темная прихожая. Раньше его раздражало, когда отец выпрыгивал из спальни и расспрашивал, как прошел школьный день, но теперь было немного жаль, что квартира пустая. Он кинул портфель на маленький шкафчик, в котором мама держала ваксу и старые тряпки, забежал сперва в одну комнату, потом в другую, везде зажег свет – и только после этого стал снимать ботинки.

Мучил голод, и он пошел, не снимая школьную форму, в кухню, где открыл тяжелые дверцы шкафа. Мама сварила молочный суп с клецками, можно согреть, но без бутерброда с килькой это было невкусно, а чистить кильки Тимо было лень, да и не умел он толком. Брат мамы ел кильки вместе с кишками, брал рыбешку за хвост и кидал ее в рот, но Тимо это казалось дикостью. Вот он и решил довольствоваться сайкой, как называлась булка с изюмом, пока не придет мама и не накроет на стол.

С большим уском батона в зубах он прошел в гостиную и кое-как задернул занавески – мама сердилась, если окна оставались открытыми: любой сосед, спустившись во двор выбрасывать мусор, мог увидеть, что творится в квартире. Тимо соседи не мешали, пускай смотрят, если иначе не могут, но услышать в очередной раз увещевания мамы он тоже не хотел.

Еще не доев булку, он стал думать, чем бы заняться, как вдруг зазвонил телефон. Это была мама, немного заискивающим голосом она сказала, что ненадолго еще задержится, потому что ей надо обязательно сегодня отправить один иск, иначе пройдет срок. Тимо неплохо представлял себе, что такое иск, он неоднократно помогал маме с переводом, мама плохо знала русский, она закончила школу в «немецкое время», во время войны. Раньше переписку маме диктовал отец, но теперь ей приходилось справляться со всем самостоятельно.

Обещав маме, что он все-таки согреет суп, Тимо положил трубку и, вздохнув, вернулся на кухню. Включать газ он научился давно, правда, надо было быть осторожным, чтобы не обжечь пальцы, но, в итоге, кастрюля стояла на огне. Со страшным грохотом он вытащил тарелку из посудного шкафа, а затем отрезал себе большим хлебным ножом толстый и очень кривой кусок.

Поев супу (кильку он все равно не стал чистить), он снова встал перед дилеммой, что делать? На чемпионате СССР ожидался важный матч между московскими «Динамо» и «Торпедо», но прыгать за мячом с полным желудком не хотелось. Читать тоже не было желания, начало «Жерминаля» оказалось очень даже интересным, особенно одно место, где мужчина и девушка встречаются на улице и проделывают в темноте что-то странное, но дальше шла только забастовка и забастовка. По мнению Тимо, этот роман тоже устарел, в стране победившего социализма, где он жил, рабочие не имели причины бастовать, шахта принадлежала им, а не какому-то капиталисту. Вот они в хорошем настроении и маршировали с красными флагами на демонстрации по случаю годовщины Великой Октябрьской революции, которую, против всех законов логики, справляли в ноябре, и вопили: «Да здравствует КПСС! Ура!»

Он не отказался бы посмотреть телевизор, но в их доме этот агрегат пока отсутствовал. Раньше, когда отец был здоров и хорошо зарабатывал, он купил и радио, и граммофон, но сейчас маме приходилось одной содержать семью, отец получал только небольшую пенсию по инвалидности, и хотя Тимо уже несколько раз поднимал вопрос приобретения телевизора, до сих пор это результата не дало; граммофон недавно испортился, но приемник работал и Тимо пошел в соседнюю комнату, чтобы его включить. Шли новости, до спортивного раздела оставалось еще много времени, пока говорили о съезде ООН и о признании новых государств. Тимо был в курсе важнейших международных событий, он знал, что существует две мировые системы, социалистическая и империалистическая, и империалистическая хочет уничтожить социалистическую, потому что та более прогрессивна, в ней у всех есть право на бесплатное образование и медицинскую помощь, и запрещено эксплуатировать других. Теперь казалось, что социалистическая система получает решительный перевес, потому что один за другим бунтовали африканские народы, освобождаясь от колониального ига. Тимо знал это, как выражался иногда дядя Герман, «из первых рук», потому что его классная руководительница – учительница английского языка, недавно вышла замуж за негра и привела мужа выступить перед классом. Это был первый негр, которого Тимо видел воочию (теперь, после Москвы их стало больше), и он оставил прекрасное впечатление – был одет в черный костюм и белую сорочку с галстуком, все, как полагается истинному джентльмену, и говорил тоже, как джентльмен, тихо и интеллигентно. Его родина, в числе других, боролась за независимость, так что имело смысл сейчас послушать, вдруг можно будет классную руководительницу завтра поздравить, но дикторша никак не доходила до этого, она говорила про выступление Хрущева, и Тимо стало скучно.

Он стал крутить ручку настройки и вдруг услышал знакомые звуки египетских труб – Радамес вернулся с военного похода. Тимо узнал музыку моментально, потому что был вынужден десятки раз слушать «Аиду», отец был просто без ума от этой оперы – может, в этом и заключалось его безумие – он даже купил грампластинку, чтобы не зависеть от радиостанций, и мучил Тимо и маму, которой давно надоели, как она говорила, «крики» оперных певцов.

Тимо решил опять покрутить ручку, но вдруг задумался – а что, если поиграть в оперу? Ему нравилось ходить в театр, но в последнее время это случалось редко, класс посещал только детские спектакли, которые Тимо давно не интересовали, а заманить в театр маму никак не получалось. Несколько раз он, когда очень хотелось посмотреть какой-то спектакль, ходил один, но полного удовольствия это не доставляло, не с кем было потом обмениваться впечатлениями.

Он вспомнил, как отец, когда еще был здоров, перед походом в театр всегда долго выбирал костюм, сорочку и галстук, обязательно консультируясь и с мамой. Странно, он это как будто совсем забыл, а вот сейчас вспомнил!

«Костюм» у Тимо был один, его школьная форма, да и другой сорочки взять было неоткуда, но надеть галстук он, тем не менее, мог – пионерский был надежно спрятан в кармане. Мама, правда, всех оповещала, что отец, уходя из дому, взял с собой весь запас галстуков, но Тимо знал, что мама преувеличивает, в шкафу их висело еще немало. Он выбрал один, темно-синий, который, по его мнению, наиболее удачно подходил к тоже синей форме, подошел к гардеробу, и встал перед большим зеркалом, чтобы завязать галстук. Ну и трудным делом это оказалось! Тимо никак не мог понять, что же он делает неправильно, он десятки раз видел, как отец, словно иллюзионист, вертит галстук так и сяк, и в конце концов затягивает узел – если с этим справился сумасшедший, почему у него не получается?

Он пробовал еще и еще – и вдруг узел получился! Как это случилось, он даже не понял, так что было неясно, удастся ли ловкий трюк когда-либо повторить, но в данную минуту это важным не казалось.

Критический взгляд, брошенный на спальню, подтвердил, что тут отсутствуют кресла, достойные оперы. Тимо как-то один ходил смотреть «Лебединое озеро», и поэтому хорошо знал, что в оперном театре кресла должны быть мягкими. Он побежал в большую комнату и перетащил оттуда «трон», который дедушка Тимо получил когда-то в России от какого-то помещика в счет погашения долга. Он был даже шикарнее, чем кресла в опере, тоже с мягкой обивкой, но еще и с высокой спинкой.

Радамес за это время успел сделать свой роковой выбор и теперь влип – он любил Аиду, но был вынужден жениться на Амнерис. Тимо нередко слышал, как родители спорят об этой ситуации, отец считал, что Радамес ошибся, потратив свое единственное желание на освобождение эфиопских военнопленных: «Фараон же пообещал, что исполнит любое его желание, попроси Радамес руку Аиды, он ее получил бы.» Мама, наоборот, полагала, что Радамес вообще вел себя очень глупо, потому что Амнерис, как дочь фараона, была более выгодной партией.

Но что все-таки отец находил в этой опере?

Он слушал, пока в музыку не вклинился металлический скрежет – мама открывала замок. Быстро, словно стыдясь своего внезапного интереса к оперному искусству, Тимо вскочил, выключил приемник, сорвал галстук с шеи и стал толкать «трон» обратно в гостиную.

Манштейн прибыл на Ленинградский фронт 27 августа 1942 года. Он полагал, что после захвата Крыма его армию передислоцируют на Дон, но Гитлер решил иначе.

В начале Восточной кампании Манштейн провел наступление на Ленинград, тогда он командовал танковым корпусом, и потребовалось всего четыре дня, чтобы из Восточной Пруссии добраться до Двины. Сохранить такой темп удалось до Острова, но тут начались осложнения, вызванные чередой ошибок: южнее Ленинграда, среди лесов и болот, танки оказались практически бесполезными; разумнее было отправить корпус на берег Финского залива, откуда к городу вели хорошие дороги, но вместо этого ему приказали сначала перекрыть железную дорогу из Москвы в Ленинград, а потом – прорывать защитные позиции русских под Лугой, причем на местности, которую противник знал как свои пять пальцев, потому что там находились учебные полигоны Красной армии. Так было потеряно много драгоценного времени, и внезапное нападение сорвалось.

За время его отсутствия в группе «Норд» произошли важные изменения: зимой, когда русские стали предпринимать ответные атаки, фон Лээб хотел дать приказ об отступлении, но Гитлер категорически воспротивился, снял фон Лээба и назначил вместо него фон Кюлера. Тот оставил блокаду в надежде, что голодающий город сам признает поражение, но этого не случилось, и статус-кво сохранился.

На следующий после прибытия день Манштейн предпринял разведпоход. Сопровождать его вызвался сам фон Кюлер, так как командующий восемнадцатой армией Линдеманн прийти не смог: русские внезапно напали на его позиции со стороны Волхова. С высоты на южную сторону открывался замечательный вид, город представал словно на ладони: купол Исаакиевского собора сверкал в солнечных лучах, шпиль Адмиралтейства вонзался в небо, удавалось разглядеть даже собор Петра и Павла по ту сторону Невы.

– Красивый город, прямо как Венеция, – похвалил Кюлер.

– Да его и построили итальянцы, – буркнул Манштейн.

Места не были для него чужими, в 1931-м как гость русских он посетил Ленинград, чтобы ознакомиться со здешними шедеврами искусства. В то время Германия и Советский Союз являлись если не союзниками, то как минимум «товарищами по несчастью», обе страны после Первой мировой войны потеряли значительные территории, немцам, кроме того, не разрешалось вооружаться, и чтобы не забыть, как стрелять, они поддерживали контакты с русскими, устраивая на их базах совместные учения. Кто мог подумать, что между вояками, которые по-приятельски хлопали друг друга по плечу, через десять лет начнется самая кровавая в новейшей истории битва?

Манштейну сражаться против старых знакомых, к счастью, не приходилось: Буденный, со своими роскошными усами, командовал где-то давно устаревшей конной армией, зато Тухачевского, появлявшегося на приемах то с одной, то с другой женщиной, Сталин несколько лет назад велел казнить. Та же участь постигла Корка и Уборевича, на кухне которого они в уютной атмосфере пили чай. На самом ли деле военные готовили заговор против Сталина, Манштейн не знал, но исключить этого было нельзя, в Германии тоже хватало генералов, которые с удовольствием бы увидели Гитлера на виселице. Он к таковым не принадлежал, считал, что армия не должна вмешиваться в политику, но, например, фон Бек не делал большого секрета из своей ненависти к фюреру – и ничего, гестапо его не тревожило, возможно, потому что ни один коллега на него не донес, кодекс офицерской чести не позволял.

Повернув бинокль на запад, Манштейн нашел Царское Село и стал искать Екатеринский дворец, но тот словно провалился сквозь землю. Наконец, увидев руины среди темно-зеленых зарослей парка, он понял, в чем дело.

– Его уничтожили сами русские, – сказал фон Кюлер. – Когда мы вошли в Царское Село, дворец был цел, но они открыли по нам такой яростный орудийный огонь, что сравняли все с землей. Их артиллерия получила приказ не церемониться.

Вид Петергофа оказался таким же безрадостным, и Манштейн снова направил бинокль на Ленинград, на южной окраине которого дымили заводские трубы.

– Оттуда по сей день выезжают новые танки, – объяснил фон Кюлер. – Наша авиация сбросила на завод немерено бомб, на время дым пропадает, а потом появляется снова. Русские упорны, невероятно упорны. Вы знаете, сколько в Ленинграде за зиму народу умерло от голода? По нашим данным, несколько сот тысяч. Пленные рассказывают ужасающие истории, я даже не могу все повторить. Кто бы мог подумать, что в двадцатом веке возможен каннибализм…

– Почему же они не капитулируют?

– Сталин запретил. Для него сохранить Ленинград – принципиальный вопрос.

Так же как для Гитлера – взять его, подумал Манштейн. Он хорошо знал о спорах между фюрером и главнокомандующими сухопутных войск – Браушицем и Халдером. Генералы главной целью кампании видели крушение вражеской армии и рекомендовали сосредоточить ударный кулак в направлении Москвы, а для Гитлера важнее было занять Украину, богатую полезными ископаемыми, и Ленинград как «колыбель революции». Компромисс достигли тем, что атаку повели сразу по всем трем направлениям, но это привело к значительному удлинению линии фронта, на которую теперь не хватало ни техники, ни людей.

Вернувшись в штаб, Манштейн стал продумывать план атаки. Он стремился избежать уличных боев, для чего следовало отрезать защищающие Ленинград войска от города. Дело осложнялось тем, что Манштейну дали из Крыма не всю его армию, три дивизии отняли; больше всего он сожалел о воздушных десантниках, которых отправили на Крит – купаться, как хмуро пошутил Манштейн. Правда, здесь должны помогать восемнадцатая армия Линдеманна и испанская «Голубая дивизия», но с этими частями он столкнулся впервые, и насколько хорошо они станут выполнять приказы, неизвестно, хотя они с Линдеманном знали друг друга еще со времен прошлой войны. Та кампания была совсем другая, без танков и самолетов, солдат против солдата. Однажды в штыковой атаке в Манштейна выстрелили с близкого расстояния, он получил тяжелое ранение в ногу и спасся только благодаря товарищам по батальону, которые вынесли его с поля боя, но нога потеряла чувствительность.

Сегодня технические возможности позволяли намного больше, и главную надежду Манштейн возлагал на свою тяжелую артиллерию, с помощью которой он занял Севастополь. Пока по приглашению маршала Антонеску он отдыхал в Румынии, орудия доставили под Ленинград, но хватит ли этого, чтобы занять город?

Он снова разыскал фон Кюлера.

– А не могли бы финны нам помочь? Если мы начнем наступление сразу с нескольких направлений…

Кюлер лишь горько рассмеялся.

– Финны ни шага вперед не сделают.

– Почему?

– Потому что такова их политика.

– Но они же наши союзники?

– Только формально.

Поскольку вопрос имел чрезвычайную важность, Манштейн все же отправил письменный запрос представителю вермахта в главном штабе финнов.

Ответ последовал незамедлительно:

– Финляндия считает, что она не должна стать угрозой Ленинграду.

Снова, как в сороковом, Манштейн почувствовал, что политика и военное искусство – две вещи, плохо совместимые. После победы над Францией в стратегическом смысле следовало сразу же форсировать Ла-Манш, однако Гитлер не хотел воевать с англичанами, он надеялся заключить с ними мир и поэтому тянул так долго, что противник успел прийти в себя, и десант пришлось снять с повестки дня.

И что эта политика дала? Хотя немцы и старались избегать войны с англичанами, те все равно полезли в драку.

Переубедить финнов было не в силах Манштейна.

Подготовка к наступлению шла полным ходом, когда четвертого сентября позвонил Гитлер и сказал, что нужно вмешаться в события на Волховском фронте, потому что там сложилась кризисная ситуация.

– Для этого мне придется взять на себя командование штабом восемнадцатой армии, – возразил Манштейн.

– Именно это я и имел в виду.

Задание не понравилось Манштейну, и то, что наступление на Ленинград доверили ему, обидело Линдеманна, теперь старый камрад мог почувствовать себя не у дел.

Но приказ есть приказ.

Последующие недели ушли на эту операцию, Манштейну удалось отрезать выступившие вперед части противника и окружить их – еще один «котел», каких с начала войны захлопнулось уже немало. Но, как и прежде, русские, попав в безнадежное положение, не сдались, а продолжали вопреки здравому смыслу сопротивляться.

Что делать? Танки пробраться в густой лес не могли, а атака только силами пехоты привела бы к неоправданно большим потерям, поэтому Манштейн дал приказ перебросить из-под Ленинграда на этот отрезок фронта тяжелую артиллерию. Теперь, при поддержке авиации, последовал такой огонь, что, когда оставшиеся в живых русские наконец сдались, по лесу словно смерч прошел.

Однако ликвидация «котла» вымотала солдат и сократила боеприпасы, так что о наступлении на Ленинград в ближайшее время пришлось забыть. Гитлер, в командный пункт которого Манштейн полетел с докладом, разумеется, ничего не хотел слышать о передышке, по его мнению, немецкий солдат должен даже голыми руками взять город «низшей расы», но Манштейн был непоколебим, и фюрер смирился.

Вернувшись из Винницы, Манштейн узнал неприятную новость: его адъютант Пепо, томившийся бездельем, попросился на фронт, Манштейн дал согласие, но самолет, на котором летел Пепо, потерпел аварию, и все пассажиры погибли. Прямо с похорон Пепо Манштейн снова отправился в Винницу: фюрер вызвал его для передачи маршальского жезла. Это была торжественная минута, и Манштейн почувствовал удовлетворение, вспоминая все свои победы; даже англичанам, несмотря на полное превосходство на море, не удалось в прошлом взять Севастополь, а он взял. После этого успеха он получал поздравления со всех сторон света, некий кронпринц прислал ему золотой портсигар, на крышке которого была выгравирована карта Севастополя, а русский священник – вырезанную из виноградной лозы трость с вставленным в нее топазом: православные от всей души ненавидели «антихриста» Сталина.

Гитлер находился в хорошем настроении, наступление на южном фронте шло удачно, шестая армия подошла к Волге, падение Сталинграда ожидалось со дня на день. После этого последует атака на Кавказ, а потом…

– С Кавказа нам откроется прямой путь в Персию, – Гитлер вошел в раж. – Роммель к тому времени разделается с англичанами в Африке и тоже повернет в ту сторону. Наши армии встретятся в Тегеране.

По мнению Манштейна, эти фантазии всерьез принимать не стоило.

Вернулся из Винницы он поздно вечером и сразу лег спать.

Утром, после доклада о положении на фронте, начальник штаба Шульц не спешил удалиться.

– У меня для вас скверная новость, – сказал он.

Неужели Геро, подумал Манштейн? Ранен, или даже убит?

– Позвонили из штаба фон Буша. Ваш сын погиб. Ночью он выполнял боевое задание, доставлял депешу на передовую, и попал под артиллерийский огонь.

Шульц произнес несколько стандартных фраз, подчеркнул, что Геро погиб героем, но Манштейн уже не слушал, его мир в одно мгновение был перевернут. Да, он знал, что такое война, вокруг каждый день погибали ровесники Геро, тоже чьи-то сыновья, по ту сторону линии фронта происходило то же самое, и все-таки удар ошеломил. Геро, с его хрупким здоровьем – в детстве он болел астмой – вообще не должен был становиться профессиональным военным, однако сына отличала чрезвычайная сила воли, он непременно хотел пойти по стопам отца, дедушки и прадеда, и Манштейн не стал его удерживать, наоборот, гордился, когда Геро добровольцем отправился на фронт – простым солдатом. Вскоре сын спас жизнь товарищу, получил Железный крест и только после этого поступил в офицерскую школу, по окончании которой его направили сюда, к озеру Ильмень, в армию генерала Буша. Тот был старым приятелем Манштейна, и, прибыв под Ленинград, он отправился его навестить. Буш пригласил в штаб и Геро, и они неплохо провели время втроем, а минуло всего дней десять. Война – работа кадрового офицера, а смерть – самое вероятное воздаяние; ранее, в Польше и Бельгии, погибли два шурина Манштейна, погиб его верный шофер Нагель, погиб Пепо – а теперь вот и Геро.

Сыновья не должны умирать раньше отцов, подумал Манштейн.

Увы, именно это происходит на войне.

Во второе военное лето Виктория почувствовала, что еще немного, и она сойдет с ума. Солнце вставало, как и раньше, поля желтели, картофель цвел, но все окружающее она как будто не воспринимала. Ей было абсолютно безразлично, кто победит в этой войне, русские или немцы, главное, чтобы это случилось как можно скорее. Целыми днями она сидела у приемника, слушая новости из разных стран, так что начала немного понимать даже такие чужие языки, как словацкий – вот народ, которому повезло, что Гитлер пришел к власти, иначе как они достигли бы независимости? Немецкое радио утверждало, что капитуляция Советского Союза – вопрос чуть ли не нескольких дней; русские, в свою очередь, с пафосом рассказывали о героической обороне, в ходе которой вражеская армия несет большие потери. Если верить всем этим небылицам, складывалось впечатление, что скоро вообще будет некому воевать – столько убитых, однако стрельба продолжалась. Весной русские предприняли наступление на Украине, но оно провалилось, их окружили, и им пришлось сложить оружие. С этого момента немцы опять захватили инициативу и наступали на южном фронте, дойдя вскоре до мест, вызывавших у отца и мамы множество воспоминаний; сначала пал Крым, затем Ростов, немцы переправились через Дон и быстро двигались по степи в сторону Волги.

И на других фронтах положение Гитлера и его союзников было выигрышным: англичане под напором японцев бежали с Цейлона на Мальдивы, американцы оставили Филиппины, а Роммель, внезапно атаковав, взял Египет. Черчилль смог ответить только захватом Мадагаскара, но особенным подвигом это назвать язык не поворачивался, потому что остров защищали не немцы, а правительство Виши. Единственное, в чем англичане преуспели, так это в уничтожении немецких городов.

– Разве я не говорила тебе, что англосаксы – варвары? – спросила мама, когда Виктория рассказала ей о воздушной атаке на Кельн, в ходе которой на стороне англичан участвовали – эта цифра почему-то крепко врезалась в память Виктории – одна тысяча сорок шесть самолетов.

– Я думаю, все они хороши, – ответила Виктория и с возмущением рассказала, что и немцы, и англичане начали сковывать ноги пленных кандалами и даже гордились этим.

Учебный год, начавшийся только в январе, завершился уже в конце мая. Немцы, похоже, не имели особого желания повышать образовательный уровень эстонцев, их больше заботило, как воспитывать молодежь в духе национал-социализма. Циркуляры с требованиями знакомить учеников с расовой теорией прибывали чуть ли не каждую неделю. Увеличили количество уроков немецкого, против этого Виктория ничего не имела, она давно поняла, что, владея одним эстонским, нормального образования не получишь, обязательно надо хорошо знать язык какого-то большого народа. В библиотеке родителей имелись книги и на немецком, и на русском, и на французском, так что, когда ей хотелось, например, почитать Плутарха, она могла выбирать любой перевод, на эстонском же этой книги не было, и вряд ли стоило надеяться, что скоро появится. А как может назваться образованным человек, который не читал Плутарха, ведь из него черпали свои познания и Шекспир, и Пушкин? Виктория поразилась, обнаружив, что Шекспир буквально списал своего «Юлия Цезаря» с Плутарха, он включил в пьесу даже эпизод убийства поэта Цинны, добавив от себя одну-единственную фразу: когда Цинна начинает объяснять, что он не Цинна-заговорщик, а Цинна-поэт, кто-то кричит: «Бей его, он пишет плохие стихи!» Эта сцена ужасно смешила Викторию, она знала много эстонских поэтов, тоже достойных порки.

Таким образом, против преподавания немецкого она, конечно, не возражала, но национал-социализм с его культом физического здоровья, теорией о сверхчеловеке и ненавистью к евреям вызывал омерзение. Однажды отец по пути в Таллин увидел на шоссе грузовик, кузов которого был набит хорошо одетыми евреями.

– Это не наши евреи, их явно откуда-то привезли.

А незадолго до этого газеты ликовали по поводу того, что Эстония полностью «очищена» от евреев.

– Зачем же тогда их привозить? – недоумевала Виктория.

У отца тоже не нашлось объяснения, зато мама как будто догадалась, во всяком случае, побледнела, через некоторое время встала (разговор происходил за ужином) и, не сказав ни слова, ушла в другую комнату.

В школе Виктория нашла решение: на уроках национал-социализма стала преподавать античную мифологию. Она не сделала исключения и в тот день, когда из уездного города прибыл инспектор с проверкой, как идет дело с познанием великих мыслей фюрера. Виктория весь урок говорила о семействе Атриев и закончила рассказ местью Ореста.

– Что общего у греческой мифологии с национал-социализмом? – с угрозой спросил инспектор после урока.

– Как что общего? Разве вы не знаете, что древние греки по происхождению арийцы, а, возможно, даже германцы? – Виктория притворилась, что удивлена. – Вы не читали «Миф двадцатого века» Альфреда Розенберга?

Инспектор покраснел и больше претензий предъявлять не стал, только попросил не рассказывать детям об убийстве царей, дабы не вызвать «неправильные ассоциации».

– А о троянской войне говорить можно? – поинтересовалась Виктория с наивным видом.

– О троянской можно, – разрешил инспектор нехотя.

Победив в споре, Виктория по дороге домой все же чувствовала, что у нее от пережитого волнения подкашиваются ноги. Как долго у нее хватит сил сопротивляться такому давлению, что, если наступит момент, когда она устанет, сдастся и тоже начнет цитировать на уроках Гитлера и Геббельса?

Однажды на кухне, занимаясь хозяйством, она увидела, как кошка поймала мышку и начала с ней играть: будто отпустила мышь, но, как только та попыталась сбежать, снова прижала её лапой. Виктория хотела прийти на помощь несчастной жертве, но отец не разрешил, кошка, дескать, не будет потом ловить мышей. Такое издевательство длилось, пока мышка не потеряла последнюю надежду, тогда она встала перед кошкой на задние лапки и стала жалобно пищать: мол, убей меня наконец, больше я не могу! И только тогда кошка отнесла свою добычу в угол и съела её.

Жизнь, подумала Виктория, играет с человеком, как кошка с мышью.

К концу лета немцы подошли к Сталинграду.

– Теперь судьба войны решена, – сказал отец.

Мать с этим выводом не согласилась, и последовал один из таких споров, который посторонний человек мог бы посчитать и ссорой, но Виктория знала, что для родителей подобные пререкания – одна из форм любви. Долгая совместная жизнь стерла из их голосов нежность, но это не означало, что они относились друг к другу равнодушно, наоборот, Виктория видела, как мама сидела ночами напролет у постели отца, когда тот болел, уступая свое место дочери только после того, как совсем лишалась сил.

Только однажды в жизни родителей наступил сложный период, но Виктория его не помнила, она тогда была совсем маленькая. Много лет спустя София рассказала, какой скандал разразился, когда к отцу в Ялту приехала любовница, и как мама после этого некоторое время серьезно подумывала о разводе. Но отец резко порвал с той женщиной, и постепенно отношения наладились.

А теперь, прожив вместе так долго, родители стали словно одно целое. Бывали разногласия, но они напоминали скорее внутреннюю работу организма по выбору верного решения. В практических делах лучше разбирался отец, зато мама много читала и хорошо знала человеческую природу. Виктория завидовала родителям, но одновременно и боялась за них: что будет с одним, если с другим что-то случится?

Мы с Арнольдом, подумала она, могли бы так же срастись, если бы не война.

Виктория уже почти не надеялась встретиться с мужем, и следовало привыкать к мысли, что придется одной воспитывать троих детей, и эти дети теперь смысл ее жизни, поэтому она начала подумывать, не пора ли становиться более самостоятельной. Хватит сидеть на шее родителей, нужно что-то предпринимать. Но что? «В Таллин, в Таллин!» – услышала она внутренний голос. Ей претил деревенский менталитет, все тут завидовали друг другу, злословили, а на нее смотрели косо.

И все же она, наверное, не решилась бы на этот шаг, но в конце лета ей вдруг отказали в работе – директор смущенно объяснил, что такой приказ пришел из уездного города, кто-то из родителей, оказывается, пожаловался, что их детей учит «жена эвакуированного в Россию коммуниста». Виктория поняла, что теперь ей нечем заняться в Лейбаку; отец, конечно, кормил бы ее и дальше, но ему и так приходилось тяжело, едва поправившись, он рассорился с новым начальством, заказавшим из Германии такие сорта семян, которые, как отец знал, в Эстонии урожая не дадут. Хутор хирел, сводные братья старели, у них уже не хватало сил как следует работать на поле и в огороде, немецкое государство же установило хозяйствам столь высокий оброк, что после его сдачи ничего не оставалось. Пока Виктория получала зарплату, от нее был хоть какой-то прок, но сидеть сложа руки и смотреть, как отец вкалывает, она не могла: горожанка с ног до головы, в деревне она не приносила никакой пользы.

Она все еще колебалась, как вдруг пришло письмо от Фридриха, который сообщал, что их «эскадру» отводят ближе к фронту и он не знает, что делать с квартирой. Немного замысловатая формулировка не осталась для Виктории неразгаданной, так как на поминках дедушки Фридрих успел ей довериться: еще перед началом Восточной кампании в воздушном бою над Англией его серьезно ранили, и врачи запретили садиться за штурвал истребителя, поэтому его отправили в Эстонию возить местное оккупационное начальство из Ревеля в Ригу и Берлин. Фридрих так стеснялся своей работы, что скрыл это даже от родителей, в Мюнхен он написал, что его «эскадра» располагается в Ревеле, хотя в этом городе вообще не было военной авиации.

Теперь, вероятно, Фридрих добился своего и сможет вернуться на фронт, а для Виктории это означало, что дальше медлить нельзя: опасно оставлять квартиру без присмотра. Она подумала, что ей придется долго уговаривать маму, но та неожиданно легко согласилась ее отпустить: «Конечно, езжай, хоть ты избавишься от этой противной деревенской жизни».

Мама с удовольствием присоединилась бы к ней, но не могла оставить отца одного. Они договорились, что Виктория заберет с собой Вальдека и Монику, Пээтер же останется в Лейбаку. Мама сказала, что справилась бы со всеми внуками, но Виктория хотела определить Вальдека непременно в городскую школу, в деревне мальчик, по ее мнению, тупел, а Моника могла бы составить брату компанию.

В Таллин, или, вернее, в Ревель, как он сейчас опять назывался, они прибыли поздно вечером. По дороге их несколько раз обыскали и конфисковали всю сверхнормативную еду, которую отец спрятал в разных местах поклажи. Таксист потребовал за проезд бешеную сумму, но у Виктории не было выбора, так как Вальдек с Моникой уже засыпали на ходу. Настроение улучшилось только тогда, когда они свернули с Адольф Гитлер штрассе, как теперь называлось Нарвское шоссе, на родную улицу, и показался дом, построенный Германом. Квартира была пуста и тиха, как и следовало ожидать, ничего из утвари не пропало, Виктория уложила детей спать и все-таки нашла в себе силы, чтобы включить радио и послушать последние известия.

Немецкие войска подошли к Волге севернее Сталинграда.

Сороковой юбилей Герман отметил в тюрьме. Надя принесла ему пирожки с картошкой и яблочный пирог, испеченный с сахарином, и Герман разделил все лакомства с новым сокамерником, самым настоящим убийцей. Примерно его возраста, смазливый и ужасно болтливый, этот эстонец произносил длиннющие монологи о том, как он собственноручно расстреливал евреев и коммунистов. Поначалу Герман думал, что это плод слишком богатой фантазии, но потом понял, что тот говорит правду. Сокамерника повергло в шок, что советская власть национализировала огромный хутор его отца, старшим сыном и, стало быть, наследником которого он являлся, возможно, со временем он с этим и смирился бы, но, когда началась война, его неожиданно призвали в Красную армию. Это было уже чересчур, и он сбежал от мобилизации в лес, где собралось немало таких же, как он, обиженных, а вскоре стал командиром отряда самообороны. С истребительным батальоном на поле боя им сойтись не пришлось, но, когда прибыли немцы, открылось широкое поле для деятельности, ведь не все партийные и комсомольцы успели эвакуироваться, а с тем, чтобы вычленить таковых из общей массы населения, гестаповцы без помощи людей, знавших «местные условия», не справлялись.

– Почему же ты попал сюда, если твое сотрудничество с Гиммлером так хорошо складывалось? – поинтересовался Герман.

Тут речь сокамерника стала весьма запутанной, он что-то мямлил про мавра, который в какой-то момент всегда становится лишним, но Герман не отставал, и, наконец, сосед признался, что передал немцам отнюдь не все драгоценности, изъятые у евреев («у коммунистов нечего было брать», добавил он цинично). Кто именно на него донес, он понятия не имел, но явно кто-то «из своих».

– Разве ты не знаешь наш народ? – добавил он с печальным пафосом.

– Немного знаю, но подобного урода вижу впервые, – ответил Герман, надеясь, что после такого комплимента избавится от омерзительного общения, но ошибся: полдня сокамерник действительно обиженно молчал, но потом продолжил болтовню, словно ничего не произошло.

Разбирая посылку, Герман почувствовал смущение – что делать? По возможности он сторонился соседа, но одному уминать пирог, когда другой, хоть и убийца, рядом пускает слюни… Мелькнула мысль, не отправить ли передачу обратно, но сразу передумал – пожалел Надежду, ведь жена наверняка намучилась, доставая продукты, не мирное ведь время.

– Бери, угощайся.

Тюрьма настолько изменила Германа, что он не чувствовал себя вправе осуждать кого бы то ни было.

Его дело застопорилось, а вот судьбу сокамерника решили быстро. Герман не сомневался, что тот отделается легким наказанием, его ведь обвиняли только в воровстве, а совершенные убийства наверняка рассматривали как смягчающее обстоятельство, но выяснилось, что немцы защищают имущество Рейха столь же строго, как большевики – собственность советского государства, потому что, когда сосед вернулся, его лицо было белее мела.

– Приговорили к смерти.

Тем же вечером его увели, и Герман остался один. У своего предпоследнего соседа, цыганского барона, он научился философскому отношению к жизни. Цыган все время пребывал в хорошем настроении, не оплакивал прошлое, не боялся будущего и вообще чувствовал себя в тюрьме как дома. Он постоянно напевал какие-то мелодии, делая короткий перерыв только для того, чтобы проглотить похлебку. По вечерам, когда бдительность охранников ослабевала, цыган заманивал Германа играть в карты или в кости – как он умудрился принести эти предметы с собой, осталось секретом. Скука была невыносимая, и иногда Герман соглашался, но потом всегда жалел: цыган мошенничал, при этом так ловко, что поймать его не удавалось, и выигрывал у Германа не только еду, что носила Надежда, но однажды даже чистые простыни.

Цыган не изменил себе, даже когда однажды вечером в камеру вошел охранник. Герман в подобных случаях всегда нервничал: как опытный «сиделец», он знал, что ничего хорошего такое посещение не означает: днем еще оставалась надежда, что тебя поведут на допрос или переводят в другую камеру, вечером же дорога вела только в одно место – туда, где зияла яма. Но цыгану было на все наплевать, услышав свое имя, он и глазом не моргнул, встал и пошел, насвистывая очередную веселую песенку.

До цыгана в камере Германа некоторое время обитал странный молодой человек, на мрачном лице которого словно застыло презрение ко всему на свете. Он целыми днями лежал на койке и глядел в потолок, и Герман не стал его беспокоить – мало ли, почему тот так замкнут, возможно, у него какое-то горе или несчастная любовь. Все прояснилось однажды ночью, когда он проснулся от того, что сокамерник сел на край его койки.

– Хочет в чем-то исповедоваться, – подумал Герман, но ошибся.

– Тебе не одиноко? – спросил юнец настолько слащаво, что Герман моментально понял все.

– Нет! – рявкнул он, и, поскольку сосед не двинулся с места, буквально столкнул его.

Следующие несколько недель оставили тяжелый след в его памяти, и он вздохнул с облегчением, когда неприятного сокамерника однажды вечером увели.

После вынужденного общения с чуждыми ему людьми было весьма приятно какое-то время побыть одному и отдаться воспоминаниям. Он вспомнил всю свою жизнь с самого детства: снова лечился на берегу Черного моря – память, словно на фотоснимке, запечатлела визит царской семьи, особенно дочерей, которые уже больше двадцати лет как мертвы – мертвы, не вкусив жизни. Ему еще повезло, он торговал на московском рынке семенами моркови и учился в Карлсруэ архитектуре, любил сначала Беттину, потом Надежду и даже успел построить несколько домов.

Однако лучшим воспоминанием являлся момент, когда он осмелился сказать своему следователю в лицо то, что о нем думает. Нередко возвращаясь мыслями к этому эпизоду, Герман сделал, наконец, вывод, что ничто так не возвышает достоинство человека, как нравственная прямота.

Его одиночество было недолгим, через неделю он получил очередного соседа, стеснительного паренька в очках, в котором Герман сразу определил студента, что подтвердилось при знакомстве. Новый сокамерник обнаружил довольно широкий кругозор, и Герман, наконец, получил возможность узнать, что происходит на фронте – убийца об этом говорил весьма путано, а цыган, кажется, вообще понятия не имел, что идет война.

Выяснилось, что за лето немцы здорово продвинулись вперед, заняли Крым и дошли до Волги; Ростов, следовательно, тоже находился в их руках. Но Москву и Ленинград русские защищали упорно, отчасти благодаря тому, что их техническое оснащение улучшилось: англичане и американцы через Архангельск посылали для Красной армии самолеты и автомобили.

Герман с интересом слушал рассказы студента, но это был чисто теоретический интерес, как у анатома, вскрывающего труп. Ему, конечно, понравилось бы, если бы Гитлеру пришлось удирать из России восвояси, но желать победы Сталину? Нет, для Германа это чужая война.

Он спросил у студента, что происходит в других местах земного шара, оправились ли англичане после Дюнкеркской катастрофы и правда ли, что американцы прошлой осенью тоже вступили в войну? Эта тема, казалось, привлекала студента больше, чем события в России, и он стал с воодушевлением рассказывать о морских боях на Тихом океане и танковых операциях в Северной Африке, где англичан сначала сильно побили, так что им пришлось даже оставить Египет, но потом к ним пришел успех, удалось заманить большое количество немецких танков на минное поле и превратить их в металлолом.

Англофил, подумал Герман, и действительно, когда доверие между ними окрепло, выяснилось, что он не ошибся: в тюрьму юноша попал за то, что на одном семинаре с одобрением отзывался о демократическом методе правления вообще и английском парламентаризме в особенности.

– До сих пор не знаю, кто на меня донес, – сказал он смущенно, – неловко кого-то подозревать, но в то же время понятно, что это мог сделать только тот, кто был в аудитории.

Герман попытался утешить его поговоркой, услышанной в детстве из уст отцовского друга Арутюнова: «В семье не без урода», – признав при этом, что количество «уродов» иногда превышает число нормальных людей. Однако, что касается английского парламентаризма, он восторга юноши не разделял:

– Английский парламентаризм возможен только потому, что англичанам есть кого эксплуатировать. Для построения демократии необходимо иметь много свободного времени и неработающих людей. У древних греков были рабы, благодаря которым они сами могли собираться на агоре и провозглашать пламенные речи. А у англичан есть колонии, которые их кормят.

– А Соединенные Штаты? – возразил студент. – У них нет колоний, и несмотря на это они с самого начала являлись демократическим государством.

– У них грязную работу делают негры, – объяснил Герман.

Студент задумался.

– То есть причиной теперешней войны является стремление немцев стать народом-эксплуататором? – спросил он наконец.

Герман удивился: такого сообразительного юношу он давно не встречал.

– Совершенно верно, – сказал он. – Англичане пытаются создать впечатление, что война идет между демократией и диктатурой, но на самом деле вопрос о власти над миром. Немцам и итальянцам не нравится, что британцы и французы держат земной шар под колпаком, им тоже хочется получить кусочек этого пирога. Только они сделали непоправимую ошибку, решив отрезать его от России. Я знаю русских, я родился в России. Они не негры и не индусы. Они скорее сдохнут, чем начнут вкалывать на немца.

Относительно России студент согласился с Германом легко, но насчет демократии после некоторых размышлений выдвинул еще одно соображение:

– Но у нас в Эстонии без рабов и без колоний демократия существовала десять лет, и если бы Пятс не устроил переворот, то все так бы и осталось.

– Именно поэтому он его и устроил, что демократия расшаталась, – ответил Герман. – Если бы Пятс продолжал тянуть и пропустил момент, власть захватили бы вапсы, и тогда у нас давно нашелся бы свой маленький фюрер и свой национал-социализм. Ты этого хотел бы?

Этого студент не хотел, но продолжал настаивать, что хотя бы свободу слова Пятс должен был сохранить.

– Будь у нас в тридцать девятом свобода слова, правительству не удалось бы заключить договор о базах, потому что общественное мнение выступило бы против. И, следовательно, русские не смогли бы войти без войны и не состоялся бы июньский переворот сорокового и все, что за этим последовало.

– Ну да, однако, не заключи мы договор о базах, большевики на нас напали бы уже в тридцать девятом, – продолжил Герман. – Сколько, ты полагаешь, мы продержались бы?

– Думаю, недели две, – честно ответил студент.

– Таким образом, нас присоединили бы к Советскому Союзу уже в конце тридцать девятого, – заключил Герман.

– А народное сопротивление? Партизанская борьба? У нас же сильный Кайтселийт, – не хотел студент смириться с такой перспективой.

– Но что такое народ? – спросил Герман в ответ. – Он состоит из людей, а люди разные, одни, возможно, захотят сопротивляться, а другие нет. Так подумай, какой получится бардак, если каждый будет действовать согласно собственным предпочтениям?

– Ну да, нечто подобное летом сорок первого и случилось, – увидел параллель собеседник Германа после некоторого обдумывания и рассказал, как одни эстонцы пошли в истребительный батальон, другие – в отряд самообороны и как эти два формирования кое-где устроили настоящую маленькую гражданскую войну.

– Это беда малых народов, – сказал Герман. – Разные политические направления ищут поддержку у разных больших стран. Мы не исключение: вапсы смотрели в сторону Германии, коммунисты – России, а…

– А демократы – в сторону Англии, – закончил студент вместо него.

В таких разговорах прошла осень и даже часть зимы. Студента несколько раз вызывали на допрос, и он всегда страшно нервничал, потому что лгать не хотел, а правду говорить боялся.

– Если меня спросят, как я отношусь к англичанам, что мне ответить?

– Ответь, что относишься хорошо, потому что они тоже по происхождению германцы, – посоветовал Герман.

– А если они захотят узнать, что я думаю о Гитлере?

– Скажи, что Гитлер, без сомнения, выдающаяся личность.

Студент не понял и посмотрел на Германа с удивлением, а Герман пояснил:

– А разве не так? Могла бы посредственность в публичной политической борьбе завоевать такую популярность в народе? Сталин, да, пришел к власти с помощью кремлевских интриг, Гитлер же поднял себя сам. Другое дело, что он сумасшедший и убийца, но ведь это ты не обязан заявлять на допросе.

Непонятно, много ли было пользы от его рекомендаций, однако большой вины за студентом действительно не нашли, перед Рождеством его освободили, и Герман снова остался один.

Весной Латинисту удалось устроить Эрвина в лазарет, там кормили лучше, он пришел в себя, смог отдохнуть, и, когда вернулся на шахту, почувствовал себя намного крепче, даже кашель не мучил. Прораб, волжский немец, уже в конце зимы перевел его на бумажную работу, Эрвину, правда, приходилось спускаться в шахту вместе со всеми, но дальше его обязанности состояли лишь в том, чтобы фиксировать количество отправляемых наверх вагонеток с рудой; почему их нельзя пересчитывать на поверхности, он так и не понял.

В лазарете у Эрвина нашлось достаточно времени, чтобы анализировать опыт последних месяцев и размышлять над тем, что принято называть «русской душой». Несмотря на омерзительное положение, подобающее, скорее, животным, заключенные, которым приходилось впроголодь работать на глубине более двухсот метров, в бараке не проявляли протестных настроений, трудности переносили стоически, и только отдельные вспышки истерики со всей очевидностью показывали, что этот человек долго не выдержит. Что позволяло русским так безропотно мириться с судьбой? Прирожденное раболепие? Не только. Какая-то особая внутренняя твердость исходила от них – такой уверенностью обладает человек, для которого его собственная жизнь несравнимо менее значима, чем что-то другое, более важное.

Может, причина в российских просторах? Даже здесь, за каменной трехметровой стеной, чувствовалось, насколько громадна эта страна, гражданином которой недавно сделали и Эрвина. Словно танки, облака неспешно ползли по огромному небосводу или вдруг мчались, пока, чуть не задев колючую проволоку, натянутую вдоль стены, не пропадали из виду. Ветер и тот являл свою величественную силу: он не бил мелочно изо дня в день по лицу, как таллинский, а поднимался изредка, зато уж если налетал, то сбивал с ног. И казалось, что могущество природы отразилось на людях, они ощущали себя сыновьями большой и непобедимой родины и поэтому ничто их не страшило, даже смерть.

В русских заметно больше, чем в эстонцах, отражалась принадлежность к одной огромной семье. А как иначе? Если в Таллине любой архитектор или адвокат на виду, то в России масштабы страны нивелировали отдельную личность и умаляли ее достижения. Мало кто попадал на Олимп, все остальные гордились тем, что границы их родины тянутся от тайги до пустыни. Отношение к отчизне не изменялось и в лагере – страна их родила, страна могла и убить. Хватало тех, кто ненавидел Сталина, встречались люди, которым вообще не нравилась власть коммунистов, но не нашлось никого, кто не любил бы Россию. И, естественно, все переживали за исход войны, сокрушались, что не могут попасть на фронт, и проклинали Гитлера.

Отношение Эрвина к войне было сложнее. Спроси у него всего два года назад, на чью сторону он встал бы в возможном конфликте между Германией и Советским Союзом, он без колебаний выбрал бы СССР, но теперь иллюзии развеялись. Он не ждал Гитлера, чтобы тот явился и освободил его, но переживать за Сталина и его армию тоже не мог.

– Хоть убейте, но для меня между этими двумя монстрами нет разницы, – признался он друзьям.

Товарищи уважали его взгляды, как и он – их.

– Да вас же просто оккупировали, – сказал Профессор, когда Эрвин детально рассказал о событиях последних трех лет.

– De facto это так, а вот de jure – не все так однозначно, – ответил Эрвин.

– Почему?

– Потому что Красная армия вошла в Эстонию на основе договора.

– Но вас же заставили подписать этот договор!

– Насильно никому ручку не совали.

– Но ведь угрожали …

– Да, однако римское право утверждает, что если кто-то подписал договор под угрозой, значит, он предпочел невыгодные условия соглашения тем бедам, которые в противном случае его могли настичь.

– К черту твое римское право! – рассердился Майор. – На дворе двадцатый век.

– Римское право – самая продуманная юридическая система из когда-либо существовавших, – остался Эрвин непоколебим.

Друзья молчали, не зная, что возразить.

– Правда, в более позднюю эпоху цезарей такие договоры можно было оспорить, – продолжил Эрвин, – но для этого истцу требовалось доказать, что угроза являлась реальной, и если он подписал договор, то не от трусости, а от безысходности, поскольку даже самый храбрый человек на его месте поступил бы так же.

– А как эту реальную опасность измерить? – спросил Латинист.

– Трудно сказать.

– Подожди-ка, – вмешался Профессор, – если я правильно понимаю, в договоре о базах не было ни слова о том, что вам придется менять правительство и войти в Советский Союз? Следовательно, вопрос не только в храбрости – вас просто обманули.

– Да, – оживился Эрвин, – по римскому праву действительно можно оспорить договор, заключенный с коварной целью. Но и здесь есть нюанс: когда эта цель выявилась, обманутая сторона должна своими следующими действиями как-то дать понять, что она не согласна на такое развитие событий. Другими словами, если бы наш президент не согласился поменять правительство, он этим поставил бы под сомнение и законность договора о базах.

– А почему он этого не сделал? – спросил Майор потрясенно.

– Потому что советские войска уже вошли, и сопротивление не представлялось возможным.

– Нет ничего невозможного – возразил Майор запальчиво. – Давид же победил Голиафа!

– У Давида была его праща, а чем наша армия могла противостоять вашим танкам и самолетам?

– Об этом следовало думать раньше, – продолжил Майор категорично. – Могли бы вооружиться, укрепить армию.

– Si vis pacem, para bellum[1], – поддержал его Латинист.

Эрвин грустно усмехнулся:

– А откуда взять деньги на танки и пушки? Пришлось бы меньше строить, меньше тратить на образование и медицину. И даже если бы мы вооружались, какая от этого польза? Я понимаю, когда соотношение сторон, скажем, один к десяти, в таком случае еще можно говорить о безнадежном, но все-таки сопротивлении, а если против одного твоего солдата противник выставляет сто, то это уже не война, а бойня.

Снова воцарилась тишина.

– Конечно, теоретически аннексию все равно можно оспорить, – продолжил сам Эрвин, – но и тут есть нюанс. Скажите, пожалуйста, к кому нам апеллировать?

– К Лиге Наций, – предложил Латинист.

– От нее почти ничего не осталось, Германия и Япония вышли уже в тридцать третьем, Советский Союз исключили после финской войны, а Соединенные Штаты никогда туда и не вступали.

Он выдержал короткую паузу.

– Хорошо, предположим, однажды, когда война закончится, правительства опять соберутся и решат восстановить Лигу, но что это меняет? Правовая система может функционировать только при условии, если она обладает силовой структурой, гарантирующей выполнение решений, а у Лиги Наций такой аппарат отсутствует априори.

Он столько думал об этом, что даже почувствовал облегчение, поделившись своими мыслями.

– Ты хочешь сказать, что международное право – это не настоящее право, потому что оно не имеет надзорного органа? – спросил Профессор.

– Да, международное право полностью зависит от согласия великих держав, например, о том, где должны проходить границы. Контракт действует до того момента, пока все заинтересованы в статус-кво.

Военные новости доходили до друзей через Латиниста, который узнавал их от врача. Весной и ранним летом положение было довольно оптимистичным, но затем ситуация изменилась.

– Немцы наступают, – однажды шепнул Латинист, когда они после поверки устало повалились на нары. – Уже дошли до Волги.

– Если они переправятся, то дальше до нас сплошь голая степь и примерно неделя для танкового броска, – прокомментировал Эрвин флегматично. – Может, учить тебя немецкому?

– Нет-нет, благодарю, – ответил Латинист почти с испугом. – Латынь столь совершенный язык, что, если владеешь им, не возникает желания учить какой-либо еще.

Что положение действительно осложнилось, они убедились скоро: в лагере продлили рабочий день и отменили выходные, а Эрвина сняли с бумажной работы и снова погнали толкать вагонетку.

Первую военную зиму София провела в поликлинике, лишь весной один из пациентов предложил ей две комнаты в своей большой квартире недалеко от центра.

– Чужих не хочу, но вам, доктор, готов сдать.

В одной комнате София устроила частный кабинет, вторую приспособила для проживания. Комендант предложил безвозмездно пользоваться стоматологическим креслом, без дела стоящим на складе, однако София засомневалась: было очевидно, что прежде кресло принадлежало кому-то из ее коллег-евреев, возможно, успевшему эвакуироваться, а возможно, и нет – что с ним в таком случае произошло, об этом лучше не думать; но, с другой стороны, разве лучше оставить ржаветь необходимое ей оборудование?

Наконец решение нашлось.

– Безвозмездно я не хочу, но если вы согласитесь продать его за умеренную цену…

«Умеренная» цена оказалась довольно внушительной, в немецком государстве каждая вещь была оценена, а инвентарь дантиста, естественно, к дешевым предметам не принадлежал, но благодаря тому, что кресло было не новым и ей предоставили рассрочку, сделка все же состоялась. Теперь следовало работать еще больше, чтобы быстрее вернуть долг.

Прием в поликлинике тянулся так долго, что для частных пациентов оставались только раннее утро, перерыв на обед и выходные. К ней домой приходили в основном деревенские жители, которые не имели времени сидеть в очереди. Платили обычно «натурой», хотя это было чревато неприятностями: количество продуктов, которое разрешалось перевозить, строго лимитировалось, и полицейские, дежурившие на вокзале и на дорогах, поступали точно так же, как московская милиция времен гражданской войны, беспощадно изымая излишки. Если с пациентом случалась такая беда, София обычно снижала плату, говоря с утешением:

– Поделим риск пополам.

Даже несмотря на отдельные потери, продукты оказались весьма кстати: Софии не пришлось голодать, ведь по карточкам в магазине, кроме хлеба и крупы, изредка можно было получить только рыбу. Отец, правда, в каждом письме спрашивал, не нужно ли Софии чего-нибудь, но она всегда врала, что у нее все есть, зная, как трудно ему приходится.

В поликлинике, кроме местных жителей, к ней обращались и немцы, военные и полицейские, чьи зубы стали болеть в непривычном климате. Со временем София научилась различать по мундиру, кто есть кто: офицеры вермахта, которые останавливались по пути в санаторий в Пюхаярве, носили серую шинель, а военная полиция была одета в зеленую форму с продолговатой жестянкой на груди. Иногда на прием попадали люди из тайной полиции, в коричневых мундирах, они полностью оправдывали свою профессию, поскольку умели проскользнуть в кабинет, словно тень; а однажды у эсэсовца, в элегантном черном одеянии, София удалила коренной зуб, корень был кривым и никак не хотел покидать десну, так что Софии пришлось просверлить кость, это заняло почти час, и, когда эсэсовец, наконец, ушел, оба посерели в лице: немец от боли, а София от страха.

Разговоры, которые вели пациенты, тоже различались. Еще работая пульмонологом, София выслушивала душераздирающие исповеди, докторам ведь доверяют секреты, которые скрывают даже от священника. В зубном кабинете, правда, откровенничали меньше, болезнь не столь серьезная, да и большую часть времени приходится сидеть с открытым ртом, но вдали от родины почти каждому хотелось обменяться несколькими фразами с докторшей, чей родной язык тоже был немецкий. София заметила, что пациенты очень по-разному высказывались о войне. Она понимала, что фронтовик и тыловая крыса – разной породы), но когда-то ей казалось, что отличие состоит только в том, что люди, прошедшие фронт, храбрее, а тыловики трусливее; теперь же выяснилось, что если фронтовые офицеры относились к войне как к работе, которую следовало выполнить как можно лучше, то чиновники оккупационного правительства, которых называли «гражданской армией», всерьез считали, что великая миссия Германии – покончить с большевизмом, а для этого, помимо прочего, надо выкорчевать главную опору этой идеологии – еврейский народ.

Некий высокий чин из комендатуры, которому София благодаря длительному лечению спасла запущенный зуб, в конце каждой процедуры считал своим долгом прочесть ей лекцию по немецкой истории; София и не подозревала, насколько она полна славными деяниями: оказывается, все великие люди, начиная от Александра Македонского и заканчивая Фредериком Шопеном, имели германское происхождение.

Когда закончилось лечение, пациент спросил, любит ли София читать. Конечно же, она ответила утвердительно, однако пожаловалась, что в последнее время у нее мало для этого возможностей. «Времени нет?» – спросил чиновник, и София объяснила, что со свободным временем действительно есть проблемы, но, самое печальное, нет книг, ее библиотека сгорела.

На следующий день посыльный принес подарок от чиновника – пакет, в котором явно находилась книга, да еще большого формата. Что это может быть, а вдруг «Илиада» или «Одиссея», подумала София. Она не стала раскрывать пакет на работе и только дома обнаружила под оберткой не что иное, как «Майн кампф» в хорошем кожаном переплете. И тут София неожиданно для себя разрыдалась. Это были слезы ненависти и унижения: она, читавшая в юности Золя и Бальзака, вдруг оказалась в компании Адольфа Гитлера.

Пожалуй, только теперь она по-настоящему поняла, какой трагедией стала гибель библиотеки, и ей стало стыдно: о ней она вообще не вспомнила, когда на пожарище искала среди пепла серебряные ложки. К счастью, родители, переезжая в Лейбаку, взяли с некоторое количество книг, но их большая часть осталась в Тарту и сгорела вместе с домом.

Но что делать с подарком? Отправить обратно она побоялась, мало ли, как пациент отреагирует, еще сочтет оскорблением. В печь? И вдруг ее заинтересовало, что думает человек, по первому слову которого палят пушки, поднимаются в воздух бомбардировщики и начинают трещать пулеметы? Летом тратить время на чтение не хотелось, в свободную минуту тянуло погулять, но подошла осень – время, когда дождь и ветер прогоняли с улицы, и София села на диван, поджав, точно так же как мама, под себя ноги, и открыла первую страницу.

Книга оставила двоякое впечатление. С одной стороны, ее явно писал человек, который мучительно размышлял об окружающем обществе и находил в нем немало недостатков. Можно понять, например, возмущение Гитлера тем, что ему, немцу, пришлось выпрашивать немецкое гражданство, в то время как многие инородцы получили его автоматически. Вместе с тем там было полно мелочности, зависти и агрессивности. Когда Гитлер, например, стал жаловаться, как еврейские банкиры на улице «покупают» немецких девочек, София невольно вспомнила одного венского психолога, чью теорию о комплексах, связанных с половым влечением, она прежде не принимала всерьез. Нет, подумала она, образованный человек не стал бы писать такую чушь, и, дойдя в размышлениях до этого, вдруг многое поняла.

Конечно, Гитлер ведь был «маленьким человеком», из народа, без воспитания и образования. В имперское время он и мечтать не мог ни о чем большем, чем, скажем, карьера таможенного чиновника, и только новая эпоха дала ему возможность встать во главе большого народа – но в то же время эта эпоха оттеснила образованных людей на обочину общества, где они утратили влияние на ход событий.

София обдумала, как обстоят дела в других государствах, и обнаружила общую тенденцию: Сталин ведь тоже родом из низшего слоя, сын пьяницы-сапожника, его образование ограничивалось духовной семинарией, которую он, кажется, даже не окончил.

Самоучкой был Муссолини, а Франко – солдафоном.

Софию неожиданно охватила гордость, что в Эстонии долго правил человек образованный, юрист. Даже Черчилль не окончил университет, а Пятс окончил.

Она вспомнила, что Эрвин, Виктория и Лидия терпеть не могли Пятса, который, по их мнению, задушил демократию. Все они называли последние годы Эстонской республики «молчаливой эпохой» и радовались, когда правительство пало. Только отец и Герман защищали Пятса, потому что тот способствовал развитию экономики и в его время много строили. София сама раньше политикой не интересовалась, у нее не хватало времени думать о мировых проблемах, так как все силы уходили на работу, но она видела, что банкиры жиреют, а простой народ ютится в антисанитарных условиях. Однако год сталинского режима, а затем жизнь под властью Гитлера как будто вывернули все наизнанку, показав, что происходит, когда бразды правления попадают в руки этого «простого народа», которому она раньше сочувствовала.

Закончив чтение, София вновь оказалась в затруднении: что же делать с книгой? Поставить на полку – кто-нибудь подумает, что она разделяет взгляды Гитлера. Бросить в печку – но так поступали нацисты, сжигавшие книги Ремарка и Золя. В конце концов, она залезла на стул и положила книгу на шкаф.

Поздней осенью к ней на прием пришел юноша в странном мундире: на воротнике значились буквы «СС», однако цвет был зеленовато-серым. София перед этим сняла слуховой аппарат и поэтому сначала решила, что ей мерещится, будто она услышала слово «тере», но, когда юноша сел на стул, он действительно продолжил на эстонском:

– Зуб болит уже третий день, спать не дает.

Летом немцы стали вербовать среди эстонцев добровольцев в части СС, юноша оказался одним из них, недавно он вернулся из Германии, где проходил обучение, и теперь ждал отправки на Украину, ловить партизан.

– Хочу мстить русским, – сказал он. – Всю нашу семью сослали в Сибирь, только я чудом спасся, был в тот день в соседней волости, на свадьбе друга.

София знала, что советские войска перед эвакуацией мобилизовали немало эстонцев, и подумала: теперь свои пойдут против своих. Это удручало: народ и так маленький, а сколько теперь вспыхнет ненависти, месть породит месть, и конца этому не видно.

Перед Новым годом ей пришлось решить сложную дилемму: Эдуард, оставшийся при новой власти без работы, от нечего делать поступил на медицинский факультет и ходил к Софии заниматься латынью. Придя на очередной урок, он пожаловался, что опять остается без крыши над головой, его хозяйка завела любовника и хочет, чтобы он съехал, и вдруг спросил проникновенно:

– Может, возьмете меня к себе?

София ответила, что у нее нет места, в одной комнате они жить не могут, а в другой стоит стоматологическое кресло, но Эдуард клялся, что может спать хоть на стуле:

– Главное, что не под открытым небом.

София не знала, что и делать: когда Эдуард арендовал комнату в их доме, он жил на верхнем этаже и они встречались редко, а теперь ей пришлось бы терпеть соседство чужого мужчины. Однако, с другой стороны, она чувствовала ответственность за этого неумелого молодого человека, который никак не мог наладить свою жизнь.

Наконец София сдалась:

– Хорошо, но мне надо поговорить с хозяйкой.

Хозяйка не имела ничего против, чтобы в доме появился мужчина, она не подняла даже арендную плату.

В углу кабинета стояла короткая софа, ее удлинили с помощью стула, устроив таким образом постель – Эдуард, к счастью, был маленького роста.

От него она узнала о последних событиях на фронте.

– Немцы под Сталинградом попали в окружение, Геринг кидает им с самолетов продукты, а то бы уже померли с голоду.

Эдуард тоже недоедал, и София отдала ему половину своего хлебного пайка. Вместе они встретили Новый, 1943 год, София налила из своих медицинских запасов каждому по половине рюмки спирта, добавила столько же воды, которую из колодца теперь приносил Эдуард, и они выпили за то, чтобы война скорее закончилась и все близкие вернулись живыми и здоровыми.

Жизнь Лидии под чужим именем завершилась так же неожиданно, как и началась. Как-то январским утром раздался звонок в дверь и, когда она открыла, увидела незнакомого человека в овчинном тулупе.

– Изольда Маницкая?

– Да, это я.

– Для вас телеграмма из Иркутска, распишитесь.

– Одну минуту, сейчас я принесу карандаш.

Это был пароль, после которого человек сказал:

– Упакуйте вещи и оденьтесь.

Когда Лидия, в пальто с беличьим воротником и с маленьким чемоданом в руках, вышла в прихожую, человек бросил на нее внимательный взгляд.

– А где зонтик, который вам дали?

Про зонт Лидия совсем забыла. На вешалке его не оказалось, пришлось поискать – он упал за скамейку в прихожей.

Во дворе ждала машина с заведенным мотором, человек сел за руль, они выехали из двора и долго кружили по лабиринту московских улиц. Лидия не могла понять, куда ее везут, и сориентировалась только тогда, когда они остановились перед знакомым особняком, на котором висела табличка: «Представительство ЭССР».

– Дайте паспорт и продовольственные карточки.

Лидия выполнила указание и получила взамен собственные документы.

– Вы свободны. Если еще понадобитесь, вам сообщат.

Лидия молча взяла вещи: она уже поняла, что благодарить и даже прощаться не стоит, это не поймут, тем более могут неправильно интерпретировать – и стала вылезать из кабины.

– Зонт оставьте здесь.

Это что еще за комедия, удивилась Лидия, но вслух возмущаться не стала, лишь демонстративно положила зонт на сиденье.

Дверь постпредства была заперта, на звонок никто не открыл. Негодование Лидии росло: зачем ее привезли сюда, ведь правительство осенью эвакуировали?

Она повернулась, чтобы спросить, что ей теперь делать, но машина уже уехала. В раздражении она стала безостановочно нажимать на звонок, пока вдруг не увидела, что со стороны улицы Герцена приближается сутулый человек, чью походку, ставшую после долгих лет тюрьмы неуклюжей, она не спутала бы ни с чьей другой.

Бросив чемодан на тротуар, Лидия побежала навстречу мужу.

– Надеялся, что успею вернуться из Кремля, пока тебя привезут, но совещание затянулось, – с досадой сказал Густав, обнимая ее, и бросил взгляд на часы. – Зайдем на минутку, у нас есть полчаса, потом за нами приедет машина и отвезет на аэродром. Вечером будем в Челябинске, вернее в полночь, из-за разницы времени.

Лидия застыла.

– Я не могу никуда ехать.

– Можешь, я обо всем договорился. Твоя помощь больше не нужна, наступление немцев остановлено.

– Мне надо найти человека, который меня завербовал. Он обещал помочь освободить Эрвина.

Она жалела, что не попросила шофера сразу отвести ее в НКВД.

– Неужели ты думаешь, что эти тебе помогут?

В слово «эти» Густав вложил столько презрения, что Лидия даже испугалась: прежде муж никогда так прямо не показывал, что ему многое не нравится при власти, которую он когда-то с нетерпением ждал. Она вспомнила реплику, услышанную как-то в бомбоубежище: «Я боюсь НКВД больше, чем немцев», – шепнула одна женщина другой.

– Дело Эрвина надо вести иначе, – продолжил Густав и буквально потащил ее ко входу. – Мы уже занялись этим, я и Лаазик, надеюсь, скоро найдем его.

Он вытащил ключи, открыл дверь и почти втолкнул Лидию внутрь.

– Ты не представляешь, сколько у нас работы. Мы ездим по России, разыскиваем эвакуированных эстонцев. Только что мне удалось получить разрешение на формирование национальной дивизии. И тебе дел хватит, надо собрать певцов и танцоров, создать ансамбль.

И Лидия сдалась.

Весь этот, 1942, год она провела в поездах – когда везло, в офицерском, купейном вагоне, но обычно в общем, где скамейки раздвигались в середину, чтобы увеличить количество спальных мест. Эстонцы обнаруживались в разных областях, работали на всевозможных предприятиях; труднее всего было мобилизованным юношам, их не отправили на фронт, а оставили в рабочем батальоне – наверное, не доверяли в руки оружие. Но неужели кто-нибудь думал, что в тех условиях, в которых им приходилось жить, можно полюбить эту новую родину? В рабочем батальоне приходилось по двенадцать часов в день долбить мерзлую землю, а кормили плохо, «хуже, чем заключенных», как говорили парни. Они были такие худые, что страшно смотреть, некоторые уже умерли, остальных ждала такая же участь.

Лидия пыталась делать, что могла, приглашала земляков, которые хоть немного умели петь, в ансамбль, а остальным советовала подавать заявления для вступления в национальную дивизию.

– Там будут хорошо кормить, – обещала она.

Увы, ребята отнюдь не спешили ухватиться за этот шанс, только после долгих колебаний и словно через силу некоторые брали у Лидии ручку и записывали, остальные предпочитали не воевать за советскую власть.

Лидия проехала тысячи километров, говорила со множеством людей и все это время мучительно старалась понять, похож ли хоть немного социализм, который она видела, на тот, который представляла в мечтах? Иногда при виде дымящих труб заводов, новых городов, домов культуры и театров ее охватывал энтузиазм, но он быстро таял, когда приходилось по грязи тащиться от вокзала в гостиницу, или тщетно искать в магазинах какую-то необходимую мелочь, или ругаться с бездушными советскими начальниками. Слишком много в этой стране было бедности и слишком мало настоящей заботы о человеке. Она старалась убедить себя, что в трудностях виновата война, но разговоры в поезде пошатнули ее мнение. Замкнутые днем, вечером попутчики откровенничали, рассказывая Лидии об ужасах коллективизации, о голоде и терроре НКВД.

– Сейчас еще ничего, – говорили они. – Теперь нас называют братьями и сестрами и кормят, чтобы хватало сил воевать и работать.

Часто Лидия встречала людей в военной форме, одни ехали на фронт, другие возвращались, среди последних немало калек. У каждого была своя история, как именно он стал инвалидом, но чем-то все эти истории походили одна на другую, потому что эта война велась не штыками; теперь на человека – слабое существо из живой плоти – мчались плюющиеся смертельным огнем железные чудовища, под ногами тысячами осколков взрывались спрятанные в землю куски железа, и даже с неба, всегда такого мирного и безопасного синего неба, со свистом падали огромные конусообразные железные громадины. Человек теперь воевал не с человеком – человек воевал с машиной, и это была неравная война.

Разговоры бывших солдат тоже различались в зависимости от того, когда они велись, при дневном свете или в ночной мгле. В первом случае – возвышенные, геройские истории, почти гимны, в которых количество убитых врагов могло колебаться от десятка до тысячи, в другом – злобная брань, больше на своих начальников, особенно политруков, чем на немцев, с которыми воевали.

– Для наших командиров солдат вообще не человек.

О судьбе депортированных она узнала немного, лишь пару раз ей встречались женщины, которых с детьми привезли куда-то к Уралу и оставили чуть ли не в чистом поле. С мужьями их разделили уже в начале пути, и больше они не виделись. Густав рассказывал, что, когда началась война, всех депортированных мужчин заключили в тюрьмы, он даже выяснил, в какую именно попал Эрвин – увы, ее вскоре эвакуировали, и дальше след брата пропал.

– Неразбериха, паника, немцы быстро приближались, все потеряли голову, – объяснил муж.

Лидия пыталась утешить несчастных женщин, внушала им надежду, что, когда война закончится, все вернутся домой, но сама не особенно верила своим словам. Однажды в Москве тайком от Густава она все-таки пошла в НКВД и попросила встречи с человеком, который ей обещал заняться делом Эрвина. Ей пришлось долго ждать, наконец пришел какой-то другой сотрудник, выслушал Лидию и сказал:

– Ваш брат – приспешник буржуазии и несет заслуженное наказание.

Возвращаясь домой, Лидия подумала: пока у власти эта организация, ничего не изменится.

… В марте в одном городе на Волге состоялось первое выступление художественных ансамблей, а к осени сформировали национальную часть, стрелковую дивизию. Вскоре ее отправили на фронт: положение ухудшилось, и если весной казалось, что наступление фашистов захлебнулось и победа не за горами, то летом вермахт перешел в контрнаступление и в сентябре дошел до Сталинграда.

– Немцы воюют лучше, – подумала Лидия.

Она вспомнила педантично организованное мамино хозяйство и строгость, с которой та воспитывала детей – наверняка немецкая армия тоже намного более дисциплинирована, чем советская.

Одной мне не передалась мамина любовь к порядку, грустно подумала Лидия.

Как была она легкомысленна, так и осталась, и, если бы немцам удалось войти в Москву и «Изольде» пришлось завоевывать их доверие, долго бы она не продержалась.

– Если бы меня стали пытать, смогла бы я выдержать?

Газеты часто писали, как жестоко немцы расправляются с партизанами, одну девчонку, комсомолку, повесили только за то, что она по приказу начальства сожгла колхозную конюшню. Да, такой бесчеловечности Лидия от немцев не ожидала, но – подумала она тут же – интересно, какой негодяй дал этой несчастной такое задание?

В декабре эстонскую стрелковую дивизию отправили на штурм Великих Лук, где советские войска окружили немецкий гарнизон. Лидия посмотрела на карту, и сердце ее затрепетало от радости: Великие Луки – это уже Псковская область, оттуда недалеко и до Эстонии. Густав тоже был в хорошем настроении, он гордился тем, что эстонцы смогут внести свой вклад в победу. Однако, чем дольше продолжалась операция, тем серьезнее становился муж.

– Уже много убитых, на голой местности атакующие словно на ладони, а боеприпасов у немцев хватает. Нужна поддержка танков и авиации, но они заняты на другом участке фронта.

Почему нельзя подождать, пока танки и самолеты освободятся, хотела спросить Лидия, но промолчала. Правительство Эстонии к этому времени переехало обратно в Москву, отсюда было легче держать связь с дивизией и организовывать работу художественных коллективов. Столицу уже почти не бомбили, фашистам стало не до Москвы, их дела обстояли неважно на всех фронтах, особенно под Сталинградом, где советские войска окружили армию генерала Паулюса.

– Выпьем за то, чтобы осень встретить дома! – сказал Густав за новогодним столом.

– Еще лучше – в Иванов день! – добавила Лидия.

Начало нового, 1943 года, казалось, подтверждало их надежды: сначала пали Великие Луки, через пару дней советским войскам удалось прорвать Ленинградскую блокаду, и, наконец, капитулировал Паулюс.

– Гитлер спасать Паулюса отправил того самого Манштейна, который нам доставил столько головной боли, но даже это не помогло, – говорил Лаазик, внимательно следивший за ходом войны.

Вскоре после этого Густав и Лаазик съездили в Великие Луки ознакомиться с обстановкой. Когда муж вернулся, Лидия по его виду сразу поняла: что-то случилось.

– Половина дивизии погибла, – мрачно сказал Густав.

Однако выяснилось, что не только это портило настроение мужа.

– Нас упрекали, якобы эстонцам нельзя доверять, – объяснил Лаазик тайком Лидии. – В начале боев несколько десятков солдат пропали, и командование решило, что они переметнулись к немцам. Густав защищал их, спросил, откуда вы знаете, что они предатели, возможно, они погибли или попали в плен. Действительно, несколько ребят оказались в плену, потом наши их освободили, но сразу отправили на допрос. Густав, услышав об этом, не выдержал и со злостью сказал тамошнему главному начальнику: «Неудивительно, что люди перебегают, если вы с ними так обходитесь!»

Лаазик немного помолчал, а потом добавил:

– Знаешь, что меня больше всего мучает? В немецком гарнизоне тоже были эстонцы, но из них никто не перешел на нашу сторону.

На следующий день Густав с кем-то долго разговаривал по телефону, а поздно вечером, когда Лидия уже приготовила постель, вдруг оделся.

– Меня вызывают в Кремль.

– На ночь глядя? – удивилась Лидия.

– Такой у них режим.

Вернулся муж только рано утром, но в хорошем настроении.

– Получилось, – сказал он. – Сталин пообещал, что оставит нашу дивизию в резерве и пошлет на фронт только, когда дело дойдет до освобождения Эстонии.

Казалось, что-то еще лежало у мужа на душе, чем он хотел поделиться.

– Есть одно неприятное известие, – промолвил он. – Многие раненые из нашей дивизии погибли по дороге в лазарет. Они уже далеко отъехали от линии фронта, когда в небе появились немецкие самолеты и разбомбили поезд. На крыше вагонов был Красный крест, но немцам на это наплевать.

Он помолчал несколько секунд и добавил:

– Ну и звери.

Лидия поняла, почему Густав считает эту новость такой важной: для мужа она явилась некой индульгенцией сталинскому режиму. Да, в Советском Союзе многое внушало отвращение, но фашисты – еще хуже.

Схватив левой рукой, только что скребшей затылок, шариковую ручку, Пээтер на листе желтоватой конторской бумаги нацарапал каракулями заглавие своего бессмертного романа: «Путешествие во мрак», и стал составлять первое предложение.

«Глубокой ночью 14 июня 1941 года из грузовика, остановившегося перед домом, в котором снимал квартиру молодой адвокат Эрвин Буридан, вылезли офицер НКВД с двумя красноармейцами и вошли в дом».

Рука вновь метнулась, чтобы продолжить абзац, но тотчас остановилась. В предложение дважды попало слово «дом», а это недопустимо, ни один уважающий себя писатель – а Пээтер себя уважал – такого не допустит.

– Можно второй «дом» просто убрать, – посоветовал внутренний голос.

– Заткнись, я с тобой не разговариваю! – рассердился Пээтер.

Как всегда начало нового произведения давалось с трудом, а тут еще этот тип со своими рекомендациями! Голос затих, но вдохновение успело испариться, Пээтер бросил ручку на стол, взял кружку и отхлебнул мятного чая. Какая гадость, однако! Но ничего не поделаешь: не было денег для покупки варенья.

«Нам, одиноким, смерть – друг, а сумерки – дом,» продекламировал Пээтер мысленно с трагической, или по крайней мере драматической интонацией. Считать смерть другом, это, конечно, преувеличение, а вот сумерки, можно сказать даже, вечная полутьма его действительно окружала, снаружи в «логово» Пээтэра не попадал ни один лучик, единственное окошко под самым потолком он всегда занавешивал, довольствуясь тусклой настольной лампой. В первые дни после переселения ему даже нравилось время от времени поднимать голову от стола, чтобы поглазеть через заляпанное стекло на улицу, где в туфлях на высоком каблуке цокали по тротуару, женские ноги любых форм, то крупные, то худосочные (на мужские Пээтер внимания не обращал), но вскоре это надоело, а потом вовсе стало действовать на нервы. Теперь он приоткрывал занавеску только для того, чтобы понять, брать ли с собой зонт, перед тем, как выйти из дому. Он казался себе человеком из подземелья Достоевского – но, увы, не Достоевским. И станет ли он им вообще, если будет долго мучиться над первым предложением?

Впрочем, Достоевскому было легче, он сперва побыл на каторге, а потом написал свои «Записки», Пээтеру же следовало вначале закончить роман, и не только закончить, но и переправить за границу, или хотя бы пустить в машинописных копиях по Эстонии, только тогда сонный КГБ им возможно заинтересуется, и придет желанная слава.

Он вновь прочел предложение и заметил еще один ляп – что означало «глубокой ночью»? Ведь даже ребенку известно, что 14 июня, в день ареста дяди Эрвина, до летнего солнцестояния оставалась всего неделя, и ночи поэтому были, может, и не такие «белые», как в Ленинграде, но уж точно не «глубокие», а, как бы это сказать, «поверхностные», что ли?

– Сам ты поверхностный, – сказал внутренний голос, смакуя иронию.

– Возможно, – согласился Пээтер удивительно легко, – но, скажи мне, как быть? Чтобы стать «глубоким», надо полностью владеть материалом, а это невозможно. У кого спросить про то, как это все тогда – 14 июня, происходило? Сам дядя Эрвин умер, мама Виктория умерла, папа Арнольд избегает подобных тем, и не только он, все избегают. Пытался узнать у тети Софии, она аж прослезилась, сказала, да, страшное было время, но, к счастью, оно позади, чего уж тут вспоминать. Дядя Герман буркнул, что знать ему неоткуда, его не депортировали, вот про немецкую тюрьму он рассказать может – но кому нужна немецкая тюрьма, то есть, кому-то она, конечно, нужна – советской литературе, только я на нее дольше вкалывать не собираюсь.

Голос молчал, наверно, ответ его удовлетворил, но Пээтер уже не мог остановиться.

– Может, ты советуешь мне пойти в библиотеку и поискать в каком-нибудь фолианте, сколько человек явилось из НКВД, в какой они были форме, какое обвинение было предъявлено дяде Эрвину и так далее? Если да, то вынужден тебя разочаровать – это тоже исключается, такого рода исследования отсутствуют.

– Неужели? – засомневался голос.

Ну да, была одна книга, но где ее достать? В библиотеке точно нет, кроме разве что в спецфонде, куда Пээтера с его партийным выговором не пускали, может, у кого-то из коллег она и стояла дома на полке, в заднем, конечно, ряду, но идти всех расспрашивать, так примут за провокатора, ибо находилась эта книга во главе списка запрещенных, и за ее хранение, распространение и, возможно, даже явление в сновидениях, полагалось тюремное заключение сроком до семи лет. Кстати, Пээтер когда-то давно листал ее у одного сокурсника, но впечатление осталось плохое – изданная во время немецкой оккупации, книга представляла собой образец нацистской пропаганды, которая ничем не лучше советской.

Ну и влип я, подумал Пээтер, выпив последний глоток мятного чая. Как писать исторический роман, если нет истории? То есть, в каком-то смысле она вполне существовала, но это была странная история. Мог бы, например, гладиатор и бунтовщик Спартак предположить, что через две тысячи лет он будет почитаться, как главный герой античной эпохи, в то время как имя Октавиана предадут забвению? Про Уота Тайлера в школе рассказывали намного основательнее, чем про английских королей, и все советские дети хорошо знали, каким замечательным человеком был мерзкий убийца Жан-Поль Марат, но только краем уха слышали про Валуа и Бурбонов. Какие-то войны между государствами, конечно, велись, но их значение ни шло в никакое сравнение с любым мятежом рабочих или крестьян; исключение составили две отечественные – правда, не его, Пээтера, отечества, но кого это интересовало?

Эстонская история не была исключением. Пээтер и в школе, и в университете учил, что уже в 1918 году на его родине победила советская власть, которая через три месяца, правда, временно сменилась буржуазной диктатурой, продолжавшейся каких-то жалких двадцать лет, но благодаря отчаянной борьбе эстонских коммунистов и братской помощи русского народа была после истечения этого срока восстановлена. Все в Эстонской ССР знали имя главного героя революционной борьбы и его с грохотом проваленного в худсовете «за порнографию» сценария Виктора Кингиссепа, зато премьер– и прочих министров эпохи буржуазной республики могли бы назвать очень немногие – хорошо, если слышали о президенте Пятсе, да и тоже только потому, что кроме него других (президентов) та страна не имела. Создалось впечатление, что если бы не кучка подпольных коммунистов, то Эстонии между 1920 и 1940 годами не существовало вовсе.

И как тогда писать про дядю Эрвина, чьи школьные годы и первые шаги в качестве адвоката проходили в той неизвестной стране?

И, тем не менее, он, Пээтер Лоодер, с литературным псевдонимом Буридан, свой выбор сделал, и отступать не собирался. Зачем он ютился во мраке подвальной студии, полученной, правда, совершенно бесплатно, во временное пользование от одного художника – среди труб отопления, заполнивших всю стену так, что даже полку некуда повесить? Зачем слушал по ночам, как крысы с глухим топотом бегают по полу, и опасался, не залезут ли они в постель? Зачем кормился геркулесом, макаронами и хлебом, только через день позволяя себе пачку творога, и раз в неделю кусок докторской колбасы, ведь после того, как сценарий не приняли, пропали и надежды на мед и орехи? Всему этому могло быть только одно оправдание – роман. Как убедительно доказала его последняя любовница Марина, он грозил автору неминуемым арестом и тюремным заключением, вследствие чего должен был принести ему столь же неминуемую мировую славу.

Он снова схватил ручку, послал первое предложение к чертовой матери – потом отшлифую – и принялся за второе.

Поработав часик-другой, Пээтер застрял и решил, что на перый раз хватит. Мучил голод, и он, отламывая кусок за куском, съел половину буханки черного хлеба с маслом – вроде бутерброд, но только вроде.

Одевшись, он приоткрыл занавеску, чтобы проверить, идет ли дождь – да, накрапывает – взял зонт и отправился на прогулку. Октябрь перевалил за половину, настала самая что ни есть «золотая осень», теоретически, конечно, настала, в практике, чтобы проверить, так ли это, пришлось бы сесть на трамвай и поехать к каштанам и кленам, то есть, в Кадриорг – роскошь, которую он еще мог себе позволить, билет стоил три копейки, но мешала лень. В Старый город тоже не тянуло, там подстерегала опасность встретить кого-то из коллег, знакомых или даже родственников: Пээтер за последние пару месяцев отвык от людей, стал диссидентом, но не тем, кто ищет себе подобных, чтобы вместе дружно написать послание в ООН о попирании свободы слова, а исключительным, мысящим иначе, чем все. Обычные диссиденты ненавидели советскую власть и немедленно успокоились бы, сменись она вдруг на другую – на какую именно, на этот счет наблюдались разногласия, но поскольку вопрос был чисто теоретическим, ведь в предстоящие лет этак сто никаких изменений в государственном строе явно не предвиделось, то крупных ссор между диссидентами не возникало и они поддерживали друг друга морально, и даже материально, честно деля посылки с одеждой и кофе, которые получали с Запада. Пээтер, в отличие от них, относился равнодушно ко всякому государственному строю, потому что его волновали совсем другие, можно сказать, возвышенные вопросы – те, которые коллега Достоевский называл «вечными». Кстати, Достоевский, размышлявший над проблемами бога и морали, был, скажем так, немного инфантилен по сравнению с Пээтером, ибо Пээтер такую бессмыслицу, как бог, вообще не признавал, а терзал свою голову, размышляя о намного более сложном явлении – природе. Многие считали, что природа бесконечно умна, якобы саморегулируема, отбирает наилучших особей и не терпит, если ее терроризируют: высасывают из недр нефть или извергают в воздух всякую дрянь от заводского дыма до выхлопных газов, мстя за это стихийными бедствиями; однако Пээтер был уверен, что природа – глупа как пробка. Ибо, действительно, как еще называть субстанцию, которая кончает жизнь самоубийством? А как еще рассматривать финт природы, сделавший жизнь временным явлением, если не актом самоубийства? И если природа настолько глупа, то чего ждать от человека, ведь он тоже частица природы? И вот когда Пээтер стал изучать мир с этой позиции, выяснились любопытные вещи. Например, превратилась в нонсенс борьба с советской властью, но не из-за безнадежности (см. выше), а потому что победа над системой в конечном счете ничего не дала бы. Ну, скинем одних маразматиков, придут другие, а если не маразматики, то юные варвары, и даже, если они что-то сделают лучше, чем бывший соперник Пээтера по греко-римской борьбе[2], то нечто другое – наверняка хуже. Единственная возможность усовершенствовать мир – это передать бразды правления какой-нибудь исключительной личности – например, Пээтеру Буридану, – но до такой оригинальной идеи тупая природа конечно, не додумается.

– И как же ты, исключительная личность, этот мир преобразил бы?

Ирония внутреннего голоса казалась весьма умеренной, и Пээтер не велел ему заткнуться.

– Действительно, как? – спросил он себя, остановившись на перекрестке и скользнув медленным взглядом по окружающему его привычно-тоскливому антуражу – студия находилась даже не на обычной, а на промышленной окраине, на которую словно накинули петлю железнодорожных и трамвайных путей. Где-то неподалеку товарные вагоны с грохотом перевозили цемент, где-то выпиливали лыжи и впрыскивали ликер в шоколад, а посреди этого хаоса Пээтер Буридан писал свой бессмертный роман…

На стене безобразного складского здания бросился в глаза знакомый лозунг:

«Слава труду!»

Ну, подумал Пээтер, для начала я бы отдал приказ сорвать все красные флаги, лозунги и транспаранты.

– И повесил бы вместо них рекламу пепси-колы?

Теперь во внутреннем голосе чувствовался сарказм, и Пээтер решил дать отпор.

– Нет, я бы заменил их на поэтические строки.

Не здорово ли, если лозунг – да хотя бы и красного цвета! – провозглашал бы, например: «Скоро, скоро, никто не будет ухаживать за нежной розой!»[3], – такое изменило бы мир похлеще любой политической доктрины.

Голос умолк, наверно, переваривал услышанное, и Пээтер без помех мог продолжить преобразования. Религии, естественно, следовало запретить, от них одно зло. С геополитической точки зрения первым делом прогнать оккупантов из Северной Америки и вернуть индейцам их родину. Из принципа равенства и справедливости следовало поступить также и с испанцами и португальцами в Южной Америке, но Пээтер пока оставил этот вопрос открытым – эти народы, танцующие самбу, нравились ему, в них ощущалась естественная радость жизни, чего жадные до денег англосаксы были лишены напрочь. К тому же, латиносы смешались с коренным населением, поди разбери кто где.

– Дальше? – поинтересовался голос.

– А дальше я бы велел построить масштабный центр оргий.

Такой центр Пээтер считал краеугольным камнем гармоничного общества. Ибо действительно, почему у всех этих серых граждан, населяющих сей печальный промышленный район, были такие кислые, унылые лица? Наверняка потому, что они давно не испытывали оргиастического восторга – если это с ними вообще бывало. Сам Пээтер не был исключением, с Мариной он успел поссориться, а как завести новую любовницу, если даже нет денег пригласить ее в кафе?

– Еще что бы ты построил?

Ответить Пээтер не успел, потому что в интервью вмешался другой, совсем не внутренний, а вполне внешний голос, тоже, кстати, не лишенный сарказма:

– Господин писатель не изволит даже признать.

Приподняв край зонта, Пээтер тупо посмотрел на молодую женщину, чья ироничная улыбка – и не только улыбка – была ему отнюдь не незнакома. Перед ним стоял лакомый кусок и корень зла в одном лице – наверно, эти два начала, как инь и янь, вообще всегда существовали рядышком. О, сладкое мгновение, когда ягодицы, напоминающие спелый арбуз, пружинили под его руками – однако, чем это закончилось, Пээтеру вспоминать не хотелось. Какая рассеянность, оставить часы в спальне любовника! Правоверный христианин на его месте, пожалуй, сейчас перекрестился бы и сказал заслужившей костер соблазнительнице – «Изыйди, Сатана!», но Пээтер не был не только правоверным, но вообще христианином, или, кто его знает, может, чуточку все же был, потому что никакой злобы к существу, погубившему его брак и, как следствие, переместившему его из квартиры со всеми удобствами в крысиный подвал, он не чувствовал.

Но поскольку он не был человеком находчивым, то в ответ ограничился идиотским вопросом:

– Ты что тут делаешь?

– Я? – Ингрид – ведь это была она – звонко рассмеялась. – Представь себе, ходила покупать сосиски.

– Почему так далеко?

– Совсем не далеко, я теперь здесь работаю.

И она назвала завод, в квартале от студии Пээтера.

– Мне надоело торчать на кафедре, на производстве платят намного больше.

За сим настала очередь Пээтера объяснить свое присутствие в таком унылом районе, после чего он выступил с предложением зайти посмотреть, как он устроился.

– Когда?

– Да хоть сейчас.

В мастерской, естественно, царил беспорядок, но это Пээтера не смущало – он же принадлежал не только к племени холостяков, но и к богеме – и тем и другим многое позволено.

Ингрид колебалась.

– Хорошо, надеюсь, меня не уволят, если вернусь после обеда с опозданием.

После чего произошло еще два события – на замечание Ингрид, что дождь давно кончился, Пээтер закрыл зонт, а затем весьма театрально предложил любовнице и, можно надеяться, не только бывшей – взять его под руку.

Все прошло даже лучше, чем Пээтер предполагал, однако, когда Ингрид, натягивая чулки, собралась уходить, она неожиданно стала озираться по сторонам – раньше Пээтер ей такой возможности не дал – и сказала с удивлением, в котором присутствовала некоторая доля презрения:

«Как ты можешь жить в такой жуткой трущобе?»

«Не так-то здесь и жутко,» возразил Пээтер мягко. «Наши прадеды обитали в условиях намного хуже, в риге или в черной бане. А моя мама рассказывала, что когда они оптировали из России, в Тарту даже в центре города не было канализации. Так что у меня еще ничего, даже душ есть.»

«Это, представь себе, я заметила.»

Несмотря на боязнь опоздать на работу, Ингрид перед уходом помылась, она была такой – молодой таллинкой нового поколения, которую запах пота беспокоил больше, чем небольшое пятно на совести; Пээтер как-то привез ей из Москвы алжирский дезодорант, что было большим дефицитом – дезодорант вообще, не конкретно алжирский – и Ингрид тогда очень обрадовалась.

– И что же ты рекомендуешь, вернуться к моей толстухе жене? – спросил Пээтер, довольный, что ему вспомнился эпитет, которым любовница наградила Маргот.

– Почему бы и нет? Если я правильно помню, у вас был даже общий ребенок.

– У меня и с другими есть общие дети, – заметил Пээтер хмуро.

Еще не хватало, чтобы ему читала мораль эта легкомысленная фифа, которую за то, что она проделала четверть часа назад, в какой-нибудь мусульманской стране забили бы камнями насмерть. «Да я же не со зла», – проворковала Ингрид неожиданно нежно, – просто, по-моему, вы отлично подходили друг другу. Мне по сей день неловко, что вы расстались из-за меня. Ну и, если честно, та квартира, по сравнению с этим притоном, настоящий дворец».

Закрепив последнюю подвязку, она встала, одернула платье и огляделась – где пальто? Оно висело на гвозде, заменяющем вешалку, и после того, как Пээтер по-джентльменски помог ей завершить ритуал одевания, ему перед уходом подарили беглый поцелуй.

Оставшись один, Пээтер вместо восторга от любовных утех почему-то почувствовал унижение. Причиной послужила не только презрительная критика условий быта: перед тем, как встать из постели, Ингрид успела рассказать, что был еще один резон поменять работу – на заводе обещали выделить квартиру.

– А то до конца своих дней останусь у родителей. Вопрос теперь только в размере. Будь я замужем, могла бы претендовать на двух или даже трехкомнатную, но сейчас мне больше однокомнатной не дадут.

Это прозвучало почти как намек, и Пээтер, наверно, чем-то выдал свое беспокойство, потому что Ингрид тотчас весело рассмеялась и добавила, что господин писатель может не волноваться, его никто в брачную гавань заманивать не собирается.

Значит в хахали гожусь, а в мужья – нет, подумал Пээтер обиженно. Но, с другой стороны, разве он мог бы жить с женой, чей литературный вкус ограничивается «Триумфальной аркой»? Камю, видите-ли, для нее слишком сложен, не говоря о Кафке, а услышав из уст Пээтера как-то фамилию Достоевского, Ингрид аж нервно задрожала – этот писатель, по ее мнению, был тяжело и неизлечимо болен.

А Пээтер нуждался в близком человеке, который был бы в силах квалифицированно оценивать его творчество – другими словами, если не в Маргот, то в другом литературоведе. Вот и сейчас он с удовольствием показал бы этому человеку первую главу своего романа – но где такого взять? Эстония, правда, полна эстонскими филологами женского пола, и наверняка среди них найдется по меньшей мере пятьдесят особей, которые заплачут от счастья, если такой известный писатель как Пээтер предложит им руку и сердце, ибо это освободит их от печального выбора – выйти замуж за тракториста, или тосковать в одиночестве; но можно ли считать квалифицированным мнение обычной учительницы? В этом Пээтер сомневался.

Так что, если посмотреть на ситуацию трезво, то подходящих для него жен было мало, ненамного больше одной.

«Может, действительно провести разведку – а вдруг Маргот сменит гнев на милость?» – подумал он.

О, Боже, неужели я все еще люблю его, подумала Надежда, когда на лестнице показалась высокая стройная фигура Вареса. Муж ничуть не изменился со времени развода: все такой же солидный, представительный, в великолепно сидевшем костюме из английской шерсти, дорогих кожаных туфлях, вот только галстук выбран неудачно – у «стропилины», как Герман называл новую, худую и костлявую, жену Вареса, не хватало вкуса, белые горошины на темном фоне, такой рисунок мог позволить себе журналист, но не профессор.

Поднявшись наверх, Варес остановился и словно окаменел. Это тоже было знакомо до умиления: как монумент Варес читал лекции, как монумент сидел за кухонным столом и хлебал суп и как монумент, устроившись в кресле, читал книгу. Ее гранитный муж, которого она обожала и которого потеряла. Был ли развод неизбежен? Может, следовало смирить гордыню? Стерпи она обиду, Варес, любитель комфорта во всем – и в мебели, и в человеческих отношениях – сам вряд ли ушел бы от нее.

Посетители кафе тоже успели заметить появление Вареса, его разглядывали, что, конечно, грело его тщеславие, иначе почему он не торопился искать взглядом Надежду – наверняка ждал, что жена сама вскочит и бросится к нему или хотя бы помашет. Это тоже было знакомо, но умиления уже не вызывало – наоборот, Надежда почувствовала гнев, тот бессильный гнев, который за все время брака испытывала часто: у гения, видите ли, есть дела поважнее, чем уделить внимание насекомому женского пола.

И на этого гомункула я потратила свои лучшие годы, подумала она с яростью. Робот, уверенный в своем превосходстве, потому что умеет манипулировать цифрами, а другие не способны. Как это отличалось от душевности Германа! Он мог дразнить, поддевать, мог разозлить так, что появлялось желание кинуться на него с кулаками, но никогда он не смотрел мимо или сквозь тебя, для него ты всегда была человеком.

Магия воспоминаний испарилась быстро, и Надежда все-таки призывно подняла руку: зачем демонстрировать свое упрямство человеку, который тебе безразличен? Знак был замечен: когда Варес хотел, он видел все, не зря студенты говорили, что на его экзамене невозможно списывать. Своим обычным чопорным шагом он приблизился к столу, за которым сидела Надежда, мгновение поколебался, здороваться или нет, буркнул, наконец, что-то похожее на «здрсте», подвинул с грохотом стул и сел – тоже чопорно – напротив.

Только теперь она заметила некоторые изменения в облике мужа: волосы, и раньше не полностью закрывавшие виски, отступили еще дальше и отливали предательской сединой, а под глазами набрякли темные мешки. От мужа веяло усталостью и напряжением, которые Надежда прежде не замечала: Варес работал быстро и легко, с удовольствием, и даже если порой засиживался вечером за статьей, то к утру всегда был свеж и бодр. Все, что ему требовалось для поддержания формы, – это хороший обед в семь часов вечера, а после – огонь в камине, кресло, плед, книга и стакан виски; словом, такая мелочь, которую может предложить любая женщина и даже служанка. Неужели «стропилина» не умела варить суп?

Ей стало жалко мужа.

– Ты выглядишь утомленным, – сказала она на своем плохом эстонском, чтобы не привлекать внимания других посетителей русской речью.

– И что тут удивительного? Мы, как-никак, живем в условиях оккупации, – ответил Варес холодно.

Надежда испуганно оглянулась – не слышал ли кто-нибудь? Ему-то что, у него крепкая опора, а ее из-за любой сплетни могли арестовать и отправить в трудовой лагерь: все-таки русская. К счастью, интерес, вызванный появлением мужа, угас, время было обеденное, зал все больше заполнялся народом, и небрежная реплика Вареса утонула в гуле голосов. Официантка, заметив нового посетителя, поспешила к их столу, но и она не задержалась: кроме кофе, Варес не сделал других заказов, виски тут не предлагали, а коньяк муж, с его амбициями лорда, не пил.

– У тебя есть проблемы с продуктами? – заискивающе спросила Надежда, когда они снова остались вдвоем.

Надо было любой ценой прорвать защитную оболочку Вареса, вызвать его на доверительный разговор. Конечно, одними словами этого не добьешься, но Надежда основательно подготовилась к важному свиданию.

Она наклонилась и подвинула мешок, лежавший у ее стула, к ногам Вареса.

– Это еще что такое? – брезгливо спросил Варес.

– Кролик, – тихо ответила Надежда. – И дюжина яиц. Разве девочки не говорили тебе, что я завела чуть ли не ферму? У меня и коза блеет в сарае.

Вскоре после прихода немцев Варес перебрался в Таллин, и дочери часто навещали его, что вызывало у Надежды противоречивые чувства: с одной стороны, она ничего не имела против общения детей с отцом, но ведь там была «стропилина», к которой девочки в последнее время стали привыкать; если раньше они говорили про эту «ведьму» с откровенной ревностью, то теперь довольно спокойно рассказывали Надежде о жизни в новой семье отца.

– Если хочешь, могу иногда присылать тебе бидончик молока, – добавила она, скрепя сердце; молоко она берегла для Германа, даже дочкам, и тем доставалось редко.

Отодвигать мешок Варес не стал, но и не поблагодарил, наверное, догадывался, что от него ждут взаимной услуги.

– Вспомнила детство? – бросил он с иронией.

Надежда гордо выпрямилась:

– Я за скотиной не ухаживала, этим занимались служанки.

У нее и в мыслях не было намекать, что в отличие от нее Варес, будучи подростком, ходил в пастухах, но вышло именно так, и ему это явно не понравилось, что доказал еще один холодный взгляд.

– Ты для того оторвала меня от работы, чтобы рассказывать бородатые истории, как ты красовалась в соболях и в золоте?

Надежда панически пыталась сообразить, что делать. Она надеялась, что удастся поговорить с Варесом «по-человечески», но тот держал дистанцию, наверное, получил инструкции от «стропилины». А, будь что будет, решила она с отчаянием и влепила прямой наводкой:

– Нет, я хочу, чтобы ты помог Герману выбраться из тюрьмы.

Варес уставился на нее маленькими карими глазками, явно ошеломленный такой наглостью.

– Я? – переспросил он, словно не веря своим ушам.

– Именно ты. Я знаю, ты что-то делаешь для немцев. Говорят, у тебя часто бывают офицеры.

На губах Вареса появилась надменная улыбка:

– Девчонки разболтали?

Все женщины одинаковы, говорила эта улыбка, и мои дочки ничем не отличаются от прочих.

– И что в этом плохого? Не думаешь ли ты, что у них должны быть секреты от матери? – легко парировала Надежда эту атаку. – Они говорят, что видели у тебя даже начальника полиции…

Она смолкла, потому что появилась официантка. Да и что мне еще сказать, подумала она гордо, пока та, кокетливо улыбнувшись, поставила перед Варесом чашку кофе.

Варес не торопился с ответом. Проследив долгим одобряющим взглядом стройные ножки официантки, он еще некоторое время помешивал сахар в чашке, потом отпил и презрительно сморщил нос, словно не ожидал, что вместо кофе и тут подают эрзац, и только потом сказал:

– Да, верно, начальник полиции ходит ко мне играть в бридж. Что поделаешь, четвертую руку трудно найти даже в мирное время, а он играет довольно прилично. Так что я мог бы попросить его об услуге. Только объясни, пожалуйста, зачем мне это надо? Какое отношение я имею к этому хромому коммунисту?

– Герман не коммунист, – запальчиво возразила Надежда.

– Даже если он сам себя таковым не считает, его семейка жирно выкрасила его красным цветом, – не уступил Варес.

– Брат Германа 14-го июня был депортирован вместе с министрами, – продолжила натиск Надежда. – Одна его сестра как-то пломбировала тебе зубы – они больше не болят? А другая, кстати, сейчас учит твоих дочерей немецкому, благодаря чему они прекрасно понимают, с каким уважением начальник полиции к тебе относится.

– Ладно, допустим, в чем-то ты права, – произнес Варес тоном, показывавшим, что спорить ему надоело. – Но что это изменит? Какого черта я должен рисковать своим реноме ради того, чтобы твой благоверный тебя ублажал?

Надежда почувствовала, что у нее темнеет в глазах.

– Ты, несчастный импотент, говоришь, что Герман меня ублажает, – прошипела она, забыв об осторожности, на чистом русском языке. – Ты помнишь, как лил слезы на моей груди, когда в очередной раз ничего не получилось? И чего только я не делала, чтобы помочь тебе? Герман – мужчина, а кто ты? Запомни, еще одно дурное слово о нем скажешь – я тебя так прокляну, что не сможешь уже никогда этого делать! Ни с твоей новой кухаркой, ни с кем-либо еще. Понял?

Наверное, это подействовало, потому что лицо Вареса пошло пятнами.

– Здоровье Германа ухудшилось, – продолжила Надежда все еще по-русски, но тише. – Он болел тифом, только-только вышел из лазарета. Боюсь, долго ему не продержаться. А немец совершенно одичал, теперь, когда у них на фронте все разваливается. Благодаря кроликам мне удалось встретиться с Германом, охранники тоже люди, так он говорит, в тюрьме недавно устроили показательную казнь. Во дворе построили виселицу и на ней вздернули врачей, которых посчитали виновными в эпидемии. Что будет с заключенными, когда начнется бегство, один бог знает. Сейчас большевики еще по ту сторону Нарвы, но вечно они там не останутся…

Она выдержала короткую паузу и закончила проникновенно:

– Варес, я тебя умоляю, попроси своего партнера по картам, чтобы он отпустил Германа.

С того дня, как Надежда узнала о существовании «стропилины», она называла мужа только по фамилии.

Варес закрыл глаза – это означало, что он думает. В такой момент нельзя было ему мешать, и Надежда старалась сидеть терпеливо, словно курица-несушка, и ждала, какое решение примет профессор.

Наконец тот открыл глаза и соизволил посмотреть на Надежду.

– Это не так просто, как ты себе представляешь, – сказал он, подчеркнув слово «ты», – осталось только добавить «своим женским умом». – Хотя я и выполняю для немцев некоторые работы, никакого влияния на них я, естественно, не имею. Я всего лишь гражданин оккупированной страны, чьи знания и опыт им пригодились. Да, бридж создает благоприятную атмосферу, но я не уверен, что этого достаточно. Попытаться я, конечно, могу, но сначала ты должна мне кое-что обещать.

Надежда почувствовала, как сердце под ее самой нарядной блузкой абрикосового цвета громко застучало, совсем как колокол Казанской церкви.

– И что же? – спросила она, с трудом выговаривая слова.

Для Германа она была готова на все, потому что он спас ее, снова сделал из нее женщину и, в конце концов, даже взял под свою крышу вместе с тремя дочерьми, словно вокруг мало незамужних девчонок, только и мечтающих о респектабельном муже.

Знала бы она, какую жертву от нее потребуют!

– Русские действительно скоро будут здесь, раз даже ты это понимаешь. Мобилизация, которую немцы объявили среди эстонцев, думаю, провалится. В любом случае, толку от нее все равно не будет. Война проиграна. – Он отпил еще глоток кофе и снова поморщился – ох, если бы я могла достать для него кофе, подумала Надежда, но с этим было плохо, даже немцы пили эрзац. – Словом, мы должны думать о том, что делать, когда станет совсем горячо. Скажу прямо, я не имею никакого желания второй раз оказаться под властью комиссаров. Не думаю, что из-за того, что я немного помог немцам, меня поставят к стенке, я ведь и им могу посодействовать, но меня тошнит уже от того, что в зале Ученого совета снова повесят портрет этого грузина. Поэтому я решил сменить место жительства. Меня приглашают уже три университета, два в Англии и один в Швеции, так что с голоду не помру. Ни я, ни кто-либо из моей семьи. И поэтому… – он предупреждающе поднял указательный палец, – и поэтому я хочу, чтобы ты не ставила девочкам палки в колеса, если они захотят уехать вместе со мной.

Ничего более страшного Надежда себе и представить не могла; ради Германа она была готова целовать Варесу ноги, но отказаться от дочерей?

– Варес, помилуй…

На лице мужа появилась довольная ухмылка.

– Причем тут помилование? По-моему, ты должна меня благодарить, если я увезу твоих детей в свободный мир и помогу им встать на ноги. Он особо выделил слово «твоих», подчеркивая, что у него есть и другие дети. – Я и тебя могу взять с собой, если хочешь, уж как-нибудь прокормлю.

И, желая показать, что его великодушие безгранично, выкинул последнюю карту:

– Я даже твоему Буридану могу купить билет на пароход, если он вдруг изъявит желание покинуть пролетарский рай.

Когда Надежда, с комом в горле, дала все требуемые обещания, Варес заспешил.

– Только не думай, что твой друг завтра же выберется из тюрьмы, – сказал он, роясь в кошельке. – Все равно, как бы ни были хороши мои отношения с начальником полиции, для такого разговора надо выбрать удобный момент. К тому же не он один решает такие вопросы, ты ведь знаешь, какая у немцев громоздкая бюрократия. К счастью, время еще есть… – Он поднял глаза и рассеянно смотрел на снежинки, падающие за окном. – Сейчас январь, война стоит на месте, весной придут в негодность дороги… – Закрыв глаза, он немного посчитал в уме. – Думаю, через полгода все закончится. Вот это и возьмем за срок.

Оставив на столе несколько kreditkassenscheine, он встал и ушел, не забыв забрать мешок с кроликом и яйцами и, естественно, не поблагодарив.

Выпроводив Вендта, Улуотс проковылял в спальню и без сил повалился в постель, даже не сняв халата, лишь скинул тапочки. Боли начались уже во время беседы, он героически держался до конца, но сейчас понял, что совершенно изнурен.

Немного отдохнув и почувствовав себя лучше, он стал мучительно думать, что делать. Русские прорвали блокаду Ленинграда и приближались к эстонской границе. Немцы своими силами их остановить не могли и были вынуждены объявить мобилизацию, и теперь, когда стало понятно, что она провалилась, Вендт пришел к нему, Улуотсу, с просьбой нажать на эстонцев. В какой именно форме он это сделает, дескать, неважно, пусть будет или официальный призыв, или просто статья в газете, главное – сказать открытым текстом соотечественникам: если они сами за оружие не возьмутся, армия Сталина скоро будет здесь.

– Неужели вы этого хотите? – драматически спросил Вендт.

Улуотс мог бы порадоваться: до сих пор немцы эстонцев за людей не считали, но вместо этого почувствовал отвращение. Почему люди такие тупые, самодовольные, жадные? Разве он еще летом 1941 года, выйдя из подполья, не предложил немцам помощь? Почему тогда им пренебрегли?

Понятно почему – потому, что тогда им пришлось бы дать эстонцам независимость, хотя бы символическую, а этого надменность Гитлера позволить не могла. Теперь же, когда на пороге катастрофа, все средства хороши, даже шантаж – берите оружие, не то…

И почему именно ему, смертельно больному человеку, приходится принимать такое решение? Почему полутруп должен говорить молодым мужчинам, чтобы они надевали чужой мундир и шли воевать?

Но что делать, больше некому. Как всегда при воспоминании о событиях последних нескольких лет, Улуотсом овладело отчаяние. Как их все-таки провели! Сталин в Кремле по-джентльменски обещал сохранить свободу и независимость, и они поверили. Даже летом 1940 года еще оставалась надежда, что дело ограничится назначением марионеточного правительства, и только когда с Длинного Германа сорвали триколор и подняли красный флаг, Улуотс понял: именно в этом и состоял план Сталина.

Последствия были ужасными. Из всего правительства только ему, Улуотсу, удалось остаться на свободе. Кстати, благодаря Анетте, жена обладала хорошим нюхом, уже через несколько дней после переворота она сказала: «Юри, это плохо кончится». И они спрятались, поменяли несколько квартир, перебирались от одного товарища по корпорации к другому, три недели вообще провели в подвале – как в приключенческом романе. Потом, опять-таки как в романе или в сказке, началась война, и, когда русские сбежали, Улуотс вышел из подполья – и что увидел? Пятса вывезли в Россию, Тыниссона арестовали и он бесследно пропал, как и Лайдонер. Три четверти членов парламента депортировали в Россию. Таким образом, политическая элита практически прекратила свое существование, а те немногие, кто остались, теперь с надеждой смотрели в его сторону: как поступим, господин премьер-министр?

Ситуация ему не нравилась, все же он больше юрист, чем политик, и как юрист знал, что немцы нарушают международное право, заставляя эстонцев вступить в свою армию. И вообще, он никогда не принимал важных решений, по крайней мере самостоятельно. Всегда находился кто-то, обычно Пятс, кто выслушивал различные мнения, а потом говорил, что делать. Перед Улуотсом ставились задачи другого рода, например выработка новой конституции. Он был теоретиком, а не практиком, но сегодня именно на него легла вся ответственность.

Видит бог, нацисты Улуотсу не нравились. Они фанатики, а Улуотс во всем предпочитал умеренность. Однако большевики еще страшнее.

– Юри, вот увидишь, если они вернутся, от нашего народа вообще ничего не останется! Кого сразу не убьют, того отправят в Сибирь, – сказала Анетта только вчера.

Если жена однажды уже оказалась права, почему не поверить ей и сейчас?

И все-таки Улуотс колебался. Он пытался представить, как на его месте поступил бы Пятс, но не смог. Казалось, в Пятсе уживались два человека: один – тот, кто в 1918 году ударил кулаком по столу – ничего, отобьем большевиков! – и второй, который в 1939-м сдал страну без единого выстрела.

С кем из этих двоих консультироваться?

Что сказал бы Тыниссон, Улуотс знал: тот, как истовый англофил, никогда не согласился бы поддерживать страну, которая воюет с Великобританией. Но он, Улуотс, человек Пятса, а не Тыниссона.

Он закрыл глаза и задумался. Когда римский папа угрожал предать анафеме Венецианскую республику за то, что те в Ферраре пытались сделать князем своего человека, Совет Ста долго дискутировал, что делать, уступать или нет. Наконец, решение приняли, и, как показало будущее, оно было неверным.

Если сто человек так могли ошибиться, что требовать от одного? Наверное, есть ситуации, подумал он, где даже здравый смысл не поможет.

Полежав еще минут десять, он резко сел, взял с тумбочки таблетку, положил в рот и проглотил, запив водой из стоявшего рядом стакана, потом сунул ноги в тапочки и подошел к письменному столу. Достав из среднего ящика кошелек, вынул из него монеты с тремя львами, которые давно были никому не нужны, выбрал одну, десятицентовую, подержал немного в руке и бросил вверх.

Поймав монету в ладони, чуть помедлил перед тем, как взглянуть, что выпало, орел или решка…

Постепенно София привыкла к Эдуарду – так солдат в окопе привыкает к товарищу по оружию. Сравнение казалось вполне уместным, хотя вокруг них не свистели пули, да и бомбы падали с неба редко, в основном только, если кто-то нарушал правила затемнения; общее напряжение, вызванное войной, остро ощущалось и здесь, в тылу, что уж говорить о бытовых трудностях. Продержаться, лишь бы продержаться – с этой мыслью София просыпалась, чуть только начинало светать, а зимой и в полном мраке, чтобы быть наготове, когда первый пациент постучится в дверь, и с той же мыслью вечером она обессиленная ложилась в постель. Дровами снабжали только немцев, эстонцам заботиться о них приходилось самим; София с этим, конечно, справиться не могла, но Эдуард вместе с хозяином ходил в лес, а потом пилил и колол поленья во дворе, обливаясь потом. С продуктами тоже было плохо, но вдвоем все же легче, то Эдуард принесет из родного хутора бидон свиного жира, на котором они несколько месяцев тушили овощи, то папа из Лейбаку отправит мешок с картошкой и кусок буженины. Вначале София удивлялась неуемному аппетиту Эдуарда, но потом вспомнила, как тот однажды у них дома съел огромную груду оладий, и теперь даже умилялась, глядя, как «фронтовой товарищ» за ужином уничтожает тарелку овощного рагу, а потом достает нож, чтобы открыть консервную банку с колбасой, которую она получила в качестве гонорара от какого-нибудь немецкого солдата. Сама София аппетитом похвастаться не могла, каждая ложка супа заставляла вспомнить, что в двухстах километрах от нее в тюрьме голодает Герман, а где-то очень далеко, возможно, и Эрвин, если он еще жив. Единственное, что ее угнетало, так это нехватка сахара, его не продавали даже из-под полы на рынке, не говоря о магазине, только отцу иногда удавалось поменять остатки принесенного Софией спирта на килограмм или два песка, но этого было мало, и она физически чувствовала, как мозг без глюкозы перестает работать. Поэтому, когда иной офицер, вставая со стоматологического кресла, кроме условленной платы протягивал плитку шоколада, она, испытывая унижение, не отказывалась.

В третьем военном году Софии исполнилось сорок, это событие прошло почти незамеченным, она получила открытку из Лейбаку, другую из Таллина, от Виктории, и все. Эдуард о ее дне рождения не знал, и София ему говорить не стала, они не были столь близки, хотя хозяева и считали их любовниками. Софию это только смешило: Эдуард – и любовник? Она вспомнила, насколько равнодушно относилась к противоположному полу, учась в университете; если Лидия уже в гимназии стала бегать на свидания, а Виктория сравнивала и оценивала всех особей мужского пола, крутившихся вокруг нее, то она думала только об учебе; медицина была так интересна, намного интереснее, чем грубые шутки и смех прыщавых однокурсников или глупые вечеринки, после которых оставалось ощущение потерянного времени. Только в Германии, когда она работала в санатории, в ней проснулось некое чувство, когда начальник, незадолго до ее отъезда, объяснился в любви; всю дорогу домой в поезде она думала об этом и даже немного сожалела, что он не осмелился открыть свое сердце раньше. В Тарту на нее сразу навалилось столько работы, что личная жизнь оказалась на заднем плане, только однажды она серьезно влюбилась в одного рентгенолога, молодого немца, консультировал ее пациентов, но эта любовь не имела будущего, потому что коллега сам был серьезно болен и вскоре умер. София долго тосковала и освободилась от призрака любви, только когда с ней самой случилось несчастье – потеря слуха, что, помимо прочего, ставило новый барьер между ней и мужчинами. В медицинском смысле она старой девой все же не являлась; однажды в Пярну, на конференции пульмонологов Балтийских стран, за ней стал ухаживать один рижский еврей, человек немолодой и солидный, и она исключительно из любопытства подумала: почему бы и нет? Две ночи она посещала номер еврея и отнюдь не могла сказать, что происходившее там ей не понравилось, но когда впоследствии в Тарту она попыталась продолжить такое рода, чисто физиологическое, общение с завхозом клиники, никакого удовольствия от этого не получила, только угрызения совести из-за глупого и недостойного поведения. Вот тогда София поняла, что близко к себе можно подпускать только тех мужчин, которые как минимум равны тебе по интеллекту, но где таких взять? По Тарту, университетскому городу, гуляло немало профессоров и доцентов, но разве научная степень сама по себе делает человека личностью? Единственный мужчина, который ей нравился, был немецкий комендант, но ведь он оккупант и его руки в крови – это отталкивало Софию.

Вот она и поставила крест на личной жизни.

Со дня рождения не прошло и двух недель, когда однажды утром, придя в поликлинику, София услышала новость: немцы объявили в Эстонии мобилизацию.

– Теперь, когда фронт повсюду прорван, мы им нужны, – ворчал один пациент, преподаватель государственного права, которому София удалила зуб мудрости. – Когда мы в начале войны предлагали вернуть нам независимость, и тогда мы будем воевать с большевиками, над нами смеялись.

Вечером, придя с работы домой, София увидела, что Эдуард нервно расхаживает по комнате.

– Что мне делать? Мой год тоже попал под мобилизацию.

– А ты не иди. Закон на твоей стороне.

И она рассказала Эдуарду, что ей говорил правовед: согласно международному праву запрещается мобилизовать граждан оккупированных стран.

– Если и привлекают, то только во вспомогательные службы – охранять склады, заправлять бензином самолеты.

Это немного успокоило Эдуарда, но через неделю все повторилось: когда София пришла с работы, Эдуард опять ходил по комнате.

– Мне, наверное, все-таки придется идти. Улуотс сказал, что надо.

Улуотсу единственному из политиков времен независимости удалось скрыться в 1941 году, когда всех остальных арестовали и вывезли в Россию. Это был умный человек, профессор юриспруденции, но, по мнению Софии, в реальной жизни он мало что понимал. Первые годы оккупации Улуотс остерегался сотрудничать с нацистами, но теперь почему-то встал на их сторону.

– Мало ли что говорит Улуотс. Он что, твой начальник?

Эдуард легко поддавался постороннему влиянию, он мог принять всерьез даже гадание цыганки, не говоря о премьер-министре.

– Начальник не начальник, но все-таки… Он сказал, что если мы не пойдем воевать, то придут русские, сожгут наши хутора, деревни, поселки и города, а нас самих убьют или, в лучшем случае, сошлют в Сибирь.

София на работе краем уха по радио слышала интервью Улуотса и подумала – преувеличивает. По ее мнению, настоящий государственный муж так себя вести не должен, а Улуотс буквально провоцировал молодежь хвататься за оружие, распинался, как истеричная баба.

– Русские придут в любом случае, мы их не остановим, раз даже немцы с этим не справляются, – возразила она. – Подумай теперь сам, в каком случае для нас опасность больше: если мы наденем немецкие мундиры и будем стрелять или если предоставим нацистам и большевикам самим сводить свои счеты?

– Значит, ты считаешь, что не надо идти? – спросил Эдуард с надеждой в голосе.

– Да, я так думаю. Зачем тебе воевать за Гитлера?

Эдуард успокоился и даже не испугался, когда через пару дней нашел в почтовом ящике повестку.

– Поеду в деревню, к маме. Пережду там, пока война кончится, – нашел он выход из положения.

София одобрила эту идею, хотя и привыкла к Эдуарду.

Однако в ту же ночь Эдуард заболел и не смог уехать. Три дня у него держалась высокая температура, и только на четвертый упала до тридцати семи. И в тот же вечер постучали в дверь: немецкий офицер явился с патрулем узнать, почему Эдуард не пришел в мобилизационный пункт.

– Посмотрите сами, он же болен! – оправдывала София «товарища».

Офицер подошел к кровати, которую София на время болезни уступила Эдуарду, велел ему приподняться и приложил ладонь ко лбу.

– Температура нормальная. Даю десять минут, чтобы собрать вещи. Пойдешь со мной.

София пыталась объяснить, что она как врач лучше знает, когда больному можно вставать, а когда еще нет, но ее не слушали.

– А можно мне проводить его? – спросила она, убедившись, что уговоры не действуют.

Немец разрешил, и София всю дорогу, идя по заваленному снегом городу, поддерживала Эдуарда за локоть.

– София, я давно хотел тебе кое в чем признаться, – сказал Эдуард, когда они почти дошли.

София заинтересовалась: в голосе Эдуарда послышалась какая-то новая, незнакомая нотка.

– Ты столько для меня сделала, дала кров, ухаживала за мной, помогала учить латынь, даже скрипку купила, когда я попросил. Если я не вернусь, хочу, чтобы ты знала, как я тебе благодарен за все. Ну, а если вернусь…

Эдуард запнулся, похоже, ему не хватало смелости, но он собрался.

– Тогда как ты думаешь, может, положим хлеба в один шкаф?

Эдуард говорил настолько искренне, что София расчувствовалась. Правда, совсем не так представляла она себе минуту, когда кто-нибудь предложит ей руку и сердце, да и форма этого предложения не отличалась изысканностью, и все же оно тронуло душу. Что с того, что Эдуард не равен ей по уму, зато он честный и справедливый человек и на него, как София за время «фронтовой дружбы» поняла, всегда можно положиться.

Они уже стояли у ворот мобилизационного пункта, офицер торопил, и София чувствовала: надо что-то сказать Эдуарду на прощание, чтобы у него было, ради чего терпеть тяготы военной службы.

– Ты тоже стал мне дорог, – сказала она, поспешно и неуклюже поцеловав Эдуарда в щеку.

Эдуард засиял, словно прорвалась вся таившаяся в нем отвага, и крепко обнял Софию.

– Тот не настоящий эстонец, кто не носил солдатский ранец, – продекламировал он громко, повернулся и браво прошагал в ворота.

Сирена завыла, когда первые бомбы уже взорвались. Одев детей, Виктория увела их в подвал и оставила там на попечение дворничихи, сама же вернулась в квартиру: время раннее, еще и восьми нет, и она успела перевести только три предложения. Это была отнюдь не первая воздушная тревога, однажды она тоже, как крыса, спряталась в подвале, но потом рассердилась на себя за трусость: какая глупость – сидеть несколько часов сложа руки и слушать нытье соседей, когда столько дел. Из этих же соображений, борясь с трусостью и глупостью, она не ходила по утрам вместе с учениками и другими учителями в школьный зал трубить «Deutschland, Deutschland, über alles!» В первый раз директор с возмущением спросил, почему госпожа Лоодер игнорирует установленный порядок, на что Виктория ответила, что мама запретила ей петь, поскольку она фальшивит; он посмотрел на нее весьма удивленно, но оставил в покое.

Прочитав четвертое предложение, она задумалась. Марсель писал поэтично, а в эстонском языке, богатом диалектизмами и простонародными выражениями, было мало слов высокого стиля, правда, за последнее десятилетие его усердно пытались сделать более утонченным, но разве за столь короткий срок можно избавиться от крестьянской неотесанности, на это нужны века. Ко всему прочему, Марсель писал ужасно длинными предложениями, его речь текла, словно река, иногда по полстраницы без точки, и можно было сломать язык, пытаясь уместить его фразы в прокрустово ложе эстонского синтаксиса, как будто созданного только для простых предложений: подлежащее, сказуемое, дополнение. Вот придумали бы машину, позволяющую, после того как предложение переведено, крутить его на все лады, пока оно не станет гибким, как оригинал, однако инженеры такими пустяками не занимались, они изобретали танки, пушки, а теперь еще и ракеты. Пишущая машинка, подарок Арнольда, правда, пылилась в углу с тех времен, когда муж еще жил дома и выполнял свои прямые обязанности, но толку от нее сейчас никакого, лента износилась, а новую достать невозможно, вообще со всем трудно, даже чтобы сапожник прибил набойки, надо предъявить бумагу за подписью министра.

Мысленно переведя предложение до конца, Виктория сунула перо в чернильницу. Ее авторучку украли в школе, а новую взять негде, хорошо еще, что для детей она обзавелась большим запасом стальных перьев, а то хоть иди гусей ловить. Отец этих птиц не держал, да и Надежда пока ограничивалась курами, хотя ее хозяйство все росло и росло, кроликов было невозможно сосчитать, те плодились буквально «как кролики», а недавно невестка купила вторую козу, сейчас же серьезно задумалась о корове. Летний отпуск Виктория с детьми там и провела, в шале Германа, отец привез туда и Пээтера, у Виктории не хватало сил, чтобы поехать к родителям, дети вечно хворали, а у нее так болели суставы, что хоть кричи; климат и война – два самых злых врага человека, и если можно надеяться, что война скоро закончится, то от влажности и ветров не помогали ни козье молоко, ни морские купания, ни даже плита на ножках, которую отец поставил на кухне. Он предлагал и «буржуйку», но Виктория отказалась, она хорошо помнила копоть, которая покрыла потолок их московской квартиры, и поскольку ей, в отличие от родителей, некуда оптировать, такой вариант отпадал.

– Ох уж этот Герман, не мог в придачу к батареям спроектировать хоть одну нормальную печь, – вздохнул отец.

Они стали вспоминать, как в Москве им пришлось бросить квартиру со всеми удобствами и перебраться в какой-то старый дом, по соседству с проститутками, потому что там были печь и плита, и пришли к выводу, что цивилизация – штука очень хрупкая, и людям следовало вместе ее всячески поддерживать, иначе все с грохотом развалится – так, в сущности, и случилось.

Поставив изящную точку, Виктория перечитала предложение и вздохнула: как она ни старалась, два повтора слов портили картину. Придется все переписать, а возможно, и несколько раз, но разве Марсель не трудился так же упорно, исправляя рукопись, уточняя, сокращая и дописывая целые абзацы? Это естественно, ничто прекрасное не приходит в мир без усилий, только уничтожать легко, пару бомб – и дома как не бывало.

… Взрывы продолжались, теперь они звучали чаще и приближались к центру. Фридрих после очередного ранения, на этот раз на Восточном фронте, лечился в санатории на Пюхаярве, а перед отправкой на новую базу, в Италию, зашел к Виктории и предупредил, чтобы она взяла детей и уезжала к родителям в деревню, потому что Таллин – портовый город и его обязательно будут бомбить. Виктория его выслушала, но следовать совету не спешила, она слишком хорошо помнила, как вместе с детьми ползала по двору к картофельному подвалу; к тому же до порта от их дома больше километра, а других военных объектов поблизости она не знала.

Она уже углубилась в следующее предложение, как вдруг раздался такой сильный взрыв, что работать стало невозможно. Какого черта они сюда кидают свои бомбы, подумала она, перепутали трамвайные рельсы с железнодорожными, что ли, встала и подошла к окну.

Приоткрыв вопреки всем правилам затемнения черный рулон – единственный товар, который можно купить в каждом магазине, – она испугалась. Вот это зрелище! Виктория никогда в жизни не видела северное сияние, но, судя по описаниям и фотографиям, сейчас наблюдалось нечто подобное. Небо озаряли вспышки света, вероятно, от залпов немецких зенитных батарей, а на земле взрывались и разлетались в разные стороны, словно огромные бенгальские огни, какие-то шары.

Наверно, это и есть зажигательные бомбы, подумала Виктория.

Фридрих объяснил ей, как проходит современная воздушная атака: кидают те самые «зажигалки», а затем, при их свете, начинается настоящая бомбежка; так, говорил он, поступают англичане и американцы; видно, и Сталин последовал примеру союзников.

Но чего Красная армия этим добьется?

Дальше, в самом центре города, в небо поднимался целый сноп огня – там горело какое-то большое здание. Неужели оперный театр, ужаснулась Виктория.

От волнения она не смогла усидеть на месте, побежала в прихожую, накинула пальто, прямо на шерстяные носки напялила туфли, вышла и помчалась наверх по лестнице. По дороге ей навстречу попался сосед, инженер-энергетик, с супругой.

– Куда вы? – спросил инженер вместо приветствия.

– На чердак, – бросила Виктория, пробежав мимо.

– Будьте осторожны! Бомбежка сегодня очень сильная!

На чердаке сушилось белье обитателей дома; лавируя между простынями, Виктория дошла до маленького окна, оно было пыльное, и, чтобы лучше видеть, пришлось его открыть, приложив немало усилий. В лицо ударил холодный зимний воздух, но, действительно, вид открылся бесподобный, отчетливо виднелись две одинаковые крыши рядом друг с другом, оперы и филармонии, и с той, которая покрывала концертный зал, в небо безудержно рвалось пламя. Со стороны театра здание как будто еще не горело, но наверняка огонь скоро распространится повсюду.

Как хорошо, что у меня есть дети, подумала Виктория.

Учительница музыки пригласила ее сегодня в оперу на новый эстонский балет, но она не хотела оставлять Вальдека и Монику на весь вечер с дворничихой.

Горели дома между театром и их домом, целый квартал, а то и больше, эти постройки, как она знала, в основном деревянные, легко воспламенялись.

Что у этих летчиков на уме, подумала она с ожесточением, разве они не видят, что бомбят? До порта отсюда далеко, до железной дороги тоже, а склады с горючим находятся вовсе на краю города. В центре не было ничего, кроме театров, ресторанов и магазинов. Ну, и жилые дома.

Говорили, что несколько дней назад Красная армия так бомбила Нарву, что не осталось камня на камне, но Нарва, по крайней мере, фронтовой город. А что им надо здесь? Неужели цель этой грандиозной операции – убийство нескольких десятков немецких офицеров, которые коротали время в ресторанах?

Фридрих рассказывал, что бомбардировкой Германии союзники хотят сломить сопротивление немецкого народа, но, добавил он, эффект прямо противоположный, в немцах растут гнев и упорство, теперь ничто не заставит их сдаться.

Но это не Германия, хоть Гитлер и вернул Таллину имя Ревель! Летчик, естественно, мог этого и не знать, но Сталин знал, он-то должен помнить, что еще несколько лет назад Эстония входила в состав его государства. Как, надо полагать, и то, что скоро она снова туда войдет: фронтовые сообщения не сулили немцам ничего хорошего. Так зачем же уничтожать город, который потом самому придется отстраивать? Чем-то совершенно бессмысленным отдавало от этого мероприятия, но Виктория уже достаточно хорошо изучила стиль правления Сталина, чтобы не понимать: тот ничего не делает без четкого плана.

Договор о базах был заключен, чтобы Красная армия попала на территорию Эстонии, правительство сменили, чтобы устроить чисто советские выборы, а смысл выборов, в свою очередь, состоял в том, чтобы новый состав парламента голосовал за вхождение в СССР.

Тогда постичь это было трудно, потому что на словах говорили другое, даже она, Виктория, как последняя дура поверила красивым лозунгам, но второй раз обмануть себя не даст.

Чего же хочет достичь Сталин, устраивая эту бомбежку?

Немного подумав, она, кажется, нашла ответ.

Сталин демонстрирует силу.

Посмотрите, эстонцы, что случится с теми, кто спешит на помощь Гитлеру, говорили эти взрывы. Ваш премьер-министр призвал вас вступить в немецкую армию, и вы помчались туда, словно стадо баранов. Зачем? Вы что, не видите, что я сильнее? Я могу стереть вас в порошок, если захочу, могу раздавить вас как комаров, и от вас не останется ничего.

Хорошо подумайте, стоит ли связываться с немцами!

Виктория даже не заметила, как наступила тишина. Бомбы уже не рвались, танец северного сияния прекратился, только огонь не погас, он пылал по всему городу.

Она снова пробралась между простынями и быстро спустилась, подойдя к двери квартиры одновременно с детьми, которые поднимались вместе с дворничихой.

– Ну и грохот, у меня сердце просто замирало, – призналась та.

Голос ее, впрочем, казался не таким уж и недовольным – ну, конечно, подумала Виктория, что может дворничиха иметь против советской власти, не исключено, что она даже ждет, когда Красная армия, наконец, войдет в Таллин, наверняка она тогда получит квартиру в свое распоряжение, а зарплату ей будет платить государство, а не жильцы.

Вот такая сложная штука – жизнь.

Моника казалась очень напуганной, Вальдек же прямо горел от возбуждения, вбежав в комнату, он сразу направился к окну.

– Мощно! Ну и пламя!

Виктория рассердилась.

– Ты маленький варвар! Когда сгорит наш дом, ты тоже будешь кричать «мощно»?

Вальдек струхнул – больше, наверное, от ее тона, чем от слов, и, когда Виктория велела немедленно опустить затемнение, подчинился беспрекословно.

Виктория посмотрела на часы: только четверть десятого. Она согрела козьего молока, принесенного Надеждой, добавила меду, присланного отцом, напоила детей и отправила их спать, а сама вернулась в кабинет и села за перевод. В час ночи, когда она отложила перо, сирена опять завыла. Делать нечего, пришлось разбудить детей и отвести их в подвал. Работать сил уже не было, и она тоже осталась в убежище, сидела на пустом ящике и слушала, что говорят соседи. Всех заботило только одно: что будет, если русские вернутся? Одни собирались покинуть родину, другие не хотели бросать дом. Они только что выкупили свои квартиры: немцы требовали погашения кредитов, иначе грозили национализацией, Виктория тоже с трудом собрала деньги, что-то она заработала частными уроками, немного добавил отец, а остальное взяла авансом в издательстве, в котором работал однокурсник. Договор они подписали на перевод романа некоего пронацистского писателя, но однокурсник сразу сказал, что Виктория может переводить любого автора по своему усмотрению, ведь немцы все равно скоро оставят Эстонию. Она долго размышляла, что же выбрать, и, наконец, остановилась на Прусте – если весь мир занимается уничтожением прекрасного, то надо же кому-то его распространять?

Вторая бомбежка закончилась только в половине четвертого, и, когда Виктория с детьми вошла в квартиру, ее обдало ледяным воздухом: взрывной волной выбило стекла. Это еще ничего, в другой подъезд попала бомба, там начался пожар, который они всем домом тушили, Виктория тоже таскала воду ведром.

Сосед сверху, инженер, пришел посмотреть, в каком состоянии их квартира, у себя он уже забил окна фанерой и проделал то же самое у них. Однако в комнатах потеплело ненамного, и Виктория с помощью инженера затащила кровати в коридор, где не было окон – к счастью, места там хватило.

Дети еле держались на ногах и уснули, как только их головы коснулись подушек, а Виктория еще долго лежала, размышляя, что делать дальше. Она сама, несмотря ни на что, осталась бы в Таллине, она давно уже ничего не страшилась, но боялась за детей. Опять садиться на шею Надежде? Нет, этого не хотелось. Значит, выход один, надо все-таки вернуться в деревню, к папе и маме.

Сержант притормозил настолько резко, что Джона Буридана, чье сознание под палящим солнцем помутнело и перенесло его на несколько веков назад, в Леньяно, где он преследовал пикой Фридриха Барбароссу, бросило вперед, и он чуть не ударился лбом о переднее стекло джипа.

– Пардон, сэр.

Сержант был сыном лондонского антиквара, и Джон многому у него за последний год научился – в смысле манер, конечно.

– Ничего, – ответил он вежливо.

Только сейчас стала понятной причина внезапной остановки: на перекрестке, спиной к оптимистичному указателю «Рим – 3 километра», стоял, расставив ноги, с автоматом на плече, рядовой в мундире непобедимой 88-й дивизии. Его лицо, напоминающее фотонегатив, выражало презрение ко всем, чьи предки не родились под африканским солнцем.

– Может, отойдешь? Мы спешим, – крикнул Джон, поленившись двинуться с места.

Негр покачал головой и указал налево:

– Вам надо ехать в объезд.

– Почему?

– Таков приказ. Эта дорога закрыта.

– Она что, заминирована?

– Не могу сказать. Но проезд запрещен.

Джон вздохнул, достал из кармана форменной рубашки удостоверение и вылез из джипа.

– Смотри сюда, – сказал он, сунув корочки под расплющенный нос негра.

Удостоверение не произвело ни малейшего впечатления.

– Без исключений.

– Читать умеешь? Посмотри на эти буквы: МИС-Х. Знаешь, что это означает?

– Да хоть ФБР, мне все равно, – отрубил негр бесцеремонно.

– Мы возвращаемся после выполнения ответственнейшего задания, – врал Джон. – В Риме нас с нетерпением ждет сам генерал. От нашей информации зависит жизнь сотен людей. Как ты думаешь, что генерал с тобой сделает, когда узнает, что мы опоздали из-за тебя?

– Никто не может ничего сделать человеку, выполняющему приказ командира, – прогавкал негр и, заметив в глазах Джона злой огонек, выразительно поправил автомат.

– Вот сволочь, – выругался Джон, рухнув на горячее сиденье, к которому моментально прилипли его штаны.

Сержант искоса бросил на него вопрошающий взгляд: рискнем?

Джон покачал головой.

– Он такой тупой, что действительно может открыть огонь.

Негр с довольным видом наблюдал, как они свернули налево и стали отдаляться от Рима.

– Как вы их вообще терпите? – спросил сержант через некоторое время.

– Да мы не так уж часто с ними сталкиваемся, – объяснил Джон. – Они живут в одной казарме, мы в другой.

– Я имел в виду дома, в Штатах?

– Дома все примерно так же. Отдельные рестораны, отдельные вагоны, отдельные сиденья в автобусах. Язык они все же немного знают, не то что ваши сикхи, – Джон не замедлил съязвить в ответ.

В прошлый раз, по возвращении с другого фланга, его чуть не убили, когда в узком окопе какой-то индус в тюрбане вздумал ударить его прикладом по голове – только появление офицера спасло ему жизнь.

– Все равно, однажды это плохо для вас кончится, – покачал сержант головой.

Отвечать не хотелось: июньская жара не способствовала процессу мышления.

И вновь колосились хлеба и одурманивал запах клевера, и вновь лес наполнился отступающими в панике солдатами, только если три года назад они говорили по-русски и требовали показать, в каком направлении Ленинград, то сейчас в ходу был Deutsche Sprache, и городом, куда мечтали добраться, – Рига, или, еще лучше, Берлин. Одни шли с северо-востока, со стороны Нарвы, другие – с востока, из Тарту, но говорили все одно и то же: фронт прорван, их батальон разбит в пух и прах, и вообще – Гитлер капут. Кого-то Алекс понимал неплохо, но у некоторых акцент был еще хуже, чем у него самого, потому что как Сталин собрал в свою армию солдат со всех концов империи, так и на стороне его противника воевали добровольцы из всей Европы. Зачем понадобилось поддерживать фюрера и его Восточную кампанию датчанам, шведам, норвежцам и бельгийцам, об этом Алекс мог только строить догадки: возможно, у этих парней не было денег на пиво, а возможно, они искали приключений. Марта на этот счет имела свое мнение:

– Это врожденные убийцы, а война дала им возможность проявить этот инстинкт.

Когда количество бегущих уменьшилось, Алекс стал ждать, что со дня на день во двор с грохотом въедут советские танки, но ошибся, потому что, со слов Марты и вернувшейся из разрушенной столицы Виктории, которые, несмотря на запрет, регулярно слушали по радио новости всех стран, пусто́ты на Нарвском фронте и у Эмайыги были заполнены эстонскими добровольцами; то же самое подтвердила и София, приехавшая из Тарту.

Несчастные одураченные ребята, подумал Алекс, неужели они надеются снова остановить большевиков на эстонской границе, как во время минувшей войны? Эти два противостояния нельзя было сравнивать, тогда в России царил хаос и со всех сторон на столицу шли отряды белых, сейчас же в распоряжении Сталина мощная армия, а немцам приходится дробить свои силы на несколько фронтов.

И так ли уж хотел бы он, чтобы на границе России и Эстонии снова протянули колючую проволоку? В таком случае Эрвин и Лидия останутся на той стороне и вряд ли смогут оптировать в Эстонию, как когда-то он.

Неожиданно он поймал себя на мысли, что ему, собственно говоря, все равно, кто выиграет войну, главное, чтобы семья снова была вместе.

Еще он подумал, как глупо вышло, что эстонцы опять оказались по разные стороны фронта, одни в стрелковом корпусе, другие в Эстонском легионе – очередная братоубийственная война, и во имя чего?

Но, с другой стороны, разве таким же образом не расколота вся Европа? Кто воевал между собой в Испании, если не правые и левые, для чего основал Муссолини фашизм, если не для борьбы с большевизмом, кто дрался раньше на немецких улицах, если не нацисты и коммунисты?

Так что, наверное, и Эстонию можно рассматривать как маленький полигон борьбы двух мировоззрений.

Но, несмотря на очевидные реалии, в душе Алекс был уверен, что на самом деле европейцы не хотели этой новой войны, в отличие от предыдущей, что одних вовлекли насильно, а других одурманили фанатики. Можно поразиться энергии большевиков и нацистов, сумевших навязать свою волю этой колеблющейся, в буквальном смысле буридановой, толпе.

Почему люди, которые хотят заниматься своим делом, никогда не могут сами решать свою судьбу, почему всегда кто-то должен предопределять жизнь врачей и учителей, крестьян и архитекторов?

Ответ напрашивался сам собой: потому что к власти всегда стремятся те, кто ничего делать не умеет, для кого это единственная возможность чего-то достичь в жизни.

Еще его злило, что он, семидесятилетний старик, должен вкалывать за десятерых, в то время как мальчишки где-то забавляются стрельбой; он понимал, что это занятие рискованное и многие олухи останутся лежать где-нибудь в болоте под звуки даже не траурного марша, а кваканья лягушек, но тем нелепее все выглядело. Вот и Йонас, пасынок сестры, по призыву Улуотса надел форму и, сколько его ни отговаривали, пошел прикрывать отступление ребят Адольфа, из-за чего заботы в мызе опять легли на плечи Алекса. Надо было собирать урожай, но закончился бензин, а немецкий начальник, который должен его доставлять, пропал черт знает куда, то есть понятно, куда, сбежал, естественно, на родину, пока не поздно. Пришлось вместо трактора из конюшни вывести последних лошадей и договориться с батра́чками, что им заплатят «натурой».

И все же этот пир труда во время чумы был недолог: где-то около Эмайыги опять прорвали фронт, и начался новый этап бегства. На этот раз у Алекса дорогу не спрашивали, все ее знали сами, потому что теперь бежали не чужие, а свои, и даже не солдаты, а простой народ, вперемешку горожане и крестьяне. Скрипели телеги, иногда урчал автомобиль, но в основном шли пешком, длинной вереницей с востока на запад, в сторону побережья, и, поскольку мыза оказалась как раз на этом пути, ее просторный зал был вечно полон беженцами, которые просились переночевать.

– Куда это вы? – с удивлением спрашивал Алекс поначалу.

– В Швецию!

– И что там делать будете?

– Все равно что, главное, чтобы не пришлось служить тиблам[5].

После балетных спектаклей, увиденных в Большом театре, и русских романов, прочитанных вечерами в постели – свои, эстонские, редко для этого подходили – Алекс не мог понять, почему соотечественники обзывают «тибла» восточных соседей, в культурном смысле явно более продвинутых, но, наверное, кругозор тех, кто это слово употреблял, ограничивался кучей навоза за хлевом.

– А родина? – хотел было Алекс спросить, и если он этого не делал, то не из страха, что его сочтут коммунистом и в таком качестве не задумываясь убьют, а просто потому, что чувствовал – есть слова, которыми не швыряются.

Паника заразила и близлежащие деревни, первыми стали паковать вещи те, кому было чего бояться, потом те, кому так казалось, а в конце концов и все остальные. И вот однажды кто-то осадил во дворе лошадь, голоса показались знакомыми, и, когда Алекс вышел, увидел перепуганных Адо и Тыну, а рядом с ними нагруженную скарбом телегу.

– Алекс, теперь такие пироги, что мы решили уехать в свободный мир.

– Ради бога, только на своих двоих. Лошадь моя, она останется здесь.

Желания плестись пешком у старых холостяков не возникло, и, немного поворчав, они вернулись на хутор. Той же ночью во двор въехал грузовик, полный очередных беженцев, которых Алекс, как обычно, разместил в зале, но одну семью пригласил в свою часть дома, попросил Марту позаботиться о женщине и маленьком мальчике, а мужчину повел на кухню, усадив за стол, налил рюмку водки и спросил:

– И что у тебя, Август, на уме, что на старости лет бросаешь дом и едешь скитаться в дальние страны?

Август Септембер по обыкновению водил глазами из стороны в сторону, ни на чем не останавливаясь взглядом надолго.

– А что делать? Ты разве не слышал, Улуотс по радио сказал, что, если русские придут, весь эстонский народ будет убит или сослан в Сибирь?

– И ты, дурачье, поверил?

– Ведь одна депортация уже была, у меня забрали племянника, у тебя, как я в газете прочитал, даже сына – кто даст гарантию, что это не повторится?

Нет, такой гарантии, конечно, никто дать не мог, разве что товарищ Сталин, но с ним у Алекса телепатическая связь отсутствовала. Поэтому он всего лишь произнес:

– Неужели для тебя так важно, где сыграть в ящик, в Швеции или в Сибири?

– Ну, мне-то, пожалуй, действительно все равно, – грустно ответил Август, – но у меня же сын…

Этот простой аргумент заставил Алекса крепко задуматься. С Августом делиться своими колебаниями он, естественно, не стал, но, когда бывший кассир ростовского речного вокзала, он же курьер фирмы «Буридан. Семена», удалился к своей семье, Алекс еще долго сидел на кухне, курил, мучительно размышляя. Может, он слишком эгоистичен в своем стремлении любой ценой остаться на родине? Ему, старику, разумеется, все равно, где, как он сам выразился, «сыграть в ящик», но дочери еще молодые, может, они предпочтут эмиграцию власти большевиков? Виктория знала языки, она не пропадет где угодно, хоть во Франции, хоть в Америке, да и София имеет профессию, с которой от голодной смерти не помрешь. А Марта?.. Уже некоторое время Алекса терзал панический страх, который он, как страус, старался спрятать, но тот снова и снова вылезал из песка: он боялся за жену, ведь по паспорту она немка. Что сделают большевики после войны с представителями народа, по вине которого погибли миллионы их соотечественников? Хватит ли влияния зятя, чтобы выручить Марту, если ее начнут преследовать? А если кто-то из деревенских баб донесет, как она во дворе, во время поминок отца, обнимала молодого офицера люфтваффе?

И внуки – примерно того же возраста, что и тот веснушчатый мальчуган, которого Август, вопреки здравому смыслу, упрямо называл своим сыном – разве о них он не обязан думать? У Вальдека, Моники и Пээтера жизнь впереди, они легко приспособятся в чужой стране. Конечно, в таком случае они останутся без отца, и неизвестно, будет ли у Виктории возможность дать всем образование, как он дал своим детям, но если София поможет?..

В конце концов, он и сам еще не немощный старец, может, и ему удастся найти в Швеции работу, хоть дворником, если на другое не сгодится, начинать жизнь заново – дело привычное, однажды это уже случалось.

А что будет с Германом, Эрвином и Лидией?

Вопросов хватало, ответы не находились, но он же не один и ему есть с кем посоветоваться, что он и проделал на следующий день после того, как пожелал Августу и его семье счастливого морского пути.

– Это интересная мысль, папа, но одной как-то страшно. Вот если бы ты нашел мне мужа… – сказала Виктория таким голосом, что Алекс легко понял: над ним смеются.

София выслушала отца и ответила точно так, как думал и сам Алекс:

– А что будет с Германом, Эрвином и Лидией? Как мы можем уехать, оставив их здесь?

Вдобавок старшая дочь призналась, что обещала ждать одного молодого человека, которого забрали в немецкую армию, и не нарушит слово.

Ну а Марта посмотрела на Алекса так, будто сомневалась, не сошел ли он с ума, и, когда он в лоб спросил, не страшно ли, что ее посадят в вагон для скота и отвезут в неизвестном направлении, как отрезала:

– Ты за меня не бойся! Но если тебе самому страшно, то, пожалуйста, скатертью дорога!

Эта стычка полностью успокоила Алекса, и он отправился во двор заниматься хозяйством.

Ведь кто-то должен остаться на родине.

В середине третьего тюремного года у Германа появился еще один сокамерник, орнитолог, которого немцы арестовали за участие в сопротивлении.

– Коммунист? – поинтересовался Герман точно так же, как на первом допросе спросил его следователь-эсэсовец.

– Патриот, – объявил орнитолог гордо.

Герман удивился, что это патриоты не поделили с немцами, и орнитолог объяснил:

– Мы хотим восстановить Эстонскую республику, но они против.

– Пока сила как будто на их стороне.

– Уже недолго!

И орнитолог рассказал, что оборона немцев хрупка, у Сталина нашлась одна «девушка» по имени Катюша, которая так больно по ним бьет, что фронт рвется в клочья. Гитлер, правда, болтает о каком-то «чудо-оружии», с помощью которого скоро удастся одним ударом стереть с лица земли целый город, но это, надо полагать, сказки.

– Ну да, но если немцев разобьют, тогда ведь придут русские, и снова прощай, независимость.

На это орнитолог перечислил боевые отряды, которые «патриоты» выставят против русских.

– У нас целый полк молодых парней, они хотят воевать, но не в немецких мундирах. Они сбежали через залив и вступили в финскую армию. Мы собираемся призвать их обратно…

– Одним полком против Красной армии?

Орнитолог объяснил, что победа не главное.

– Если мы хоть два дня удержим власть, это будет сигналом для Запада, что мы не смирились с оккупацией 40-го года.

Информация по тюрьме распространялась быстро, и скоро орнитолог узнал, что, кроме него, арестованы многие участники Сопротивления, и все они попались по невероятной глупости: курьер, который ездил в Финляндию для переговоров с эстонским полком, вернувшись, напился в ресторане, устроил дебош и попал в полицию, где обыскали его портфель и нашли множество секретных бумаг, список патриотов в том числе.

Услышав такое, Герман понял, что «сопротивление» ему больше всего напоминает игру школьников – только ставки другие, не щелчок по затылку, а пуля в лоб.

Особых улик против орнитолога все же не нашли, так что через пару месяцев его отпустили, а Герман, никогда в жизни не состоявший ни в одной политической организации, остался за решеткой, и это, по его мнению, показывало, что две организации с разными политическими взглядами и целями еще могут понять друг друга, а вот индивидуалистов ненавидят все.

Ближе к осени атмосфера в тюрьме стала накаляться, из чего Герман сделал вывод, что Красная армия близко. Передачи больше не принимали, и, когда Герман попытался узнать, нельзя ли поменять постельное белье, на него так накричали, что он зарекся лишний раз напоминать о себе. Опять участилась ночная возня, скрежетали замки, грохотали двери, и о нормальном сне приходилось только мечтать. Кончилось тем, что философское спокойствие снова стало подводить, с одной стороны, проснулась надежда на освобождение с приходом Красной армии, с другой – терзал страх, что в последнюю минуту расстреляют.

За несколько дней до очередного дня рождения его разбудили и велели выходить «с вещами». Все, каюк, подумал Герман, и уже в который раз мысленно простился с родными, но его повели не во двор, а в конец здания, в кабинет, где царил жуткий беспорядок: на столе валялись папки с делами, на полу – полупустые ящики, в горящей печи полыхали какие-то бумаги, а посреди всего этого хаоса сидел его товарищ по школе.

– Сядь, Буридан, поговорим.

Стулья и те были завалены делами, и Герман остался стоять, но «товарищ» даже не заметил этого.

– Мне надо решить сложную дилемму, – сказал он, продолжая рыться в ящиках стола. – Дан приказ эвакуировать тюрьму, но, увы, для всех места на корабле не хватит. Таким образом, надо принять кое-какие быстрые и драматические решения, на что мне даны все полномочия. Это касается и тебя. Я могу сейчас вызвать людей и приказать тебя тут же, во дворе, расстрелять, но я еще не знаю, поступлю ли я так. Ты все-таки оказал нам большую услугу, в последний год благодаря тебе мы не мерзли.

Что верно, то верно, Герман от скуки спроектировал для тюрьмы новую систему отопления, до этого батареи вечно были холодные.

– Вот я и подумал, что не стоит быть неблагодарным. Отпущу-ка я тебя на свободу. Иди домой, к своей верной жене. Вся тюрьма удивлялась, как она три года таскала тебе передачи.

И «товарищ», взяв с края стола бумажку, протянул ее Герману.

– Надеюсь, если мне не повезет и я окажусь в таком же положении, как ты сейчас, замолвишь за меня словечко? – сказал он на прощание дрогнувшим голосом.

Как пьяный, шатаясь, Герман вышел из тюрьмы и направился не чувствуя под собой ног мимо электростанции, в сторону центра. Несмотря на ранний час, на улицах было много народу, в сторону порта двигались грузовики с солдатами, а по тротуару в том же направлении шагали обычные люди с чемоданами в руках.

До Нового рынка ничего необычного он не заметил, но дальше словно попал в чужой город или, вернее, в незнакомую местность, потому что трудно назвать городом то, что предстало перед глазами. Конечно, нечто подобное он мог представить после того, как однажды в марте всю ночь смотрел сквозь решетки на зарево пожара где-то в центре и слушал неумолкаемую канонаду взрывов, и все-таки, как много лет назад в Риме, стоя на Капитолийском холме, ему пришлось признать, что все надо увидеть собственными глазами. Труд тысяч людей уничтожили за одну ночь, там, где раньше стояли магазины, клубы и просто жилые дома, теперь из земли торчали остатки стен. Не было цветочной лавки, где он заказал Надежде свадебный букет, не было столовой, где они с Эрвином иногда подкреплялись, и не было оперного театра, куда его тянуло так же, как других в казино. Везде руины, руины, руины…

Кое-что все-таки уцелело, например тот дом, который Эрвин называл «комодом», и, к счастью, красивое здание немецкого театра с башенками и украшениями.

– А что стало с домом Виктории? – охватила его тревога.

Очень хотелось пойти и взглянуть, но почувствовал – сил нет. Длительное заключение и особенно тиф, которым он переболел зимой, так измотали организм, что ноги слушались с трудом.

Убедившись – хотя не стоило и сомневаться – что автобусы не ходят, он медленно поплелся в сторону своего дома. Чем больше светало, тем чаще появлялись на улицах грузовики с солдатами, все они ехали в одном направлении – оттуда, где слышались артиллерийские залпы, туда, где пока стояла тишина.

Бегут, подумал Герман.

Мундиры на солдатах были рваные, грязные, везли много раненых – у кого забинтована рука, у кого голова. А сколько трупов тлело по просторам России – и в земле, и на полях сражений, как кому повезло, похоронили или нет, сколько жизней прервалось, и старых, и молодых, особенно молодых? Все это Герман не мог себе представить в тюремной камере.

У «Русалки» его нагнала и остановилась рядом какая-то легковая машина.

– Буридан! Влезай!

Человек, сидевший рядом с шофером, опустил стекло – это был первый муж Надежды.

Секунду поколебавшись, Герман сел на заднее сидение.

– Тебе не сказали, чтобы ты ждал у ворот тюрьмы? – недовольно спросил Варес, когда машина тронулась с места, похоже, они очень спешили.

– Нет, – ответил Герман лаконично.

Варес кивнул примерно с таким видом, как будто хотел сказать: ах, вот почему мне пришлось тебя так долго разыскивать.

– Город видел? – спросил он через некоторое время.

– Видел.

– Как впечатления?

Умный мужик, а задает глупые вопросы, подумал Герман.

– Архитектору работы хватит, – буркнул он неопределенно.

Какое-то время ехали молча, потом Варес снова завел разговор.

– А ты знаешь, что летом на Гитлера было совершено покушение?

– Нам там кофе и газеты по утрам не подавали, – огрызнулся Герман, сам на себя немного злясь за то, что обходится с Варесом не самым вежливым образом – тот, кажется, поспособствовал его освобождению.

– Кто-то из офицеров принес бомбу в его бункер и взорвал во время совещания. Но бог германцев все-таки бережет фюрера, так что его только немного контузило.

– Он и раньше вел себя как контуженный, – буркнул Герман.

Варес на его реплику внимания не обратил.

– Для нас это оказалось крайне неудачно, потому что после покушения Гитлер назначил начальником генштаба Гудериана, ну, знаешь, теоретика модной танковой войны, и тот первым делом дал приказ вывести войска из Эстонии. Не потому, что у него против нас зуб, а просто из-за того, что русские в Латвии дошли почти до моря и угрожали разрезать фронт пополам.

Какое мне дело до Гудериана и его танковой войны, подумал Герман устало.

– Так что в сей момент наши добровольцы стоят лицом к лицу с Красной армией, – продолжил Варес. – И, если хоть немного знать арифметику, то хорошо для нас это не кончится, несмотря на то, что ребята полны боевого духа. Поэтому мы должны, кто только сможет, в первую очередь элита, эмигрировать на Запад. С Эстонией на нынешней стадии истории покончено, надо ждать лучших времен.

Интересно, он меня тоже причисляет к элите, подумал Герман. И если так, то, значит, и я должен сматывать удочки? Для этого меня вытащили из тюрьмы? Слишком большая честь для одного архитектора.

– Я никуда не поеду, – сказал он резко.

Варес как будто хотел возразить, но передумал.

– Ну, каждый волен решать сам, – проговорил он неопределенно.

Надежда выбежала им навстречу в сад и, не обращая внимания на Вареса, бросилась Герману на шею.

– Ну, наконец! Я так боялась, что они с тобой что-нибудь сделают.

В комнате Германа ждала мизансцена, словно из пьесы Чехова: чемоданы стояли в углу, Анна, младшая, смотрела в окно, а две старшие ходили по комнате с холодной решимостью на лицах: «В Стокгольм! В Стокгольм!»

– Папа, ты нас не оставишь?

«Папа», естественно, относилось к Варесу.

– Ни в коем случае. Я заеду за вами в полдень, к этому времени соберитесь.

– Мы уже собрались! Возьми нас сразу с собой!

– Сейчас не могу, надо уладить кое-какие дела.

Когда бывший муж ушел, Надежда отправила детей в другую комнату.

– Варес зовет нас всех с собой.

Герман вдруг почувствовал сильное раздражение, он с удовольствием вызвал бы такси и вернулся в тюрьму.

– Кофе нет? – спросил он.

– Герман, мы должны решить!

– Без кофе я ничего решать не буду.

Выпив несколько глотков мерзкого эрзац-кофе, он чуть ожил.

– Подумай сама, что мы там, на чужбине, станем делать? И здесь, на родине, не так просто было найти заказы, а там это совершенно невозможно.

– Варес поможет, у него большие связи.

– Представляю, какой будет толк от его помощи! Найдут мне место чертежника в каком-нибудь бюро, с голоду не помру, а вот от омерзения – да. Тут у меня еще есть надежда что-то построить, сама видишь, что с городом стало.

Надежда рассмеялась, коротко и обжигающе, как дракон.

– Герман, ну, подумай, что ты говоришь! Большевики никогда не дадут тебе строить так, как ты хочешь! Ты еще возненавидишь день, когда решил остаться. Ты же свободный человек, а большевикам свободные люди не нужны, только холопы.

Что-то мне это напоминает, подумал Герман, и понял: конечно, примерно такими словами мать в Москве уговаривала отца уехать.

Он немного поразмышлял.

– Возможно, ты и права, – сказал он наконец. – Скорее всего, лучше быть чертежником в свободном обществе, чем архитектором в стране пролетариата. Но у меня нет выбора. Я не могу бросить отца, мать и сестер. Был бы хоть Эрвин здесь, но сейчас мне просто не на кого их оставить.

Он хотел добавить, что у них, Буриданов, сильно выражено семейное чувство, но понял, что это прозвучит нелепо.

– Тебя, естественно, удерживать не буду, – добавил он вместо этого. – Я понимаю, у тебя тоже нет выбора. Если ты останешься, то, наверное, уже никогда не увидишь детей.

Взгляд Надежды полыхнул гневом и презрением.

– И ты действительно вернул бы меня Варесу?

Герман вышел из себя.

– Черт побери, а что ты мне предлагаешь?! Нет у меня власти над твоими дочерьми, не могу я им сказать – распакуйте чемоданы, и все дела! – прогремел он и с такой силой ударил кулаком по столу, что кофе расплескался и оставил на скатерти большое темное пятно.

На шум девочки пришли посмотреть, что происходит, но Надежда отправила их обратно.

– Может, ты немного поможешь мне? – попросила она затем на удивление спокойно.

– Каким образом?

– Анна колеблется, она еще маленькая, не может представить себе жизнь без матери. Сестры, конечно, на нее давят, но, думаю, если ты меня поддержишь, она останется с нами.

В итоге так все и вышло.

Кто сказал, что если с человека соскоблить тонкий цивилизационный слой, то под осыпавшейся шелухой обнаруживается зверь? Виктория не помнила автора, но в точности этой максимы могла убедиться собственными глазами: если в сторону востока шла дисциплинированная армия, то отступала свора разбойников. Лейбаку наполнилась кудахтаньем, когда солдаты вермахта гонялись по двору за курами, а из зала вдруг исчезли все канделябры и даже занавески. С бледным лицом мать наблюдала за тем, как «высшая раса» борется с домашней птицей, но протестовать не стала, гордость не позволяла.

– Это для меня не сюрприз, – констатировала она за ужином. – Как будто два совершенно разных народа: до революции одни немцы и другие – после. Я это поняла сразу, в двадцать первом году, когда мы с отцом ездили в Берлин, чтобы узнать, нет ли возможности туда переселиться. Одной прогулки по Курфюрстендаму оказалось достаточно, чтобы мне расхотелось жить в Германии. Вот я и смирилась с сонным Дорпатом, как-никак, того старого духа там осталось даже больше.

– Конечно, мы, эстонцы, хотели во всем походить на баронов, вот и подражали им, – заметил отец.

– И правильно делали, – похвалила мать. – Жаль только, что вы монархию не ввели. Нет ничего более тупого, чем демократия. Подумать только, народ якобы может сам над собой властвовать! Какая глупость. Первое, что сделает народ, – это велит Сократу выпить цикуты.

– Мама, по-моему, ты ошибаешься, – Виктория позволила себе вмешаться. – Германия именно потому и сорвалась с цепи, что Гитлер упразднил демократию.

– Не учи меня! – отрезала мать. – Ты прекрасно понимаешь, что я хотела сказать. Гитлер сам продукт демократии, и поэтому его власть самая что ни на есть народная. Вспомни, как он ловко пускал людям пыль в глаза – дескать, мы «высшая раса» и поэтому должны господствовать над другими. Разве хоть один образованный человек так поступил бы? Никогда нельзя лебезить перед народом! Бить его надо, только так из него может выйти толк.

– Сталин как будто так и поступает, что же он тебе не нравится? – удивился отец.

– Он не туда бьет, – объяснила мать снисходительно. – Бить надо под зад, а он лупит по мозгам.

– Лейбаку на маму хорошо подействовала, она стала настоящей графиней, – вступила в разговор София.

Теперь мать по-настоящему разгневалась.

– Какая я графиня, если даже собственных дочерей не смогла научить, как надо выбирать мужа. Одна никого лучше не нашла, чем коммуниста, другая вышла за обормота, который бросил ее с тремя детьми среди ужасов войны, третья собирается за мужлана.

«Мужланом» мама именовала молодого человека в мундире немецкой вспомогательной службы, явившегося летом на Лейбаку к Софии с бутылкой шампанского за пазухой, в котором мать узнала их бывшего квартиранта.

– Мама, ты несправедлива к Эдуарду! – возразила София, даже слегка повысив голос, что она, всегда уравновешенная, никогда себе не позволяла. – Эдуард очень честный и добросовестный человек, и к тому же в нем есть то, что ты всегда считала важным, – стремление к прекрасному.

– Ты имеешь в виду его пиликанье на скрипке? – уточнила мама с презрением. – Если я правильно понимаю, это ты подарила ему инструмент, и даже не по своей инициативе, а по его же просьбе. Как у мужчины может совершенно отсутствовать гордость! Твой отец у меня никогда ничего не просил, он вкалывал, чтобы осыпать меня подарками.

И, чтобы диспут не перерос в ссору, мама резко встала и начала убирать со стола.

… Неожиданно отступление прекратилось, и линия фронта прошла рядом с Лейбаку. В мызе снова обосновался штаб, только теперь там раздавал приказы не корректный генерал, гулявший с Гитлером по Елисейским полям, а какой-то грубый офицер, первым распоряжением которого было «освободить дом». Ничего не помогло, ни отцовское умение найти дорогу к сердцу человека, ни мамин литературный немецкий, здоровенные солдаты с автоматами просто всех вытолкали.

– А мебель мы можем взять с собой? – с вызовом обратилась к офицеру мама. – Или вы обираетесь ею печку топить?

Поскольку осень выдалась чрезвычайно теплая, мамин вопрос прозвучал весьма саркастически, и офицер, чье самолюбие было задето, запрещать не стал. Бензина, чтобы отвести скарб на грузовике, он все-таки не дал, поэтому отцу пришлось вывести из конюшни последнюю оставшуюся клячу и запрячь ее в телегу. К счастью, мебели, без которой мать не представляла своего существования на хуторе, было немного, только буфет и два «трона».

– Это тебе ничего не напоминает? – спросил отец, когда они все вместе вышли из ворот и свернули на дорогу, ведущую к хутору.

Мать не ответила, только улыбнулась загадочно, с какой-то особенной, счастливой печалью, чего Виктория за ней никогда прежде не замечала.

– Даже мне напоминает, – сказала она.

Это было самое яркое воспоминание ее детства, как они в Москве перебирались из квартиры на Долгоруковской «к проституткам», Лидия – в шляпе, купленной у Мюр и Мерилиз, на «троне», все остальные пешком за телегой. Сегодня в кресле ножками качал Пээтер, Моника держала за руку Софию, а Вальдек шел с важным видом впереди всех.

София тоже ударилась в воспоминания, как однажды она привозила из деревни молоко и вынуждена была долго стоять на подножке вагона.

– На самом деле отец имел в виду другое, – вдруг сказала мать.

И она рассказала о своей первой встрече с отцом.

– Когда отец слез с повозки, я приняла его за слугу, которого хозяин отправил перевозить свою мебель. Но когда он пригласил меня сесть в кресло, поняла – нет, передо мной владелец всей этой роскоши. Такой энергичный и веселый, еще дразнил меня французской принцессой.

– Ничего ты не помнишь, это ты так о себе сказала, – возразил отец. – А я едва не поверил. Ведь так необычно – сидит девушка под карагачем и читает книгу.

Когда они добрались до хутора и вошли в большое помещение, служившее и кухней, и гостиной, мама осмотрелась и сказала:

– Мне тут все чуждо, вам придется справляться самим.

После этого она велела потрясенному Тыну поставить «трон» под окном, села и открыла книгу, взятую из Лейбаку.

Виктории это было так знакомо, все свое детство и юность она видела, как мама каждую свободную минуту проводит за чтением, но сейчас ее почему-то очень заинтересовало, что это за произведение, в которое мама так углубилась, что вовсе не обращала внимания на пальбу, доносившуюся издалека. Несколько раз она подходила к сундуку, стоящему за спиной мамы, якобы в поисках чистого полотенца, на самом деле пытаясь хоть краем глаза взглянуть на текст. С третьей попытки ей это удалось – мама читала «Пармскую обитель».

Татьяна заметила пьяного, как только вышла из Дома культуры. С легким чемоданом тот шел от вокзала в сторону центра, шатаясь из стороны в сторону, хотя изо всех сил старался держаться прямо. Дойдя до здания ДОСААФ, он остановился, оперся рукой о стену, передохнул немного и поплелся дальше. В каком-то смысле зрелище было знакомое, мужчины в тылу пили все; если в начале той войны царь объявил «сухой закон», то Сталину это в голову не пришло, а кто знает, может, он нарочно поощрял пьянство, чтобы держать народ под контролем, алкаши ведь не бунтуют; удивило Татьяну другое, а именно, как человек одет, кто же выходит в двадцатиградусный мороз без головного убора и в легком пальто. Казалось, что оно с чужого плеча, и болталось на странном незнакомце, как на огородном пугале, наверное, собственную одежду у него украли.

Еще замерзнет насмерть, подумала Татьяна и хотела сделать шаг в сторону мужчины, чтобы как-то помочь, но удержалась.

Нет у нее сил заботиться обо всех пьянчужках.

Скрепя сердце, она свернула в переулок и ускорила шаг, словно убегая в сторону своего дома, однако образ пьяницы стоял перед глазами. Что-то знакомое почудилось Татьяне в этом человеке, хотя она не сомневалась, что это не местный, алтайцы были невысокого роста, кряжистые, а что касается инженеров, эвакуировавшихся вместе с заводом из Серпухова или Перекопа, то их Татьяна знала всех, знала даже слишком хорошо, притом удивлялась, почему эти люди при обилии женщин не давали покоя именно ей, давно разменявшей шестой десяток.

Наверное, у меня на лице написано, что я легкодоступна, подумала она со злостью и в то же время равнодушно, словно о чужом человеке, на которого наплевать. Ей и было плевать – жизнь кончилась, она это знала и на самом деле уже ждала и хотела смерти, хотя и не надеялась, что это случится скоро: несмотря на годы, она чувствовала себя здоровой и крепкой, болела редко и могла перепить многих мужиков.

Где же все-таки она видела этого человека? Чем-то нерусским веяло от него – может, он из Риги?

Татьяной овладело беспокойство, шаг сам собой замедлился, еще секунду она раздумывала, а потом повернула обратно.

Человек пропал.

С недоумением она остановилась на углу дома ДОСААФ, где в последний раз его видела, и осмотрелась. По другой стороне улицы из школы передвигалась стайка девчонок, их голоса и всплески смеха доносились даже сюда – что шестнадцатилетним подросткам до войны и до Сталина? Чуть дальше дворник убирал с тротуара снег, выпавший за утро. И вдруг она заметила, что около магазина галантерейных товаров на земле валяется темный мешок, и ее сердце взволнованно забилось. Наверняка это он, наверняка с ним что-то случилось, поняла вдруг Татьяна.

Она побежала к «мешку», по дороге несколько раз поскользнулась, но чудом осталась на ногах. Да, это был тот самый человек, он лежал ничком, слегка вьющиеся темные рассыпались по снегу.

Татьяна опустилась на колени и тронула мужчину за плечо:

– Встаньте! Вы замерзнете!

Тот не шевелился.

Тогда она обеими руками перевернула его на спину, что оказалось нетрудно, настолько мало он весил.

Глаза человека были закрыты, но он дышал. Исхудавшее лицо, темные мешки под глазами, недельная щетина – но даже в таком виде Татьяна узнала в несчастном сына Алекса, с которым познакомилась в Риге.

– Вам надо вставать! Держитесь за меня! – просила она и взялась за плечи Эрвина.

И надо же, тот послушался и, не открывая глаз, схватил Татьяну, как клещами. Она потянула его к себе, приподняла, затем, крепко упираясь одной ногой в землю, встала и потащила за собой ослабевшее тело.

Чемодан лежал неподалеку, хорошо, что его никто не стащил.

– Постойте, я возьму ваши вещи, – сказала она, осторожно освобождаясь из рук Эрвина.

Он пошатнулся, но все-таки устоял. Татьяна побежала, схватила чемодан, оказавшийся совсем легким, наверное, он был почти пустым, и бросилась обратно, успев как раз в тот момент, когда колени Эрвина подкосились и он стал терять равновесие.

– Пойдемте, – сказала она, – обопритесь на мое плечо.

Однако Эрвин не двинулся с места. Сначала она подумала, что у него нет сил, но потом услышала:

– Очки…

Пришлось поставить чемодан на тротуар; она наклонилась и стала искать очки, бросая время от времени взгляды в сторону Эрвина – тот еще держался на ногах.

Наконец, она нашла очки, они упали довольно далеко. Аккуратно нацепив их на большой нос Эрвина, Татьяна снова взялась за чемодан.

– Пойдемте, – повторила она.

Сделав несколько шагов, Эрвин вдруг резко остановился.

– Латинист! – воскликнул он твердо. – Я не могу бросить Латиниста.

– Где он? – недоумевала Татьяна.

Только еще одного ей не хватало!

– Остался в бараке, – волновался Эрвин.

Татьяна еще больше удивилась, но потом поняла, что это бред.

– Мы зайдем за ним чуть позже, – ласково успокаивала она.

– Нет. Не могу, – как отрезал Эрвин.

– Сейчас мы не попадем в барак, дверь закрыта на замок. Надо взять ключ, – убеждала Татьяна.

Эрвин глубоко вздохнул, как будто смирившись с обстоятельствами, и они пошли.

Начиная с той минуты, когда на горизонте показались снежные вершины Крымского полуострова, и вплоть до отлета – все десять дней Черчилля не покидало чувство, что он совершенно лишний. Он вообще был против того, чтобы ехать в Россию, дважды он там уже гостил, достаточно, пусть на сей раз «дядюшка Джо» вылезет из своей норы, почтит своим присутствием Шотландию или Кипр, но Сталин опять увильнул, здоровье, видите ли, не позволяет. Ложь! Сталин просто знал, что дома и стены помогают, в том числе и в самом прямом смысле, то бишь честно служа интересам разведки. Рузвельта он заманивал мягким климатом, Черчилля – возможностью сходить на могилу того герцога Мальборо, чьи кости лежали здесь с Крымской войны – никогда бы Черчилль не проглотил такой примитивной наживки, но президент, несчастный осел, быстро уступил, словно не он стар и болен.

И результат? Сразу все пошло не так. Черчилля поселили на вилле Воронцова, где его в первую же ночь атаковала целая красная армия клопов. Ох, с каким аппетитом они его грызли, наверное, еще помнили вкус голубой крови. На помощь звать было некого, офицеры разведки спали непробудным сном после утомительного вечера, который они провели, охотясь на клопов другого рода, нашедших убежище в стенах не без помощи людей, так что ему пришлось вступить в бой самому, и он сражался героически, но спать в таких условиях, конечно, не получилось.

Впрочем, это все Черчилль пережил бы, в конце концов, у него был немалый опыт, в окопах Фландрии он имел дело с блохами, а в Индии и вовсе со змеями, говорить шепотом он тоже не считал ниже своего достоинства – опасность подстерегала с другой стороны, оттуда, где два вождя плебейских народов без всяких затруднений находили общий язык и топтались на Черчилле, как на мешке картофеля. Уже в Тегеране Рузвельт и Сталин вместе издевались над его пристрастием к сигарам и прочими аристократическими замашками, теперь они еще более сблизились, буквально подружились. Черчилль долго и мужественно терпел изоляцию, в которой нежданно-негаданно оказался, но, когда на второй день конференции стали обсуждать будущий мировой порядок и госсекретарь Стеттиниус вдруг бесстыдно заявил, что новой международной организации, долженствующей заменить Лигу Наций, следует взять под свою опеку колонизированные народы, он не выдержал. Дядюшка Джо и президент Рузвельт решили разорвать на куски Британскую империю, так это надо понимать?!

Это были уже не клопы – это были шакалы.

Он подпрыгнул и завопил:

– Никогда я не отдам ни пяди нашей территории, никогда!

Конечно, выходить из себя не следовало, Черчилль понял это сразу, как только увидел, что вся мелкая сошка трех делегаций, советники и переводчики, навострили уши – сенсация, видите ли, о которой позднее можно будет рассказать в воспоминаниях, надо же, сам старик Черчилль потерял самообладание – но повести себя иначе не мог. Правда, Рузвельт велел Стеттиниусу уточнить, что британских колоний тот в виду не имел, но Черчилль не мальчишка, чтобы не понимать: именно этим все и закончится. Да, он посадил господ Ганди и Неру за решетку, но что с того, когда война закончится, их все равно придется выпустить, и тогда, обнаружив, что их поддерживают такие великие державы, как США и СССР, они совершат давно запланированное преступление и провозгласят независимость Индии. Это было приметой эпохи – Англия потеряла свое значение, ее армия, по сравнению с Красной или пентагоновской, ничтожна, они уступали американцам даже на море!

И все же со стороны Рузвельта это удар в его, Черчилля, широкую спину – предпочесть плебейскую солидарность англосаксонскому кровному родству. Конечно, все дело том, что Рузвельт дрожал за каждого убитого американского солдата и согласился бы хлебать даже кислые щи, чтобы угодить Сталину – а вдруг удастся вовлечь того в японскую войну. Черчиллю это было знакомо: разве сам он раньше именно так не лебезил перед президентом, чтобы тот объявил войну Германии; да, но где-то же должна пролегать черта, переступать которую Рузвельт поостерегся бы.

Оказалось, что этой черты нет.

Намерение выступить по вопросу Польши единым фронтом, о чем они с Рузвельтом раньше как будто договорились, таковым и осталось, Сталин отвечал зевком на протесты Черчилля, почему эмигрантов не допускают к выборам. Наконец, Черчилль выложил свой последний козырь.

– Польша для меня дело чести, мы начали эту войну из-за Польши.

Наглый горец парировал аргументом:

– На Россию дважды за этот век нападали с территории Польши, так что для нас это вопрос безопасности.

На прочую Восточную Европу Черчилль давно махнул рукой, в конце концов, он ведь сам предложил осенью в Кремле поделить сферы влияния. Тогда они легко нашли общий язык, он получил Грецию и частично Югославию, Сталин – остальное. И, надо признать, договоренность соблюдалась, когда коммунисты в Афинах подняли мятеж и Черчилль послал войска его подавить, Сталин повел себя как джентльмен, не вмешавшись в ход событий.

Что касается Балтийских стран, тут вообще не о чем говорить, особенно после того, как те дискредитировали себя, вступив в войну на стороне Германии.

Но Польшу, Польшу он должен получить! Если не целиком, то хотя бы в виде представительства в парламенте. Он попросил одну единственную фракцию, разве это много?

Оказалось – да, много.

И как Черчиллю теперь смотреть в лицо соотечественникам, когда те спросят: господин премьер, во имя чего же мы воевали?

Ответить – во имя демократии? Ну, массам этим аргументом заморочить голову можно, но в Великобритании осталось какое-то количество думающих людей.

Войну начали, чтобы Германия не приобрела чрезмерного влияния на континенте, эта цель достигнута, но какой ценой? Там, где раньше висел флаг со свастикой, теперь подняли красное знамя. В Польше в том числе.

Рузвельт этого не понимал – а может быть, понимал и посмеивался. Ибо, в отличие от Великобритании, США действительно вышли из войны победителем, их значение в мире неимоверно возросло, и вскоре они могли начать собирать дивиденды с этого капитала.

Черчиллю же пришлось строить хорошую мину при плохой игре. Да, конечно, когда война закончится, он выйдет на улицы Лондона, поднимет руку и сделает пальцами знак V, но что при этом будет чувствовать? Наверно, то же самое, что сейчас – отвращение.

Потому он вздохнул с облегчением, когда эта идиотская конференция, наконец, закончилась, съездил вместе с Сарой в Севастополь, возложил цветы на могилу предка (если, конечно, это та могила, большевики вполне могли выкопать ее месяц назад), и улетел домой.

Победа уже близка, бои шли на территории Германии, но для него это была пиррова победа.