Черчилль видел во сне, что он тигр и охотится в джунглях на благородного оленя. Беззвучно ступая, он подкрался к источнику, к которому его жертва пришла на водопой, и уже изготовился к прыжку, когда почувствовал, что некая неподъемная тяжесть придавливает его хвост к земле. Зарычав от боли, он оглянулся через плечо и увидел танк со свастикой на броне, из люка выглядывало торжествующе ухмылявшееся усатое лицо Гитлера…

Он проснулся в холодном поту. Сердце колотилось, покалеченная правая рука онемела. Не исключено, что именно этим все и кончится, подумал он с ужасом: Гитлер снова измыслит какой-то хитрый трюк, как в прошлом году в Арденнах, и переберется-таки через Канал. Прецедентов хватало, от Юлия Цезаря до викингов и Вильгельма Завоевателя. И когда танки Гудериана окажутся на английской земле, от них спасения уже не будет, во второй раз Гитлер бриттов не пощадит, он раздавит нас, как раздавил французов, так, что те только слезы утирали. Надеяться, что потомки лоллардов храбрее последышей Жакерии? На море, только на море, да и там еще неизвестно. Пацифизм помрачил умы молодых англичан, чего стоило одно только решение оксфордских студентов, мол, «этот дом ни при каких условиях больше воевать не будет». Все хотели жить, никто не рвался умирать за свободу – особенно, за свободу поляков.

Ох, Невиль, Невиль, подумал Черчилль мрачно, ну и кашу ты заварил. Когда воевать стоило, ты не воевал, мало того, даже не позволял воевать другим – чехи задали бы Гитлеру крепко, у них в Судетах была сильная линия обороны. Быть может, у союзников даже не возникло бы необходимости вмешаться, немецкие генералы еще до того устроили бы переворот, оппозиция тогда не была сломлена, каждым самолетом в Лондон прилетал какой-нибудь недруг нацистов, который умолял: «Ради бога, только не уступайте этому безумцу, как только он прикажет армии выступить, мы его свергнем!» Но Невиль изображал из себя ангела мира и одумался только тогда, когда черед дошел до Польши. Однако в стратегическом смысле это совсем другая ситуация, Польша-то предпосылок для обороны не имела, на западе – немцы, на юге – немцы, на северо-востоке – немцы, а на востоке – хитрый Сталин, подстерегающий момент, когда можно будет наказать поляков за наглость: не хотели предоставить нам коридор для войны с Гитлером, заберем теперь полквартиры. Возразить что-либо трудно, разве сама Польша не вела себя недавно точно таким же образом, отхватив от Чехословакии целый район? Это сущее проклятье, всякий находил, что он-то имеет право увеличить свою страну за счет другой, но никому не нравилось, когда кто-то нацеливался на его территорию. В любом случае время, чтобы объявить войну, Невиль выбрал самое бездарное, и пошло-поехало. Куда ни глянь, одни потери! Франции нет, Норвегии нет, из Греции пришлось сматываться, как раньше из Нормандии, в Киренаике хозяйничал Роммель, а теперь пал и Крит. Кольцо вокруг туманного Альбиона сжималось, и можно только гадать, где Гитлер нанесет следущий удар, в Египте, на Мальте или прямо здесь, по английскому берегу. Ох, удалось бы заманить Америку в войну – но Рузвельт не поддавался. Народ, видите ли, не согласен; янки тоже не хотели умирать, по крайней мере, не за Британскую империю. Право на самоопределение наций стало их священной коровой, в чем они с индусами, и не только с ними, нашли общий язык. Убежище американцы ему, конечно, предоставят, коли уж ему придется бежать с острова, все-таки наполовину свой, но объявлять Гитлеру войну не станут. Да и удастся ли ему бежать, попадет, чего доброго, в плен – о том, что будет дальше, Черчилль и думать не хотел. Вишисты могли даже потребовать у Гитлера, чтобы его посадили за Оран на скамью подсудимых. Вот и будут там с де Голлем рядышком сидеть, достойная парочка.

Перевернувшись на другой бок, Черчилль съежился настолько, насколько позволяли его немалые габариты, и закрыл руками лицо, как в детстве в Аскоте. Там его били беспощадно, жестоко, как умеют бить только английские учителя, и однако благодаря этому он получил хорошую закалку. Ибо разве жизнь не колотила его и позже – с удовольствием, можно сказать, садистски? Взять хотя бы историю с разорением, от одной мысли о которой даже сейчас, дюжину лет спустя, по коже забегали мурашки. Подумать только, он, как последний идиот, вложил все свои сбережения в американскую экономику, и когда? В буквальном смысле слова за день до биржевого краха. Должность канцлера казначейства он потерял за несколько месяцев до того, и таким образом в свои пятьдесят пять вдруг оказался нищим и безработным. Пришлось снова катать статьи – но кто может заработать на жизнь пером? Чартвелл был заложен, и ему не оставалось ничего, кроме как позволить евреям выплатить его долг за дом. А что страшнее для политика, чем оказаться в экономической зависимости от какой-то национальной группы? Благодаря деликатности евреев, духовную независимость все же сохранить удалось, но как быть с самоуважением? Правда, что-то полезное из этой истории он вынес, научился терпеть унижения так же стойко, как телесные наказания, качество, которое теперь, когда «старому военному моряку» без конца приходилось что-то выпрашивать у «господина президента», оказалось очень кстати – ибо с Англией дела обстояли примерно так же, как с ним самим в те трудные времена, Англия стала банкротом. Когда Альфред Великий в болотах Соммерсета поддерживал огонь в костре партизанской борьбы против викингов, он тоже был беден, настолько, что хозяйка хижины, в которой он прятался, обращалась с ним, как с батраком, разругала, когда однажды король не перевернул вовремя хлеб в печи, и тот подгорел; далеко ли до времени, когда потомка герцогов Мальборо отправят на кухню мыть посуду?

Черчилль отодвинул полог кровати, чтобы понять, настало ли уже утро или придется еще потомиться в постели со всеми этими жуткими мыслями, но умнее не стал – Чекверс находился довольно близко от Лондона, и от страха перед воздушными налетами окна были затянуты темными шторами. Позор и только, что премьер-министр Великобритании даже во время уик-энда не может чувствовать себя вольготно, но это еще ничего по сравнению с буднями, когда он должен управлять государством из построенного в конце Бердкейдж-уолк бомбоубежища, ибо в здание нижней палаты Геринг уже попал, и с Даунинг-стрит могло в любой момент случиться то же самое. Ехать в Чекверс каждую субботу ему тоже не дозволялось, а только в темные ночи, в полнолуние приходилось таскаться еще дальше, в Дичли, о использовании которого в качестве временной резиденции премьер-министра Канарис вряд ли знал. Сам Черчилль, индейская кровь которого продолжала бурлить, с наибольшим удовольствием ночевал бы в окопах, но тогда пришлось бы отправиться в Африку, поскольку в других местах все линии обороны приказали долго жить, а в Африке в середине лета было для него слишком жарко. В молодости, конечно, он не обратил бы никакого внимания на палящее солнце, забрался бы на верблюда и опрокинул Роммеля в Средиземное море, но в шестьдесят шесть затевать такое всерьез уже нельзя. Даже от игры в поло давно уже пришлось отказаться… Хотя если бы Гитлер согласился, Черчилль готов был сразиться с ним один на один, несмотря на разницу в возрасте. Сядут оба на коней и во главе маленьких отрядов сведут счеты где-нибудь на поляне, не подвергая смертельной опасности миллионы мирных граждан – так, как когда-то поступили Ланкастеры и Йорки. Но Гитлер, кажется, не умел даже ездить верхом, и к тому же партия никогда не позволила бы фюреру сражаться на дуэли. Да и парламент Черчиллю навряд ли…

Вообще современная война уже не та, что в давние времена, тогда воевали дворяне, теперь народы, и поскольку народы более чем превосходят дворян в дикости, то таковы и нынешние методы ведения войны. Он, Черчилль, тоже отдал приказ сравнивать по возможности немецкие города с землей, ибо разве это не самый эффективный способ нанести врагу наибольший материальный и моральный урон с наименьшими жертвами со своей стороны? Англичане в прошлой войне потеряли почти миллион мужчин, всю свою молодую элиту, это не должно повториться.

Открылась дверь, и Черчилль услышал знакомые шаги – Сойерс. Теперь время можно определить с точностью до минуты, восемь ноль-ноль. Заскрежетали крючки гардин, и комнату залил яркий свет, в Англии тоже иногда сияло солнце.

– Доброе утро, сэр! Как вы спали?

– Большое спасибо, Сойерс, замечательно.

Общественный деятель не имеет права жаловаться на кошмары, он должен взвешивать каждое слово, которое соскользнет с его губ – ибо настало время всеобщей грамотности, и любой из его приближенных, секретарь, камердинер или шофер мог потом написать в мемуарах нечто такое, что отбросило бы тень на его героический образ; именно такое представление о себе Черчилль сознательно создавал уже несколько десятилетий. Фотографии с бурской войны, во фламандских окопах, из Лондона после воздушного налета с храбрым премьер-министром на руинах, все это должно было произвести как на современников, так и на потомков впечатление, что он не боится смерти, что он всегда там, где его народ, и никогда не сдастся. Что останется от Невиля Чемберлена? Усталый взгляд, когда премьер-министр униженно возвращается после очередной встречи с фюрером немецкого народа. А от Уинстона Спенсера Черчилля? Жизнерадостно дымящаяся сигара и приподнятая буквой V пара пальцев.

Сойерс промедлил, и Черчилль понял, что камердинер хочет что-то сказать.

– Есть ли новости?

– Сэр, мистер Кольвиль желает побеседовать с вами как можно скорее.

Деликатный Сойерс, конечно, знал, что Кольвиль имеет сообщить, но отнюдь не торопился возвещать об этом первым: у каждого свои права и обязанности.

– Пусть войдет.

Кольвиль, наверно, ждал прямо за дверью, не прошло и десяти секунд, как ручка в виде усатого водяного духа снова повернулась. Секретарь был настолько взволнован, что Черчилль сразу понял: что-то случилось.

Неужели Роммель напал на Египет, подумал он панически. Или немцы высадили десант на Мальту? Или даже?..

– Сэр, в четыре часа утра позвонили из министерства иностранных дел. Я был в сомнениях, надо ли сообщить вам об этом сразу, но поскольку вы запретили себя будить, разве что в случае, если враг пересечет Канал, то…

– К делу, Кольвиль!

– В три часа пятнадцать минут немцы большими силами напали на Советский Союз.

Из уст Черчилля чуть не вырвался громкий вздох облегчения, но в последнюю секунду он успел заменить его на радостное карканье.

– Великолепная новость, Джон. Только за одно это вы заслужили дворянский титул, после победы, разумеется. И очень правильно, что вы меня не разбудили, поскольку на подобное событие я должен реагировать речью, а для этого нужна свежая голова, я не хотел бы писать ее спросонок. Пожалуйста, позвоните на радио и скажите, чтобы они анонсировали мое выступление, допустим… на девять вечера.

– Будет сделано, сэр.

Черчилль спросил еще, известно ли, насколько успешно продвигается наступление немцев (что оно продвигается и успешно, он не сомневался), но Кольвиль не мог добавить ничего важного, кроме того, что бомбят Брест, и немецкие танки перешли Буг, и Черчилль разрешил ему уйти.

В дверях секретарь чуть не столкнулся с Сойерсом, который возвращался, толкая перед собой сервировочный столик. Ноздри Черчилля задвигались, рот наполнился слюной, и все посторонние мысли покинули его голову – вкусный завтрак под балдахином в кровати красного дерева, на опорной балке которой красуется пестрый дворянский герб Отри с рыцарским шлемом и скачущим черным жеребцом, это нечто столь святое, что геноссе Гитлеру и товарищу Сталину следовало набраться терпения подождать, когда он найдет время ими заняться.

Когда за Эрвином пришли, была еще ночь, июньская таллинская ночь, почти белая, но пока грузовик колесил по городу, подбирая арестованных, солнце успело взойти и теперь освещало своими первыми, особенно яркими, лучами стоявший на запасном пути эшелон и густую толпу подле него.

Уже в кузове, по мере того, как туда подсаживали все новых и новых испуганных сонных людей (Эрвин оказался первым), он понял, что действо, в которое он оказался вовлечен, носило характер массовый, однако, пройдясь взглядом по замкнутому пространству станции, он был потрясен совершенно. Перроны, пути, сухая летняя земля вокруг, все кишело людьми, которых, как и его, вытащили среди ночи из постелей и привезли сюда. И это были не только мужчины, но и женщины, и дети, и даже совсем дряхлые старики. Рядом с ними громоздились вещи – чемоданы, мешки, узлы, баулы, даже сундуки…

Чуть отступив от толпы, но полукольцом охватывая ее, стояли вооруженные красноармейцы.

Эрвин с ужасом осмотрелся, нет ли среди арестованных Германа, Виктории или Лидии, как будто нет, впрочем, это не означало, что они вне опасности, как и мама с папой – кто сказал, что этот поезд единственный…

Повернувшись, он увидел у ближнего вагона Томаса Септембера. Томас тоже приметил его, и ухмыльнулся.

– Ишь ты, Буридан даже вытянул билет в Сибирь.

Эрвин надеялся, что конвоиры проведут его дальше, мимо Томаса, чей злорадный тон ему не понравился, но услышал за спиной приказ:

– Стой!

Он неловко остановился, откинул свободной рукой, в другой он держал чемодан, упавшие на глаза волосы и ответил настолько непринужденно, насколько мог:

– Откуда ты знаешь, что именно в Сибирь? Возможно, нас повезут в Крым, в санаторий, поправить здоровье.

Теоретически этого исключить было нельзя, в предъявленном ему постановлении на арест упоминалось лишь, что Эрвин Буридан, как не вызывающий доверия элемент, подлежит высылке из Эстонии. В юридическом смысле документ был составлен абсолютно некомпетентно, но какое отношение все происходящее имело к юстиции…

Томас даже не улыбнулся, только процедил сквозь зубы:

– Ну и наивный ты, Буридан.

Эрвин почувствовал, что краснеет: да, конечно, товарищ по волейбольной команде, он же племянник бывшего отцовского подчиненного Августа Септембера, был прав, отвергая его попытку быть выше происходящего. Вспомнилась прочитанная когда-то статья о том, что делали турки с армянами в 1915 году. Там убивали всех подряд, тут, возможно, до такого дело еще не дошло, но кто знает…

– Что ты стоишь, как дурак, с чемоданом на весу? Надеешься, что твой красный зять спешит тебе на помощь?

Томасу обязательно надо было сорвать на ком-то злость. Однако его представления о возможностях пресловутого зятя не соответствовали действительности, Эрвин уже некоторое время назад понял, что Густав, хоть формально и министр в правительстве ЭССР, такой же заложник ситуации, как и он сам.

Да и хотел ли бы он, чтобы кто-нибудь его спас? С каким лицом он повернулся бы и под презрительным взглядом Томаса пошел обратно к тем, кто только что открыл глаза и радуется солнечному летнему утру вместо того, чтобы ехать куда-то далеко в неизвестность в поезде, в котором, кажется, не было даже сидений, не говоря о купе?

Нет, его место было здесь, среди жертв, а не среди палачей, и если что-то его мучило, то лишь мысль о том, как новость о его аресте подействует на родителей.

Чемодан он на землю все-таки поставил, хотя тяжелым тот не был, спросонок он не сообразил ничего особенного с собой прихватить, ограничившись сменным бельем, чистой сорочкой, носками и тапочками, а когда увидел, что на него смотрят с иронией, как будто назло бросил туда же все свои галстуки. Запасов еды в его холостяцком хозяйстве не имелось, обедал он вне дома, в ресторанах или у сестер, так что весь его провиант включал в себя кусок сыра и полбуханки хлеба. Он с радостью прихватил бы еще картину со стены, единственный предмет, который в арендуемой квартире принадлежал ему самому, но не представлял себе, как ее упаковать.

Он выпрямился и посмотрел Томасу Септемберу в глаза.

– Ты один?

– Один, – буркнул тот.

– Я тоже благодарю небо, что не успел жениться.

Еще вчера он серьезно об этом подумывал. Возвращаясь с дня рождения матери, он по дороге разговорился с дальней родственницей, и на станции, перед тем, как поезд развез их в разные стороны, пригласил Эрну в гости, именно на этот конец недели. Через час-другой девушка должна была сойти с рижского поезда на перрон и очень разочароваться, не увидев встречающего ее Эрвина – но эта вынужденная невежливость все-таки не так пугала его, как мысль о том, что если бы они были вместе, Эрна попала бы в число депортируемых, ибо только холостяки садились в грузовик одни, всех остальных приводили семьями.

У эшелона началась возня. Люди в форме стали распределять народ по вагонам.

– Септембер Томас-Тыну!

Интересно, подумал Эрвин, мы много лет играли в одной команде, а я и не знал, что у Томаса двойное имя.

Томас-Тыну поднял свои чемоданы, у него их было два, и, не попрощавшись с Эрвином, побрел между конвоирами к началу поезда, Эрвин же решил, что будет отныне звать приятеля Тыну: это было имя его дяди, сводного брата отца, и, по мнению Эрвина, тезки чем-то походили друг на друга.

– Буридан Эрвин!

Вагон, в который ему приказали влезть, оказался тем самым, рядом с которым он стоял. Двери были уже открыты, не обычные, как в пассажирском поезде, а раздвижные, и между ними виднелось темное пустое нутро: сидений, как он и предполагал, не было.

Он поставил чемодан на пол вагона, оперся о него обеими руками, сильно оттолкнулся ногами и прыгнул внутрь, так что колени и те не запылились. В вагоне он по праву первого нашел самое лучшее, по его мнению, место в дальнем углу, приставил чемодан к стенке и сел на него. Надо было как-то скоротать время, он пошарил по карманам, вытащил прихваченную в последний миг книгу, это был «Милый друг», и открыл ее там, куда вчера вечером вложил закладку. Это была не обычная закладка, а календарик и, прощаясь с Эрной, он обвел в нем кружочком одно число, сегодняшнее. Он считал этот день, субботу четырнадцатого июня 1941 года поворотным в своей жизни, и так оно и вышло, только совсем в другом смысле, нежели он полагал.

Всю неделю после ареста Эрвина Лидия не выходила из дома. Словно лунатик, она ходила по комнате, сотни раз задавая себе единственный вопрос: «За что?» Среди депортированных было немало чиновников, неужели Эрвину ставили в вину, что он в течение полутора месяцев трудился в министерстве иностранных дел? Но ведь это случилось уже после отставки буржуазного правительства, при «своих», при социалистах. А может, НКВД не понравилось, что брат на процессе «вапсов» защищал дядю Адо? Так это же долг адвоката – защищать всех независимого от того, в чем их обвиняют. Ничего другого в голову не приходило, разве что кто-то оклеветал Эрвина, такое случалось, Густав даже знал историю о том, как донос написали в надежде завладеть чужой квартирой. В любом случае депортация Эрвина была ошибкой, трагической ошибкой, которую необходимо как можно скорее исправить. Но как?

Тут их с Густавом мнения разошлись. Лидия порывалась бежать по инстанциям, стучаться в двери знакомых коммунистов, обивать пороги кабинетов, прорваться даже в здание НКВД с одним вопросом: «Что же вы делаете, вы что, хотите, чтобы люди вас возненавидели?» – но Густав строго запретил куда-либо идти, сказав, что этим Лидия только навредит брату. «Я думаю, тебе лучше вообще не выходить, пока не успокоишься. Я позвоню твоему начальнику и скажу, что ты больна, а сам попытаюсь выяснить, в чем дело, и предпринять все возможное, чтобы Эрвина освободили». Каждое утро Лидия провожала Густава на работу с надеждой в сердце, и каждый вечер, взглянув в мрачное лицо уставшего за день мужа, понимала без слов: опять ничего.

– Ты ведь знал, знал, да? – выпытывала она у него сразу после того, как звонок квартирной хозяйки Эрвина разбудил их в субботу утром. Густав не стал ничего отрицать, правда, списков он не видел и тоже был поражен тем, что в них оказался шурин, но что депортация будет, знал: – Как ты думаешь, почему я не пустил тебя в Гранд Марину?

Лидия не поняла, что Густав хочет этим сказать, и он объяснил: членов партактива созвали пятницу вечером в кинотеатре, чтобы они помогали НКВД как переводчики и провожатые в чужом городе. Лидия тоже получила приглашение явиться, но Густав тогда возразил: время позднее, не ходи, если спросят, почему не пришла, вали на меня.

Теперь Лидия винила себя, что послушала Густава и поленилась идти: если бы только она оказалась там и случайно попала именно в группу, поехавшую за Эрвином, то…

Что дальше, она себе не представляла, но была уверена: что-нибудь обязательно предприняла бы, и это могло спасти Эрвина.

– А остальные? – закралась в душу неприятная мысль. – С тем, что их увезли, ты бы смирилась?

Густав, пытаясь ее успокоить, объяснил причины депортации: международная обстановка напряженная, не исключено, что скоро начнется война, поэтому необходимо вывезти из приграничных районов тех, у кого есть причины ненавидеть новую власть, но его аргументы не убедили Лидию.

– А что, женщины и дети тоже представляли опасность для Красной армии?

Муж не ответил, но его молчание помогло Лидии понять, что он разделяет ее сомнения, только не хочет в этом признаться.

В другую крайность, казалось ей, впал Герман. Брат зашел, прихрамывая, полный гнева, и принялся неистово ругать коммунистов:

– Ну, сволочи! Мама права, это не рабочая власть, а банда преступников.

– Герман, не преувеличивай! То, что случилось, не преступление, а ошибка, огромная ошибка.

– Знаем мы эти ошибки! А что нацисты со мной в Германии сделали, тоже ошибка?

То, что брат равняет коммунистов с нацистами, Лидия решительно не могла принять; по ее мнению, между ними не было ничего общего. Она так и сказала, добавив, что сама член Коммунистической партии и, следовательно, разделяет ответственность за случившееся.

– Не говори глупости! – бросил Герман сердито. – Если я проектирую театр, а кто-то поставит на сцене гильотину и начнет ею пользоваться, виноват буду я, что ли?

Они договорились, что родителям о случившемся пока писать не надо: зачем их волновать, может, все еще образуется. Софию Лидия об этом уже попросила, она сразу написала ей в надежде, что сестре удастся увидеть Эрвина – Густав говорил, что поезда с депортированными движутся очень медленно. Виктория с детьми отдыхала в Лейбаку, и Арнольд вел с ней оживленную переписку, поэтому Герман обещал предупредить зятя, чтобы тот не проболтался.

Пока они все это обсуждали, Лидия вернулась в более или менее нормальное состояние, но стоило брату уйти, как опять нахлынули горестные раздумья – самообвинения, мучительное стремление понять, почему между идеалами и действительностью зияет пропасть.

– Неужели это и есть социализм? Разве о таком я мечтала?

Она вспомнила, как Эрвин за несколько дней до ареста приходил к ней и задал примерно тот же вопрос – а что если он еще с кем-то поделился своими сомнениями? Может, в этом и кроется причина его депортации? Если так, то все гораздо хуже. Лидия всегда считала, что коммунизм и честность – синонимы, следовательно, коммунист должен говорить то, что думает. Правда, Эрвин не состоял в партии; брат полагал, что адвокат должен сохранять независимость, но разве свобода мысли не распространяется на всех?

Неразрешенных вопросов накопилось столько, что, когда Густава в следующее воскресенье неожиданно вызвали на работу и он позвонил оттуда и сообщил, что началась война с Германией, Лидия на это вообще не отреагировала. Война так война, подумала она равнодушно: о ней столько говорили, что острота восприятия притупилась. Только когда Густав пришел вечером домой мрачный и сказал: «Надеюсь, ты понимаешь, что поиски Эрвина придется временно прекратить?» – что-то стало доходить до нее.

– Но это ведь ненадолго? Если их депортировали в ожидании скорой войны, значит, мы к ней готовы…

Лидия пыталась себя хоть немного утешить, но, взглянув на мужа, поняла, что тот не разделяет ее оптимизма.

После этого разговора она почти не видела Густава: он приходил около полуночи и сразу валился в постель или не ночевал вообще. Не выдерживая нервного напряжения, Лидия решила вернуться на работу, но облегчения не почувствовала. Все обсуждали эвакуацию произведений искусства, создавали истребительные батальоны и налаживали защиту Таллина, но до нее это словно не доходило. Спросил бы кто-нибудь, какое сейчас время года, она и на этот вопрос не смогла бы ответить.

Однажды Густав пришел к ней на работу, велел идти домой и упаковывать вещи.

– Немцы приближаются быстрее, чем мы ожидали. Возможно, правительству придется эвакуироваться в Москву. Туда послали Лаазика, подготовиться к нашему прибытию, но он плохо знает русский. Мы договорились, что ты поедешь к нему в качестве переводчика. Торопись, поезд отправляется через пару часов.

– А ты?

– Я пока останусь здесь.

– Без тебя я никуда не поеду.

– Поедешь! Это приказ.

Лидия впервые увидела Густава в таком состоянии, она была уверена, что ее хладнокровный, умудренный опытом муж никогда не потеряет самообладания, а сейчас он почти кричал на нее.

Правда, Густав быстро успокоился: наверное, устыдился своей несдержанности.

– Пойми, это один из последних поездов. Потом останется только пароход.

Лидия страдала морской болезнью; когда-то она рассказала о своей слабости Густаву и теперь была благодарна, что даже в такой ситуации, в военное время, он помнил об этом.

– Хорошо, но хотя бы проводи меня домой.

Она не ожидала, что Густав найдет на это время, но неожиданно он согласился, наверное, боялся, что иначе жена не уедет.

Молча они прошли через центр в сторону Вышгорода. За окнами кафе сидели люди, курили, беседовали и, кажется, даже смеялись. Не верилось, что идет война, пока прямо перед их носом по улице Харью в сторону Ратушной площади не промчался грузовик с красноармейцами. Лидия в рассеянности чуть не ступила на мостовую, и Густав резко схватил ее за руку:

– Осторожно!

Этот возглас стал последней каплей, Лидия почувствовала, как что-то в ней сломалось, и заплакала навзрыд. Густав не стал, как обычно, утешать ее, даже не обнял; сперва Лидия подумала, что он стесняется прохожих, но потом поняла, что его мысли где-то далеко.

Она проглотила слезы и вытащила из сумочки носовой платок.

– Я не могу уехать, не сообщив об этом родителям и не попрощавшись с ними, но что я им напишу об Эрвине? – объяснила она причину своих слез. – Я боюсь за маму, такая новость может сломить ее, но и утаить все не могу.

Густав молчал, и, глядя на него, Лидия поняла, что муж знает что-то такое, о чем она понятия не имеет.

– Я думаю, ты зря беспокоишься, – сказал он наконец. – Писать не имеет смысла, почтовое сообщение прервалось.

– То есть как прервалось? – не поняла Лидия. – Не может быть, чтобы немцы дошли до Лейбаку!

На работе она слышала по радио, что советские войска ведут героическую борьбу, не пуская агрессоров дальше границы.

– Еще нет, но это может случиться в любой момент.

Только теперь Лидия догадалась, что радио врет и положение на фронте намного хуже, чем она думала.

Она убрала платочек и решительно обернулась.

– Тогда я точно никуда не поеду, я не могу оставить родителей.

Густав взял ее за руку, причем так крепко, что Лидия ойкнула от боли.

– С твоими родителями ничего не случится, – сказал он приглушенно, подавляя гнев, – а вот тебя немцы, если схватят, убьют.

– Почему?

– Потому, что ты коммунистка.

Я не коммунистка, я больше не хочу быть коммунисткой, чуть не вырвалось у Лидии, но она промолчала: Густав не понял бы ее.

– А что будет с тобой? – спросила она тихо, покорно.

– За меня не беспокойся, нас в беде не оставят.

Так это или не так, у Лидии больше не было сил спорить. Она высвободила руку, повернулась и хотела, наконец, перейти улицу, но вдруг увидела, что со стороны Ратушной площади на бешеной скорости возвращается тот самый грузовик с красноармейцами. Тупо и отрешенно глядели солдаты перед собой, и, по их лицам никак нельзя было сказать, что они с нетерпением ждут минуты, когда попадут на фронт и смогут перенести войну на территорию врага, в чем, как Лидия неоднократно слышала на политучениях, состояла стратегия советской армии.

Словно слепые, подумала Лидия, провожая взглядом одиноко блуждающую машину, пока та не скрылась за липами аллеи Карли.

Зерно и другие продукты Алекс стал прятать с первого дня войны, справедливо предполагая, что, когда начнется отступление (а что оно начнется, Марта ему внятно объяснила), большевики все, что годится есть, захватят с собой, но совхозных лошадей он трогать не посмел: их было немного, и с пересчетом оставшегося тяглового скота новоиспеченный директор, он же бывший батрак, справлялся. Правда, скоро он, как коммунист, пошел добровольцем в Красную армию, но к тому времени конюшня уже опустела, последнюю клячу утащили прямо от ворот кладбища, пока хоронили первую жертву войны, бывшего главу волости, у которого случился инфаркт за приемником, когда он слушал речь Молотова. «Есть еще справедливость на земле!» – успел он сказать перед тем, как упал на пол. Своего хуторского мерина Алекс на похороны не вывел, спрятал в лесу, хотя и существовала опасность, что кто-нибудь его уведет, потому что в лесу народу стало больше, чем в деревне, одни скрывались с начала депортации, другие ушли, как только объявили мобилизацию.

Так прошел первый этап смуты, но от того, что произошло дальше, даже у много повидавшего на своем веку Алекса мурашки побежали по спине: выяснилось, что у тех, кто спрятался в лесу, чешутся руки, и, увы, не по косе. У одних национализировали землю, у других – дом, у третьих забрали родственников и увезли непонятно куда, теперь настало время за все это отомстить. Вот и случилось, что как-то утром в канаве у дороги нашли велосипед, а рядом с ним – того самого председателя исполкома, бывшего деревенского пьяницу, который отрезал немалый кусок и от хутора Алекса; теперь он лежал тихо, совсем холодный, с пулей в животе. Новость распространилась быстро и дошла до уездного города, откуда немедленно прибыл истребительный батальон. Столкновение между коммунистами и «партизанами», как называла ушедших в лес Марта, произошло недалеко от Лейбаку и закончилось поражением последних. Оставив трупы на поле боя, «партизаны» отступили, и по пути зашли выпить водички во двор мызы, где бесстрашная или, вернее, беззаботная Виктория как раз вешала подгузники Пээтера на веревку. Услышав громкие голоса, Алекс вышел на крыльцо и увидел, что несколько ружей направлены на его дочь.

– Это и есть твоя красная сука, Буридан? – спросил главарь «партизан», и Алексу пришлось долго объяснять, что это не она; одна дочь, к несчастью, действительно пошла не той дорогой, но она в Таллине, и о ее судьбе он не знает ничего (что было правдой, потому что ни от Лидии, ни от других детей уже две недели не приходили письма). Вряд ли одно это «отречение от коммунизма» спасло бы дочь, но весной Алекс, за спиной директора, помог нескольким из этих молодцев – кому посевным зерном, кому лошадью, и когда он им об этом напомнил, Викторию великодушно оставили в живых, «пока не выяснится, кто она такая».

Через час произошел еще один неприятный инцидент, теперь во двор въехал грузовик с истребительным батальоном, и, когда водитель заглушил мотор, разгоряченные недавним сражением каратели ясно услышали из открытых окон немецкую речь – там тесть Алекса рассказывал дочери о значении города Ростова в товарообмене между Россией и Германией.

– Шпионы?

Старого Беккера вывели вместе с двумя женщинами, Мартой и Викторией, удивительно спокойными, и теперь Алексу пришлось объяснять вооруженным людям обратное: что вся его семья лояльна действующему (он не стал добавлять «пока») порядку, доказательством чему служили и его работа главным агрономом совхоза, и родственник, коммунист Густав Кордес.

После двух таких происшествий Алекс понял, что женщин с детьми надо из этого опасного места «эвакуировать», а поскольку Таллин и Тарту в качестве убежищ в начавшемся хаосе отпадали, выбор пал на хутор: можно было надеяться, что туда война, в том числе и гражданская, как происходящее окрестила Марта, не дойдет. Сама Марта от переселения отказалась, аргументируя свое решение тем, что должна заботиться об отце, хотя Алекс догадывался, что главная причина состояла в отсутствии на хуторе необходимых бытовых удобств, и в его сводных братьях, с которыми Марта предпочитала общаться как можно меньше. Виктория тоже сперва возражала: она надеялась, что Арнольд приедет и заберет ее в Таллин, но, когда Алекс обещал привести мужа к ней на хутор, сдалась: наверное, стоять под прицелом было все-таки не очень приятно.

Мерин так и пропал в лесу, но весной из России вместе с тракторами прислали осла (всего лишь – соседней волости для развития сельского хозяйства в новой союзной республике подарили верблюда из Средней Азии), такого костлявого, что его даже не захотели реквизировать, теперь Алекс поставил животное перед арбой, положил на дно мешок с одеждой, посадил на него Вальдека и Монику, и можно было отправляться в дорогу. Останавливаться приходилось довольно часто, и не от усталости – маленького Пээтера Алекс и Виктория тащили по очереди, а потому, что капризы осла не удавалось побороть ни пряником, ни кнутом, так что Алекс наконец стал понимать, какая трудная жизнь у политиков.

Оставив молодую мать вместе с подрастающим поколением под опекой двух умиленных холостяков, Алекс с ослом вернулись на Лейбаку, никого не встретив по дороге, чего нельзя сказать о последующих днях, когда ему, курсирующему между мызой и хутором, неоднократно приходилось угощать куревом отступавших, или, вернее, бежавших русских солдат. Эти уставшие до смерти парни были единственными, кто ни разу не угрожал Алексу; все, что они, кроме сигарет, просили, – это показать им дорогу в сторону Таллина или Ленинграда. «Кто вы такие? – спрашивал Алекс у каждого, и получал один и тот же ответ:

– Восьмая армия.

Когда людей в форме на дороге стало меньше, «партизаны» снова вышли из леса, и на этот раз им удалось взять реванш за предыдущее поражение, исполком был отбит, и все находившиеся внутри выведены и расстреляны, в том числе и молодая библиотекарша, вина которой, наверное, состояла в том, что она выдавала интересующимся произведения Маркса и Энгельса. Тело девушки лежало во дворе исполкома (который снова стали называть волостной управой) весь день, только ночью кто-то немного забросал его землей, а когда Алекс утром пошел в сарай и обнаружил на лопате свежие следы от грунта, в его душу закралось подозрение, что это символическое погребение – дело рук наиболее активной читательницы библиотеки, его Марты. От вопросов жена уклонялась, но ее разгневанное лицо говорило само за себя: акт убийства человека, так тесно связанного с книгами, казался ей наивысшим проявлением варварства. Самому Алексу это жуткое злодеяние напомнило другое, времен революции в Москве, когда он на улице увидел труп незнакомки, но то было делом рук обычных бандюг, а тут развлекались сыновья богатых хуторян.

«Тартуский коммунист» до Лейбаку уже не доходил, если вообще издавался, поэтому единственным источником новостей оставался радиоприемник, который удалось сохранить благодаря здравому смыслу Марты. Через неделю после начала войны поступил приказ под угрозой расстрела всем сдать в исполком имеющиеся приемники, и Алекс уже стал выдергивать шнур из розетки, когда Марта его остановила.

– Неужели ты думаешь, что в этой неразберихе кто-то будет искать твой Телефункен! Не понимаешь, что ли, это для дураков! Ну что вы за рабский народ, перед каждым начальником встаете смирно, будь то помещик, Эйнбуш или Сталин!

«Эйнбушем» жена звала бывшего эстонского премьера Эйнбунд-Ээнпалу, утверждая, что у того «ум куста»[1].

Относительно приемника Марта, как обычно, оказалась права, никто за ним не пришел, и жена продолжала слушать как оперные арии, так и новости, только Алекс, чье самолюбие было задето, несколько дней держался от аппарата в стороне. Любопытство в итоге оказалось сильнее гордости, и он пошел узнавать у жены, есть ли надежда, что сюда наконец-то дойдет какая-нибудь регулярная армия и покончит с произволом. В ответ Марта вытащила с книжной полки атлас, открыла его на странице России и показала Алексу пилкой, куда немцы продвинулись за это время. Завоеванных городов оказалось немало, в том числе и Рига.

– Ну, значит, недолго осталось ждать, – сказал Алекс и на этот раз не ошибся, хотя пришлось пережить еще немало.

Началось все с того, что, когда Алекс как-то в полдень в очередной раз отправился на хутор узнать, как там дочь и внуки, лесную дорогу опять преградили двое красноармейцев. Алекс подумал, что все пойдет как обычно, он угостит их сигаретами, покажет путь и двинется дальше, однако не тут-то было: ему велели поднять руки, отняли всю пачку и отправили обратно по той же дороге, советуя в ближайшие дни здесь «не показываться», потому что предстоит бой.

– У меня дочь с внуками на том хуторе, разрешите хотя бы вывести их из-под пуль, – попросил Алекс, но красноармейцы были неумолимы.

Он сам не понимал, как пережил следующие несколько часов: ведь это он отвез Викторию с детьми, думая бежать подальше от войны, а оказалось – из огня да в полымя. Весь вечер Алекс прислушивался, не пошла ли пальба, но густой лес поглощал все звуки.

Когда стемнело, он хотел повторить попытку, но Марта не разрешила.

– Подожди, пока все закончится, вдруг сделаешь еще хуже.

Следующим утром мимо Лейбаку по шоссе на мотоциклах, украшенных розами (подарок местных женщин), проехал передовой отряд немцев, после чего наступила тишина.

Через час Алекс не выдержал.

– Пойду взгляну, что там происходит.

Первыми, кого он увидел, приблизившись к хутору, были Адо и Тыну, они что-то копали, как вскоре выяснилось, могилу для погибших красноармейцев (своих убитых немецкая похоронная команда увезла с собой). Перебивая друг друга и размахивая руками, сводные братья рассказали ему о ходе боя.

– Видишь, русские поставили свою гаубицу вот на том холме, оттуда дорога хорошо видна, и стали палить, как только увидели немцев. Но те не идиоты, слезли с мотоциклов, часть осталась для виду лежать в канаве, остальные поползли в лес и обошли русских сзади. Плохо то, что немцам пришлось пересечь наш двор, чтобы подобраться ближе к холму…

– Виктория и дети целы?

– Целы и невредимы.

Алекс оставил братьев за их скорбной работой и пошел дальше, к хутору. Викторию он нашел за домом, дочь читала в гамаке книгу, а дети играли между яблонями, хотя вели себя заметно тише.

– Расскажи, как вы пережили этот ужас?

С притворной храбростью дочь сообщила, что она загорала, когда стали свистеть пули.

– Ничего не оставалось, пришлось прятаться. Велела Вальдеку и Монике лечь, схватила Пээтера подмышку и ползком – в картофельный подвал.

– И где ж были ваши защитники?

– Уже ждали нас там.

Нет, на Адо и Тыну полагаться нельзя, подумал Алекс и принял решение:

– Завтра верну вас на Лейбаку.

Он бы сделал это сегодня, но, к сожалению, не взял с собой осла.

Придя субботним утром на работу, София обратила внимание, что все сотрудницы тихие и чем-то расстроенные. Она спросила у лаборантки, молодой женщины, которая недавно вышла замуж, что случилось. «Разве вы не знаете? – ответила та, – сегодня ночью была облава, увезли много народу. Говорят, в Сибирь». София вспомнила, что под утро до нее доносились какие-то звуки со стороны соседнего дома, то ли гул мотора, то ли возбужденные голоса, но она давно не верила своему слуху и не придала значения этому шуму, подумала, мерещится. Рядом жила семья богатого купца, и София решила: наверно, их тоже. Но за что? Лаборантка рассказала, что ее отец оправдывает депортацию близостью войны – врагов народа следовало вывезти подальше от фронта: «Мы из-за этого здорово поругались с отцом, он коммунист и считает правильным все, что происходит. Но, в конце концов, и он признал, что нельзя просто так хватать людей и отправлять в ссылку».

В субботу и воскресенье София услышала и о других своих знакомых, арестованных в ту ночь, среди них был промышленник, чьей дочери она когда-то давала уроки математики. Дочь за это время успела выйти замуж и перебраться в Таллин, а промышленник с женой были депортированы. Какую опасность для власти, даже во время войны, могла представлять эта пожилая супружеская пара, спросила она себя? Или семья соседа-купца? Да, Софии не нравились эти заносчивые выскочки, но мало ли кто кому не нравится, это не значит, что их надо арестовывать. Взяли бы они оружие и стали бы стрелять в спину красноармейцам? В это поверить невозможно. И в чем были виноваты их дочери, одной недавно исполнилось восемнадцать, другая ходила в начальную школу?

В понедельник пришло письмо от Лидии, и, когда София, ничего не подозревая, распечатала его, у нее затряслись руки: оказалось, Эрвин тоже депортирован. Лидия просила сестру пойти на товарную станцию, может, поезд еще там и ей удастся передать брату кое-какую еду. София сразу взяла такси и помчалась туда, но поезд уже уехал.

Несчастная и раздраженная, она вернулась домой. За что арестовали Эрвина? В письме Лидия, как и отец лаборантки, объясняла депортацию близостью войны, но при чем тут Эрвин, брат уж точно не стал бы помогать Гитлеру. Обсуждать случившееся было не с кем, даже Эдуард и тот в командировке; квартирант, как и она, после смены власти получил новую работу, он измерял уровень воды в озерах и реках. Очень хотелось написать родителям, чтобы хоть с кем-то поделиться горем, но Лидия просила этого ни в коем случае не делать: «У матери нервы не в порядке, это известие может на нее плохо подействовать. Увидишь отца, скажи ему правду, но писать на Лейбаку не стоит. Может, все еще образуется, должно образоваться!»

Всю неделю она жила как во сне, и в следующую субботу, чтобы хоть немного отвлечься, приняла приглашение лаборантки поехать загород, на дачу ее родственника. Там они гуляли по сосновому лесу, дышали воздухом, насыщенным озоном, и обсуждали последние события. Спутница Софии опять стала возмущаться и ругать отца, довольно известного писателя, который, будучи коммунистом, старался, по ее мнению, умалить преступления Кремля: «Я понимаю, у него идеалы, но если реальность им не соответствует, надо изменить точку зрения». Софии события последнего года казались весьма противоречивыми: «Да, у многих богатых людей жизнь стала хуже, у них отняли заводы, магазины и дома, но зато жизнь бедных улучшилась, всем нашли работу, стало легче получать медицинскую помощь и образование». Лаборантка с этим согласилась, добавив, что гонорары писателей тоже заметно выросли.

– Но депортация все равно была свинством, – сказала она.

София кивнула, согласившись с этим.

Когда в воскресенье вечером они пошли на вокзал, чтобы вернуться в Тарту, то увидели, что на платформе скопилось много чем-то взволнованных людей. Лаборантка заметила знакомого, пошла поговорить с ним и, вернувшись, ошарашила известием:

– Представь себе, действительно началась война.

На самом деле война в Европе шла уже два года, но эта новость означала другое.

– По радио передали, что сегодня утром Гитлер напал на русских. Мой знакомый считает, что это месть за депортацию. Гитлер узнал и решил показать Сталину, что так с людьми не обращаются.

– Глупости! – возразила София.

Что Гитлер может начать войну для защиты чужого народа, казалось таким абсурдом, что она даже не стала аргументировать свое мнение. Но, немного подумав, добавила:

– Я считаю, его быстро прогонят. Если Сталин знал, что будет война, значит, он хорошо к ней подготовился. А защищаться всегда проще, чем нападать.

– Почему ты думаешь, что Сталин знал? – удивилась подруга.

Теперь уже Софию поразило отсутствие логики у собеседницы.

– Ведь твой отец сказал, что депортацию провели, чтобы накануне войны изолировать ненадежных людей.

Однако уже на следующей неделе выяснилось, что ошибалась как раз София. Каждый день приносил новости о наступлении немцев в Литве и Латвии. Потом до Тарту дошел слух, что горит Рига. Однажды, когда София по приказу исполкома клеила крест-накрест полосы бумаги на окна, к ней пришел брат Густава Кордеса, которого она немного знала.

– Я эвакуируюсь на пароходе, через Чудское озеро. Не хотите отправиться со мной?

– Как же я дом оставлю?

– Разве сейчас можно думать о доме? Война – это не шутка.

У Софии не было никакого представления о современной войне, но, немного подумав, она все же отказалась.

– Спасибо за предложение, но не могу. У меня родители в деревне, им может понадобиться помощь.

– Тогда возьмите ключи от моей квартиры. Я живу дальше от реки, там безопаснее, а в центре наверняка будет бой. Спрячьте все ценное в подвале, с собой берите только самое необходимое. Или, еще лучше, поезжайте к родителям.

Этому совету последовать было невозможно, поезда уже не ходили, но ключи она взяла.

Уже давно, заметив, что слух ухудшается, София стала тренировать его, усилием воли концентрируя в голове разные звуки и пытаясь понять их происхождение. Этим вечером, когда с улицы послышались цокот копыт и скрип телег, словно мимо проезжал табор, она все же засомневалась в себе. Мерещится, подумала она, но, подойдя к окну, убедилась, что в каком-то смысле оказалась права, только вместо табора по городу в сторону реки двигались колонны красноармейцев, некоторые верхом, а большинство действительно на самых обычных телегах.

Весь следующий день в городе царила лихорадочная суета, на грузовиках и подводах на пристань везли мешки с зерном и другие продукты – наверное, чтобы не достались немцам. После обеда в небе появился самолет со свастикой, он пролетел за реку, и вскоре со стороны Раадиского аэродрома послышались взрывы и поднялся столб дыма.

– Разбомбили склады горючего, – объяснила лаборантка, которую она случайно встретила на улице.

Работу уже отменили. Сотрудница пригласила Софию ночевать.

– Моего мужа мобилизовали, а отец поехал в Таллин и не вернулся. Я боюсь одна.

София была простужена, голова болела, и в горле першило, так что ей никуда не хотелось, но лаборантка стала настаивать, говорила, что мосты заминированы и здесь может быть опасно, и в итоге она согласилась. Сначала они пошли к Софии, положили ее одежду в большой сундук и потащили в подвал. Лаборантка двигалась очень неуклюже, потому что на ней были лыжные ботинки; София поинтересовалась, не жарко ли в них, но та прочитала где-то, что во время бомбежки нужно обувать что-нибудь покрепче, чтобы защитить ноги. София прислушалась к совету и сменила летние туфли на осенние, привезенные еще из Германии, потом собрала самые необходимые вещи, медицинские инструменты, пару мелких драгоценностей и уложила все в саквояж, чтобы взять с собой.

Когда они закончили сборы, София совсем обессилела.

– Пойдем лучше на квартиру брата Кордеса, это ближе, – предложила она.

Лаборантка жила на окраине, и София чувствовала, что туда не дойдет.

– Хорошо, – согласилась та.

Под утро они проснулись от громкого взрыва.

– О, Господи, конец света! – завопила лаборантка, вскочив с постели.

Они быстро оделись и выбежали. Перед домом валялась огромная глыба, непонятно откуда взявшаяся.

– Каменный мост взорвали, – предположила лаборантка. – Надо же, куда долетел кусок!

София вспомнила, как, возвращаясь в Эстонию, они переезжали на извозчике через реку, и отец рассказывал, что этому мосту больше ста лет, построить его приказала еще Екатерина, а две триумфальные арки посередине – в ее честь.

Они вернулись в дом и снова легли, но спать расхотелось. Вдруг в подъезде послышался шум, топот, удары в дверь, и в комнату ворвались три незнакомца с винтовками.

– А ну, документы! – потребовал один, держа Софию на прицеле.

– Мы здесь не живем, мы пришли только переночевать, потому что мой дом очень близко к реке, там же очень опасно, – объясняла София, протягивая паспорт.

– Она родственница Кордеса, – пробормотала лаборантка.

София в сердцах пнула спутницу ногой: было понятно, что эти люди точно не друзья Кордеса.

К счастью, они не расслышали последних слов.

– Где хозяин?

– Тут никого нет, дом пуст, посмотрите сами, если не верите, – сказала София.

Мужчины все обыскали, но никого не обнаружили и ушли.

– Зачем ты сказала, что я родственница? Эти люди наверняка из Самообороны, пришли арестовать Кордеса. – София была очень недовольна, но ее спутница оправдывалась, что от страха не соображала, что говорит.

Когда они днем пошли в город, то впервые увидели немецких солдат на мотоциклах и слышали выстрелы с другой стороны реки, куда отступили красноармейцы.

Вторую ночь подряд оставаться в «политически подозрительном» доме было опасно, София почувствовала себя лучше, и они пошли ночевать к лаборантке. Там выяснилось, что квартира не пустует – дверь открыл смазливый молодой человек, довольно высокого роста.

– Ой, Хельдур, это ты! – обрадовалась лаборантка.

София подумала, что это ее муж, но оказалось, что деверь, брат мужа. Он тоже получил повестку, но, в отличие от брата, скрылся в лесу, а, услышав, что немцы вошли в Тарту, вернулся.

Весь вечер со стороны центра доносились разрывы снарядов, канонада не угасала и с наступлением ночи. Хельдур где-то раздобыл бутылку ликера, они с лаборанткой выпили, но Софии не хотелось. Через некоторое время она почувствовала, что атмосфера стала какой-то странной. Когда она сходила в туалет и вернулась в комнату, ей показалось, что Хельдур и лаборантка целовались, но, увидев ее, быстро отодвинулись друг от друга. Несмотря на гул пушек, Софию стало клонить ко сну, и лаборантка постелила ей в угловой комнате, на узкой кушетке.

– А Хельдур? – спросила София.

– Будет спать в гостиной на полу.

Посреди ночи Софию разбудил дурной сон, она встала и пошла на кухню попить воды. С улицы в дом проникал слабый свет, и благодаря этому, проходя по коридору, она увидела, что в гостиной никого нет, только на столе стоит пустая бутылка. Из-за запертой двери спальни доносились стоны, такие громкие, что даже София смогла их услышать. В первую секунду она испугалась, что с подругой что-то случилось, но потом догадалась. Не будучи фарисейкой, она понимала, что люди, которые любят друг друга, не всегда могут пожениться, но что ее сотрудница делит постель с братом своего мужа, было для нее неприемлемо.

Она вернулась в свою комнату, оделась, взяла саквояж и тихо вышла из дома.

Зарево, стоящее над Эмайыги, освещало темные улицы, в воздухе пахло гарью, со стороны центра доносились взрывы. Бесцельно бредя по городу, София заметила, что напротив больницы Маарья, в аптеке, дверь подвального этажа открыта, и оттуда выглядывает какой-то мужчина.

– Не ходите туда, там опасно! – закричал он, когда София подошла поближе. – Спускайтесь к нам, здесь всем места хватит.

В аптеке собрались жители близлежащих домов, они сидели вдоль стены на полу. На лицах большинства людей, охваченных апатией, казалось, отражалась одна мысль: не зависело от нас ничего при мире, не зависит и при войне. София нашла свободное место, села и положила саквояж на колени. Она устала, очень хотелось спать, но грохот пушек был таким страшным, что уснуть не удавалось.

Утром бой прекратился, стало тихо. Выйдя из подвала, София почувствовала, что сил идти нет. Оглядевшись, она заметила в саду аптеки беседку, легла там на пол и заснула. Она не знала, сколько прошло времени, когда кто-то разбудил ее, тряся за плечо. Это был тот самый человек, который ночью предложил укрыться в аптеке.

– Вы что, с ума сошли! Идите в подвал, в любой момент сюда может попасть снаряд.

Оказалось, что на крыше стоящей рядом водонапорной башни немцы установили орудия, и стрельба идет через голову Софии. Весь день она ютилась в подвале, но когда вечером наконец-то настала тишина, решила поменять дислокацию. Она вспомнила, что недалеко отсюда живет старый знакомый отца Август Септембер, которому Герман когда-то проектировал дом; они еще всей семьей ходили к нему на новоселье, а потом на свадьбу, когда Август, закоренелый холостяк, вдруг женился на девушке, много его моложе, своей секретарше.

Вино давно утратило вкус, но Сталин все равно опустошил очередной стакан, скорчив гримасу отвращения. Убить сознание, раствориться, исчезнуть в пустоте и никогда больше не возродиться – вот чего он сейчас хотел. Мать оказалась права, когда жалела, что сын не стал священником, он годился разве что на роль грязного попа, ничтожного дармоеда, чья единственная обязанность – врать простодушным, врать, врать и врать. С руководством страны он не справился. Поднять пинками смердов из векового сна, погнать их строить электростанции и заводы, создать мощнейшую в мире танковую и воздушную армию, а потом, подобно последнему бездарю, все проиграть, – нет, это был слишком тяжкий удар даже для него, хладнокровного, закаленного этапами и ссылками человека.

В голове металась одна-единственная мысль: почему я ничего не предпринял, почему так глупо дал Гитлеру себя провести? Он знал почему – потому, что недооценил Гитлера. Разве европеец может состязаться в коварстве с грузином? Сталин не сомневался, что не может, воспитание не позволит. Для европейца договор – дело святое, а когда он перестанет удовлетворять, сообщит за две недели, что разрывает отношения. Вот почему после заключения пакта он полагал, что Гитлер у него в руках. Мечта исполнилась, империалистические страны начали войну между собой, осталось провести мобилизацию, вторгнуться в Европу и установить там диктатуру пролетариата. Смог ли бы он преодолеть Пиренеи, это, конечно, вопрос сомнительный, но уж Германию и Францию он должен был завоевать, плюс, разумеется, все карликовые государства, которые попались бы по пути.

Но Гитлер, как выяснилось, не европеец, он вообще не человек, а сатана, поскольку только сатана мог переиграть его, Сталина.

От злости он чуть не швырнул пустой бокал об стену, уже поднял руку, но снова опустил, тогда придется позвать уборщицу, чтобы принесла новый, а он не хотел видеть ни одной чужой рожи, своей, в зеркале, было вполне достаточно – глаза красные, усы неопрятно торчат, щеки воспалены, точь-в-точь как у отца, когда тот возвращался после пьянки, только вот отец, простой сапожник, мог себе это позволить, а Сталин… Ну и кто я, если не сапожник, подумал он мрачно, сапожник в роли главнокомандующего. Особенно жалко он повел себя в первые часы войны: враг уже перешел границу, а он, как страус, прятал голову в песок, надеялся, что свершится чудо, явится Шуленбург и передаст извинения Гитлера: простите, герр Сталин, наши генералы немного посамовольничали, я дал им приказ прекратить это дураковаляние, сейчас они уберутся с вашей территории и будут ждать трибунала, вы же, пожалуйста, предъявите счет, мы компенсируем ваши потери; в конце концов, Шуленбург действительно явился, но вместо извинений у него был при себе военный меморандум, и не на одном листке, а на нескольких десятках, что еще больше взбесило Сталина, поскольку показывало, как долго и педантично Гитлер готовился к своему свинству. И если б он хотя бы тогда понял всю серьезность положения, но нет, ничего подобного, сначала он воспринял новость довольно спокойно, ладно, полезли к нам, тем хуже для вас, вы же не знаете, сколько мы недавно сосредоточили людей и техники вблизи границы, их там намного больше, чем у вас, вот мы вас быстренько и отобьем – и только мало-помалу, когда прошел день, другой, третий, четвертый, и ничего не менялось, немцы продолжали наступать по всем направлениям, на Украине, в Белоруссии, в Прибалтике, окружали целые армии, брали в плен сотни тысяч солдат, убили столько же, вот только тогда в виски застучала страшная мысль: все, друг Иосиф, это катастрофа. Еще пару дней он отчаянно старался повернуть ситуацию, давал путаные, глупые, противоречившие друг другу приказы, орал и ругался, умолял и убеждал, но когда увидел, что ничто не помогает, хлопнул дверью и приехал сюда, на дачу – дальше воюйте без меня. Почему он так поступил? Потому что понял: он не имеет морального права оставаться главнокомандующим. Судьба подарила ему самую большую, самую богатую страну на земном шаре, и как он с ней обошелся? Прямо говоря – просрал.

От вина уже тошнило, столько жидкости в человеке просто не помещалось, легче было бы нахлебаться водки, но этот напиток Сталин ненавидел – он ведь не русский. Эти подонки могли лакать любую гадость, вплоть до метилового спирта, а потом храпеть в собственной блевотине, для грузина такое немыслимо. Единственное, чего русским всегда хватало в в избытке, – так это непоколебимой веры в свои способности, военные в том числе. Сталин с огромным сомнением относился к похвальбам русских, какие, мол, они крепкие вояки и как всегда на раз-два-три выгоняют завоевателей. Ну и сказки! Монголы прошлись по России со своим оружием (и не только им) так славно, что у половины славян потом оказались глаза с узким разрезом, да что монголы, даже такая маленькая и безликая нация, как шведы, и та добралась аж до Полтавы, не говоря о французах, которые несколько тысяч километров гнали русскую армию перед собой, как стадо, и когда в конце концов им пришлось бежать, то не из-за неумения воевать или отсутствия храбрости, а из-за суровой зимы и скверного стола. Но тогда у русских было умное офицерство, сбежавшие от Наполеона пруссаки, балтийские немцы и, естественно, Багратион и прочие грузины (легенду о Кутузове, считал Сталин, русские создали задним числом), а чего от них ожидать сейчас, когда командовали солдатами такие же иванушки, как они сами? Конечно, командиры не ожидали нападения врага, они готовились к активным действиям, но это была все-таки профессиональная армия, которая должна уметь быстро переориентироваться, оказать сопротивление, вот на что надеялся Сталин в первые дни, но ему пришлось разочароваться, выяснилось, что русские генералы и офицеры не способны думать своей головой, у каждого стога сена они ожидали приказа из Кремля, защищать тот или бросить – но что мог им сказать Сталин, он же не знал, что точно происходит на фронте, а его приказы не доходили до места или доходили слишком поздно, ибо война – это не праздничный ужин по поводу годовщины революции, где все течет медленно и по заранее определенному сценарию, от закуски до мандаринов, на войне ситуация меняется каждую минуту, и командир должен молниеносно принимать верное решение. В отличие от Гитлера, у него командиров, способных думать собственной головой, не было.

Мало я их к стенке поставил, подумал Сталин с сожалением.

Вообще он вел себя слишком мягко, с таким народом надо действовать жестче. Не стоило верить директорам промышленных предприятий, когда они говорили, что заводы дают продукцию на пределе возможного, слишком поздно он отдал приказ перейти на семидневную рабочую неделю, да и мобилизацию следовало начать еще раньше, Россия это не Германия, тут переброска войск занимает намного больше времени, железная дорога просто не в состоянии пропускать такое количество эшелонов, да и с ленью и неуклюжестью русских, которую нельзя одолеть даже под угрозой смерти, тоже приходилось считаться. Это были его, так сказать, стратегические ошибки. Теперь тактические. Почему он ничего не предпринял, когда узнал, что Гитлер перебрасывает войска к границе? Он знал почему – боялся, что тот пронюхает о его планах. Это тоже ошибка. Имело смысл сбивать разведывательные самолеты, чтобы попугать Гитлера и показать какую-то степень готовности. Впрочем, нет, это половинчатое решение. Самому следовало напасть быстрее! Армия не готова? Ну, так утверждали генералы, а на самом деле? И даже если не совсем готова, все равно рискнуть стоило.

Да, это его главная ошибка, в которой он мог обвинять только самого себя. Отдал бы он приказ к наступлению, сейчас все обстояло бы иначе, поскольку тогда эффект неожиданности был бы на его стороне. Он как-то подумал об этом, но отбросил идею, хотел разыграть партию наверняка.

И вот что из этого вышло.

Он взял бутылку, чтобы снова наполнить стакан, но рука дрожала, и немалая часть вина пролилась на скатерть, образовав красное пятно, которое все увеличивалось и увеличивалось, даже, когда он уже перестал наливать. Надя поспешила бы посыпать пятно солью, но Сталин этого делать и не подумал – что такое скатерть по сравнению с государством?

Словно в ответ на этот риторический вопрос, во дворе послышался шум мотора. Неужто немцы, подумал Сталин с каким-то особым, чуть ли не радостным мазохизмом, десять дней – это рекорд, Наполеон от зависти перевернулся бы в могиле.

Немцами новоприбывшие, разумеется, быть не могли, но кто тогда? Хлопнула дверца машины, вторая, третья… Сколько народу, и без приглашения! Это могло означать только одно: пришли его арестовать.

На секунду возникло желание встать, подойти к окну, выглянуть из-за занавески, но Сталин подавил его в зародыше – великие люди так себя не ведут. С каким-то холодным интересом, словно происходящее касалось не его, а кого-то другого, он пытался угадать, кого за ним прислали. Абакумова? Или самого Берию? И что они собираются с ним делать? Расстреляют на месте или доставят на Лубянку, будут пытать, устроят показательный процесс, взяв пример с него самого, Бухарин, наверное, до сих пор рыдает в могиле, как это товарищ Сталин его обманул, обещал подарить жизнь, но не подарил. Тряпка, а не мужчина!

Он взял стакан и выпил до дна, на этот раз маленькими глоточками, пытаясь уловить вкус вина – кто знает, может, это последняя «Хванчкара» в его жизни? Он у этих кретинов пощады просить не будет, хотят, пусть судят, не хотят, пусть просто убьют, теперь, когда война так глупо проиграна, ему на все наплевать.

Потом он стал ждать, когда же послышатся шаги, распахнется дверь и вбегут люди с револьверами – но ничего такого не произошло, в доме по-прежнему царила тишина. Сталин подумал было, что ему послышалось, но тут раздался стук в дверь, тихий, корректный стук, который он сразу узнал: так стучался только один человек, и звали его Вячеслав Молотов.

И ты, Брут, подумал Сталин со злостью, но отвечать не стал – зачем?

Прошло немало времени, пока дверь не приоткрылась и сквозь образовавшуюся щель в комнату не просочились, как тени, сначала Молотов, за ним Вознесенский, потом Маленков, Микоян, Берия и последним Ворошилов – вернулся, значит, с фронта.

Трусы, шестеро против одного, подумал он с презрением.

Но громко сказал, когда человечки выстроились перед ним полукругом:

– Ну что, наручники не забыли?

Все напряглись настолько, что это выглядело странно, и когда Сталин бросил на них еще один взгляд исподлобья, то понял: ну, конечно, для членов Политбюро слово «наручники» ассоциировалось только с собственными руками.

– Или пришли проверить, не покончил ли я с собой?

Раз так, то совсем дураки – поскольку, хотя Сталин и приготовился умереть, никакая сила не могла бы заставить его повеситься или застрелиться, он все-таки грузин и противоестественных поступков никогда совершать не стал бы.

– Ч-ч-ч… – Молотов никак не мог выговорить первое слово. – Ч-что вы, И-иосиф В-висарионович! Мы пришли просить, чтобы вы как можно скорее вернулись в Кремль. Без вас дела совсем плохи.

Боятся за свои шкуры, подумал Сталин, боятся, что если не станет меня, то и их дни будут сочтены. А кто готов отказаться от жизни, когда каждый день икра на столе? Жратва была их слабостью, мясистые лица говорили сами за себя.

Что их боязнь имела под собой основания, сомневаться не приходилось – кому нужно такое говно, как Молотов и иже с ними? Русскому народу? Русскому народу нужна дубинка, а ею такие, как эти ничтожества, пользоваться не умеют.

– Что происходит на фронте? – спросил он глухо.

– Н-н-ничего хорошего.

Молотов говорил долго, объяснял, куда добрались немцы, Львов в промежутке пал, Вентспилс тоже, только Брест еще держался в окружении, Ригу должны были вот-вот сдать, да и в Бессарабии румыны пошли в атаку.

Ну и что теперь делать, подумал Сталин. Послать их к чертовой матери, сказать: воюйте без меня? Или предложить им передать кому-то власть? Но кому? Троцкистам? Да кто их в Сибири отыщет!

Нет, выбора не было, приходилось браться за дело самому. Но как? Что он мог противопоставить военной машине Гитлера?

Только живых людей.

К счастью, в его распоряжении огромная страна и огромные человеческие ресурсы: убьют миллиона два-три, на их место заступят другие. Главное, чтобы народ не взбунтовался, когда жертв станет слишком много. Но с этим можно справиться, если давить на русский патриотизм. Коммунистическую лирику следовало временно забыть, сейчас ее не поняли бы. Да и попов можно позвать на помощь, вот обрадуются.

– Вы отдали приказ все ценное при отступлении уничтожать, чтобы немцам ничего не досталось?

Члены Политбюро в замешательстве переглянулись – даже это не пришло им в голову.

– Ладно, – прорычал Сталин. – Езжайте в Кремль и ждите меня там.

Когда делегация, вдохновленная его скорым возвращением, покинула комнату шагом куда более бодрым, чем в нее вошла, Сталин поднялся с дивана и, пошатываясь, отправился в ванную, чтобы сунуть голову под холодную воду. Что поделаешь, он все-таки был незаменимым человеком.

Вскоре в Эстонию прибыл ожидаемый немецкий резерв, и генерал убрал свой командный пункт из Лейбаку. Тарту к этому времени еще не был взят, там шли бои, и Алекс не мог съездить туда, чтобы узнать о Софии. Он слышал только, что русские, отступая, взорвали Каменный мост, это известие распространилось быстро, тем более что грохот разносился на многие километры.

– Все Тоомемаги полно обломков, одна глыба, говорят, долетела аж до вокзала, – рассказывал односельчанин у волостной управы, и это заронило в душу Алекса еще бо́льшую тревогу.

Прошла целая неделя, прежде чем Марта, которая поочередно с Викторией слушала по радио военные новости, сообщила, что наконец-то немцы заняли «Дорпат». Поезда не ходили, и было строго запрещено любое передвижение, но мужики из самообороны (которых Марта упрямо называла «партизанами») получили от немцев в благодарность за поимку русских солдат особые права, и когда один грузовик отправился в Тарту, Алекс упросил, чтобы его взяли с собой.

По дороге патрули останавливали их несколько раз, но Алексом никто не интересовался, из чего он сделал вывод, что достиг того возраста, когда человек перестает представлять опасность. Въезд в город ничего страшного не предвещал, дома на окраине были целы, но когда на Рижской горе, перед зданием Кайтселийта, которое Герман из-за сходства колонн шутя называл «Большим театром», Алекс вылез из кузова и посмотрел вниз, в сторону реки, голова закружилась от увиденного. Не было ни улицы Променаади, ни всего того, что ее окружало, не было Торгового двора, дома Общества семеноводства и ресторана Мосса, не было здания товарищества Бюргермюссе, из которого потом сделали кинотеатр «Лайне», а позже – Дом Красной армии – не было вообще ничего. Только руины, руины, руины…

Страх Алекса за судьбу Софии усилился: если дочь во время этого кошмара сидела дома, может, ее уже нет в живых.

Он поспешил вниз, туда, где виднелось единственное сохранившееся строение, четырехэтажное здание детской поликлиники. Вокруг еще дымились развалины, на руинах копошились люди, наверное, пытались найти, что осталось от их скарба. Алекс поздоровался с одним знакомым, с другим, но останавливаться и разговаривать ни с кем не стал, сначала следовало сходить к своему дому.

Да, но где он?

На пожарище он заметил молодую женщину, которая ковырялась палкой в пепле, у нее были такие же темные волнистые волосы, как у Софии, и, когда она выпрямилась, Алекс от радости не мог сдержать слез.

Дочь не реагировала на его шаги, слух у нее действительно ухудшился, только когда Алекс взял ее за плечи, она вздрогнула и обернулась.

– Папа!

Они обнялись, и София, уткнувшись в его грудь, заплакала.

– Папа, представь, нашего дома больше нет!

– Ничего, главное, что ты жива, – утешил ее Алекс, но у него тоже болела душа, дом, конечно, не замок, но свой, если что, сюда можно было вернуться, ведь кто знает, как дальше пойдут дела в Лейбаку…

Наконец, София вытерла слезы и ясно и четко, как всегда, рассказала о последних событиях. Выяснилось, что почти все это время, пока шли бои, она находилась «в изгнании» у Августа Септембера, точнее, в подвале его дома, откуда они вылезали лишь изредка, когда взрывы прекращались.

– Август принес в подвал матрацы и одеяла, так что мы все могли нормально спать.

«Все», – это Август с молодой женой и малышом, дворняжка и София.

– Потом пришли немцы, сказали, что русские отступили и можно возвращаться, ну я и пошла; дом оказался цел, к тому времени сгорело всего лишь несколько зданий. Весь день я убирала и к вечеру устала так, что задремала за книгой, а проснулась только от грохота. Вся улица была в огне, я не знала, куда бежать, но тут, к счастью, подъехал немецкий грузовик и нас всех увезли на Выставочную площадь. Там мы сидели двое суток, пока все стихло…

У Софии снова потекли слезы.

– Папа, скажи, кому это надо? Ведь Красная армия оставила Тарту, зачем снова стрелять? Ни одного немца они не убили, только по домам палили. Что плохого им сделал город?

Алекс промолчал, хотя и догадывался, в чем дело: Марта слышала по радио, что Сталин дал приказ при отступлении уничтожать все, что только возможно – а он еще посчитал это немецкой пропагандой…

Странно, что уцелели Ратуша и университет, то ли стреляли издалека и не попали, то ли кто-то их пощадил.

– Все сгорело, мебель, одежда, все, – горевала София. – Можно сказать, гол как сокол, остались только медицинские инструменты и кольцо, которое вы подарили мне на тридцатипятилетие, – их я носила с собой в саквояже.

– А еще голова, это самая большая ценность, – пытался Алекс шуткой поднять ее настроение.

Он спросил, что дочь собирается делать дальше, предложил приехать на Лейбаку, место для нее всегда найдется, но София ответила, что уже договорилась о ночлеге в поликлинике.

– Буду опять лечить зубы. Надо много работать, чтобы встать на ноги.

Потом она неожиданно помрачнела.

– Папа, я должна тебе кое-что сказать.

И Алекс услышал то, чего и в дурном сне не мог предвидеть: что Эрвин арестован и вывезен в Россию.

– Только маме не говори, хорошо? – попросила София. – Я чувствовала, что тебе я должна сказать, но ей не надо, она и так волнуется.

О Германе и Лидии София ничего не знала, они остались за линией фронта.

Дочь спешила, у нее должен был начаться прием. Алекс проводил ее до поликлиники, передал небольшой сверток с едой и обещал, что при первой возможности отправит мешок картошки. Попрощавшись, он задумался, чем занять несколько часов, оставшихся до встречи на той же Рижской горе. Ничего в голову не приходило, и он решил навестить Августа, чтобы поблагодарить его за помощь, которую тот оказал Софии. Шел он машинально, думал об Эрвине и очнулся, услышав лай дворняжки Августа. Бывший делопроизводитель фирмы «Буридан. Семена» и сейчас не утратил уважения к старому хозяину, усадил его на софе и предложил кофе. Напиток был крепкий, именно такой, как любил Алекс, но сейчас он вряд ли заметил бы, если бы его напоили хоть ячменной бурдой. Мысли крутились около Эрвина, в какой-то момент он даже чуть не поделился своим горем, когда Август посетовал, что его племянника, видишь-ли, отправили в Сибирь, но передумал, не хотел показать свою слабость.

Они вспомнили старые времена, поругали большевиков, выпили по рюмке, закусив бутербродами с килькой, и Алекс покачал на коленях малыша Августа, размышляя, неужто закоренелому холостяку на старости лет удалось справиться и с этим вторым мужским делом (первым Алекс считал строительство дома), или жене пришлось искать помощь на стороне.

Что было то было, но плитку французского шоколада, которую Алекс взял с собой на случай, если патрули будут досаждать, эта бойкая молодуха заслужила.

Густав обманул ее, Лаазик достаточно знал русский, чтобы со всем справиться самостоятельно, Лидии он предложил бумажную работу, как ей показалось, отчасти надуманную, чтобы только она не сидела сложа руки. В Эстонии продолжались бои, Красная армия отчаянно защищала Таллин, значит, Густав еще там. А что стало с родителями, со сестрами? Южную Эстонию немцы уже захватили, последним пал Тарту. Куда выслали Эрвина, тоже оставалось неизвестным, Лидия просила Лаазика вести о нем расспросы, но тот извинился, что вхож только в хозяйственную часть, надо подождать, пока приедет Густав.

– Кто знает, может, он и не приедет. По радио говорят, что скоро начнется контрнаступление, – возразила Лидия.

Однако Лаазик развеял ее иллюзии.

– Радио и должно внушать людям оптимизм. На самом деле, положение с каждым днем становится только хуже.

Лидия почувствовала, как в ней снова просыпается беспомощный гнев. Что значит – становится «только хуже»? Сколько говорили о непобедимости Красной армии, что же, эта армия не может остановить врага? Советский Союз во много раз больше Германии, и людей в нем намного больше, соотношение сил должно быть совсем не в пользу фашистов – а они все наступали, захватывая один город за другим. Газеты объясняли успех немцев неожиданностью, тем, что между Советским Союзом и Германией существовал мирный договор и Красная армия не ожидала «предательского нападения», поэтому и оказалась не готова его отразить, но Лидия этому не верила. Что значит – не готова? Если даже Густав был уверен, что война начнется, почему этого не знал Сталин? А если знал, почему тогда не отдал приказ быть начеку, почему нападение пришло «неожиданно»?

Вопросов накапливалось все больше, но ответов она не находила.

Лаазик оказался в Москве впервые и, когда у него выдавалась свободная минута, просил показать ему город. Москву Лидия помнила плохо, она была еще маленькая, когда они оптировались, но братья и сестры часто рассказывали о своей юности, о любимых местах, а иногда даже показывали их на карте, так что некоторое представление о центре города она имела. Особого удовольствия эти прогулки ей не доставляли: мысли были далеко, с родными, но она не хотела обижать Лаазика, ведь тот заботился о ней, как мог. На улицах Лидию удивило, как мрачно, безучастно выглядели москвичи. Конечно, шла война, недавно город в первый раз бомбили, теперь воздушные атаки повторялись каждую ночь, но, как она считала, это должно вызывать гнев, желание поскорее отбить врага, сейчас же, судя по лицам москвичей, им все равно, чем война закончится, даже подбитый немецкий самолет, выставленный на обозрение у Большого театра, занимал только мальчишек.

На Красную площадь они попали вечером, когда солнце уже садилось. Мавзолей был закрыт и замаскирован, как и ГУМ, над Кремлем всеми оттенками пурпура пылал закат, что придавало окружению какой-то особенно жуткий вид.

Где-то там, за этими красными стенами, и прячется усатый негодяй, подумала Лидия. Она вспомнила, как искренне, доверчиво смотрела на портрет Сталина, прикрепленный на фронтоне поезда, который вез из Москвы эстонскую делегацию – прошло чуть больше года, но как за это время все изменилось и, главное, как изменилось ее собственное отношение ко всему, особенно к «вождю народов». Лидия была убеждена, что он виноват во всем, что случилось за последнее время, из-за него погиб дядя Хуго, из-за него арестовали Эрвина и, наконец, из-за него фашисты прорвались так далеко. Миллионы людей попали в беду из-за ошибок Сталина, Лидия на его месте давно застрелилась бы, но он даже не подал в отставку, и его продолжали восхвалять, как прежде.

С Лаазиком она своими мыслями не делилась не потому, что боялась, Лаазик был своим, и с ним можно обсуждать что угодно, просто Лидия чувствовала – это ее личная проблема. Сталин стал для нее не абстрактным государственным деятелем, а кровным врагом.

В Москве портретов Сталина оказалось еще больше, чем в Таллине, буквально на каждом шагу, к тому же на стенах домов, на досках клеили газеты, и редко хоть одна обходилась без изображения вождя. На углу той улицы, где находилось эстонское представительство, тоже висела газета. Однажды ночью, когда объявили воздушную тревогу, и Лаазик, как всегда полез на крышу тушить зажигательные снаряды, Лидия тайно приоткрыла окно и выглянула. Лучи прожекторов вспыхивали в небе, расчерчивая его огненными полосами, это завораживало, и она решила выйти на улицу, чтобы лучше все видеть. Перед парадной дверью стоял милиционер, но запасной выход не охранялся, и она тихо выскользнула.

Казалось, над городом запустили грандиозный фейерверк, все сверкало, слышались взрывы, иногда совсем близко. Это было страшно, но при этом красиво, и Лидию охватил какой-то странный восторг – вот я стою на пустой улице, под падающими бомбами, и ничего не боюсь.

Внезапно ее посетила идея, она побежала к перекрестку, где висела газета, и впилась ногтями в фотографию Сталина, как всегда красовавшуюся на первой странице. Бумага легко отлипла от доски, наверное, в Москве уже не хватало и клея. Лидия скомкала кусок газеты и бросила на землю. Вечером шел дождь, комок упал в лужу, и Лидия топтала его, тихо проклиная:

– Чтоб ты сдох!

Послышался очередной взрыв, всю улицу осветило, и Лидия увидела на противоположном тротуаре прохожего, который остановился и смотрел в ее сторону. Теперь мне конец, подумала она задорно, сейчас он заберет меня и отведет в милицию, но человек, наоборот, как будто испугался и удалился быстрым шагом.

С колотящимся от ликования сердцем Лидия вернулась в представительство, разделась и легла. Какое-то время она еще слушала грохот зениток, но вскоре уснула. Впервые после ареста Эрвина она проспала ночь крепко и без снов.

На следующий день, когда она перепечатывала какой-то документ, открылась дверь и вошел человек в форменном кителе и галифе, опоясанный портупеей, с пистолетом на поясе.

– Товарищ Буридан?

Лидия подтвердила, что это она.

Человек достал и показал служебное удостоверение.

– Пожалуйста, пойдемте со мной.

Вот и все, подумала Лидия, сама удивляясь, как спокойно она к этому относится.

– Что я должна взять с собой? – спросила она, вставая.

– Ничего.

На улице стоял автомобиль, ей велели сесть на заднее сиденье, человек в галифе расположился спереди, рядом с шофером, и они поехали. Сначала дорога шла по знакомым улицам, мимо «Ленинки», Манежа и огромной гостиницы «Москва», но скоро машина свернула в один переулок, затем в другой, и Лидия потеряла ориентацию.

Наконец, они остановились у какого-то массивного серого здания.

– Пойдемте, – сказал человек.

Они миновали проходную, охраняемую вооруженными людьми, долго шли по коридорам, потом сопровождающий открыл какую-то дверь.

– Подождите здесь.

В комнате, стены которой имели неприятный горчичный цвет, не было ничего, кроме стола и двух стульев. Лидия бессильно опустилась на один из них и подумала: что делать? Если она открыто выскажет все, что думает, могут пострадать другие, не только Густав, но и, в первую очередь, Лаазик, если же начнет лгать, увиливать, то потеряет уважение к себе.

Она решила, что правильнее всего просто молчать.

Вскоре пришел некий мужчина, не тот, кто ее доставил, а другой, держа в руках тоненькую папку, и сел напротив Лидии.

– Ваша фамилия?

Лидия не ответила.

Человек удивленно посмотрел на нее и повторил:

– Будьте любезны, ваша фамилия?

Ну, хорошо, подумала Лидия, назваться я могу.

– Буридан.

– Имя?

– Лидия.

– Год и место рождения?

Лидия ответила и на эти вопросы. Дальше человек поинтересовался, как долго она состоит в партии.

– Десять месяцев.

– Что вас подтолкнуло вступить в нее?

– Убеждения.

– Пожалуйста, поясните.

А чего тут пояснять, подумала Лидия.

– Я коммунистка, – ответила она, пожимая плечами.

– Почему вы вступили в Коммунистическую партию не во время буржуазной диктатуры, а только после революции?

И что мне на это ответить, подумала Лидия растерянно.

– Я боялась матери, – сказала она, как и было на самом деле.

Человек усмехнулся, и Лидия подумала, вот сейчас он спросит, а что, ваша мать не любила коммунистов, но тот неожиданно сменил тему.

– Какими языками вы владеете?

– Эстонским, русским, немецким и французским. И немного шведским.

Сказав так, Лидия сразу стала ругать себя: ну зачем надо было упоминать шведский, на котором она с трудом могла составить пару десятков предложений? Неужели я хочу ему понравиться?

– А на немецком вы говорите свободно?

Лидия снова пожала плечами.

– Моя мать – немка. Один из наших домашних языков всегда был немецкий.

Она подумала, что человек теперь начнет расспрашивать про семью, про национальность отца и тому подобное, но опять ошиблась. Тот открыл ящик стола, вытащил какую-то книгу, открыл посередине и протянул Лидии.

– Читайте отсюда досюда.

Это был роман Фейхтвангера на немецком, и Лидия с удовольствием громко прочла несколько абзацев, пока человек ее не прервал.

– А теперь перескажите это своими словами по-немецки.

Как в школе, подумала Лидия, но сделала, что ей велели.

– Хорошо. Достаточно, – сказал человек, взял книгу, положил обратно в ящик и уставился на нее.

– Товарищ Буридан, что вы думаете о ходе войны?

Лидия почувствовала, как внутри все похолодело. Вот сейчас я ему скажу, что думаю об этой войне, убеждала она себя, но вслух произнесла только:

– Думаю, что пора бы уже отбить врага.

– Однажды так оно и будет. Но пока положение трудное.

Знаю, хотела вмешаться Лидия, но человек тут же продолжил:

– Товарищ Буридан, буду с вами откровенен. Враг приближается к Москве, пока он еще довольно далеко, но мы должны учитывать все возможности, наихудшие в том числе. Нельзя исключить, что фашистам удастся захватить Москву. Однако это не означает, что война на этом закончится, наоборот, настоящая война только тогда и начнется».

Как в 1812-м, подумала Лидия.

– В том числе тайная война. Здесь, в Москве. И для этой войны нам нужны люди, свободно владеющие немецким. Вы готовы выполнить такое задание? Сразу предупреждаю, это очень опасно, и вероятность погибнуть здесь намного больше, чем на фронте.

– Да, я согласна, – ответила Лидия быстро.

Они еще некоторое время обсуждали, что Лидия пока должна делать, потом человек резко закончил разговор.

– Все запомнили?

Лидия кивнула.

– В таком случае, вы свободны. Обратно поезжайте на трамвае. Так вернее.

Лидия заколебалась.

– У меня к вам тоже есть просьба.

– Какая?

Лидия взволнованно рассказала, что случилось с Эрвином, одновременно объясняя, что брат никак не мог быть «ненадежным элементом», потому что он тоже левых взглядов и приветствовал вступление Эстонии в Советский Союз.

– Он очень образован и владеет немецким намного лучше, чем я, от него вам будет больше пользы, – убеждала она в конце.

Человек внимательно ее выслушал, записал имя и фамилию Эрвина себе в блокнот и обещал «изучить» это дело.

Как пьяная, Лидия вернулась в представительство, из головы не выходила одна-единственная мысль: может, все еще закончится хорошо, фашисты будут повержены, а Эрвин освобожден, хотя бы ценой ее, Лидии, жизни.

Для погорельцев в Тарту открыли пункт помощи, там София получила кое-какую одежду и пару летних туфель – увы, они были маловаты и к тому же на слишком высоком каблуке, так что она вернула их: нуждающихся хватало, может, подойдут кому-нибудь другому. После долгих поисков ей нашли старые тенниски, правда, блеклые и обтрепанные, но София радовалась, что, наконец, избавилась от громоздких осенних туфель, которые носила несколько недель подряд. Кое-что принесли коллеги, мама прислала постельное белье, так что поговорка «гол как сокол» к ней уже не относилась. Теперь главное – работать, много работать, и София бросилась лечить зубы с таким рвением, что сама удивлялась. Раньше она ворчала, считала эту профессию слишком примитивной для себя, а сейчас была готова с утра до вечера сверлить и пломбировать, что и делала, тем более что тахта, на которой она спала, стояла в соседней с кабинетом комнате.

В поликлинике для своих работников организовали столовую, там она обедала, а вот о завтраке и ужине пришлось заботиться самой. София вспомнила, что, когда в последний раз ходила на пожарище, видела там старую электрическую плиту, которой, конечно, досталось во время боев, но, если ее починить, можно хотя бы кипятить воду. Она вернулась туда, где совсем недавно стоял их дом, однако плиту не нашла, вероятно, кто-то ее забрал, как и прибор для дезинфекции воды. Впервые София поняла, как много в жизни человека значат вещи. Она никогда не обращалась с ними небрежно, это не было принято в их семье, только Лидия, немного ветреная, могла что-то потерять или сломать, но и София раньше не все умела ценить, например, хрустальной вазой, которую получила в подарок за работу в туберкулезной лечебнице, не особенно дорожила. Теперь ваза расплавилась, и София среди пепла не нашла даже серебряную окантовку от нее.

На обратном пути она вдруг услышала, как ее кто-то окликнул:

– Госпожа Буридан!

Она узнала их дворника, его куда-то вели двое немецких солдат.

– Госпожа Буридан, кто-то распустил слух, что я коммунист, скажите, пожалуйста, им, что это не так.

София стала объяснять солдатам, что случилось явное недоразумение, она знает этого человека, он не коммунист, однако на солдат ее слова не подействовали:

– Мы ничего не знаем, у нас приказ отвести его в комендатуру.

София спросила, может ли она пойти с ними, и ей любезно разрешили.

В комендатуре (она находилась в главном здании университета) София составила объяснительную записку, в которой написала, что дворник долгое время прилежно следил за чистотой и порядком в нескольких домах, и в их доме тоже, и что он никогда не был замешан в политике. Последнее не совсем соответствовало действительности, дворник при советской власти довольно усердно посещал митинги и демонстрации, но в Коммунистической партии действительно не состоял.

Через пару дней дворник пришел ее благодарить: только заступничество Софии спасло его от возможных репрессий. Однако когда пришли арестовать врача из их поликлиники, еврейку, София ничем не смогла ей помочь. Несчастная женщина то ли не успела, то ли не догадалась эвакуироваться, и теперь София убедилась, что все, что говорили об антисемитизме немцев – горькая правда.

Как это может быть, что кого-то арестовывают и, возможно, даже расстреляют только из-за национальности, ужасалась она. Да, советская власть тоже арестовывала и депортировала, в том числе Эрвина, и София даже не знала, увидит ли когда-нибудь брата, но все же та власть не преследовала эстонцев только за то, что они эстонцы.

Больше всего она страдала оттого, что не может ни с кем поделиться своими мыслями – родители, братья и сестры далеко, а с сотрудниками она соблюдала дистанцию, да и можно ли вообще им доверять? София уже успела убедиться, в какое опасное время она живет, ведь и дворника арестовали не случайно, наверняка на него донесли.

Однажды, когда утренний прием закончился и София собиралась идти обедать, кто-то постучал в кабинет; открыв дверь, она увидела Эдуарда, от которого с начала лета не было никаких известий – квартирант в июне уехал в командировку и пропал.

– Вы?! Где ж вы пропадали так долго? – обрадовалась София.

– Ох, не спрашивайте, по самой Голгофе прошелся.

София даже не стала задавать вопроса, голоден ли квартирант – голодным тот был всегда – а просто позвала с собой в столовую и поделилась своей порцией. Квартирант ел медленно, пребывая в задумчивости, в промежутках рассказывая о своих злоключениях.

– Когда началась война, я не знал, что мне делать, вернуться домой или остаться там…

– Где?

– На Чудском озере. Я же измерял там уровень воды. Никакого приказа не поступило, вот я и решил, что надо сначала завершить работу. Когда дни, отведенные на командировку, подошли к концу, решил отправиться в дорогу, но выяснилось, что в Тарту уже не попадешь, бои. Вернулся на озеро и стал ждать, чем это закончится. А тут пришел приказ: мужчины моего года мобилизуются и должны собраться у исполкома. Что поделаешь, пришлось идти. Сначала нас хотели переправить через озеро, но до того, как мы сели на корабль, немцы его разбомбили. Тогда всех загнали в вагон и отправили по железной дороге.

– Куда?

– Да в Россию же. Не успели мы отъехать, как в небе появился немецкий самолет и стал строчить по нам из пулемета. Машиниста убили, поезд остановился, и мы все разбежались по лесу. Пару дней я прятался в стоге сена, потом изголодался, пошел на ближайший хутор попросить хлеба и молока и узнал, что немцы уже в Тарту. Тогда я решил возвращаться, пошел через леса и болота, и вот я здесь. Удалось ли вам спасти из огня мое зимнее пальто?

Эдуард уже сходил на пожарище и волновался за свои вещи.

– Увы, не удалось.

– А каракулевый воротник, что я успел купить незадолго до того, как русские обесценили наши деньги?

– Он тоже сгорел. Все сгорело, у меня самой ничего не осталось.

– Тогда это одеяло, которое вы дали мне с собой в командировку, должно вам пригодиться.

София совсем забыла, что одолжила Эдуарду легкое шерстяное одеяло, и теперь, когда тот вытащил его из баула, ей стало стыдно – квартирант так бережно хранил ее имущество, а ей не удалось ничего спасти из его вещей.

– Где же вы теперь будете спать?

– Не знаю. Может, возьмете меня к себе, в поликлинику?

В поликлинику София взять Эдуарда не могла, но обещала поговорить с пациентами, вдруг кто-то сдаст ему комнату.

– Приходите вечером, после приема, тогда посмотрим.

Беда словно сблизила их, к тому же София чувствовала ответственность за квартиранта.

Таллин держался до конца августа. Виктория к этому времени изгрызла все ногти и даже едва не закурила – однажды, решив попробовать, она тайком залезла в портсигар отца, но табак оказался ужасно едким, прилип к губам и к языку и оставил горький привкус, так что она выкинула сигарету в крыжовник.

Хуже всего было то, что она сама толком не знала, чего хочет. Не оставалось никакой надежды, что немцев быстро прогонят, значит, выбирать приходилось только между двумя возможностями: или столицу возьмут молниеносно, за пару дней, максимум за неделю, как на этой войне случилось уже с десятками городов, или наступление остановят именно здесь. Последний вариант сразу заставил вспомнить о троянской войне, и Виктория с ужасом подумала, что если Таллин будут осаждать так же долго, то к концу сражения ей перевалит за сорок. Перед глазами предстала картина, как они с Арнольдом встретятся на руинах своего дома (как в Тарту встретились папа и София), оба седые и беззубые, Арнольд без одного глаза, а она, по семейной традиции, почти глухая; какой-нибудь романист мог бы описать это в душераздирающих сценах, но Виктория предпочитала скорую развязку.

Да и встретятся ли они вообще? Греки, взяв Трою, с побежденным противником отнюдь не церемонились, кого сразу не прикончили, тот попал в рабство, не избежали этого даже члены королевской семьи, одному Энею удалось удрать. Надеяться, что времена не те и существуют международные конвенции, которые защищают гражданское население? Возможно, будь Арнольд слесарем или таксистом, но он служил завотделом в наркомате финансов.

Последнее письмо от мужа она получила в самом начале войны, тогда Арнольд еще был полон оптимизма: офицер, которого незадолго до войны поселили в их квартире, уверял, что немцев разобьют быстро. Но, добавил офицер, Таллин все-таки портовый город, так что не исключено, что его будут бомбить, поэтому, по его мнению – так считал и Арнольд – Виктории с детьми спокойнее оставаться в деревне.

Потом связь прервалась, Виктория ждала, ждала, чтобы муж приехал за ней и отвез домой, пусть там и опаснее, но так и не дождалась, зато в один далеко не прекрасный день в Лейбаку вошли немцы; о том, что этому сопутствовало, она старалась думать как можно меньше.

В итоге все закончилось тем, чем и должно было закончиться: советские войска оставили Таллин, сбежали по морю в Ленинград, и немцы заняли город. Теперь вся материковая часть Эстонии находилась в их руках, стали ходить поезда, и Виктория начала упрашивать отца, чтобы он раздобыл ей пропуск для передвижения, ей не терпелось найти мужа и узнать, что с братьями и сестрой. Честно говоря, она даже не верила, что отец позволит поехать, до сих пор решение всех вопросов он брал на себя, но на этот раз неожиданно согласился, из чего Виктория заключила, что папа постарел. Впервые это чувство у нее возникло, когда отец вернулся из Тарту с новостью, что их дом сгорел, таким он казался подавленным. Конечно, отца можно понять: один дом, в Москве, он уже потерял, а теперь и второй, но он же не одинокий холостяк, которому неоткуда ждать помощи, у него пятеро детей, и, пока хоть один из нас жив, подумала Виктория, родители без крыши над головой не останутся.

Получить разрешение было непросто, но, в конце концов, отец с этим справился и сам решил отвезти Викторию на лошади к вокзалу. Дети остались с мамой, Виктория немного волновалась за Пээтера, которого еще кормила грудью, но мать ее успокоила, что за эти несколько дней ничего не случится, мальчик не такой маленький, его уже стали приучать к коровьему молоку.

По дороге к поезду Виктория старалась болтать как можно больше, чтобы поднять настроение отца, помимо прочего, она делилась своими таллинскими планами: как она сначала, конечно, пойдет домой посмотреть, что с Арнольдом, потом попытается найти Эрвина, а если ни того, ни другого не найдет, поедет к Герману.

– Лидии, надеюсь, удалось эвакуироваться.

За Лидию родители очень боялись, потому что немецкий генерал, который у них некоторое время квартировал, сказал, что с коммунистами Гитлер приказал расправляться беспощадно. Вот и сейчас она видела, что на плечи отца словно навалился тяжелый груз. Папа, не волнуйся, хотела успокоить его Виктория, вот увидишь, все наладится, но отец ее опередил:

– К Эрвину идти нет смысла. Я не хотел тебе говорить, ты и так переживаешь из-за мужа, но София мне сказала, что Эрвина депортировали, – глухим голосом произнес отец.

И тут Виктории все стало ясно. Читая письмо Арнольда, она удивлялась, почему муж ни слова не пишет о братьях, и только сейчас поняла, что он не хотел пугать ее и родителей.

– Только маме не говори ничего, когда вернешься, придумай что-нибудь, например, что Эрвин эвакуировался, – попросил отец, и, услышав его грустный голос, Виктория подумала, как была к нему несправедлива, подозревая, что причиной подавленности отца стала потеря дома.

Автобусы не ходили, с большим трудом она нашла таксиста, который согласился отвезти ее на окраину. Рубли в качестве платы уже не годились, но, к счастью, предусмотрительный отец сунул ей в сумку пару плиток французского шоколада, который в большом количестве он выменял у немецких солдат на молоко и яйца. Виктория сперва сопротивлялась, она и видеть не могла этот, так именуемый «трофейный», то есть, награбленный из ее любимой Франции, шоколад, но отец не уступил, и оказался прав – таксист сунул плитки в карман и включил мотор.

Дверь открыла Надежда, с заплаканными глазами.

– Герман в тюрьме! Вчера утром за ним пришли, один немец, а двое других – натуральные эстонцы. Негодяи, даже кофе допить не дали!

Они прошли в комнату, где Надежда продолжила свой монолог.

– Я сегодня ходила в Батарею[4], подумала, вдруг он там, так оно и оказалось. Повидаться, конечно, не дали, но записку я написала и ответа дождалась. Герман попросил принести постельное белье, там его не дают, каждый спит на своем, а кто издалека, тот совсем без простыней, словно животные. Сегодня я уже не успела, но завтра поеду снова, соберу большой пакет.

Надежда поинтересовалась, не голодна ли Виктория, та ответила, что нет, однако невестка все равно стала хлопотать, отправила дочерей на кухню подогреть суп и нарезать хлеб, нашла в комоде скатерть, накрыла ею стол и поставила початый графин.

– Выпьем по рюмашке, нервы совсем расшатались.

Виктория чувствовала то же самое, но пить не стала, только пригубила – напиток был крепкий и сладкий, видимо, какая-то домашняя наливка.

Она спросила, не знает ли Надя, что стало с Лидией.

– Лидию Густав в начале войны, когда поезда еще ходили, отправил в Россию. Про Эрвина ты, конечно, знаешь. Ну, сволочи! Герман пришел в бешенство, сказал, мать права, что ненавидела большевиков. А через несколько дней началась война. Германа как архитектора отправили на окраину города, строить защитные сооружения. Как-то он пришел вечером и рассказал, что встретил твоего мужа, тот говорил, немцы близко, осталась последняя возможность эвакуироваться. Они с Густавом собрались уехать вместе, на одном корабле, Арнольд предложил нам присоединиться. Он очень переживал, что ты осталась в деревне, сообщение внезапно прервалось, и он не смог вас оттуда забрать. Герман спрашивал меня, что делать. Я поговорила с дочерьми, две старшие были категорически против, сказали, им вполне достаточно той России, которую они видели тут весь прошедший год, младшую я, может, смогла бы заставить поехать со мной, но тех никак, над ними у меня уже власти нет. Вот я и сказала Герману, поезжай ты, я не могу, но он только понизил голос и объявил, что без нас никуда не поедет.

Надежда налила себе еще рюмочку.

– Настаивать я не стала, я же на самом деле не хотела, чтобы он уехал, тогда нашему браку точно пришел бы конец, в России полно баб, каждого мужика, кто не совсем спился, берут в оборот. И когда стали приходить известия, что множество кораблей с эвакуированными потопили самолеты или они попали на мины, я еще подумала, вот повезло, Герман со своей больной ногой из холодной воды не выплыл бы. А теперь опять жалею, что не настояла.

Надежда продолжала говорить, но Виктория ее уже не слушала. Снова, как на хуторе, когда над головой свистели пули, она подумала, что у нее о войне очень неправильное представление. По ее мнению, все должно происходить так, чтобы две армии встретились где-то в чистом поле, у Аустерлица, Бородино или под Седаном, и выясняли, кто сильнее. Или, иными словами, война – это дело мужчин или даже только военных. Сложилось такое представление, конечно, под влиянием романов, и Виктория спросила себя, неужели писатели до такой степени наивны, или война настолько изменилась? Она стала мысленно сравнивать подобного рода произведения, от «Иудейской войны» Фейхтвангера до «На западном фронте» Ремарка, и пришла к выводу, что, наверное, когда-то давно войны были весьма дикими, потом немного «цивилизовались», а сейчас опять идет деградация. Означало ли это, что и человечество стало вырождаться? Неужели государственные мужья и генералы не понимают, что современное оружие намного страшнее, чем сто лет назад, и сейчас нельзя палить, куда попало, потому что страдает мирное население?

Как не понимают – понимают, тотчас ответила она себе, и если дают такие приказы, то намеренно, для устрашения врага. Государственные мужья в своих бункерах не боятся за жизнь, вот им и безразлично, что будет с народом, тем более с чужим народом.

В любом случае, если тот корабль, на котором эвакуировались Густав и Арнольд, тоже нарвался на мину или был потоплен каким-нибудь славным немецким летчиком, хотя бы ее новым квартирантом, смазливым Беккером, то шансов выплыть у Арнольда было не больше, чем у Германа, потому что Арнольд, как Виктория прекрасно знала, плавал только «по-собачьи» и еле держался на воде. Что поделаешь, не всем доводилось отдыхать в Крыму. На пляже Вызу, как рассказывала Лидия, другие смотрели на нее как на диковину, когда она проплыла туда из Кясму, кролем, несколько километров.

Виктории стало страшно, и не только ей, Надя, вернувшись в своем рассказе к утреннему аресту, снова заплакала и схватила Викторию за руку.

– Если бы я сильнее надавила, возможно, Герман все-таки уехал бы, но кто ж знал? Грехов на душе у него нет, в партию не вступал, работал при новой власти в строительном управлении, разве это вина? Неужто они его из-за Густава и Лидии…

Виктория не знала, что ответить, она уже поняла, что в этом новом мире, куда она попала, в мире коммунистов и нацистов, логика или отсутствует, или трудна для понимания, и требуется время, пока она войдет в твою кровь и плоть.

Дочери принесли на стол супницу и удалились в свою комнату, горе мамы их трогало мало, Герман не был их родным отцом и, кто знает, может, они в глубине души даже надеялись, что если он не вернется, то папа и мама воссоединятся. Маленькая Анна тоже побежала за старшими, и Виктория с Надеждой остались вдвоем, с дымящимися тарелками. Есть не хотелось, она с трудом проглотила свою порцию, а когда Надежда пошла на кухню, чтобы сварить ей кофе и сделать себе чай, Виктория села за рояль и взяла несколько аккордов. Она играла не так хорошо, как Герман или София, музыка оказывала на нее скорее терапевтическое воздействие, помогала забыть неприятности, но сегодня звук фортепиано раздражал, и она быстро закрыла крышку.

Как могла она винить Арнольда, что он эвакуировался? Если корабль благополучно добрался до Ленинграда, муж вне опасности, а тут бы его наверняка настигла судьба Германа, Арнольд ведь намного больше сотрудничал с прежней властью.

Пришла Надежда с чашками, и они снова сели за стол. Невестка выплакалась и теперь весьма здраво рассуждала, что отнести Герману в тюрьму.

– Постараюсь попасть к какому-нибудь начальнику, может, мне скажут, в чем его обвиняют, тогда буду думать, что предпринять. Жаль, что Гофман уехал, его помощь пришлась бы кстати. Ты не знаешь среди коллег Эрвина хорошего адвоката?

Виктория знала только Шапиро и Сообика, но обращаться к Шапиро смысла не имело, если он случайно остался в Таллине, то сам в опасности, да и Сообик что мог сделать в такой ситуации? Законы войны совсем другие, чем в мирное время, еще непонятно, позволят ли Герману вообще пользоваться услугами адвоката.

Надежда постелила Виктории в кабинете Германа, на кожаном диване. Она попыталась читать при свете керосиновой лампы, но не получалось, такое ее охватило беспокойство – за Арнольда, за Эрвина, за Германа, за всех. Увидят ли они еще друг друга? Война столь непредсказуема, их ожидало все что угодно. Если немцы захватят Россию, вдруг они освободят Эрвина – но тогда опасности ареста подвергнутся Лидия и Арнольд. Не говоря о том, что любой из них, и Виктория в том числе, могли погибнуть от пули или осколка снаряда. Никто не защищен, каждому в любой момент угрожала смерть.

Вдруг она вспомнила, как Эрвин в детстве ошеломил маму на вокзале в Тарту вопросом, почему в «Юлии Цезаре» Ахилл убивает Гектора не в честном сражении, а подло, воспользовавшись тем, что у того нет в руке меча, и подумала, что трактовка Шекспира подходит для современной войны больше, чем толкование Гомера.

Лампа стала действовать на нервы, дымила, и ее мутный колеблющийся свет падал на необычный, изготовленный по спецзаказу, с наклоном, письменный стол Германа, где оставался его незаконченный чертеж. Виктория потушила лампу, но еще долго не спала, смотрела в окно на чернеющее небо, где мало-помалу, по мере того как ее глаза привыкали к мраку, загорались звезды, и подумала, как хорошо верующим, которые могут молиться своему богу, чтобы тот пощадил их близких – ей утешиться было нечем…

Была ночь, они скучившись сидели на полу; нары были заняты, оттуда доносился сладкий храп. В этой камере Эрвин провел две недели, итого, вместе с пребыванием в предыдущих трех тюрьмах, получалось почти три месяца. Он чувствовал, что изнурен: кормили плохо, выспаться не удавалось. Сильнее всего мучила невозможность двигаться, камеры настолько забивали людьми, что не удавалось даже походить туда и обратно, а гулять выводили редко. Бывалые арестанты говорили, что в лагере в некотором смысле легче, правда, надо работать, но зато можно дышать свежим воздухом и смотреть на небо, если, например, попадешь на лесозаготовку. Эрвин об этом даже мечтать не смел – как отправить в лагерь без приговора, а его до сих пор еще не судили. Можно, конечно, потребовать, чтобы его освободили, он ведь не «арестован», а только «выслан», как-то раз он даже попытался заговорить на эту тему с одним охранником, но тот посоветовал выкинуть такие мысли из головы.

– Не забудь, идет война. Сиди тихо и никому не говори, что у тебя нет приговора. На свободу тут только одна дорога… – и вертухай, прицелившись в него указательным пальцем, громко произнес: – Пух!

Эрвин внял совету, он начинал догадываться, что у войны свои законы. Не имело смысла говорить о статьях и кодексах, когда вся страна охвачена паникой. Еще хорошо, что их на месте не расстреляли. Значит, надо ждать, когда кто-то решит, что с ним делать. Дилемма, наверное, была сложная, иначе зачем его через каждые две-три недели переводили в другой город, в другую тюрьму.

Он постарался устроить свою жизнь в заключении так, чтобы на его скромную персону обращали как можно меньше внимания, но это получалось плохо, потому что, как вскоре стало понятно, он слишком выделялся. Причина состояла даже не в одежде или очень легком, почти незаметном акценте, его отличало что-то большее, как если бы он явился из другого мира, или, точнее, из другого времени. Время вообще странная вещь; впервые Эрвин почувствовал это еще мальчиком, когда они из Москвы приехали в Тарту, ныне такое ощущение посещало вновь и вновь. Каждый народ живет в своем историческом времени, подумал он, и нельзя нарушить его ход – можно, правда, остановить, поработив этот народ, подчинив иным законам, нравам, обычаям, но, когда он вновь обретает свободу, все возвращается на круги своя.

Других высланных он потерял из виду довольно быстро; трудно сказать, то ли их нарочно отделили друг от друга, то ли это произошло случайно, но теперь его окружали только чужие.

В первой тюрьме он чуть не лишился всех своих вещей. Войдя с другими арестованными во двор и ожидая, пока откроют дверь и их впустят, Эрвин в какой-то момент обнаружил, что его чемодан пропал. Он не понял, как это случилось, но когда обернулся, то увидел, что гуляющие невдалеке заключенные собрались в кучу и рассматривают его галстуки. Он возмутился.

– Господа, пожалуйста, немедленно верните мой чемодан! – сказал он настойчиво.

В ответ послышался смех.

Эрвин не знал, что делать, его спутники молчали, никто ему на помощь не спешил. Пожаловаться охраннику? Это решение ему не нравилось, он презирал доносчиков, да и вряд ли от этого был бы толк, ведь недалеко стояли дежурные и равнодушно наблюдали за происходящим.

И вдруг случилось неожиданное; он не сделал ничего, даже не пытался что-либо предпринять, но его вещи оказались собраны, засунуты в чемодан, и один из заключенных, самый молодой, принес и положил его в метре от него.

– Благодарю вас, – сказал Эрвин растроганно.

Значит, есть еще честность и здесь, среди преступников.

Насколько он все еще наивен, Эрвин осознал немного спустя, когда формальности остались позади и охранник втолкнул его в камеру. Поприветствовав всех, он огляделся в надежде найти место, где устроиться, и тут услышал голос:

– Адвокат!

В углу камеры, на единственной табуретке, сидел пожилой человек и насмешливо его рассматривал.

– Да-да, ты! А ну-ка подойди!

Эрвин приблизился и остановился перед человеком.

– Ну что, все на месте? Ничего не пропало?

Поняв, что именно этот, наверное весьма влиятельный, человек помог ему вернуть чемодан, Эрвин поблагодарил, но в ответ услышал только:

– Не за что, долг платежом красен. Не узнаешь?

Присмотревшись, Эрвин вспомнил: это был его первый подзащитный, которого много лет назад в Таллине, благодаря своей настойчивости и красноречию, он вытащил на свободу.

– Молодец, хорошо выступил тогда. Если бы не ты, до сих пор торчал бы в Батарее.

– А что, тут лучше?

Человек усмехнулся:

– Тут не знаю, но в России точно лучше. Просторнее. А там дышать нечем… Ребята, подвиньтесь, адвокату сесть негде!

И действительно, теснившиеся на полу люди молча освободили для Эрвина немного пространства.

Вечером, когда опустили нары, он снова услышал знакомый голос:

– Адвокат! Иди сюда!

Он встал и подошел к койке, на которой теперь устроился его бывший подзащитный.

– Лезь сюда, к нам! Парень уступит тебе место.

Парень, почти мальчик, тот самый, кто вернул Эрвину чемодан (а возможно, и стащил его), услужливо спрыгнул с нар.

Это был самый трудный момент.

– Спасибо, нет, – сказал Эрвин после некоторого колебания, и, чтобы не показаться невежливым, добавил: – Наверху слишком жарко.

Он уже понял, что камера делится на два мира, один составляли уголовники, другой – такие как он. Власть здесь принадлежала бандитам, им доставались лучшие порции обеда, они по ночам спали на нарах, «политическим» же приходилось довольствоваться жидкой баландой и дремать сидя на полу – чтобы лечь, не хватало квадратных метров.

Его место было внизу.

Лидия привыкла к одиночеству, и когда, наконец, приехал Густав, она поймала себя на мысли, что уже не все время думала о нем. Вместе с Густавом прибыл и Арнольд, свояки эвакуировались из Таллина сначала по морю в Ленинград, оттуда их на самолете доставили в Москву. Морской путь, рассказал Арнольд, проходил в постоянном страхе; выйдя из таллинского залива, караван попал на минные заграждения, несколько судов взорвались, матросы без конца кричали: «Мина в правом параване, мина в левом параване!» На одном корабле в трюме детонировала взрывчатка, и он исчез за пару минут, как будто никогда его и не было.

В полночь они, наконец, вошли в безопасные воды, но тут командир каравана неожиданно дал приказ остановиться, и, когда они на следующий день продолжили путь, в небе появились немецкие самолеты. Только немецкие – ни одного советского истребителя никто за это время не видел.

– Они спокойно летали и сбрасывали бомбы. Мы с Густавом находились на военном корабле, он с трудом, но смог защититься пушечным огнем, а обыкновенные суда, на которых из Таллина вывозили солдат, почти все пошли на дно. Кто мог, прыгал за борт. В итоге воде погибли тысячи людей, они все кричали, и это было страшно – море словно стонало.

Спасением утопающих почти не занимались, потому что командир каравана считал, что важнее довести военные корабли в сохранности в Кронштадт.

В Ленинграде положение оказалось тоже очень тяжелым, город попал в окружение, и они с трудом выбрались, помогло то, что Густав со времен июньской революции знал Жданова. С падением Таллина вся Эстония оказалась в руках врага, и Арнольд очень боялся за Викторию и детей, которые остались на оккупированной территории.

Густав, как всегда немногословный, не хотел говорить об эвакуации и сразу стал задавать вопросы: как Лидия добралась до Москвы и хорошо ли она здесь устроилась. Создалось впечатление, что муж немало волновался за нее, раньше это Лидию обрадовало бы, потому что она часто сомневалась, так ли Густав ее любит, и искала доказательств искренности его чувств, но сейчас больше была занята мыслями о том, что будет, если муж узнает о ее тайной жизни.

Каждый день в одно и то же время Лидия одевалась и ехала на конспиративную квартиру, которая находилась в двух остановках на метро от представительства. Подойдя к одному ничем не примечательному дому, она поднималась на третий этаж и звонила в квартиру номер 111. Никто никогда ей не открывал, и после обязательного пятнадцатисекундного ожидания Лидия спускалась вниз, во двор, шла в соседний подъезд, поднималась на лифте на четвертый этаж, открывала собственным ключом дверь в квартиру номер 77 и уже с порога громко звала:

– Дядя Саша, это я, Изольда!

В этой квартире она проводила следующие час-полтора, в течение которых ее готовили к будущему заданию.

Лидия пыталась понять, для чего нужны эти «заячьи следы» и что случится, если она сразу пойдет в квартиру номер 77, она даже хотела попробовать, но не посмела. Однажды, однако, она опоздала, потому что перепечатывала срочный документ и, спеша, просто забыла зайти в первый подъезд и вспомнила об этом только, когда уже поднялась на лифте; вспомнила, но возвращаться не стала. Что они могут мне сделать, подумала она беспечно, сунула ключ в замочную скважину, повернула – но дверь не открылась. Удивившись, она пробовала еще и еще, чуть не сломала ключ и, наконец, позвонила – в ответ тишина. Немного постояла, прислушиваясь, действительно ли из квартиры не доносится ни единого звука, осторожно спустилась вниз, прошла во двор, проделала весь полагающийся путь – и после этого замок словно сам собой починился, да и дядя Саша, как всегда, оказался дома и даже ни слова не сказал о блужданиях Лидии – и Лидия тоже сделала вид, что ничего не случилось, только извинилась за опоздание.

«Дядя Саша» был пожилым мужчиной с редкими седыми волосами, на его правой руке отсутствовали три пальца; Лидии он напоминал выкорчеванный пень с кривыми корнями. Полностью его звали Александр Петрович, но Лидия полагала, что это не соответствует истине и его зовут как угодно, Михаил Матвеевич, Константин Григорьевич или хоть Тимофей Никанорыч, но только не «Александр» и не «Петрович». То же самое с квартирой: хотя дядя Саша и пытался делать вид, что тут живет, Лидия быстро поняла, что это не так; более того, вероятно, у квартиры вообще нет хозяина: комната, в которой они обычно сидели, была обставлена казенно, тут отсутствовали все те безделушки, которые превращают квартиру в дом – вазы, скатерти, бронзовые или фарфоровые фигурки, даже фотографии в рамках. На кухню ее, правда, не пускали, чай «дядя Саша» заваривал сам, но в ванной, кроме куска мыла, не имелось ничего, даже лезвия, а на гвозде висело грязное полотенце, которое никогда не меняли.

А главное, что Лидия, много раз бывая в квартире, волей-неволей заметила – зеркала тоже не было.

В подготовке ничего сложного не оказалось, Лидии не пришлось учиться стрелять из револьвера или изготавливать бомбу, в основном она повторяла пароли и «легенду», которую они придумали вместе. Вот эта часть инструктажа представляла интерес, потому что, по утверждению дяди Саши, «легенда» тем лучше, чем правдивее. Он сперва велел Лидии рассказать ее биографию, а потом ввел в нее только одно, зато важное изменение: согласно легенде, родители Лидии не оптировались, а остались в Москве, отец принял предложение Цицина и поступил на работу в Семенной фонд, правда, не директором, а ведущим специалистом, мать как была, так и осталась домашней хозяйкой, дети же пошли учиться именно тем профессиям, что и в Эстонии.

– Дальше придумайте сами.

– Герман мог поступить на работу в проектный институт и участвовать в архитектурном конкурсе Дворца Советов, – предложила Лидия, и «дядя Саша» это одобрил. – София закончила медицинский институт и ее направили в Среднюю Азию бороться с туберкулезом, Эрвин стал адвокатом, Виктория учительницей, а я… – Она немного подумала. – Я сперва ходила в художественную школу, а потом почувствовала, что художник из меня не получится, таланта маловато, и поступила в университет марксизма-ленинизма. Там я познакомилась с одним преподавателем, бывшим профессиональным революционером, вышла замуж и вступила в партию.

Дядя Саша все одобрил, кроме упоминания о партии, это могло оказаться опасным.

Затем спросил, что же случилось дальше, но тут фантазия Лидии иссякла.

– А дальше случилось вот что, – дядя Саша стал медленно рассказывать, одновременно массируя культи пальцев. – Однажды ночью в квартиру, где вы с мужем жили, пришли люди в форме. Они провели обыск и увезли вашего мужа. Через некоторое время арестовали вашего отца, потом мать. В их квартире поселили несколько чужих семей. Дети разъехались: Герман в Сибирь, на новостройку, Эрвин и Виктория в город вашего детства, Ростов. Вы остались совершенно одна. Из университета марксизма-ленинизма вас исключили, вам с трудом удалось найти работу в театре, художником декораций. Вы почувствовали, что жизнь разбита, и стали всей душой ненавидеть советскую власть вообще и товарища Сталина в особенности.

«Дядя Саша» все это говорил так спокойно и убедительно, что Лидии показалось, он рассказывает о своей жизни, описывает свои переживания.

Легенда произвела на Лидию огромное впечатление, она стала верить, что, останься они в России, именно так все и произошло бы, и ее ненависть к Сталину возросла еще больше.

Почти каждый день лили дожди, и Лидия приходила на конспиративную квартиру промокшая. Когда «дядя Саша» спросил, почему она не берет зонтик, Лидия объяснила – все осталось в Таллине. На следующий день дядя Саша принес большой мужской зонт и велел обращаться с ним очень внимательно и ни в коем случае не потерять.

– Представьте, что это зонт отца, ваша единственная память о нем.

Когда Лидия уходила из дома или возвращалась, Густав даже не замечал этого, он был чрезвычайно занят делами, но как-то вечером сказал, что Лидии надо упаковывать вещи, потому что немецкие войска приближаются и правительство Эстонской ССР переводят или на Волгу, или даже на Урал, точно еще не известно.

– Я не могу ехать, – возразила Лидия.

– Почему?

– Не могу, и все!

«Дядя Саша» велел Лидии запомнить один телефонный номер, по которому может позвонить ее муж, если возникнет необходимость, и теперь этот момент настал. Сперва Густав ничего не понял, потом в его глазах промелькнула догадка, и он смолк. Сразу звонить не стал, было уже поздно, но когда на следующий день вернулся после деловых встреч, то посмотрел на Лидию и сказал только одно слово:

– Безумная!

Лидия покраснела от гордости и хотела объяснить, почему она согласилась на такое задание, но Густав, прервав ее, строго предупредил:

– Обещала, что никому не расскажешь, так и не говори.

Больше они к этой теме не возвращались, но, когда пришел день отъезда, муж обнял ее на прощание столь нежно, как не делал это со дня начала войны.

С вокзала Лидия в представительство уже не вернулась, с небольшим чемоданчиком она отправилась на новое место жительства – в ту самую квартиру номер 111, в дверь которой она постоянно безрезультатно звонила.

В тот же день в Москве выпал снег.

В Берлине шел дождь, здесь же сияло солнце, обдавая ярким светом проносившийся под крылом самолета осенний лес. Вид казался знакомым, примерно такой же Розенберг часто видел природу в юности, к примеру, когда ехал на поезде из Ревеля в Ригу или из Риги в Москву. До тех мест отсюда, из Восточной Пруссии, совсем не близко, но единообразие ландшафта впечатляло, поистине никаких границ тут быть не должно – и не было. «В багрец и золото одетые леса», – пришли неожиданно в голову стихи, которые он зубрил в школе. Кто автор-то, Пушкин? Он вспомнил, как в Ревеле, на улице Вана-Пости, лежал на диване, задрав на его спинку длинные ноги, и читал «Евгения Онегина». Тогда эта вещь ему нравилась, поскольку отличалась от обычного нытья, присущего русской литературе, – жизнерадостная, остроумная, талантливая, вот только происхождение автора оставляло желать лучшего… Возможно, потому большевики и превратили Пушкина в икону, подумал он, евреев, наверное, умиляли его темные курчавые волосы и смуглая кожа. Но лучше всего свой народ знал, конечно, Достоевский, только он понимал, что русский человек не может жить без страданий, что это для него в буквальном смысле потребность. И всеобщая любовь к людям для этой нации не какой-то безжизненный библейский постулат, а универсальная модель мира: – любить всех, богатых и бедных, трудяг и преступников, добропорядочных матрон и проституток, более пылко, конечно, преступников и проституток, поскольку они несчастнее. Насколько это отличалось от европейской культуры! Европа держалась ценностей рыцарских времен, в России же рыцарства никогда не было. Что общего могли иметь, к примеру, Дмитрий Карамазов и Эрнани? Два разных, никогда не встречавшихся мира. Что сделал бы Карамазов, окажись он в положении Эрнани[6] (Розенберг на днях сходил в оперу)? Наверно, просто кокнул бы старого Да Сильву –, что с того, что он обещал покончить с собой при первом требовании старика, Карамазов счел бы это уловкой, которая необходима для того, чтобы перетянуть Сильву на свою сторону в борьбе с королем, будущим императором; а вот Эрнани взял и действительно вонзил в себя кинжал, и в какую минуту!? В наисладчайшую, между венчанием и брачной ночью. Позже Дмитрий, разумеется, стал бы каяться, удалился в монастырь, молился и ел траву, не мылся и не причесывался – и именно в таком виде в него, скорее всего, влюбилась бы некая графиня, кинулась к его грязным ногам, целовала бы их и просила разрешения вымыть. Они отправились бы вместе на каторгу, как Раскольников и Мармеладова, по дороге деревенские бабы жалели бы их, кормили-поили, – а вот жандармам, которые, выполняя служебный долг, конвоировали убийц, доставались бы одни плевки…

Такая вот страна, такие люди. Теперь с ними шла война.

Самолет потихоньку стал снижаться, и Розенберг ухватился покрепче за подлокотники, ближе к земле трясло довольно сильно.

На Растенбургском аэродроме его встретил нервный начальник отдела общей политики Бройтигам, наиважнейший соратник Розенберга в том большом сражении, которое он вел, так сказать, за душу Гитлера, – ибо людей, жаждущих эту душу завоевать, хватало, и каждый имел свои интересы и цели.

– Как у фюрера настроение?

– Словно у Наполеона после Аустерлица. Киевский котел ликвидирован, пленных столько, что невозможно сосчитать, Манштейн перешел Перекоп, от этой новости голос фюрера аж задрожал, вы же знаете его странности, он полагает, что Крым важнее Ленинграда, из-за румынской нефти. Ну и, для полноты его счастья, Гудериан вчера начал наступление на Москву. План тот же, что и прежде, обойти танками основные силы русских и окружить их. Только у Лееба некоторые затруднения, говорит, Пулковкие высоты хорошо укреплены, никак не может взять.

Розенберг слушал с интересом, в военной тактике он был дилетантом, но Россию знал хорошо, каждое место, которое Бройтигам упоминал, вызывало ассоциации.

– Известно ли, кто еще примет участие в сегодняшнем совещании? Геринг?

– Геринг вылетел утром инспектировать армию.

Это была хорошая новость, в прошлый раз именно Геринг сорвал планы Розенберга, добившись того, что рейхскомиссаром Украины назначили брутального Коха.

– Протокол будет вести Борман?

– Точно еще неизвестно, возможно, Ламмерс.

И это годилось, Бормана, никчемного пустышку, который стал играть незаслуженно большую роль при Гитлере, Розенберг не выносил, и Борман, естественно, отвечал ему тем же, в ход совещания он, скорее всего, не посмел бы вмешаться, но для того, чтобы повлиять на решения фюрера, он имел свои рычаги. А вот Ламмерс был безопасной канцелярской крысой, человеком точным и корректным, как все подобные крысы, к тому же совершенно лишенным собственной точки зрения.

В машине они о делах не говорили, шофер по совместительству подрабатывал понятно где, не то чтобы Розенберг боялся Гиммлера, но чего ради выдавать бесплатную информацию?

Минут через десять на горизонте появились построенные в сосновом бору бараки, немного подальше – бункеры. Северный, как Розенберг помнил с предыдущей поездки, принадлежал Гитлеру. Тут он, вождь великого народа, работал и спал, как какой-нибудь лесоруб. Тягой к сибаритству фюрер, правда, никогда не отличался, это не Геринг, который ел и пил за десятерых и с удовольствием утащил бы в свой Каринхалле все шедевры Ренессанса, но ныне Гитлер вроде решил полностью предаться самоистязанию: раз мои солдаты борются с трудностями военного похода в такую дикую страну, как Россия, то и я могу кормить комаров в Мазурских болотах. Или это было просто возвращением к modus vivendi его молодости? Гитлеру до сих пор нравилось рассказывать об окопной жизни времен Первой мировой, может, это и не поза, и он действительно скучал по котелковому братству?

В дверях бункера Розенбергу пришлось довольно долго ждать, один за другим оттуда вышла целая армия генералов во главе с Кейтелом и Йодлем, наверно, только что закончилось оперативное совещание. Они все отдавали ему, рейхсляйтеру, честь – пришлось отвечать, так что к концу рука изрядно устала. Видел бы это самодовольный офицер, который в феврале восемнадцатого в Ревеле отказался принять его в немецкую армию, ибо он, Альфред Розенберг, видите ли, подданный оккупированной России! Это была одна из их с фюрером точек соприкосновения, тут они понимали друг друга полностью, Гитлеру, будучи австрийским подданным, пришлось пережить подобные унижения.

В конце концов, путь открыт, Розенберг вошел и сразу оказался лицом к лицу с цербером местного значения Борманом. Ох, благие времена, когда эту роль исполнял лиричный Гесс, поклонник оккультизма и мистицизма. В глазах Гесса, кроме нирваны, иногда отражалась и самая настоящая боль за мироздание, а за бульдожьим взглядом Бормана читалась только плохо скрываемая ненависть.

– Фюрер занят! – прорычал Борман, но едва его пасть захлопнулась, как дверь отворилась, и из нее торжественно, словно сквозь триумфальную арку, вышел хилый двойник Юлия Цезаря с аккуратно причесанными усиками и вдохновенной улыбкой на губах.

– Мой милый Розенберг! Добро пожаловать в Волчье Логово!

Волка Гитлер напоминал меньше всего, скорее он смахивал на козла, но место это и впрямь было логовом, это верно, иными словами, убежищем, в которое человек прячется от неприятной действительности; ибо верить, что жители Берлина приветствуют восточную кампанию, мог только душевнобольной.

Сегодня Розенберг обнаружил на лице Гитлера выражение, которого никогда не ожидал увидеть – философскую отрешенность. До сих пор ему казалось, что о существовании рефлексии Гитлер не имеет понятия, теперь обнаружилось, что даже люди власть предержащие могут иногда блуждать в высших сферах.

Фюрер долго и сердечно жал руку Розенберга – «жал» было, конечно, сильно сказано, скорее слегка сдавливал обеими своими слабыми руками.

– Как ваше здоровье, милый Розенберг? Нога все еще болит?

Розенберг смутился.

– Благодарю за участие, мой фюрер, стало немного лучше. Мне очень жаль, что из-за меня сорвалось путешествие в Ревель…

Гитлер хотел посетить в начале месяца только что освобожденную Эстландию и звал Розенберга с собой, ничего плохого он наверняка в виду не имел, с его стороны, это был всего лишь дружеский жест, но Розенберг знал, что, если он нанесет визит в свой родной город, пусть и вместе с фюрером, возродится старая клевета о его неарийском происхождении, и поскольку периостит, как всегда при наступлении осени, дал о себе знать, он сослался на него, дабы объяснить, почему вынужден отказаться от столь заманчивой поездки.

– Отнюдь не из-за вас, милый Розенберг, – прервал Гитлер его извинения. – Во всем виноват этот инвалид Хорти, которому врачи запретили подниматься в воздух, не мог же я бросить адмирала, поэтому пришлось довольствоваться путешествием в Мекленбург на поезде. – И, как с ним часто бывало, продолжил без перехода: – Разве не комично, что Венгрией правит морской офицер?

– А разве сама Венгрия не комичное явление? – улыбнулся Розенберг.

Гитлер оживился.

– Вы правы, Розенберг, то, что случилось в восемнадцатом году, не должно повториться, это была крупнейшая геополитическая катастрофа века. С народами нельзя обращаться, как с тканью для платья – отрежем немного отсюда и немного оттуда, а потом сошьем. Швы будут видны – и кровавые швы. Немецкий народ еще никогда так не унижали, как в Версале, даже римляне относились к нам с большим уважением, хоть в те времена мы действительно отставали от них в развитии. Наполеон только эпизод, но на сей раз нас хотели поработить навеки. Однако это у них не получилось, мы разорвали цепи, и будущее, что бы ни думали наши враги, принадлежит нам.

Розенберг посчитал, что самое время брать быка за рога.

– Именно о будущем я и хотел с вами поговорить, – сказал он, но вмешался Борман.

– Мой фюрер, два часа.

– И что из того? – спросил Гитлер капризно.

– Вам пора обедать.

Гитлер театрально вздохнул.

– Меня совершенно измучили режимом, – обратился он к Розенбергу. – Хотел бы я видеть, что бы они делали, если бы им пришлось сидеть в окопе и отражать танковый удар русских? Тоже потребовали бы в два часа супу и жаркого? Возможно, и салфетку?

– А что, русские бросают на нас танки? – поинтересовался Розенберг озабоченно. – Я так понял, что они отступают.

– Да, отступают. Но иногда отвечают ударом на удар. Что поделаешь, Розенберг, такова война.

Гитлер вздохнул еще раз.

– Пообедаем вместе, наверняка вы голодны после перелета.

Сопротивляться Розенберг не стал – каждому обеду с фюрером заранее была уготована судьба попасть в историю.

Всему бы Герман поверил, все мог предположить, но что однажды попадет в тюрьму – никогда. Нельзя сказать, что он ни разу в жизни не нарушал закон; если иногда удавалось скрыть гонорар от налогового департамента, делал это без угрызений совести: государство – разбойник, а с разбойником нет смысла вести себя по-джентльменски; но протянуть руку за имуществом своего ближнего – от этого искушения его отучил стыд, который он чувствовал еще в Карлсруэ, когда крал котлеты из шкафа хозяйки.

Однако в тюрьме он все-таки оказался, хотя даже не знал за что, ибо только в мирное время для ареста надо иметь достаточную причину и решение суда, военные законы действуют иначе, тут тебе говорят: «Пройдемте!» – и или ты идешь, или тебя пристрелят.

Допрос на улице Пагари, куда его доставили, протекал настолько стремительно, что это было даже трудно назвать допросом.

– Kommunist? – с ударением на последнем слоге, как и подобает чистокровному арийцу, спросил у него негодяй в мундире траурного цвета, на рукаве которого Герман увидел мерзкую повязку со свастикой.

– Nein,[7] – ответил он так же лаконично.

Герман думал, что это только начало допроса и он сможет показать прибывшему из Германии варвару, который ему даже сесть не предложил, что знает немецкий не хуже него (отец Беттины, издатель Видлинг, как-то сделал Герману комплимент: «Где вы научились такому красивому немецкому, у нас в Германии уже мало кто так говорит?»), но ошибся.

«Kommunist!» – повторил прихвостень Гитлера, садистски улыбаясь, и теперь это прозвучало уже не как вопрос, а как констатация факта; повторил и с такой силой ударил печатью по решающей судьбу Германа бумаге, что письменный стол затрещал.

И куда теперь меня повезут, прямо на расстрел, что ли, подумал Герман, в сопровождении конвоя снова влезая в машину, и весьма обрадовался, когда они, немного пропетляв по улицам, остановились у ворот Батарейской тюрьмы, над которыми висел внушающий оптимизм лозунг:

«Arbeit macht Freiheit!»[8]

Это было все же лучше, чем «Оставь надежду всяк сюда входящий…»[9]

Однако в той камере, куда отправили Германа, трудился всего один человек, еврей-портной, фамилия которого была Герману знакома, ибо вечно мелькала в газетной рекламе; там же приводились и цены, для него, увы, слишком высокие. Сейчас, однако, еврею пришлось работать и вовсе бесплатно: начальник тюрьмы, узнав о профессии заключенного, заказал у него новый костюм и даже велел для этого доставить в камеру швейную машинку «Зингер», которую портной крутил с восхода до заката и, может, не останавливался бы и по ночам, если бы другие варвары, а именно коммунисты, убегая из Таллина, все же не нашли столько времени, чтобы взорвать электростанцию.

Раз в день дверь открывалась, еврея выводили на примерку, и он шел в приподнятом настроении, почтительно держа костюм на согнутой руке – надеялся, что его усердие оценят по достоинству.

Наконец работа была завершена, еврей накрыл «Зингер» футляром, спрятал иголку, нитку и кусок мела в свой мешок с соломой, заменяющий заключенным матрасы, и стал ждать неизвестно чего, то ли нового заказа, то ли даже освобождения. И действительно, как-то поздним вечером появился охранник и приказал еврею выходить «с вещами».

Последовавшую за этим сцену, как думал Герман, он не забудет до конца своих дней. Сколько радости, возбуждения и даже гордости излучал еврей, собирая свои скудные пожитки, вплоть до того момента, когда он наклонился, чтобы взять с пола «Зингер».

– Машинка останется здесь, – сказал охранник равнодушно.

Еврей застыл, и выражение на его лице стало меняться: сперва отразился страх, потом отчаяние, а в конце концов какое-то особое разочарование, как у человека, которого подло обманули.

«Зингер» унесли на следующий день, на чем трудовое перевоспитание в их камере завершилось, и осталось только духовное. Когда Герман впервые переступил порог, он даже немного испугался, увидев заключенных, стоящих на коленях, они бормотали что-то, время от времени переходя на пение.

– Сумасшедшие, – подумал он.

Сумасшедшими эти люди все же не были, по крайней мере, в том смысле, который он в тот момент в это слово вкладывал: оказалось, что где-то в Печорах схватили и привезли в Таллин целую общину то ли староверов, то ли сектантов, кого именно, осталось для Германа загадкой, да и какая разница. В чем их обвиняли, понять он так и не смог, сами они весьма путано рассказывали о партизанах, скрывающихся в их родных лесах, напрочь отрицая связь с ними, чему можно было верить, потому что лгать – это грех, а греха эти люди наверняка старались избегать; возможно, они просто говорили на языке, который завоевателям не нравился. Герман против этого языка не имел ровным счетом ничего, как и против самих верующих, к странностям которых привык довольно быстро. Единственную неприятную минуту ему пришлось пережить, когда старший из сектантов посчитал своим святым долгом и его наставить на правильный путь, но Герман решительно заявил, что предпочитает раю ад, и его больше не беспокоили.

В чем следовало отдать верующим должное, так это в реальном человеколюбии. Мест на нарах хватало далеко не всем, многим заключенным приходилось спать на полу, такая перспектива Герману с его больной ногой казалась малопривлекательной, но в первый же вечер, когда у него и постельного белья еще не имелось, сектанты предложили ему одно из самых удобных «лож». Таким образом, бытовые условия сложились, можно сказать, терпимые; тюремная кухня была, естественно, паршивая, но продуктовые передачи принимать разрешалось, и Герману даже пришлось умерить пыл Надежды, потому что всю камеру жена никак не смогла бы накормить, ему же не лезли в горло колбаса и ветчина, когда рядом верующие хлебали водянистую ржаную кашу; вот он и заказывал жене в основном сигареты; сперва их не хотели принимать, курить в тюрьме, по идее, было запрещено, но когда охранники узнали, что Герман – брат Эрвина Буридана, ему сделали исключение; Эрвин, по делам службы, раньше нередко бывал здесь и, видимо, заслужил уважение персонала.

Беда Германа состояла в другом: его охватил страх, инстинктивный, животный страх, бороться с которым не удавалось, потому что он не подчинялся разуму. Началось все после исчезновения еврея, что с ним стало, было понятно, и так же понятно было и то, что такое может случиться с любым из них, с ним, в том числе. Сколько Герман себе ни внушал, что не стоит волноваться там, где от тебя ничего не зависит, приступы страха не прекращались, они приходили и уходили, словно озноб, и трясли его так же, как озноб.

Вот как это, значит, происходит, думал он, живешь себе, любишь, работаешь, и вдруг появляется какой-то сумасшедший, как Гитлер, или садист, как Сталин (что случилось с Эрвином, он тоже не мог забыть), и прощай мечты, надежды и амбиции, пора кормить червей.

Разве этого мало, чтобы дойти до безумия?

Только сейчас Герман понял, что по характеру он намного нетерпеливее, чем полагал, наверное, в отца, тот тоже не мог сидеть сложа руки и всегда чем-то занимался: или изучал пробы семян, или заполнял гроссбух, или, когда дела вообще не находилось, вытирал со шкафа пыль, на что ужасно сердилась мать, воспринимая это как намек на свою небрежность.

Если бы у Германа был обещанный на лозунге «арбайт», возможно, он смог бы сосредоточиться на каком-то деле и отвлечься от дурных мыслей, но «арбайта» не давали, дни тянулись, словно годы, и только курение спасало, иначе он, как мальчишка, стал бы грызть ногти.

Даже на допрос его не вызвали ни разу!

Кто знает, подумал он неожиданно, может, еврей вовсе не так глуп, он предчувствовал свой конец и шил костюм, чтобы не ждать с утра до вечера, когда же его расстреляют, да и для того, чтобы еще что-нибудь в этом мире сотворить, хотя бы последний костюм, хотя бы негодяю.

Дни напролет Герман ходил по камере взад-вперед, испытывая терпение верующих – он сам бы не вынес, если бы кто-то мельтешил перед глазами. (А его, кстати, раздражало именно их смирение). Кончилось все тем, что он стал бояться каждого звука шагов, скрежета дверей. Это пришли за мной, думал он, когда поворачивали ключ в замке, и не успокаивался, пока не давали отбой. Нескончаемые муки усиливались тем, что к его персоне не проявляли ни малейшего интереса. Если бы ему предъявили обвинение, он мог бы защищаться, приводить доказательства, но, казалось, что о его существовании забыли. Он старался разговорить охранников, но те не стали даже слушать.

– Мы ничего не знаем. Новые хозяева, новый порядок.

Наконец, случилось. Вскоре после того как утренний хлеб и пойло, называемое кофе, были розданы, послышались шаги, открылась дверь, и на пороге появился охранник – новый, которого Герман раньше не видел.

– Кто тут Буридан? Бери вещи и пойдем.

Если с вещами, значит, не на допрос, терзала Германа одна только мысль, пока он собирал свой скарб, но куда?

На свободу – вряд ли.

Оставалось одно…

С колотящимся от страха сердцем он попрощался за руку с верующими и пошел, но уже не с бравадой, как в день ареста, а подавленный. Он впереди, охранник сзади, так и дошли по коридору до решетчатой двери. Пока охранник ее открывал, Герман от волнения чуть не потерял сознание: голова закружилась, к горлу подкатила тошнота.

– Что случилось? – спросил охранник, заметивший его состояние.

– Rien, – не отдавая себе отчета, почему-то по-французски[10] пробормотал Герман.

Надо собраться, нельзя идти на расстрел, как истеричная баба, убеждал он себя. Конечно, полностью успокоиться было невозможно, но все же, когда открылась дверь, он переступил порог не спотыкаясь.

Дальше шла лестница, по которой они не спустились, а поднялись. Еще одна решетчатая дверь, и новый коридор.

Потом ему сказали: «Стой!» – и открыли дверь.

Его просто перевели в другую камеру.

В новой небольшой камере Герман сразу почувствовал себя лучше, хотя встретили его отнюдь не с распростертыми объятиями, наоборот, скорее прохладно, недоверчиво. Его три сокамерника, как можно было понять, знали друг друга давно и отнюдь не стремились сходу принять «чужака», но Германа это устраивало. Он устал от навязчивой доброжелательности староверов, предпочитая одиночество, что ему и предоставили. Ну, не хотят принимать меня в свою компанию, и не надо, подумал он без обиды, когда с ним только вскользь поздоровались, сел на табуретку и закурил, краем глаза заметив, что во взглядах исподлобья появилась зависть, и даже забавляясь этим – еще пожалеете, что пренебрегли моим обществом.

Однако соседи оказались крепкими, на искушение не поддались, и Герман провел весь первый день, не обменявшись с другими ни словом.

Следующим утром после завтрака его вызвали на допрос. Он подумал, что его снова отвезут на улицу Пагари, но нет, не пришлось даже покидать территорию тюрьмы, путь ограничился небольшой прогулкой через двор к другому зданию с надписью «Sicherheitspolizei».

В кабинете за столом сидел человек в штатском, который при виде Германа вежливо встал и даже протянул руку для приветствия:

– Здравствуй, Буридан!

Оказалось, что это его товарищ по гимназии, которому Герман иногда давал списать контрольные по немецкому, поскольку тот испытывал трудности с языком: его отец был немцем, а мать – эстонкой, и домашним языком, следовательно, – эстонский. За это время товарищ, видимо, немного усовершенствовал свои знания в немецком, иначе как бы его взяли на такую ответственную работу.

Ладонь следователя была непрятна влажной, и Герман с трудом удержался, чтобы не вытащить платок и высушить свою.

– Садись. Кто бы мог подумать, что мы встретимся в такой обстановке?

Герман лихорадочно соображал, каким тоном ответить, и, так как товарищ вроде был настроен приветливо, решил, что нет смысла вести себя иначе.

– И правда, удивительно. Когда мы с тобой в последний раз встречались, ты вроде занимался журналистикой?

Герман тогда только что вернулся из Германии и восстанавливал старые знакомства. Товарища он встретил в кафе, и тот с гордостью продемонстрировал номер газеты «вапсов» со своей статьей.

– Это было давно, – товарищ стал вилять. – Потом случилось многое.

– Ах да, ты же баллотировался в госсобрание в списке Пятса?

– И прошел бы, – оживился тот, – но оппозиция выставила против меня своего самого сильного кандидата.

– Потом я тебя уже не встречал.

– Ну да, когда был заключен договор о базах, я сразу понял, что добром это не закончится.

– И…?

Знакомый смущенно засмеялся.

– Какой ты любопытный! Может, поменяемся местами?

– Нет, благодарю, я предпочитаю остаться по эту сторону.

Реплика Германа явно пришлась не по душе приятелю, но показывать он этого не стал.

– Ну, если тебя интересует, то, когда объявили Umsiedlung, я перебрался в Германию. Кстати, ты тоже мог бы уехать, у тебя же мать немка. Давай-ка поговорим теперь о тебе.

Товарищ открыл лежащую на столе папку, и Герман понял, что время дружеской беседы закончилось.

– Расскажи мне для начала свою биографию.

– А что, там не все написано?

– Хотел бы услышать от тебя самого.

Отказываться Герман причины не видел, устроился поудобнее, вытянул больную ногу и начал, как полагается, с рождения и детства. Знакомый иногда задавал вопросы, особенно его интересовала жизнь Германа в Москве во время революции и оптация.

– У вас в России родственники остались?

– Нет, – хладнокровно лгал Герман.

Откуда господам, составляющим это досье, знать про дядю Хуго?

– Дальше.

– Где я учился в Тарту, для тебя не секрет.

– Да, это можешь пропустить.

– Потом я поехал в Германию, в университет. Отец тогда неплохо зарабатывал, мог оплатить учебу.

Он рассказал о Карлсруэ, о работе на строительстве новомодной деревни, затем о Лейпциге.

– Почему ты вернулся в Эстонию?

– Разве я тебе тогда не говорил? Поссорился с невестой.

Вернувшись из Германии, он придумал это объяснение, не желая говорить всем, что его выслали.

– Дальше.

Дальше осталось немного: работа частным архитектором сначала в Тарту, потом в Таллине и бессмысленная трата времени на пустопорожние совещания в строительном управлении в советский период, когда если и строили, то только большие планы, а не дома.

– Каковы твои отношения с красной властью?

Герман повторил: отношения отсутствовали, если не считать отсиживания на работе, от чего увиливать было невозможно.

– Знаешь ли ты некого Густава Кордеса?

– Конечно, знаю, он мой зять.

– Что ты о нем думаешь?

– Думаю, что в двадцать пятом ему влепили слишком большой срок. Если бы он вышел раньше, то, может, не злился бы так на нашу республику.

– Значит, по твоему мнению, он не убийца эстонского народа?

– Автомата или винтовки у него я не заметил. Револьвер мог лежать в ящике стола, не знаю, не спрашивал у сестры.

– Ну, не все убивают сами, иные только дают приказы.

Это точно, подумал Герман, вслух же сказал:

– Ни одного расстрельного приказа с его подписью я тоже не видел.

Товарищ убедился, что с этой стороны к Герману не подступиться, и поменял направление.

– Хорошо, а сама сестра? Она ведь тоже коммунистка.

– Дура она, а не коммунистка. Женский ум. После депортации она быстро поменяла взгляды. Знаю, потому что заходил к ней, наш брат ведь тоже был арестован, если ты вдруг не знаешь.

– А разве до этого он не работал при правительстве Вареса?

Все этот тип знал, даже биографию Эрвина!

– Всего лишь месяц, еще при республике, в министерстве иностранных дел. После присоединения министерство разогнали.

– А почему сестра сбежала в Россию, если она поменяла взгляды?

– Из-за мужа. Сам Кордес не мог тут остаться, вы бы его сразу поставили к стенке. Сестра не могла его бросить. У нас, Буриданов, сильное семейное чувство.

– Ах, семейное чувство…

Товарищ резко закрыл папку и уставился на Германа большими голубыми глазами.

– Ты, Буридан, лжешь так, что изо рта идет дым.

И для начала сообщил Герману, что он нагло скрыл информацию об оставшемся в России дяде, известном коммунисте.

– А что о нем вспоминать? – Герман пожал плечами. – Его же расстреляли как врага народа. Я думаю, что, когда ему объявили приговор, он наверняка пожалел о своем коммунистическом прошлом.

– И все-таки ты лгал, – повторил знакомый.

Герман промолчал, хотя при желании мог рассказать товарищу о другом дяде, который жил в Мюнхене и был активным членом НСДАП. Но унижаться, прятаться за спину родственника – зачем?

– Хорошо, а почему ты не сказал, что тебя выслали из Германии? Зачем эти сказки о ссоре с невестой?

Черт побери, им и это известно, со злостью подумал Герман, паспорт с «плохим» штампом советская власть у него отняла, и он надеялся, что авторы досье этих подробностей не узнают.

– Потому что эта высылка была ошибкой. У моей невесты раньше имелся ухажер, он ненавидел меня за то, что я отбил девушку у него, вот и написал на меня донос, – высказал он объяснение, придуманное уже здесь, в тюрьме.

Герман увидел веселье в больших голубых глазах.

– Как интересно! Может, ты скажешь мне имя этого негодяя, мы посадим его за клевету.

Герман промолчал.

– Ну, давай, давай! – подбадривал его товарищ. – Не может быть, что ты не знаешь его имя.

– Знал, но забыл, – буркнул Герман.

Веселье в глазах все усиливалось.

– Да, с памятью твоей творится неладное. Ничего, сейчас мы ее освежим. Послушай, что о твоей высылке говорится в официальном документе. – Товарищ перевернул новую страницу в папке. – Герман Буридан, родился в 1902 году в России, оптировался вместе с родителями в 1920 году в Эстонскую Республику. Окончил Политехнический институт Карлсруэ, дипломированный архитектор, сейчас проживает в Лейпциге. Скорее всего, большевистский шпион. Занимается антинационал-социалистической пропагандой, издевается над руководителями этого движения. Приказал одному своему рабочему, цитирую, «ногтями соскоблить» фотографию Адольфа Гитлера с забора стройплощадки… Что ты на это скажешь?

Герман молчал.

– Ну? Только не начинай плести, что этот рабочий и есть твой конкурент в амурных делах.

– Не начну, – ответил Герман уныло.

– Вот так лучше. Следовательно, все верно, что здесь написано?

– Большевистским шпионом я никогда не был.

– А остальное?

– Что я архитектор, это верно.

Товарищ ударил кулаком по столу.

– Меня не интересует твоя профессия! Я спрашиваю, верно, что ты велел содрать с забора фото фюрера?

– Тогда он еще не был фюрером.

– Именно, – неприятно осклабился товарищ. – Вот тут-то ты и совершил ошибку. Он не был фюрером, и ты полагал, что он им никогда не станет. Но, как видишь, стал. И что мне теперь с тобой делать, а, Буридан? Не забудь, сейчас не мирное время. В условиях войны мы не можем позволить себе иметь в тылу нелояльных людей.

– Антипатия к определенной личности не означает, что человек нелоялен существующему строю, – Герман начал искать компромисс. – Мало ли, кто кому не нравится. Моя мама, например, терпеть не могла Ээнпалу-Эйнбунда, она вечно насмехалась над его демагогическими выступлениями. И тем не менее мама всегда была лояльна Эстонской Республике и не выносит большевиков, потому что они сломали их с отцом жизнь.

– То есть, ты называешь фюрера демагогом?

– Этого я не говорил.

– А почему он тогда тебе антипатичен?

– Я не сказал, что именно он антипатичен, я говорил абстрактно, – вяло возражал Герман.

– Но имел это в виду, не правда ли?

Герман не ответил.

– Ладно, – товарищ вдруг оставил эту тему. – Может, твой случай и не совсем безнадежный. В конце концов, ты все же наполовину немец, и, как я вижу из этого досье, у тебя есть и такие родственники, которыми ты можешь гордиться – имею в виду твоего дядю Альфреда Буридана из Мюнхена. К тому же нам нужны образованные люди, особенно архитекторы, иначе кто будет заново строить города, когда закончится война. Наверняка знаешь, что русские, отступая, сравняли с землей Тарту. Но, – он поднял указательный палец левой руки, и Герман неожиданно вспомнил, что товарищ левша, – ты должен доказать свою лояльность.

– Каким образом?

Если они потребуют с меня какую-то священную клятву, так и быть, подпишусь, подумал Герман.

Но товарищ имел в виду совсем другое.

– Уходя, красные оставили здесь немало подпольщиков. Часть из них нам удалось поймать, в том числе тех троих, что сидят с тобой в одной камере, а остальные на свободе и, возможно, как раз в эту минуту подкладывают взрывчатку где-нибудь на железнодорожных рельсах.

– И правильно делают, – подумал Герман в сердцах.

– Твоих сокамерников уже ничего не спасет. Они это знают и могут сделать попытку послать с тобой на свободу какое-то сообщение. Завоюй их доверие, и, как только ты передашь нам их послание, мы сразу отпустим тебя домой к твоей чудесной жене.

Вот и все, пропала последняя надежда, подумал Герман.

– Меня зовут Буридан, – процедил он сквозь зубы. – Так что в ослы я еще гожусь, но в козлы никак.

– А ты подумай хорошенько, – улыбнулся товарищ. – Знаешь, какое наказание предусмотрено за антинационал-социалистическую пропаганду?

Герман промолчал.

– Не знаешь?

Герман снова не ответил, он почувствовал, что ужасно устал.

– За это предусмотрена смертная казнь. И по отношению к тебе такое решение уже принято. Я пытался тебя спасти, но если ты такой упрямый, то мне ничего не остается, как дать команду на исполнение.

И вдруг Герману все стало безразлично.

– Дай, если хочешь. В молодости ты был скользким сопляком, а сегодня стал самым обыкновенным негодяем. Таких, как ты, надо убирать с лица земли еще до того, как вы вырастете, сорняки, как говорит отец, нам в поле не нужны.

Товарищ ничего не ответил, он уставился на Германа, и Герман увидел, как задергался его левый глаз.

Наконец, бывший однокашник взял листок бумаги, что-то написал на нем и нажал кнопку. Открылась дверь, вошли двое в форме, то ли военные, то ли полицейские, Герман не понял, да и какое это имело значение? Товарищ передал бумагу одному из них, тот прочел, козырнул, сказал весьма невнятно: «Яволь!» – и жестом приказал Герману встать.

Куда они меня повезут, за город, что ли, подумал Герман, но путь оказался совсем коротким, этажом ниже, в подвал. Тут, в каком-то пустом помещении, ему велели стать к стене, на которой, что сразу бросилось в глаза, было много красных брызг, и тот, кто сказал «яволь», вытащил револьвер. Пока они шли, Герман успел подумать о маме и папе, вспомнить добрым словом Надежду, оказавшуюся намного лучшей женой, чем он предполагал, делая ей предложение, и вот уже ствол пистолета смотрел ему в грудь.

– Мир мерзок, люди подлецы, – прозвучали в ушах Германа слова мамы, которые она часто повторяла.

Как всегда, она оказалась права.

Потом послышался щелчок – только щелчок, не выстрел, и сразу после этого – раскаты смеха.

– Погляди на его испуганную рожу, – сказал по-эстонски тот, кто имитировал расстрел.

Ноги еле держали Германа, когда его вели обратно. Товарищ по гимназии ждал его в кабинете, с гадкой усмешкой на лице.

– На этот раз, Буридан, я тебя пощадил, но могу все повторить, тогда уж всерьез.

Пока Герман в сопровождении охранника шел обратно в тюремный корпус, он успел несколько раз глубоко вдохнуть. Было только начало октября, но воздух уже обжигал зимним холодом.

Потянулись одинаковые дни, теперь Лидия проводила время в безделье, никаких обязанностей на нее не возложили, а общаться было не с кем, даже «дядя Саша» пропал, и Лидия не знала, ходит ли он еще в соседний подъезд, в конспиративную квартиру; наверное, нет, потому что во дворе его не встречала.

Квартира, где она обитала, обставленная лучше, как-то по-домашнему, создавала впечатление, что тут действительно жили, может, не все время, а тоже от случая к случаю; гардероб, правда, пустовал, но на перекладине висели плечики, словно ожидая, когда придет Лидия и развесит на них свои два-три платья и юбки, а на книжной полке она обнаружила несколько томов: «Жерминаль», «Анну Каренину» и почему-то детские книги, в углу лежала груда учебников. Лидия с удовольствием освежила бы в памяти оба романа, в последние годы на чтение вообще не оставалось времени, но никак не могла сосредоточиться. Проснувшись, она умывалась, завтракала, включала висевший на стене радиоприемник, слушала сообщение Информбюро, после чего сразу его выключала, садилась на старый скрипящий диван и впадала в прострацию. Часами напролет она пребывала в странном состоянии, ее словно окружал туман, из которого время от времени выступали отдельные яркие картины прошлого, словно роспись плафона Сикстинской капеллы, репродукции которой Лидия любила рассматривать.

Чаще всего повторялось одно и то же: они с Софией отдыхают в Кясму в домике Августа Септембера, и племянник Августа, Тоомас, ее дразнит. Он в тот раз спросил Лидию, умеет ли она плавать, на что Лидия с гордостью ответила: «Как рыба», – но, когда они пошли к морю, выяснилось, что вода, несмотря на жаркий летний день, была ледяной, и она, даже не намочив купальник, сразу вернулась на берег. Тоомас, увидев это, громко засмеялся, назвал Лидию хвастуньей и стал утверждать, что она, наверное, вообще не может держаться на воде, и Лидия, чья гордость оказалась задетой, снова вошла в море и поплыла в сторону Вызу. Нестерпимый холод жег ее, она чувствовала, что мышцы немеют, но скорее утонула бы, чем повернула обратно, она все плыла и плыла, с надеждой смотря вперед: сколько еще осталось? Поначалу другой берег почти не приближался, но понемногу светло-желтая полоса становилась все шире, и когда Лидия, устав, опустила ноги, пальцы коснулись дна.

Всего одно лето она отдыхала в Кясму, потом всегда что-то мешало, и, наконец, дядя Август продал тот дом и стал строить новый, в Тарту, но у Лидии о тех десяти днях осталось более яркое воспоминание, чем о долгих годах на улице Променаади.

Почему, спрашивала она себя, прошлое запечатлевается в памяти отдельными эпизодами, а не сплошным потоком? Может, потому, что тогда воспоминания занимали бы столько же времени, сколько прожитое? Да, но теперь казалось, что в те мгновенья, которые не запомнились, а их было большинство, она словно и не жила.

Перед обедом она выходила в магазин. В представительстве их хорошо снабжали, и Лидии не приходилось заботиться о еде, но сейчас ей не следовало отличаться от обычных москвичей. «Вы должны быть как все», – сказал «дядя Саша», протягивая Лидии продовольственные карточки, и она постаралась слиться с москвичами, отстаивая каждый день длинную очередь. Кроме того, магазин был единственным местом, где она могла перекинуться с кем-нибудь хоть несколькими фразами, обычно у нее спрашивали: «Мяса нет, рыбу берете?» – и она отвечала: «Беру», – после чего, получив товар, благодарила и прощалась.

Первый снег вскоре растаял, но через пару дней выпал новый, уже надолго. Эвакуируясь из Таллина в растрепанных чувствах, Лидия не догадалась взять с собой теплые вещи, но Лаазик в Москве раздобыл ей зимнее пальто с беличьим воротником и теплые ботинки, так что мерзнуть не пришлось. Пальто было ношеное, но в хорошем состоянии, наверное, с ним обращались бережно, и Лидия часто думала о его предыдущей хозяйке, неужели ее тоже расстреляли по приказу Сталина? Надевая пальто, она каждый раз просила прощения у этой женщины и обещала при первой же возможности поменять его на что-то другое.

Живя в представительстве, Лидия ни разу не спустилась в бомбоубежище, после депортации Эрвина ее наполняла какая-то особая бравада, даже Густаву не удалось ее туда заманить, Лидия только пожимала плечами и говорила: «Иди, если хочешь, я как крыса прятаться не буду!» – после таких слов и Густаву приходилось оставаться наверху, хотя он как дисциплинированный человек сам наверняка поступил бы как положено. Зато теперь, услышав воздушную тревогу, она сразу же брала приготовленный маленький саквояж с документами и необходимыми вещами и спешила в убежище, чтобы «быть как все». Там, среди испуганных людей, о происходящем на фронте она узнавала намного больше, чем по радио. Громко никто новостями не делился, это было опасно, запрещалось распространять «панику», но даже по сказанным шепотом отдельным репликам Лидия догадывалась, что немцы продвигаются все дальше и дальше. «Наши под Вязьмой попали в котел…», «У меня мать живет в Калуге, боюсь за нее, немцы вчера взяли город…», «Племянник получил ранение, вернулся домой, сказал, Калинин мы уже отдали, следующим падет Ржев»…

Где находится Калинин, бывшая Тверь, Лидия знала, остальные города были ей незнакомы, и она не могла представить себе, далеко ли они от Москвы. Порывшись в учебниках в углу комнаты и найдя школьный атлас, она открыла карту западной части России и, немного изучив ее, испугалась: она полагала, что немцы наступают с какого-то одного направления, теперь же выяснилось, что они приближаются и с юго-запада, и с северо-запада и подошли очень близко к Москве.

Атлас заинтересовал ее еще и по той причине, что его выпустили в 1938 году, и европейские государства были показаны в старых границах, даже Австрия еще существовала. Лидии вдруг стало ужасно жалко мирного времени, и она подумала: ну, почему не могло все так и остаться? Зачем им с Густавом понадобилась революция и присоединение к Советскому Союзу, неужели они не жили бы счастливо в маленькой сонной Эстонской Республике? То есть, конечно, счастливыми они быть не могли, слишком много подлости царило вокруг, но разве для того, чтобы хоть что-то изменилось, необходимы такие потрясения?

Эти мысли довели ее до отчаяния, и она снова впала в летаргию, просыпаясь только, когда по радио передавали оперные арии; в них была жизнь, была страсть, любовь, и Лидия зажигалась на минуту, воображая, как она, словно Леонора из «Трубадура», пьет яд, чтобы спасти Эрвина.

Со времени переезда прошло немногим более недели, и однажды утром, включая радио, она услышала тишину. Она подумала, что из розетки выпал шнур, но, сколько его ни поправляла, приемник молчал, и Лидия поняла: что-то случилось.

Она выглянула из-за занавесок, но ее окно выходило во двор, и там как будто не наблюдалось никаких изменений, только какой-то мужчина в другом конце двора, рядом с песочницей, разжег костер и нервно кидал что-то в огонь. Сначала Лидия отнеслась к этому равнодушно, но потом задумалась: поведение мужчины показалось странным. Она быстро оделась и вышла.

Незнакомец успел за это время уйти, но костер еще не догорел, вокруг валялись обгоревшие книжные страницы. Варвар, подумала Лидия, такой же варвар, как фашисты, которые в Германии сжигали книги великих писателей, но потом ее взгляд остановился на уцелевшем обрывке страницы, и она остолбенела – человек сжигал тома Ленина.

Любопытство толкало ее дальше, и она вышла на почти пустую улицу; только какой-то тип в меховой шапке торопился, неся под мышкой два больших батона колбасы. У Лидии, наверное, было очень глупое выражение лица, потому что, пробегая мимо, мужчина бросил на нее быстрый взгляд и крикнул: «Чего глазеешь, завидно, что ли? Беги на Микояновский завод и бери, сколько хочешь!»

Лидия и пошла бы, не ради колбасы, конечно, а просто из любопытства, но она не знала, где находится этот завод. Что делать, вернуться домой? Но ей стало интересно, что же происходит, и она решила сходить к магазину.

Уже издалека она увидела огромную очередь, намного длиннее, чем обычно.

– За мной еще одна гражданочка, – сказала худая женщина, последняя в очереди, когда Лидия подошла к ней.

– Я не буду ждать, – ответила Лидия быстро.

Она даже карточек не захватила с собой.

– Зря. Завтра может быть поздно.

– Почему?

Вопрос повис в воздухе, потому что со стороны магазина приближалась еще одна женщина, неся в руке тяжелую авоську.

– Люсь! – окликнула ее стоящая перед Лидией женщина. – А, Люсь, что дают?

– Всё. Отоваривают месячные карточки.

Лидия заколебалась: очередь действительно была длинной, и у нее не возникло ни малейшего желания стоять и мерзнуть, тем более что в кухонном шкафу остались кое-какие запасы, однако, с другой стороны, если завтра магазин закроют… Наконец она вспомнила, что должна вести себя «как все», и попросила стоящую впереди женщину сохранить для нее очередь, пока она сходит домой за карточками.

– Хорошо, только не забудьте, перед вами еще одна женщина.

На пути домой Лидия встретила группу мужчин с винтовками, которые неумелым строевым шагом куда-то шли. Одеты они были как попало, кто в шинели, кто в овчинном тулупе, а кто и вовсе в легком пальто, и выглядели столь мрачно, словно их вели на эшафот.

Радио по-прежнему молчало, Лидия быстро нашла в сумочке карточки и уже хотела бежать обратно, как вдруг зазвонил телефон.

– Изольда?

Чужой голос, намного моложе, чем у «дяди Саши», звучал взволнованно.

– Да.

– Вы уже позавтракали?

– Да, я сварила себе геркулесовую кашу.

Это был пароль, после чего голос продолжил:

– Запомните, – и продиктовал адрес, по которому Лидии следовало немедленно явиться.

Названия улицы Лидия не знала, она хотела спросить, где это, но трубку уже положили. К счастью, «дядя Саша», поняв, что Лидия плохо знает Москву, оставил ей карту города. Судорожно повторяя адрес, чтобы не забыть (что-либо записывать категорически запрещалось), Лидия стала изучать карту и, наконец, нашла нужную улицу. Она находилась хоть и в центре, но довольно далеко, в другом конце, туда нужно было ехать на метро.

Выйдя из дома снова, Лидия почувствовала – что-то не так: несмотря на безлюдность улиц, воздух наполнялся каким-то треском. Направляясь в сторону метро, она скоро поняла, в чем дело: из окон первых этажей, где находились учреждения, слышались непрекращающиеся телефонные звонки; трубки никто не брал. Это пугало больше, чем воздушная тревога, потому что сирена означала порядок, а эти хаотические звонки – панику.

Кое-где во дворах жгли костры, в них уничтожали, может быть, книги Ленина, а может быть, партийные билеты или секретные бумаги.

Метро оказалось закрыто.

Лидия растерялась: что теперь делать, пойти пешком или ехать на трамвае? Но на каком? И вообще, ходят ли трамваи?

Пешком идти было все-таки очень далеко, и она направилась к остановке. Там собралось много народу, и Лидия без труда узнала, какой номер ей подходит.

– Только его нет уже полчаса, – добавила женщина, у которой она спросила дорогу.

Лидия все-таки решила подождать. Переминаясь с ноги на ногу от холода, она слышала реплики, которыми обменивались люди, стоящие на остановке.

– Нам утром выдали месячную зарплату, сказали, больше на работу приходить не надо, фабрику закрывают.

– Говорят, правительство сбежало в Куйбышев…

– Хотели, но не успели. Немецкие парашютисты приземлились на Красной площади и взяли Сталина в плен…

Последняя фраза вызвала бурную реакцию какого-то темноволосого мужчины:

– Кто это сказал? Кто сеет панику? Расстреляю, немедленно.

Народ смолк, только одна женщина рядом с Лидией тихо сказала:

– А ты не пугай нас, жидовская морда, скоро тебя самого расстреляют.

Наконец пришел забитый до отказа трамвай, люди стояли даже на ступеньках. Лидия беспомощно бегала от одной двери к другой, пока не почувствовала, что кто-то хватает ее за рукав.

Это была та женщина, которая объясняла ей дорогу.

– Вот идет следующий, он не такой полный. До самого места он вас не довезет, немного придется пройти пешком. Я покажу, куда.

В этот трамвай, тоже полный, они кое-как влезли и долго тряслись, окруженные взволнованными, шепотом переговаривающимися людьми.

– Надо идти по шоссе Энтузиастов. Оно ведет прямо в Горький.

– Сходим сначала к заводу, может, какая-нибудь машина подберет нас.

Лидия долго не могла понять, о чем говорят эти люди, но потом сообразила, что они обсуждают, как бежать из Москвы.

Она доехала и пошла в направлении, которое ей показали. Улица была не убрана, везде валялся конский навоз, словно по ней проскакала армия Буденного.

Вдруг из одной арки выскочил странный сутулый человечек и пристроился рядом с Лидией.

– Вы евреев не видели?

– Нет.

– Жаль. Мы ищем и бьем евреев.

И человечек пропал так же неожиданно, как и появился.

Некоторое время было совсем тихо, затем впереди раздался страшный шум – гудели машины, будто настал судный день, ржали лошади, мычали коровы, визжали свиньи. Дойдя до широкой улицы, откуда слышался шум, она остановилась, потрясенная увиденным: по мостовой, между нервно сигналящими грузовиками и тяжело груженными телегами непрекращающейся толпой шли люди, в основном женщины и дети, но хватало и мужчин. В какой-то момент в этом потоке обнаружилась пустота, там крепкие мужики, помогая себе кнутами, гнали стадо коров и свиней.

Ощущение было такое, что все торопятся к Ноеву ковчегу.

– Дальше сверните направо, пройдите сто метров, и вы на месте, – сказала ей женщина в трамвае. Однако повернуть направо означало идти против людского потока.

Они бегут, все бегут, думала Лидия, двигаясь в указанном направлении по самому краешку тротуара, касаясь стен домов. Немного не доходя до того угла, где ей следовало в последний раз свернуть, она попала в гущу толпы, люди остановили какую-то легковушку и, ругаясь, вытаскивали оттуда ящики с продуктами.

– Мы голодаем, а они везут с собой целый склад!

Сидящий рядом с водителем испуганный толстячок не смел даже протестовать.

– Да я же не себе! Это запасы главного управления…

Один ящик опрокинулся, разбился, и оттуда выкатились апельсины.

– Вот что они жрут в своем главном управлении! А люди должны стоять в очереди за гнилой капустой.

Улучшив подходящий момент, водитель газанул. Умчавшуюся машину сопровождала ругань, кто-то кинул ей вслед апельсин, тот попал в заднее стекло, разбился, и из него потек оранжевый сок.

Одна женщина сунула апельсин в руку и Лидии, она хотела его вернуть, но женщина уже пропала.

Наконец, она дошла. В подъезде, где должна была находиться нужная квартира, какой-то пожилой мужчина, стоя на стуле, снимал доску со списком жильцов. Проходя мимо него, Лидия почувствовала, как его взгляд словно приклеился к апельсину, который она все еще держала в руке.

– Пожалуйста, возьмите, – сказала Лидия и протянула апельсин.

Мужчина секунду колебался, потом поблагодарил и спрятал подарок в карман телогрейки.

– Для внука, – сказал он смущенно.

Звонок не работал, на стук дверь открыл коренастый молодой человек.

– Тут живет Георгий Михайлович?

– Он на фронте.

– Что тогда делать? Я принесла ему письмо от брата из Саратова.

– Можете оставить у меня.

Это тоже был пароль, после чего молодой человек отошел от двери, и Лидия вошла.

– Вы Изольда? – спросил молодой человек.

Он казался немного удивленным.

– Да.

– Меня зовут Максим. Ну, что ж, пойдемте в комнату.

Переступив порог, Лидия удивилась, увидев целый склад оружия. На полу валялись винтовки, в одном углу были разложены десятки гранат, а в другом, носом к стене, стоял пулемет. Посреди этого арсенала сидели два юноши и усердно чистили револьверы.

– Жаль, что ничего нет против танков.

– Я видел во дворе бак с бензином, можем сделать бутылки с зажигательной смесью.

Заметив Лидию, они прервали работу и встали.

– Здравствуйте!

Представив Лидии товарищей, Максим спросил у нее:

– Вы какое оружие предпочитаете?

– Не знаю. Я не умею стрелять.

– Странно. Мне сказали, что вы опытный товарищ.

Лидия промолчала.

– Наверное, какое-то недоразумение, – сказала она наконец. – Меня готовили к заданию совсем другого рода.

Юноши обменялись взглядами.

– Хорошо, можно тогда вас кое о чем попросить? – спросил Максим.

– Конечно.

– Заварите чаю? Пить хочется, а у нас еще много работы.

И все трое вернулись к прерванному занятию.

В этой квартире Лидия провела следующие двое суток. Никакого напряжения между ней и юношами не возникало, как и близости, слишком они были для этого разные, она, почти тридцатилетняя замужняя женщина, и эти три студента. Она добросовестно заваривала чай, делала бутерброды и даже пожарила картошку, синенькую, влажную, которая казалась пародией по сравнению с желтыми крупными клубнями отца. К оружию она за это время не прикоснулась, ее это не интересовало, а юноши даже в шутку этого и не предлагали, они тоже, кажется, чувствовали, что Лидия словно из другого мира.

Приемника в квартире не было, и парни каждый час ходили «на разведку», не видно ли немцев. Лидию на улицу не тянуло: и район незнакомый, и холодно очень, так что она только стояла, иногда часами, у окна и обреченно смотрела, тоже ожидая, что вот-вот появятся танки со свастикой, но этого так и не случилось, наоборот, уже на следующий день улицу наводнили военные, а еще через день нормально, по расписанию, поехали трамваи.

На третье утро Максим вышел один, отсутствовал несколько часов и, вернувшись, сказал Лидии:

– Можете идти домой. Вы не ошиблись, это действительно недоразумение, в парткоме перепутали списки. – А мальчикам сказал: – Упакуйте оружие обратно в ящики, тревога отменена.

В голосе Максима чувствовалось и облегчение, и сожаление, и Лидия поняла, что наступление немцев, по крайней мере на этот раз, остановлено.

Метро работало, люди казались более спокойными, чем два дня назад, и только разбитые витрины магазинов свидетельствовали о том, что за это время произошло что-то неординарное. Кстати, к мародерам тоже, казалось, относились равнодушно, пройдя мимо двух милиционеров, Лидия услышала, как один сказал другому:

– А что им было делать? Не оставлять же все добро немцам?

Приемник заработал, передавали «Аппассионату» в исполнении Нейгауза. Она помылась, переоделась и стала ждать сообщения Информбюро.

Всю жизнь Эрвину казалось, что время течет слишком быстро, он никогда не успевал за день сделать все, что хотелось бы, в сутках не хватало часов. В лагере, наоборот, время не то что тянулось – оно стояло на месте, менялись только даты. Так по весне истекает соком береза: сначала ничего не заметно, потом вдруг набухает капля, все больше увеличиваясь, и, наконец, кап! – падает.

Еще его угнетала бессмысленность происходящего. Сколько образованных людей копают землю вместо того, чтобы работать по специальности или воевать на фронте, принося таким образом намного больше пользы. Да и копать как следует было невозможно, это требует немалых усилий, а откуда их взять, если кормят не то что плохо, а просто жалко? Вот все и двигались как можно медленнее, чтобы экономить силы, отец сказал бы «тянут свиную кожу»; как это выражение возникло, Эрвин не знал, но тоже долбил киркой только тогда, когда конвойный находился рядом.

Больше всего его мучило то юридически абсурдное положение, в котором он оказался. Находясь в тюрьме без судебного приговора, Эрвин относился к заключению относительно спокойно, теоретически рассматривая его как предварительное следствие, сроки которого превышены из-за войны. Здесь другая ситуация; лагерь – это место содержания, куда можно отправить только осужденных, а его никто не то что не осудил, а даже не допросил!

То, что их принуждали к тяжелому физическому труду, тоже не соответствовало никаким юридическим нормам. Это была в прямом смысле слова «каторжная работа», то есть нечто такое, что, по его мнению, должно давно исчезнуть из цивилизованного мира.

Несколько раз он пытался попасть на прием к начальнику лагеря, но из этого ничего не вышло, и он махнул рукой: работа, даже если «тянуть свиную шкуру», отнимала много сил, и эти силы, духовные в том числе, следовало беречь.

– Во глубине сибирских руд… – часто декламировал он про себя, размышляя с грустной иронией над тем, что со времени написания этого стихотворения минуло больше ста лет.

И все же, несмотря ни на что, Эрвин чувствовал, что в лагере обрел нечто очень важное. Он никогда не имел настоящих друзей, а здесь нашел их, товарищей, чьи испытания тянулись намного более долго и мучительно (ведь его пока никто не бил и не пытал), но которые выносили все тяготы своей судьбы стойко и даже с юмором. Началась эта дружба сразу и неожиданно. Каждое утро обитателей барака в сопровождении охранников вели за пределы лагеря, на работу. Дорога шла по степи, где не росло ни одного деревца и даже куста, так что побег исключался, да и не пытался никто. Среди заключенных оказался один сумасшедший, то есть, возможно, прежде он был нормальным, и только лагерь лишил его рассудка, но сейчас у этого человека рассудок явно повредился; он постоянно молился какому-то Священному Демону и бормотал несвязные песнопения, звучавшие примерно так: «Сквозь четыре стены идут черные женщины и синие мужчины, у них на головах мешки, и в этих мешках спрятано бессмертие».

Однажды, когда все под конвоем отправились на работу, несчастный ни с того ни с сего отошел от строя на несколько шагов. Что ему пришло в голову, не понял никто, возможно, так повелел «внутренний голос», а может быть, он просто потерял ориентацию. В любом случае, сумасшедший стоял один, посреди степи, смотрел в небо и молился.

– Марш в строй! Стрелять буду! – окликнул его ближайший охранник.

Тот никак не прореагировал – или не слышал окрика, или не понял, что слова относятся к нему.

Тогда охранник поднял винтовку и выстрелил.

– Что вы делаете? Убийцы! – закричал Эрвин, когда сумасшедший зашатался и упал ничком в грязь, и в тот же момент почувствовал, что кто-то схватил его и закрыл рукой рот.

– Молчи! – услышал он тревожный шепот. – А то и тебя убьют.

Охранник какое-то время ходил вдоль строя, пытаясь выяснить, кто кричал, но никто Эрвина не выдал, и, в конце концов, он плюнул – работа ждала.

Труп сумасшедшего оставили на обочине, а когда они возвращались по той же дороге, он уже исчез; Эрвин же успел за это время познакомиться со своим спасителем – бывшим офицером, осужденным за шпионаж. Несмотря на абсурдное обвинение, Майор – таково было звание «шпиона» – свято верил в коммунизм и сочувствовал Эрвину, чья молодость прошла в буржуазном обществе.

– Вы говорите, что буржуазное государство плохое, потому что там эксплуатируют человека, – возражал Эрвин, – но в буржуазном государстве ни один охранник не посмеет убить заключенного, нарушившего правила содержания. Он сразу попадет под суд.

– А мы не обыкновенные заключенные, мы враги народа.

Майор сказал это даже с какой-то гордостью, уверенный в том, что страдает за свои идеалы. Ленин, по его мнению, был гением, но потом пришел Сталин, не коммунист, а скотина, и все испортил.

Когда Майор рассказал о себе, Эрвин понял, что действительно все не так просто, потому что при царской власти этот юноша из беднейшей семьи не имел ни малейшего шанса поступить в Военную академию. Революция открыла перед ним все дороги, и как честный человек Майор сохранял верность своему кумиру.

Вскоре умер сосед Майора по нарам, и Эрвину досталось его место; Майор познакомил его со своими друзьями, с тех пор Эрвин чувствовал себя не так одиноко.

Сколько всего хотелось рассказать друг другу! Они были разных национальностей: Майор – русский, Профессор – осетин, Латинист – помесь еврея и армянина, Эрвин – мало того что сын эстонца и немки, еще и из другого общества, можно сказать, из другого мира. Все окончили университеты, Профессор даже защитил диссертацию, получив ученую степень, и им было чем поделиться. Каждый вечер после рабочего дня они собирались в бараке и в течение получаса (на большее не хватало сил) проводили «симпозиум». Темы затрагивали самые разные, начиная с истории и литературы и заканчивая юриспруденцией и военной наукой. По воскресеньям к ним часто присоединялся Контра, «вечный заключенный», который провел в лагерях почти двадцать лет. Несмотря на изнеможение, они крепко придерживались установленного ими самими порядка, который позволял отвлечься от страшных будней и не потерять последнюю надежду на будущее.

Только после отбоя или даже позже, еще немного поговорив с Майором и, наконец, повернувшись к нему спиной, Эрвин чувствовал, как на него, словно огромная черная гора, наваливается настоящее. В эти секунды им овладевала слабость, и ему делалось невыносимо жалко, что жизнь может закончиться так бессмысленно, и он уже никогда не увидит папу, маму, Германа и сестер, Эрну…

К счастью, состояние это владело им недолго, потому что вскоре он засыпал.

Всю обратную дорогу из Таллина в Лейбаку Виктория мучительно размышляла, рассказать родителям обо аресте Германа или нет. Она видела, как подкосила отца депортация Эрвина, поэтому хотела избавить его от нового удара и наплести что-нибудь, но вот мама… В отличие от легковерного отца, которого обмануть ничего не стоило, мать имела привычку раз по десять перепроверять каждое слово, задавая уточняющие вопросы, и, если хоть немного замедлишь с ответом, следовал такой допрос, которому позавидовали бы все политические службы мира. Находчивости и хладнокровия требовало уже одно сокрытие судьбы Эрвина, хотя тут маме трудно было уличить ее во лжи: эвакуировался вместе с Густавом и Арнольдом, и точка, но Герман находился в Эстонии, к тому же Виктория забыла предупредить Надежду. Скоро наступит Рождество, невестка наверняка пошлет родителям открытку, и если упомянет о заключении Германа, то последует такой скандал, что…

Ужас, подумала Виктория, мне больше тридцати, а я все еще боюсь мамы, но тут же до нее дошло, что именно так и должно быть, потому что родители – словно последняя инстанция, они на несколько десятков лет дольше тебя прожили на белом свете, они опытнее, мудрее тебя, и бояться их намного более разумно, чем какого-то вымышленного бога.

Наконец она нашла для себя спасительный аргумент, почему не стоит держать случившееся с Германом в тайне: летом в Лейбаку квартировал некий немецкий генерал, которого мама всячески холила, даже испекла клубничный торт, что Викторию ужасно разозлило, особенно когда от отца она услышала, что генерал этот гулял по Парижу вместе с Гитлером; однако сейчас, если подумать трезво, этот торт мог пригодиться: а что если мама напишет генералу и попросит что-нибудь сделать для освобождения сына…?

Папа, услышав новость, действительно изменился в лице, зато мама, к большому удивлению Виктории, осталась, по крайней мере внешне, совершенно спокойной. Идею обратиться к генералу она, правда, забраковала – у генералов, по мнению мамы, были дела поважнее, чем помощь пожилым дамам, вот, Ленинград никак не могут взять, но, сказала мама, есть один человек, кто может походатайствовать за Германа, – дядя Альфред.

– Я так и не написала ему еще про смерть мамы и Хуго, все откладываю.

Об Альфреде, младшем брате мамы, Виктории запомнились только слегка помятые бежевые брюки, мелькавшие перед глазами ее, маленькой девочки, когда они однажды гостили в Ростове у дедушки с бабушкой; папа в тот раз остался в Москве, и дядя Альфред ходил с ними гулять по городу. В конце гражданской войны дядя сбежал в Германию и устроился в Мюнхене, Герман однажды заехал к нему, да и София провела как-то ночь по пути в свой санаторий, оба рассказывали, что дядя связался с нацистами, и Виктория подумала: такой человек вряд ли заступится за Германа; но выказывать свой скепсис она не стала, нельзя было отнимать у мамы надежду.

– А с Эрвином все в порядке? Ты уверена, что он успел эвакуироваться? – переспросила мама требовательно, и Виктория даже притворилась, что слегка выходит из себя: – Ну, я же сказала, мама!.. – и получила в ответ такой полный подозрений взгляд, что сразу пожалела о своем актерстве.

– Извини, мама, я стала нервная.

Это соответствовало истине, она действительно находилась во взвинченном состоянии, и не только из-за бегства Арнольда; ее раздражало деревенское окружение, ведь у нее была хорошая память на лица, и когда она ходила в магазин, то по дороге часто встречала тех самых молодчиков, которые давеча собирались ее расстрелять. Виктория даже пожалела, что немцам не хватало солдат и в деревнях они передали власть эстонцам; свободно говоря по-немецки, с немцами она чувствовала себя увереннее, и вообще у нее создалось впечатление, что эти парни попали в Эстонию по приказу Гитлера, возможно даже против собственной воли, и не настроены враждебно ни к ней, ни к другим мирным жителям; зато в ребятах из самообороны сохранилась какая-то особая, слепая ненависть, что делало их злыми и непредсказуемыми. «Руки чешутся, не дали им повоевать», – сказала мама. Возможно, так и есть, подумала Виктория, но тем недостойнее казался этот запоздалый гнев, борьба с коммунистами, ведомая из-под прикрытия немецких танков.

Виктория с удивлением обнаружила, что рассуждает об эстонцах – впервые в жизни – как о чужих. Неужели во мне взыграла немецкая кровь, спросила она себя, но быстро пришла к выводу, что это слишком примитивное объяснение, скорее, начался процесс, который можно характеризовать словами «освобождение от национальности». Она почувствовала, что не хочет быть ни немкой, ни эстонкой, ни даже француженкой, а просто человеком.

Будь такая возможность, она предпочла бы вернуться в Таллин, где распоряжались немцы и остался ее дом, но как там со всем справляться? Учитывая ее знание языков, работу она, скорее всего, нашла бы, возможно, даже неплохую, но кто позаботится о детях? О том, чтобы оставить их в деревне, на шее мамы, не могло быть и речи, у нее и так много дел, дедушка все слабел и слабел, почти уже не выходил, сидел целыми днями на «троне» и глядел пустым взглядом перед собой, и мама глубоко переживала, как родной отец духовно угасает прямо на глазах. Виктория пыталась отвлечь маму, слушала вместе с ней по радио новости и оперные спектакли, которые во время войны стали передавать даже чаще, болтала с ней, иногда плела такие глупости, что сама этому удивлялась, и вообще старалась не падать духом, но при этом ее не покидало ощущение, что на самом деле все обстоит иначе – это мама помогает ей забыть все: разлуку с Арнольдом, страх за будущее, все. Будь у нее работа, она погрузилась бы в дела, но чем заняться в деревне? Даже по хозяйству ее помощь почти не требовалась, ибо отец нанял для домашней работы местную женщину: когда материальные условия позволяли, он старался освободить маму от кухни и стирки, и сейчас вроде опять настал такой период; если в мирное время лучше жили в городе и хуже в деревне, то война, словно в отместку (или в качестве компенсации, с какой стороны посмотреть), перевернула все вверх дном, хуторяне кушали вдоволь и даже прятали еду, потому что закупочные цены были низкие, а горожане опустошали ларцы с драгоценностями и гардероб, чтобы приобрести что-нибудь съестное на черном рынке. Отец боялся, что появятся наследники Лейбакуского графа и прогонят их из мызы, но, к счастью, этого не случилось, Гитлер почему-то решил не пускать балтийских немцев на историческую родину. Таким образом, мыза осталась во власти государства – на этот раз немецкого, и отца даже повысили в должности, он стал директором и ему выдали трофейную машину, на которой Йоонас, приемный сын тети Эльзы, возил его с одного поля на другое. На хуторе трудились дяди, которые не подпустили бы Викторию к грядкам, даже если бы она туда стремилась, что относилось к области фантастики – копаться в земле Виктории никогда не нравилось, она была горожанкой до мозга костей и предпочитала лопате перо. Все, чем она могла заняться, – это послать Вальдека и Монику во двор играть, строго предупредив, чтобы они не подходили к «злой яме» (так она называла старый мызаский колодец) или усадить Пээтера на пол ползать – а дальше? Дальше оставалось слушать радио и грызть ногти – даже читать в нервной обстановке не хотелось! – вот она и крутила ручку настройки приемника, чтобы не пропустить новости ни из одной страны, потому что только сравнивая их, можно было получить более-менее объективную картину о происходящем, по одному врали все так оголтело, что Виктория поражалась, насколько богаче вдруг стала человеческая фантазия.

Наверное, она одной из первых услышала о нападении японцев на Перл Харбор. Вот теперь началась действительно мировая война, решили они вместе с мамой, но не нашли ответа на вопрос, на чьей они стороне. Мама призналась, что ее сердце разорвали пополам уже во время предыдущей войны, когда в Москве ей пришлось выносить издевательства над немцами, что-то похожее теперь чувствовала Виктория. Немецкие солдаты могли быть корректными и даже добродушными, но желать, чтобы Гитлер завоевал весь мир и везде навел свой «новый порядок»? Нет, спасибо, такая перспектива казалась настолько омерзительной, что Виктория не стала ее даже рассматривать. Однако тем более она не могла желать победы Сталину – одного года в Стране Советов было для нее предостаточно. Кому же тогда? Толстому противному Черчиллю, который дал приказ уничтожить в Оране корабли своих недавних союзников, французов? Японцам? Еще один язык, своеобразный, с иероглифами, может, и понравился бы Виктории, но достаточный ли это аргумент?

Американцы?

– Только англосаксов нам не хватает! Остерегайся их! – сказала мама, когда Виктория робко высказала мнение, что, может, американцы смогут привести в чувство сошедший с ума мир, и на вопрос, что в них дурного, услышала: – Нет ничего страшнее, чем когда власть попадает в руки людей, которые ничего не понимают в искусстве.

Это было неожиданное утверждение, и лицо Виктории, видимо, приобрело весьма глупое выражение, потому что мама попросила ее хорошенько подумать, скольких английских или американских композиторов или художников она может назвать?

– У нас есть Бетховен, Брамс, Шуберт и Шуман, у итальянцев Верди, Россини, Беллини и Доницетти, и еще Леонардо, Рафаэль, Тициан, Боттичелли и конечно, Микеланджело, французы могут гордиться литературой и балетом (и импрессионистами, добавила Виктория мысленно), даже у русских есть Чайковский и Чехов – а кто есть у англосаксов, кроме Шекспира?

Перселл, вспомнила Виктория после долгого обдумывания, и Тернер.

Но это, естественно, было смехотворно.

Симпатизировать французам она не могла, потому что те давно капитулировали, эстонцы сделали то же самое, не произведя ни одного выстрела, и теперь, как не единожды случалось в их истории, им приходилось выступать в роли пушечного мяса в интересах какой-нибудь чужой армии; Виктория, наконец, решила принять сторону Муссолини, по крайней мере, мама тогда не сможет ее обвинить в том, что она поддерживает бездарный народ, к тому же ей очень нравилось звучание итальянского языка.

Определив свои предпочтения, она чуть не начала переводить на эстонский одну интересную итальянскую пьесу, герой которой притворялся сумасшедшим, чтобы отгородиться от безумного, на его взгляд, мира – кто знает, может быть, понравится какому-нибудь постановщику, но внезапно пришел отец с известием, что с нового года опять откроется Лейбакуская школа, и поскольку учительница, ранее преподававшая языки, переехала в уездный город, ее должность оказалась вакантной. Отец уже поговорил с директором, и тот весьма обрадовался, услышав, что может заполучить такую высокообразованную помощницу, как Виктория. «Если только ты сама согласна», – добавил отец. Он боялся, что после семинара учителей, где Виктория преподавала последний советский год, работа в начальной школе покажется ей скучной.

Конечно же, Виктория согласилась. Однако после встречи с директором пришла в замешательство: выяснилось, что преподаванием языков ее обязанности не ограничатся. «Школа маленькая, учеников и раньше было кот наплакал, а сейчас, после недавней депортации, стало еще меньше. Во времена Республики пришлось справляться и вовсе одному, советская власть добавила нам одну должность, надеюсь, что так будет и в дальнейшем», – объяснил директор. – Я беру на себя математику и прочие предметы естествознания, вам поручу остальное». Это «остальное» включало, помимо эстонского и немецкого языков, музыкальное воспитание, рисование и историю. Против музыки Виктория не имела ничего, даже обрадовалась, что сможет снова сесть за рояль, с историей тоже надеялась справиться, но вот как художник была полной бездарностью. Она попыталась поменять рисование на географию, но выяснилось, что директор по образованию именно географ. «Мама, может, ты будешь вместо меня преподавать изобразительное искусство?» – жалобно спросила Виктория – в Москве мама в свое удовольствие рисовала неплохие акварели, но та в ответ только фыркнула.

– Возьми с полки любой альбом, поставь перед ними репродукцию, и пускай рисуют с нее, – посоветовала она. – Уж столько-то у тебя глаза должно хватить, чтобы показать, где копия слишком отличается от оригинала.

Идея была разумной, и Виктория успокоилась. Наконец-то ее жизнь вновь обретала какой-то смысл; сразу после завтрака она села за книги, чтобы освежить в памяти знания по истории Древней Греции и Древнего Рима, о пелопонесской и пунической войнах, о Перикле и Юлии Цезаре, о распаде Римской империи, о страшной эпохе Средневековья, когда вся власть принадлежала церковникам, об инквизиции, Возрождении и Просвещении и, конечно, о Великой Французской революции, наполеоновском кодексе и обо всем, что из этого вызрело, эстонское государство в том числе.

Это будет курс свободы и цивилизации, думала она вдохновенно, чтобы дети поняли, какой должна быть настоящая жизнь, и никогда не мирились бы с окружающей их тиранией и варварством.

Однако эти прекрасные мечты разбились еще до начала уроков, потому что на второй день рождественского праздника к ним кто-то постучал, и, когда Вальдек побежал и открыл дверь, ввалился директор школы, весь в снегу, держа в руках листок бумаги.

– Принес вам почитать новейший циркуляр.

Циркуляр касался как раз преподавания истории и предупреждал учителей об англо– и франкофильстве, требуя, помимо прочего, чтобы они не упоминали о Французской революции.

И что этот приказ имеет общего со знаниями, спросила себя Виктория. Примерно так же, только наоборот, в пользу революционного движения, историю коверкали большевики, да и эстонцы любили показывать события прошлого в сине-черно-белом цвете[11], и она подумала, что история вовсе не наука, а составная часть государственной пропаганды.

Сделав такое открытие, она вообще захотела отказаться от работы в школе, но об этом не стоило и думать, она же видела, как трудно отцу содержать их, каким усталым он возвращается вечером – разве она могла в такой ситуации капризничать? Еще раз поговорить с директором и попросить его взять уроки истории на себя? Но чем он лучше или, вернее, хуже Виктории, чтобы свалить на него обязанность врать? Выхода не было, и Виктория с волнением и ужасом стала ждать первого школьного дня.

Зима вышла необычно суровая, термометр часто показывал ниже тридцати, и начало учебы из-за этого затянулось. За день до ее «дебюта» пришел ответ от дяди Альфреда. Когда мама его прочла, она явилась в кабинет отца, где Виктория изучала «Историю Древнего Востока» Майера, и насмешливо сказала:

– На, ознакомься.

Виктория не поняла, что могло стать причиной иронии, но, как только стала читать, покраснела до ушей.

– О, ужас, мама, какая я все-таки глупая!

Дядя написал, что его единственный сын Фридрих окончил летную школу и получил назначение на Восточный фронт, его эскадрилья базируется сейчас в Ревеле, и дядя просит сестру найти сына и обеспечить его продуктами и теплой одеждой, особенно одеждой, потому что зимнее обмундирование армии оставляет желать лучшего.

К этой информации прилагался адрес Фридриха, слишком хорошо знакомый Виктории: оказалось, что молодой офицер, которого она встретила в своей квартире и сочла однофамильцем, на самом деле ее кузен.

В конце письма она заметила короткий постскриптум, и, прочитав, поняла, что мама оказалась права еще в одном.

«Что касается твоей просьбы, дорогая Марта, то я написал своему старому камраду, который работает сейчас на высокопоставленной должности в ревельском оккупационном правительстве, и попросил его узнать, велика ли вина моего племянника и нельзя ли смягчить его наказание».

Виктория уже хотела собираться в Таллин, чтобы отвезти посылку двоюродному брату, и даже обрадовалась, что может отложить выход на работу, но мама решила иначе: поедут они с отцом, она же останется дома на хозяйстве.

– А дети? – пыталась Виктория протестовать. – Кто за ними присмотрит, пока я на уроках?

– Не беспокойся! – бросила мама. – Вальдек уже большой, можешь его брать с собой в школу, и с остальными придумаем, что делать.

И действительно, для Моники и Пээтера в деревне нашли няню, ухаживать за дедушкой – сиделку, и родители отправились в путь. Трофейная машина успела сломаться, поэтому ехать на вокзал пришлось на санях дяди Тыну. Виктория с Вальдеком вышли из ворот мызы полчаса спустя и повернули в другую сторону, туда, где за белым от снега парком виделось двухэтажное деревянное здание школы.

Все они лгут, и Алекс, и Виктория, а теперь еще и Надежда, которая радушно принимает тебя, Марта, и Алекса и обильно для военного времени угощает. О Германе она говорит много и с удовольствием, рассказывает, что носила ему в тюрьму сигареты, но недавно это запретили; как шепнул один из охранников, Герман не нашел общего языка со следователем, такой вот он упрямый, жалуется Надежда, хотя в ее голосе слышится гордость за мужа; но как только ты, Марта, переводишь разговор на других детей, она начинает вилять, недоговаривать, очевидно, что-то скрывает, но что? С кем-то случилось несчастье, но с кем? С Софией вряд ли, хоть она и не приехала на Рождество в Лейбаку, извинилась, что работы много, а вот письмо прислала, значит, жива. Остаются Эрвин и Лидия – оба вроде эвакуировались, так ли это? Если сейчас немного нажать на Надежду, наверное, ты смогла бы добиться признания, она не Алекс, способный унести тайну в могилу, и даже не Виктория, умная и рассудительная, которую трудно загнать в угол, однако ты не засыпаешь Надежду вопросами, спокойно слушаешь бесконечные выдумки и киваешь головой, ну да, хорошо, что хотя бы эти двое в России, вне опасности. Почему? Потому что ты боишься и, словно страус, прячешь голову в песок: лучше не знать, чем знать!

Надежда опять говорит о Германе, винит себя, муж, видите ли, остался здесь из-за нее. С этим ты согласиться не можешь. Что ему с больной ногой делать в России? Там и голод, и холод, Герману нужны покой и уход, а этого даже в немецкой тюрьме больше, чем у большевиков на свободе. Но вдруг Эрвин не эвакуировался, а был мобилизован, мелькает неожиданно мысль, в отличие от Германа, он прошел срочную службу и умеет стрелять, правда, в центр мишени, говорил как-то, не попадает, но близко к тому. Но зачем скрывать? Страшно, что погибнет в бою? На фронте мужчина, по крайней мере, не подобен животному, которое ведут на бойню, он может защищаться. Или они полагают, что, поскольку ты, Марта, ненавидишь большевиков, тебе больно будет узнать, что сын сражается на их стороне? А на чьей стороне ему воевать? Его соотечественники двадцать лет ругали Россию, а когда понадобилось идти сражаться за родину, струсили. Конечно, их можно понять, соотношение сил не в их пользу, но почему они в таком случае теперь не отсиживаются тихо на своих хуторах, а лезут в немецкую армию? Тебе это вроде должно нравиться, Марта, ты же немка, однако ты смотришь на них с презрением, как на лакеев, согнувшихся в поклоне при появлении хозяина. Наверно, эстонцев потому так мало, что им не хватает храбрости – в любом народе должны быть те, кто принесут себя в жертву и этим проложат путь для других, без таких людей нация сгниет. А те, кто бежал от большевиков в лес, смогут ли доказать обратное? Нет, потому что только регулярная армия имеет моральное право стрелять и убивать, если так поступают люди в штатском, они становятся бандитами и совершают преступление. Впрочем, все зависит от человека. С какой гордостью твой молодой красивый племянник, которому ты принесла овчинный жилет и кучу шерстяных носков, начал рассказывать, как они бомбили советские корабли, следующие из Ревеля в Кронштадт, и как он испугался, когда ты упомянула, что на одном из этих кораблей вполне могли быть твой сын и двое зятьев. «Им надо было махать флагом, на котором написано: “Буриданы”, тогда я знал бы, что этот пароход нельзя трогать», – пытался неудачно шутить Фридрих, но ты увидела, что он впервые в жизни подумал о враге как о человеке. Да, ему хорошо промыли мозги на родине, и что тут удивляться, молодому человеку можно внушить все, что хочешь, он проглотит и будет считать, что сам к этому пришел. Однажды он, разумеется, повзрослеет и начнет кое-что понимать, но не будет ли поздно? Ведь если ты во что-то поверил, очень трудно изменить взгляды, такое ощущение, словно для этого надо перечеркнуть полжизни. Фанатиком-нацистом Фридриха все-таки назвать нельзя, первую ночь в Ревеле вы с Алексом провели в квартире Виктории и весь вечер разговаривали с ним, Алекс даже вытащил из чемодана бутылку водки, и когда молодой родственник выпил пару рюмок, то стал по отношению к Гитлеру весьма критичным, сказал, что война на востоке плохо подготовлена, и вообще, одних англичан в качестве противника для Люфтваффе вполне хватило бы, восточный фронт открывать не следовало. Интересно, что думает об этом его отец, держится ли его национал-социалистический восторг на прежнем уровне? Нетрудно понять, что его привело в лагерь Гитлера, после переезда в Германию ему приходилось нелегко, страна бедствовала, и к репатриантам относились плохо, но даже Альфред не должен быть таким глупым, чтобы не понимать: фюрер переступил границу, которую ни один государственный муж переступать не имеет права.

Алекс встает, надо ехать. Надежда уговаривает вас остаться, но Алекс не хочет отлучаться из дома на несколько ночей, беспокоится за Викторию. Ты, в отличие от мужа, не спешила бы, для тебя это путешествие больше, чем просто поездка – короткий антракт в твоей трагедии – ужасно смотреть, как угасают плоть и дух родного отца, особенно дух. Но слово Алекса закон, в семье, как в армии, должна царить субординация, поэтому встаешь и ты. Вы обнимаетесь с Надеждой, глаза невестки увлажняются, сейчас последняя возможность спросить: «Признайся, что стало с моими детьми?» – но ты снова проглатываешь эту фразу. В юности правда помогает человеку, развивает его, учит понимать жизнь, а в старости только разрушает, отнимает последние силы.

На автобусе вы доезжаете до площади Виру, дальше, к вокзалу, надо идти пешком. Все здесь такое родное, близкое – почему бы и нет? Ревель же не эстонский город, а такой же немецкий, как Любек или Веймар. Только Алексу не стоит этого говорить, не то что муж думает иначе, но правда о том, что его соотечественники еще толком ничего не построили и не создали, причиняет ему боль. Что поделаешь, всегда найдутся народы, идущие впереди, и другие, ползущие сзади, британцы ведь тоже полагали поначалу, что дерево для строительства лучше, чем камень, и только когда пришел Юлий Цезарь со своими легионами, они переменили точку зрения. В Эстонию Цезарь, увы, не дошел, иначе бы ты, Марта, пила воду из акведука и купалась в термах, но он выбрал не то направление, и теперь бедному Алексу приходится мучиться, таская воду из колодца.

Жадно смотришь вокруг, словно в последний раз любуешься этими трехэтажными, одного роста, домами с красной черепичной крышей, смешными толстенькими крепостными башнями и Ратушной площадью, словно выпавшей из книги сказок… Да, наверное, это и есть последний раз. Потому что даже если ты, Марта, переживешь эту войну, то Ревель вряд ли. Слишком много страданий принес Гитлер русскому народу, чтобы однажды, когда весы склонятся в сторону большевиков, они кого-то или что-то пощадили. И что война закончится их победой, в этом сомневаться не стоит, уже сейчас наступление немцев застряло, войска Гитлера мерзнут в ленинградских болотах, в московских лесах и украинских степях, и если не в следующем году, то через год их из России выгонят. Слишком велика эта страна, слишком много она может отправить на войну людей, причем таких, которые не боятся смерти. И когда они победят, начнется самое страшное – месть.

Заснеженный перрон полон студентов, лекции продолжаются, несмотря на войну. Когда подъезжает состав, Алекс первым стремится попасть в вагон, боится, что иначе вам не удастся сесть – что с того, что пожилые, никто места не уступит. И вот вы опять рядом, как уже много раз, как всю жизнь. Словно две волны, бок о бок, вы шли по широкому морю, и вот этот путь приближается к концу. Глаз, правда, не может еще четко различить, как далеко берег, впереди все в тумане, но что он близок, сомневаться не стоит.

Была ли ты счастлива, Марта? Какой глупый вопрос. Как быть счастливой в окружении тупого и жестокого человечества? В лучшем случае, ты могла только исполнить до конца свой долг, что всю жизнь и делала. Всегда верная, рядом с мужем, не предала его ни в радостные, ни в тяжелые дни – что можно еще требовать от слабой женщины?

– Значит, здесь они и жили, – подумал Пауль, разглядывая поблекшую от времени усадьбу. Когда Сайма сказала, что надо ехать в Лейбаку, название сразу показалось знакомым; порывшись в письмах мамы, он нашел подтверждение своей догадке. Да, именно на этой мызе дед работал несколько лет до войны и всю войну. Просторное двухэтажное здание без особых изысков, но с колоннадой у входа – таких, построенных немецкими баронами, он видел немало по всей стране. Одни были в полном порядке, другие не очень, но большинство пустовали и без ухода постепенно разваливались. Лейбакуской усадьбе повезло средне, конечно, если бы она принадлежала совхозу или колхозу, ее отреставрировали бы, и выглядела бы она тогда лучше; нынешнего владельца, министерства образования, хватало только на то, чтобы не давать стенам окончательно обветшать – но и это лучше, чем вообще без хояина.

Теперь здесь, в заведении, которое называлось интернатом для трудных подростков, пытались перевоспитывать молодых хулиганов, в том числе и того пацана, которого Сайма выбрала героем нового фильма.

На самом деле это была бессмысленная поездка, материал уже лежал на полке, оставалось сесть и смонтировать, но Паулю не удалось переубедить упрямую жену. «Мы должны показать, как идут дела у нашего героя на новом месте», – рубила она в полный голос, чтобы придать своей точке зрения больший вес, и Пауль сдался: режиссером была все же Сайма.

Ладно, подумал он, один лишний кадр фильму не повредит, к тому же, тут чувствовалась какая-то аура, Сайма и та, вылезая из автобуса, закричала: «Как здорово! Словно время остановилось». (Жена любила говорить банальности.)

Но следовало еще найти интересный ракурс. Пауль давно понял, что в кинематографе нельзя снимать в лоб, открыто – как в жизни всегда что-то остается неуловимым, так и кадру идет на пользу некая неопределенность. Если зритель не видит все ясно, если какая-то деталь мешает обзору, его внимание обостряется, начинает работать ум, оживает фантазия – в литературе это случалось само собой, а кино, увы, предлагало все в разжеванном виде.

Перед усадьбой росла живая изгородь, но была она заметно ниже роста Пауля, и поэтому в качестве «заграждения» не годилась. Он решил обойти усадьбу и осмотреть парк, может, удастся найти там что-то эффектное, ну, хотя бы большое развесистое дерево, но не успел.

– Пауль!

Сайма стояла на крыльце и махала ему. Можно бы ответить, тоже прокричав: «Чего тебе?» – но Пауль не любил повышать голос, должно было случиться что-то совершенно экстраординарное, чтобы он заорал.

Не спеша он подошел ближе.

– Зайдем!

– Зачем?

– Директор хочет с тобой познакомиться. Я рассказала, что твои дедушка с бабушкой когда-то здесь жили.

Зачем, хотел Пауль повторить вопрос, но промолчал. Сам ошибся, напомнив жене, что его родня имеет отношение к Лейбаку, желание болтать у Саймы не иссякало, точнее, не совсем желание, а профессиональный рефлекс, как режиссеру ей вечно было нужно вступать с кем-то в доверительные отношения, а без обилия слов это не получалось.

Войдя в прихожую, выстланную паркетом, Пауль с удивлением подумал: у деда губа не дура, в те времена даже в городских квартирах редко встречалась такая роскошь. Единственная беда, пол пришел в плачевное состояние, во многих местах вздулся от сырости, да и стенам и потолку не помешал бы ремонт, но вот на это у советской власти денег не хватило, все уходило на собственно образование – бесплатное.

– Налево в первую дверь, – указывала Сайма то, что в объяснении не нуждалось, она все равно шла на шаг впереди Пауля.

Директором, вопреки ожиданиям Пауля, оказалась женщина – то ли Сайма не знала слова «директриса», то ли пренебрегла им, считая старомодным, а употребление – жеманством. Паулю, наоборот, хотелось, чтобы в родном языке больше слов обозначало бы пол, особенно претило слово «товарищ», напоминавшее проект поворота рек вспять – такая же безнадежная попытка переделать природу.

Кстати, рукопожатие у «товарища директора» оказалось крепким, мужским.

– Ах, это вы потомок наших Буриданов! Я хорошо помню вашего дедушку, колоритная личность, ходил летом по мызе в соломенной шляпе. Мои родители звали его «Лейбакуским графом» – по манерам он не уступал старому хозяину. Он и, особенно, его жена, я забыла ее имя.

– Марта, – напомнил Пауль.

– Именно, Марта… – Директриса замолчала на секунду, и на ее лице мелькнула тень, словно она вспомнила что-то тяжелое. Она как будто колебалась, рассказать или нет, и, придя, кажется, к отрицательному решению, быстро сменила тему.

– Вашу мать я тоже хорошо помню и многим ей обязана. При немецкой оккупации она работала у нас учительницей, я тогда только пошла в школу, деревенская девчонка, всего боялась, она меня подбадривала, советовала учиться дальше, получить образование…

Паулю пришлось вмешаться: ее мама никак не могла во время оккупации здесь работать, потому что тогда жила в Москве, в эвакуации. После некоторого обсуждения все пришли к выводу, что это была тетя Виктория.

– Вы наверняка знаете, она потом стала известным языковедом, – вмешалась Сайма.

Директриса снова оживилась, она вспомнила про тетины учебники английского, по ним учились во всех школах, и начала их расхваливать, но Пауль уже не слушал, его внимание привлек открывающийся из окна кабинета вид в мызаский парк, где была сооружена волейбольная площадка – два столба друг против друга, даже линии хорошо видны, только сетка отсутствовала.

Подождав, пока в женском непрерывном потоке речи возникла секундная пауза, он поинтересовался, почему нет сетки.

– Тут что, уже не играют?

– Летом играли, сейчас нет. Льет почти каждый день, какой тут волейбол.

– А можно попросить, чтобы на полчаса натянули?

Когда хотел, Пауль умел быть настолько галантным, что женский пол считал своим святым долгом исполнить любое его желание. Сайма сначала не поняла, куда клонит муж, но, когда догадалась, впала в раж.

– Может, и Мярта позовем?

Только этого не хватало, подумал Пауль с досадой. Материала о Мярте, как звали героя сайминого фильма, собрали предостаточно, снимали и в тюрьме, и на суде; в очередном позировании он не видел никакой нужды.

Однако в присутствии директрисы спорить не стоило – несолидно, скажу потом, во дворе, решил он и, извинившись, пошел за камерой – женщины на его уход внимания не обратили, они, ухватившись за новую тему, оживленно обсуждали Мярта и его печальную судьбу; Пауль их сочувствия не разделял, по его мнению, Мярт был пацаном лживым и лицемерным и наказания заслуживал еще более сурового. Он, Пауль, в молодости тоже пил, курил и прогуливал уроки, но никогда не стал бы влезать в киоск или силой отбирать деньги у младших. Одно дело – вредить себе, совсем другое – причинять зло другим. Он несколько раз пытался переубедить Сайму, говорил, что, по его мнению, она выбрала не того героя, но в душу жены запали слезливые рассказы Мярта о пропавшем отце и алкоголичке-матери.

– Преступность молодежи – это социальная проблема!

Пауль же считал, что существует лишь одна социальная проблема – Коммунистическая партия. Что сказал бы его отец, увидев, как деградировала эта организация? Партия потеряла идеалы, превратилась в средство достижения высот в карьере, в волшебную палочку, с помощью которой посредственностям удавалось отодвинуть тех, кто талантливее и умнее. И чем примитивнее была эта «серость», тем больше увеличивались ее шансы влезть на первомайскую трибуну на площади Выйду и кричать в микрофон лозунги, которым не верил никто, кроме самых тупых пролетариев. Разве отец Пауля страдал за тюремными стенами ради того, чтобы такие болваны правили государством?

Они с Саймой часто обсуждали эти проблемы; их объединяло происхождение, если не сказать, судьба: отец Саймы, как и родители Пауля, отличался левыми взглядами, они были знакомы и тесть как будто даже присутствовал при встрече мамы и папы Пауля. Правда, Лаазик, как его звали, в период буржуазной республики в тюрьме не сидел, но после войны, в пору последнего приступа сталинского безумия, на него навесили клеймо буржуазного националиста, выкинули из партии и посадили; к счастью, «отец народов» скоро сдох, тестя реабилитировали, и он прожил еще немало лет, успев порадоваться, что его дочь вышла замуж за сына Кордеса. Свою смелость, принципиальность и чувство справедливости Сайма унаследовала от отца, хотя, наверное, и свою наивность тоже.

«И несмотря ни на что, мы должны бороться, чтобы жизнь в нашей стране стала лучше. Если мы не в силах переделать партию, давай займемся меньшими пороками: алкоголизмом, преступностью среди молодежи и прочим».

После такого выступления Пауль, презрительно фыркнув, уходил в другую комнату читать книгу или вовсе в свою мастерскую. Он в философию «маленьких дел» не верил и давно решил как можно меньше вмешиваться в происходящее. На студии ему несколько раз предлагали вступить в партию, но он увиливал, пока от него не отстали, возможно, даже с радостью: желающих хватало. Партийный билет служил ключом к шкатулке, в которой были спрятаны все блага, начиная от квартиры и заканчивая зарубежными путевками. Паулю это не нравилось, только один раз в жизни он пошел против своих убеждений, попросив директора студии помочь ему выбраться с аварийной площади[12]. Директор действительно походатайствовал за него, и на днях Паулю выдали в исполкоме ордер на новую, вернее старую, но хорошую квартиру в доме, построенном в конце тридцатых; однако особой радости это не принесло, он почувствовал, скорее, отвращение, что повел себя «как все».

Ассистент поленился даже выйти из автобуса, сидел и играл с водителем и электриком в «дурака».

– Пошли работать, – сказал Пауль, поднимая с пола штатив.

Многим операторам, особенно документалистам, нравилось снимать с плеча, но Пауль не принадлежал к их числу, его не привлекали «близость к жизни» и «динамизм», чего добивались коллеги, он искал другое – художественность. Разве Годар или Параджанов были «искренними» или «естественными»? Наоборот, они театральны и, если можно так выразиться, условны. Поэзия ведь тоже ограничивает себя рифмой, хотя в «жизни» никто так не разговаривает, а балет – он и вовсе на кончиках пальцев…

Вспомнил о Лооре и подумал: еще пару часов, и я увижу ее.

Он еще возился с камерой, когда пришли два рослых парня, наверное, старшеклассники, притащили сетку, размотали и, натянув на столбах, ушли.

Наклонившись над объективом, Пауль убедился, что идея верна: сетка оказалась на переднем плане, вызывая ассоциацию с решеткой. Это можно было рассматривать как образ того заведения, куда попадают набедокурившие мальчишки, а можно и шире. Конечно, когда худсовет соберется для приема фильма, наверняка кто-то поймет это «широкое» значение и спросит сердито, вы что, хотите этим кадром сказать, что СССР – тюрьма, но такие атаки Сайма легко отражала, жена обладала врожденным даром оттеснять демагогов в угол их же оружием. Сам Пауль в такой ситуации предпочитал помалкивать, ибо, открыв рот, наверняка ответил бы вопросом: «А что, не тюрьма?» Посадить его за такую реплику не посадят, не те времена, но трудности на работе возникли бы точно, и не только у него, но и у Саймы, и этого Пауль себе позволить не мог. Его отец, когда его упрятали, был холостяком, Пауль же отвечал за семью.

Он скомпоновал план и хотел включить камеру, как по экрану зашагали Сайма с директором.

Тихо ругаясь, Пауль выпрямился и нервно закурил; женщины, правда, поняли, что попали в кадр, и отошли в сторону, но сосредоточенность пропала.

– Я не стала звать Мярта, он на уроке, и кадров с ним у нас хватает, – примирительно сказала Сайма, подойдя ближе.

Голос у жены был виноватый, чувствовала, что помешала.

– Разумное решение, – процедил Пауль сквозь зубы, затянулся еще раз, бросил недокуренную сигарету на землю, наступил на нее и снова наклонился над камерой.

Через пятнадцать минут они уже прощались у крыльца.

– Мы непременно пригласим вас вместе с Мяртом на премьеру, – обещала Сайма.

Директор, поблагодарив, спросила, нельзя ли показать фильм в интернате, Сайме эта идея понравилась, она оживилась, и Пауль решил, что в его присутствии больше не нуждаются.

Он успел выкурить возле автобуса еще сигарету, когда жена, наконец, пришла, в хорошем настроении оттого, что материал собран.

– Ну, как, хочешь заехать на хутор? Я выяснила у директора, по какой дороге туда добраться.

Дома Пауль рассказал Сайме о дедушкином хуторе, и жена предложила воспользоваться случаем. Сначала Пауль к этой идее отнесся равнодушно, но потом подумал, почему бы и нет, несколько интересных кадров – для себя, не для фильма – хутор дать может.

– Можно, если другие не против.

– Народ! – сказала Сайма громко, войдя в автобус. – Никто не возражает, если мы сделаем небольшой крюк и осмотрим хутор дедушки Пауля?

– А сверхурочные запишешь? – поинтересовался электрик, ленивый болтун, однако, знающий и любящий свою работу.

– А когда я этого не делала?

Этим вопрос был исчерпан, студия – или, вернее, государство – оплатит каприз Пауля; ибо студия принадлежала государству. И что в этой стране ему не принадлежало?

За те десять лет работы Пауль объездил Эстонию вдоль и поперек, он снимал рыбаков в Сааремаа и шахтеров в Кохтла-Ярве, трактористов в Пайде и в Пуурмани, ткачих в Нарве, лучших комбайнеров Советского Союза в Тартуском опытно-показательном совхозе и животноводов в Винни, сыроваров в Выру и дорожных строителей на Пярнуском шоссе – словом, снимал всех, чьи достижения студия, или, вернее, ЦК, посчитала нужным запечатлеть на пленку. Он часто думал, был бы доволен отец, видя то, что в этих поездках видел он? Наверно, и да, и нет. Наверняка народ сейчас, в 1980 году, жил лучше, чем во время буржуазной республики, и не только пролетариат, но и крестьяне, и творческая, как было принято говорить, интеллигенция, однако являлось ли это заслугой советской власти или следствием общего прогресса? Кто богаче, фермеры в США или колхозники в Эстонской ССР? Пауль в Штатах не бывал и поэтому не мог однозначно ответить на этот вопрос, но по обрывкам информации, которые он получал, как все таллинцы, через финское телевидение, создалось впечатление, что не беднее американцы уж точно. Но разве дело только в осязаемом имуществе? Газеты твердили, что в капиталистическом мире трудовой класс не имеет чувства уверенности, сегодня есть работа, завтра выкидывают на улицу, и что ты тогда будешь делать – это вполне могло соответствовать истине, однако, наблюдая окружающую жизнь, Пауль думал, что стабильность тоже имеет отрицательные черты: какой-то стерильной казалась советская действительность, состоявшая из странной смеси перспектив и бесперспективности – перед тобой открывались все дороги, но все они были увешаны красными флагами. Эпоха сталинских репрессий ушла в прошлое и почти забылась, и все же в воздухе чувствовалось что-то гнетущее. Все предопределено, ничего не могло измениться, надо только тупо брести все дальше в сторону коммунизма, притом зная, что Политбюро отодвинуло достижение этой цели на неопределенный срок. Газеты пели дифирамбы партии и правительству, которые гарантировали счастливую жизнь трудовому народу, но кто в эту ерунду верил?

В деревне обстановка была еще более мрачной, потому что в городе ты мог пойти вечером в театр или в кино и все забыть. Там, на сцене или экране, бушевала настоящая жизнь, кипели страсти и гибли герои, зато вне зала, максимум, что с тобой могло случиться – побьют хулиганы, причем, просто так, безо всякой причины; наверное, ими тоже владела скука.

Здесь, среди полей и пастбищ, хулиганов не было, от них защищала деревенская мораль, но не было и театра, а только природа, равнодушно следившая за тем, как механизаторы после рабочего дня собираются у магазина в очереди за водкой. Большим сюрпризом для природы это вряд ли являлось, пили всегда, но нынешнее пьянство имело какой-то особый горький привкус. Да, жизнь улучшалась, в колхозных поселках воздвигали многоквартирные дома с центральным отоплением и ванной, о которых крестьянин первой половины двадцатого века и мечтать не мог, колхозникам выделяли путевки в санатории и дома отдыха и агитировали вступать в кружки народного танца или драмы, они же… они все равно натыкались пьяными на бордюр сквера и падали, до того влив в себя целую бутылку сладкого крепленого портвейна, даже производство которого, по мнению Пауля, являлось преступлением.

Об этом отец уж точно не мечтал.

Возможно, деревенские мужики не умели жить «по-городскому»? Тосковали по своему хутору, со двора которого не должна быть видна труба соседа, мешающая уединению (ну как побить собаку, если кто-то смотрит)? Возможно. По идее, колхозники могли и дальше оставаться в своих хуторских домах, никто их оттуда не гнал, да и опасности это уже не таило: времена, когда надо было бояться и КГБ, и «лесных братьев», миновали; но они сами, особенно молодежь, рвались в город или хотя бы в поселок. Ибо что такое хутор без земли? Всего лишь построенный в неудобном месте, вдали от дорог и цивилизации, домишко. А земли-то ведь уже не было, советская власть отобрала ее, передала поля и пастбища совхозам и колхозам, дубравы и рощи – лесхозам, оставила «сотки», где можно вырастить разве что картошку и капусту для собственных нужд. Кто согласится на таких условиях жить на хуторе? Только старики, которым уже некуда идти.

Вот и стояли в каждой волости брошенные хозяйства вместе с хлевом, баней и уличным сортиром – точно как этот врастающий в землю дом предков. Паулю пришлось призвать на помощь всю свою ловкость, чтобы подойти к нему, перепрыгивая через лужи, перелезая через упавшие деревья и сохраняя равновесие на сухой полосе дороги – на автобусе до хутора было не добраться. Под сенью лесов все постройки медленно, но необратимо разваливались, как разваливается все, оставшееся без хозяина, даже если никто и не трогает. Воры тут как будто не водились, окна и те оказались целы, частную собственность даже сейчас, после ее отмены, уважали больше государственной, но ветер и дождь этого не знали, им все равно, что мочить и трепать, вот и гнила крыша, балки превращались в труху, вокруг дома пышно разрослась лебеда, и все более кислыми становились яблоки на одичавших деревьях в саду.

Послышались шаги – отставшая Сайма, запыхавшись, догнала Пауля.

– Как красиво! Почему бы нам не устроить здесь дачу?

Да, так в хуторах возрождалась жизнь. Эстонцы скучали по природе, даже если они в детстве переселились в город, их тянуло обратно, в деревню, и когда средства позволяли, они покупали какой-нибудь брошенный дом, где не только проводили отпуск, но приезжали при первой возможности, тем более что союзная республика была крошечной и, чтобы добраться до самой далекой ее точки, на машине требовалось не больше трех часов. Отчего такая любовь к птичьему пению и вони навоза, догадаться нетрудно – этот народ веками занимался сельским хозяйством, аграрники, иными словами. Города принадлежали немцам, шведам, датчанам и прочим баронам, потом и русским, – словом, господам, эстонцы там являлись редкими гостями, они горбатились на поле помещика и были вне себя от счастья, когда после реформ Александра Второго им удавалось выкупить хутор.

– Как ты это себе представляешь? Видишь, здесь даже электричества нет.

– А если поговорить в сельсовете?

Пауль не стал отвечать, Сайма загоралась мгновенно, но, когда подумает, поймет, насколько трудно осуществить эту идею. Его самого в деревню не тянуло, он был безнадежным горожанином, и если природа его чем-то и манила, то только возможностью ее запечатлеть.

Вынув из футляра фотоаппарат, он подошел к дому. Время хуторов закончилось, все, что они еще могли предложить, – это материал для нескольких интересных кадров – свидетельство об исчезающей культуре.

В мастерскую Пауль добрался в самую последнюю минуту: уже подъезжая к Таллину, автобус сломался, и пришлось долго ждать, пока водитель возился с мотором. Без Саймы Пауль отдал бы камеру ассистенту и стал бы «голосовать», но сейчас это исключалось, не мог он жену оставить на дороге, да еще прилюдно. Он сидел и нервничал, даже покурить не удалось выйти, начался сильный дождь. Пауль старался скрыть напряжение, но Сайма слишком хорошо знала его, она тихо спросила: «Ты что, договорился о съемке?» – и, когда он безмолвно кивнул, набросилась на шофера, чтобы тот «шевелился быстрее». Перед студией она сразу отпустила Пауля, сказав, что сама уладит все формальности, и Пауль с благодарностью принял ее предложение.

Лооре еще не пришла, Пауль сел и закурил, чтобы успокоиться и собраться с мыслями. Еще в автобусе, когда вынужденная остановка осталась позади, он спросил себя: «Пауль, что с тобой происходит?» – и теперь всерьез пытался на этот вопрос ответить. Неужто влюбился? Иногда случалось, что отношения с моделью выходили за рамки профессии, встречались девицы, которые сами этого ждали и обижались, если на них как на женщин не обращали внимания, но до сих пор ни одна из них не смогла разбудить в нем ни малейшего чувства. Это были обычные вертихвостки, которых привело в его мастерскую любопытство и врожденный женский эксгибиционизм, потребность продемонстрировать мужчине свое тело и – что еще важнее – его запечатлеть. Сперва Паулю казалось, что с Лооре, девушкой серьезной, все ограничится работой, но неожиданно ситуация изменилась[13]. Случилось это на третьем сеансе, во время утомительной съемки «золотого дождя»; Пауль долго и безрезультатно играл с фильтрами, Лооре послушно выполняла его указания, профессия балерины подарила ей хорошую физическую выносливость, и все же в какой-то момент Пауль заметил, что она не в силах удерживать необходимую позу.

– Отдохнем немного, – предложил он.

Лооре расслабилась, легла на спину и только потом протянула руку за пледом, лежащим на стуле, но тот оказался далеко, и она не смогла дотянуться, а когда сделала еще одно неуклюжее движение, плед вообще упал на пол.

– Извините, – смутилась она и хотела встать, но Пауль ее остановил.

– Не надо.

И Лооре опять послушно легла на спину и подождала, пока Пауль раздевался.

– Словно воск, – подумал Пауль, вспоминая последующие минуты.

Однако это еще не причина, чтобы влюбиться. Да, в нем, как и в каждом мужчине, скрывался зверь, который время от времени, просыпаясь, рычал и требовал добычи, но, заполучив ее, надолго успокаивался. Пауль не был бабником, по крайней мере уже не был, ему вполне хватало радостей, которые приносила работа, и все, что ей мешало – а любовные истории, в отличие от семейной жизни, точно мешали – следовало безоговорочно отбросить. И так после каждого приключения он на некоторое время терял форму, его терзали муки совести, и он не осмеливался смотреть Сайме в глаза. Зачем ему такое нервное напряжение, ложь и притворство? Тем более что Сайма, кажется, что-то понимала, и, хотя жена относилась с чрезвычайной лояльностью ко всему, что происходило в мастерской, Пауль знал, что существует предел, за которым последует взрыв, и ничего более страшного он представить себе не мог. Сайма была его единственной опорой в этом мире, человеком, которого подарила судьба и кому он, по крайней мере в душе, всегда сохранял верность. Их брак длился тринадцать лет, и за все это время они ни разу по-настоящему не повздорили – то есть ссорились они часто, но лишь по поводу работы, что и ссорой-то нельзя назвать – так, расхождение во взглядах. Сайма отдавалась своему делу столь же фанатично, как Пауль своему, она писала сценарии, боролась с чиновниками, пробивала проекты и к окончанию съемок полностью выбивалась из сил; если кто-то от этого и страдал, то только дочки, Ханна и Рита, которые иногда неделями жили у тещи. Работали они с Саймой обычно в тандеме, Пауль был оператором всех ее фильмов, это объединяло их, но, с другой стороны, они слишком много времени проводили вместе, и, словно чувствуя нутром, что это может повредить их браку, Пауль однажды снял себе мастерскую, а Сайма это одобрила и никогда там не показывалась. Мастерская стала «священной территорией» Пауля, а те вечера, которые он проводил в своей обители – его личным, принадлежащим только ему, временем; в конце концов, оргии он там не устраивал.

Теперь status quo пошатнулся, пока слегка, но в интересах Пауля было, чтобы он не рухнул окончательно. Только неделю назад в коридоре студии он встретил двоюродного брата Пээтера, который летом расстался со своей второй женой, Маргот – каким подавленным выглядел родственник, у него все катилось по наклонной, даже сценарий – на революционную тематику! – не приняли в худсовете, главному редактору не понравились сексуальные сцены, которыми Пээтер приправил свой опус, шеф назвал это «идеологической провокацией» и даже пытался (небывалый случай!) потребовать вернуть аванс, что у него все же не получилось, потому что Пээтер успел деньги потратить, а подавать на него в суд не захотели, все-таки сын известнейшего языковеда и общественного деятеля.

Тогда при встрече Пээтер занял у Пауля двадцать пять рублей, «до первого гонорара»; он тоже обосновался в мастерской, в подвале, у знакомого художника, крыша досталась ему бесплатно, но на что покупать продукты?

– Может, разумнее помириться с женой? – порекомендовал Пауль осторожно; осторожно потому, что Пээтер сторонился его, даже странно, что на этот раз не проскользнул мимо; но тот только еще больше ссутулился и пробормотал: «Поживем – увидим».

Лооре не была обыкновенной девицей, балет ее облагородил, добавил душевной тонкости, и в этом заключалась опасность.

Он посмотрел на часы: прошло уже двадцать минут. Опоздание казалось странным, Лооре отличалась точностью, этому ее научил театр, однажды, когда что-то непредвиденное помешало ей прийти, она заранее предупредила об этом.

Неужели и она поняла, что дело зашло слишком далеко?

Вдруг Пауль почувствовал, как на него наваливается смертельная тоска, такая же, какую он испытывал после смерти мамы. Тогда он часами лежал на диване, куря одну сигарету за другой; теперь он был старше и трезвее, и ему хватило десяти минут и одной сигареты.

Может, так и лучше, успокоил он себя, надевая пальто, хорошо, что Лооре не пришла, а то кто знает, чем бы все закончилось.

Сразу идти домой не хотелось, и Пауль решил свернуть в другую сторону, к Ратушной площади. Ему нравилось бродить по Старому городу, он здесь родился и вырос, любил эти узкие улочки, арки, дома с красной черепицей на крыше и даже булыжники, хотя ходить по ним было не так удобно, как по асфальту. Медленно, век за веком строился этот город, где каждое здание – словно маленькое произведение искусства, а все вместе – ансамбль, в который диссонанс вносили только некоторые дома, воздвигнутые после войны. Пауля не смущало, что на самом деле это немецкий город – творение немецких рыцарей и бюргеров, и совсем не потому, что в его жилах текла четверть германской крови – сам себя он ощущал стопроцентным эстонцем – а потому, что, по его мнению, города не имели национальности, они переходили от одной цивилизации к другой, как грандиозный подарок, преодолевая время, а иногда и огромные географические пространства, как, например, Ленинград, самые красивые здания которого построены итальянскими архитекторами – подарок, а иногда и кара, если подумать, что в новых жилых районах с панельными домами, где даже ветер не чувствовал себя дома, еще через сто лет должны жить люди. Раньше, когда дядя Герман был моложе, на днях рождения, выпив несколько рюмок, он начинал поносить современную архитектуру, при этом главными объектами его ненависти становились некий Гроппиус (о котором Пауль ничего не слышал) и Ле Корбюзье (о котором, конечно, знал), дядя даже призывал заклеймить все, что сейчас строится, одним презрительным словом: «лекорбюзейщина».

– Эстетический идеал этого болвана – ящик, – гневался дядя, – самый обыкновенный плоский ящик, без единого выступа или вогнутости, не говоря об украшениях. Еще несколько десятилетий, и мир превратится в склад тары.

Пауль вспомнил, как двоюродная сестра Моника пыталась спорить с дядей, утверждая, что упрощенная архитектура имеет свой смысл, потому что уменьшает расходы на строительство и позволяет одновременно улучшить жизнь многих людей, но на это дядя прямо-таки впадал в ярость.

– А термы Каракаллы? Разве они не совершенствовали быт римлян? Почему они не похожи на ящики?

И, немного поворчав, резюмировал:

– Человечество деградировало, нет больше талантов, а если и найдется, то его никто не сможет оценить.

Снова полил дождь, и Пауль раскрыл зонтик; так он бродил по улицам после смерти мамы, не зная, куда себя деть, бесконечная печаль заполняла его тогда, именно печаль, а не жалость к себе, горькое сожаление, что все прекрасное должно гибнуть. Мама, красивая, нежная и хрупкая, после смерти отца так и не оправилась от горя. Пауль помнил, как она вечно что-то путала, потому что мысли ее были с отцом. Как-то на одном дне рождения мама стала рассказывать, как осенью 1941-го она эвакуировалась из Таллина на поезде в Ленинград и оттуда – дальше, в Москву.

– Это невозможно, потому что осенью с Ленинградом уже прервалось железнодорожное сообщение, – возразила тетя Виктория. – Ты уехала летом, вскоре после начала войны.

Но мама упрямо доказывала, что случилось это осенью.

В другой раз мама поспорила с дядей Германом по поводу бомбежки 1944 года, утверждая, что Сталин нарочно приказал уничтожить самые красивые дома.

– По адресам, что ли? – иронизировал дядя. – Вана-Пости 7, дом, где родился Альфред Розенберг? Театр Эстония, церковь Нигулисте, синагога?

– Я говорю серьезно, а ты все обращаешь в шутку, – сердилась мама.

– А что мне делать, если ты говоришь о вещах, в которых не разбираешься? Большинство сгоревших домов – это деревянные лачуги, вокруг старого города таких было множество, именно потому они и сгорели, что из дерева, не в каждый же дом попала бомба, просто огонь быстро распространился. Я хорошо помню, что, выйдя из тюрьмы, размышлял, глядя на пепелище: вот бы теперь построить здесь нормальный город!

Но мама все равно не поверила, повторяя Паулю по дороге домой, в такси, что дядя Герман ошибается, и больше пострадали хорошие, каменные дома.

На Ратушной площади, перед рестораном «Старый Тоомас», толпились люди, ожидая, когда их пропустят. Очередь стояла у «Пегаса», у «Глории» и, конечно, в «Аквариум». Проходя мимо этого заведения, стену которого заменяло огромное окно (от того и название), Пауль машинально заглянул внутрь: в заполненном дымом помещении за стойкой в форме подковы на барных стульях сидели бок о бок десятки мужчин, причем только мужчины, женщины сюда не ходили, почему – Пауль догадывался: женщины хотят смотреть в глаза собеседнику, что здесь было не так легко сделать, зато это место словно создали для одиноких мужчин, которые не хотели отягощать себя общением. Являлись ли эти люди, которые тупо таращились перед собой, за пузатым фужером коньяка, алкоголиками? Пауль где-то читал, что таковым можно считать каждого, кто пьет в одиночку; если следовать этой логике, в Эстонии алкоголиков хватало. После смерти мамы Пауль тоже бродил из кафе в кафе, и только после того, как нашел Сайму, этот печальный период в его жизни закончился. Потом он выпивал лишь в компании, в основном с Тимо, Сайма тогда училась в Москве, нередко отсутствовала, и, чтобы не быть одному, Пауль часто приглашал в собутыльники двоюродного брата, чего задним числом стыдился: Тимо тогда только что исполнилось восемнадцать, и Пауль теперь часто спрашивал себя, не он ли виновен в том, что младший родственник стал пить? На самом деле их интересовал не алкоголь, а девицы, большая квартира Пауля прекрасно подходила для вечеринок, правда, воображение всегда рисовало более привлекательные картины, чем получалось в реальности, а заканчивалось все похмельем и запоздалым раскаянием, но – парадокс! – несмотря на постоянные разочарования, обоих уже через неделю-другую тянуло повторить все сначала. Проводив Сайму на московский поезд, Пауль звонил Тимо и приглашал «кататься на мотоцикле» – мотоцикл действительно существовал, Пауль его купил на деньги, оставшиеся от матери, но они с Тимо использовали это как пароль. Паулю тогда доставляло какое-то особенное мазохистское удовольствие изменять Сайме, это было своеобразным риском, игрой с огнем, узнает или нет; если узнает, убеждал себя Пауль, он застрелится из револьвера отца, лежавшего в ящике письменного стола. Этого все же не случилось; девицы, с которыми они в полумраке, танцуя, целовались и обнимались, а потом, если повезет, тащили в постель, сами не были заинтересованы в огласке; что их влекло к таким приключениям, Пауль так и не мог понять, если себя он считал больным, в некотором роде психически больным, то к ним это относиться не могло, однако барышни для компании почти всегда легко находились. Потом Тимо женился. Позже он исповедовался Паулю, что, отправляясь на свадебном автомобиле в ЗАГС, думал только об одном: жизнь кончена. Ранние браки вошли в обыкновение благодаря советской власти, в буржуазное время такое не могло даже в голову прийти, сначала следовало получить профессию и встать на ноги, а сейчас, при дешевой жизни, даже студенты могли создать семью, ведь государство платило приличную стипендию. Одна беда – такой брак редко держался долго, вот и брак Тимо вскоре дал трещину, сначала у него появились любовницы, а потом состоялся развод, что весьма сердило Сайму, хорошо знавшую его жену, свою школьную подругу. Теперь при виде Тимо от Саймы веяло ледяным холодом, и двоюродный брат на некоторое время отказался от визитов к ним. Пауля это угнетало, он любил Тимо той особенной любовью, которую испытывают к близкому человеку, чья жизнь катится под откос. Несколько раз он пытался объяснить Сайме, что Тимо не виноват в своем несчастье, что мальчик, выросший рядом с больным отцом, просто не может найти ориентир в этом мире, и Сайма поступает неправильно, отнимая у него последнюю опору в его, Пауля, лице. Постепенно жена смягчилась, и Тимо стал приходить к ним, но былой близости вернуть не удалось. Вот и в последний раз – о чем они только не говорили, Тимо восторгался Ереваном, куда недавно съездил на соревнования, хвалил теплую армянскую осень и гостеприимство хозяев, но, как всегда, это веселье было поверхностным, потому что в душе двоюродный брат оставался одиноким и несчастным.

Такую же безысходность источали очереди за дверями ресторанов – люди стояли час, иногда даже два, и для чего? Только для того, чтобы попасть в прокуренное помещение, к плохим винам и к оркестру, извергающему из своих инструментов какофонию…

Нестерпимая боль пронзила душу Пауля, боль за всех, кто не нашел любимой или потерял ее, или вовсе не умел любить.

У него самого таких проблем вроде не было, его ведь ждали дома жена и две дочери, а по Старому городу он бродил не для того, чтобы найти местечко, где напиться – он снимал, снимал стены и крыши, двери и окна, мостовые и тротуары, и в солнце, и в дождь, и в туман – пожалуй, не было ни одной улицы, ни одного переулка, которые он не успел запечатлеть; и однако, несмотря на улаженную жизнь, радости он в душе все равно не испытывал, это было для него чужое чувство, а родные, повседневные – печаль и сострадание, забывавшиеся лишь в редкие минуты полной творческой сосредоточенности.

Почему мир такой несовершенный?

Отец Марты умер в феврале, в самый холодный месяц этой самой холодной зимы 1942 года, когда природа, словно разгневавшись на людей за то, что они затеяли войну, отвернулась от них. Танкисты Гудериана под Москвой не могли завести моторы, их руки и ноги были обморожены в легких перчатках и носках, блокадный Ленинград голодал, бураны, воющие в донских степях, не щадили ни агрессора, ни его противника.

Лейбаку долго сопротивлялась напору небывалой стужи: Алекс рубил в колодце лед, Марта поддерживала огонь в плите, Виктория кормила синиц, каждое утро стучавших клювом в ее окно, но ведь говорят: цепь настолько крепка, насколько прочно ее самое слабое звено, и тем звеном, которое не выдержало трудностей, оказался тесть. В одно серое утро старый Беккер просто не встал с постели, он не ел, не пил и не отвечал на вопросы, только дышал. В таком бессознательном состоянии он лежал двое суток, потом наступил конец.

Когда ушли деревенские старухи, которых позвали обряжать умершего, Алекс вошел в его комнату. Старый Беккер лежал с закрытыми глазами, подбородок гордо приподнят, более гордо, чем при жизни, когда тестя чаще можно было видеть смиренным и кротким. Алекс не помнил, чтобы Беккер когда-нибудь злился, этот человек всегда старался со всеми поладить. Неудивительно, что тесть и в свои лучшие дни не мог похвастать ни богатством, ни знатностью: в жизни преуспевают люди хитрые, жестокие, бессовестные, даже упорства и трудолюбия не всегда достаточно для успеха, это Алекс знал по себе, а Беккер не был даже упорным. Вот его и настигал один удар судьбы за другим: ссора с родителями, бегство из уютного отчего дома в Россию, потом банкротство, прозябание в провинции и работа мелким лавочником, следом война и революция и, наконец, годы советской власти, закончившиеся террором. Только в последний момент тестю немного повезло, когда он благодаря Цицину встретился с дочерью – вполне могло случиться, что окончил бы свои дни в одиночестве.

Пришла Марта с большим черным платком, завесила зеркало на стене и встала рядом с Алексом. Они стояли молча, потом Алекс обнял жену, а Марта, словно ожидая этого, уткнулась лицом в его грудь и заплакала.

Школа из-за холодов не работала, так что Алексу не пришлось беспокоиться, кто останется рядом с женой, пока он бегает, организуя похороны – Виктория не отходила от мамы ни на минуту. Софии о смерти дедушки Алекс сообщил, но посоветовал дочери не отправляться в этот жуткий мороз в путь; однако она все равно приехала. Из хутора на санях прибыли Адо и Тыну, из мызы пришли, рассчитывая на поминальную водку, несколько батраков – вот и все. Священника Марта приглашать не разрешила, она даже разозлилась, когда Алекс пытался возразить, напомнив ей, что тесть в свое время был благопристойным лютеранином.

– Ты что, не видел, в каком состоянии он прожил свой последний год? Как можно верить богу, который так издевается над человеком? А если нет веры, зачем лицемерить?

Раньше Алекс, возможно, побоялся бы осуждения деревни, но теперь, когда ему стукнуло семьдесят, вдруг почувствовал, что чужое мнение его не интересует.

– А кто тогда на кладбище скажет прощальные слова? – только и спросил он.

– Это еще зачем? Отец уже ничего не слышит, а мы с тобой и так все знаем.

К священнику Алексу все же пришлось идти, сторож на кладбище не довольствовался свидетельством о смерти, требовал разрешение пастора, без которого якобы нельзя воткнуть в землю лопату, но Алекс в кирхе вел себя настолько сухо, что священник быстро прервал попытки «вернуть» Буриданов на путь истинный.

– Ну да, время такое, верить в бога не модно, – обронил он ядовито, подписывая разрешение, явно сожалея, что остается без «гонорара»; раньше Алекс, опять-таки побоявшись, что его сочтут скупердяем, оставил бы пастору немного «за услуги», но теперь ему все стало безразлично, и он только коротко распрощался.

Мать Алекса была похоронена рядом со своим последним мужем, Симмом, а рядом с могилой отца оставалось свободное место[14]. Алекс спросил, как относится Марта к тому, что два деда будут лежать рядом, и тотчас получил согласие.

Могильщик под предлогом, что земля замерзла, пытался выторговать двойную плату, но Алекс и не думал поддаваться вымогательству.

– Это риск твоей профессии. Не хочешь, позову сводных братьев, опыта у них хватает, летом рыли яму целому взводу.

Кроме мороза, в день похорон задул промозглый северный ветер, и Алекс мысленно поблагодарил Марту за то, что она проявила настойчивость: только речей священника в этом аду не хватало.

За полчаса до того, как им отправиться в сторону кладбища, в мызаский двор закатило черное авто, откуда вылез молодой человек в форме немецкого офицера с венком в руках и огляделся с любопытством: туда ли я приехал?

Оказалось, что это Фридрих, которому Марта успела сообщить о печальном событии: хоть племянник и не видел старого Беккера живым, он не переставал быть его внуком. Бои, в том числе и в воздухе, благодаря морозам тоже словно застыли, и Фридриху удалось выпросить не только свободный день, но и транспорт. С грустью отметил Алекс, что молодой родственник за короткое время, прошедшее после предыдущей встречи, посерьезнел и даже как будто постарел – вот что война делает с человеком…

Марта была тронута вниманием племянника, Алекс заметил, что ей хочется быть ближе к этому красивому молодому человеку, и, когда Фридрих пригласил их в свою машину, чтобы ехать на кладбище, он велел Софии сесть рядом с Мартой, а сам полез на сани Тыну, чтобы не мешать общению.

Похороны в любом случае вызвали бы любопытство деревни, но появление немецкого офицера подогрело интерес, из каждого окна кто-то выглядывал, и Алекс хорошо представлял себе, как долго потом будут судачить об этом событии.

Когда могилу почти засыпали землей, Алекс сквозь голые деревья увидел, что со стороны кладбищенских ворот кто-то приближается. Человек был высокого роста и худой, как Эрвин, и походка тоже его напоминала, так что сердце Алекса даже екнуло, но в следующее мгновение он узнал директора школы.

Остановившись у могилы и обнажив голову – безумный поступок в такую погоду – директор подошел к ним с Мартой и по очереди пожал руки.

– Я, правда, не был знаком с вашим отцом, – услышал Алекс, как директор говорит жене на довольно приличном немецком, – но убежден, что он замечательный человек.

Интересно, исходя из чего он пришел к такому выводу, подумал Алекс, и понял: не от чего, а от кого. Самой Виктории на кладбище не было, она простудилась, и ее оставили дома нянчить детей.

На следующий день после похорон заболел и Алекс.

Восемь месяцев прошло со дня ареста и четыре – после прибытия в лагерь, когда Эрвина, наконец, вызвали на допрос. Он даже не удивился, скорее наоборот, почувствовал удовлетворение, что не ошибся. На шахте под мрачными, источающими сырость зеленовато-лиловыми сводами медного рудника, до изнеможения ворочая руду или толкая пустые вагонетки, когда его, ослабевшего, перевели на эту работу, он в душе твердо верил, что однажды им кто-нибудь да заинтересуется. «В этом безумии должна быть система», – было его главным, хотя и весьма слабым, аргументом в спорах с Майором и Латинистом, которые все, что с ними происходит, считали иррациональным. «Какая может быть система там, где крестьянин вдруг начинает забивать свой скот, хотя мясо невозможно продать? Или когда настоятель монастыря велит монахам построиться и каждому второму прыгнуть в пропасть?» – злился Латинист в ответ на упрямство Эрвина. – «Кто знает, может, монастырю грозил голод, и настоятель решил, что разумнее сохранить хоть половину монахов, иначе погибнут все? – предположил Эрвин, на что Латинист заметил: – Но почему тогда этот клирик сам сначала сжег склад с продуктами?»

Эрвина поддержал только Профессор, у которого, увы, тоже не оказалось весомых аргументов: «Мы не должны думать, что человек, достигший вершины власти, непременно трезво оценивает происходящее. Его представление о жизни может быть весьма искаженным, а ведь действует он именно на основе этого представления. Проблема в том, что у нас нет данных о том, что происходит в его голове, мы видим только поступки, или, вернее, их последствия, и не можем оценить их объективно, поскольку они касаются нас самих». – «Тоже мне Шопенгауэр, – проворчал на это Латинист. – Ты думаешь, что на поступки оказывает влияние то, что у мужчины в голове, но, по-моему, важнее то, что в штанах». – «Ты хочешь сказать, что за неимением лучшего он трахает нас?» – спросил Майор серьезно. – «Именно, и поэтому все можно объяснить одним – поиском наиболее удобной позы».

Так что, когда после ужина пришел дневальный с новостью, что Буридана вызывают на допрос, Эрвин победоносно сказал товарищам: «Вот видите!» – не то чтобы он надеялся на освобождение, это был нонсенс, из лагеря выходили только ногами вперед, но он хотел, наконец, понять, в чем его обвиняют, и, если возможно, защититься.

Человек в форме, сидевший в дальней комнатушке начальственного барака за простым, хоть и строганым столом (работа заключенных), пил горячий чай – настоящий, а не ту бурду, чем поили их, и дымил папиросой (это оставило Эрвина безразличным). Наверняка «гражданин начальник» приехал не из соседнего города, и, наверное, даже не из областного центра, а откуда-то издалека, вероятнее всего, из Москвы, интуитивно понял Эрвин, переступив порог: в приезжем отсутствовало провинциальное усердие, он был самоуверенным, как люди, чего-то достигшие в жизни, и унылым, как любой, кому приходится тратить массу сил на пустяковое, но неизбежное дело – проехать тысячи километров ради десятка заключенных (примерно столько человек сидело в лагере без приговора), зачем? И так сдохнут, даже Геракл не выдержал бы в таких условиях, с лагерной баландой быстро откинул бы тапки, вернее, сандалии.

Однако следователь приехал, ибо так требовало право, даже советское, которое от права римского отставало на целую вечность.

Заметив на столе папку со своим именем, Эрвин не счел нужным представляться, лишь поздоровался. Следователь на нарушение правил внимания не обратил и предложил садиться. Это Эрвин принял без колебаний, потому что стул, стоящий по эту сторону стола, хоть и простой, неполированный (опять-таки работа заключенных), все-таки был стулом, на нем можно не только сидеть, но и опираться на спинку, а такого удовольствия он давно не испытывал, в бараке даже табуретка являлась дефицитом.

Следователь сделал еще пару затяжек, смял окурок на дне ржавой консервной банки и потянулся за папкой. Эрвин невольно обратил внимание на его руки, розовые и мягкие, на пальцы без мозолей и длинные, словно у пианиста – точно, горожанин. Судя по форме, офицер, но в каком именно звании, определять по знакам различий на советских мундирах Эрвин не умел – может, тоже майор. Следователь начал, как начинают любые дознаватели, проверил имя, фамилию, год рождения, и после этого сказал:

– Расскажите о своей антисоветской деятельности.

– Мне нечего рассказывать, потому что я не совершал ничего антисоветского. Я вообще никогда не нарушаю закон, – ответил Эрвин твердо.

Он хотел было добавить, что как юрист знает цену закона, но отказался – это могло показаться попыткой сыграть на коллегиальной солидарности.

Следователь ничуть не удивился, наверное, неоднократно слышал, как преступники отрицают очевидную вину.

– А как это сочетается с тем фактом, что вы предали свою социалистическую родину? – спросил он равнодушно.

Эрвин был потрясен и едва смог это скрыть.

– Пожалуйста, уточните, что вы имеете в виду, я не понимаю этого обвинения.

– Из вашей биографии следует, что вы родились в Ростове и до 1920 года жили в Советской России, но затем эмигрировали в буржуазную Эстонию.

Будь Эрвин прежним, он бы громко засмеялся, но заключение, каторжная работа и постоянное недоедание лишили его оптимизма.

– Я не имел особого выбора, – усмехнулся он печально. – Я был несовершеннолетним и шел туда, куда направлялись мои родители.

– И почему эмигрировали ваши родители?

Тут требовалась корректировка.

– Они не эмигрировали, они оптировались. Эстонская Республика явилась первым государством, признавшим Советскую Россию. Согласно заключенному между ними договору, все эстонцы, оказавшиеся в России, могли вернуться на свою родину, и наоборот. Мой отец эстонец, он родился в Эстонии, и его тянуло домой, к близким.

Тут он немного исказил факты или, вернее, переставил акценты, инициатива на оптацию шла от матери, и причиной стала ее ненависть к большевикам, но докладывать об этом следователю было совсем необязательно.

Ответом следователь как будто остался доволен, потому что следующий вопрос задал помягче:

– Чем вы занимались в буржуазной Эстонии?

– Окончил юридический факультет Тартуского, бывшего Юрьевского университета, работал какое-то время помощником адвоката, потом – адвокатом.

– И это все?

– Да.

В глазах следователя блеснул победоносный огонек.

– А почему вы скрываете, что работали в министерстве иностранных дел?

– Я не скрываю. Но вы спросили про буржуазное время, а в министерство иностранных дел меня пригласили работать после того, как в Эстонии произошла смена власти.

Следователь смотрел на него с подозрением, но развивать эту тему не стал.

– Членом каких организаций вы состояли в буржуазной Эстонии?

Эрвин немного подумал.

– В студенческие годы я какое-то время числился в Обществе христианских молодых людей, правда, в бога я не верил, но мне нравилось играть в волейбол, а у этого общества была своя команда.

Он увидел, что следователь что-то записывает, и подождал, пока тот не закончил.

– Вскоре после окончания университета я вступил в члены студенческого общества «Ухендус».

Следователь оживился.

– В корпорацию?

– Можно сказать и так, хотя нам это слово было не по душе.

Следователь опять что-то записал.

– Я правильно понял, вы сказали – после окончания университета?

– Да, туда принимали и выпускников.

– По какому принципу?

– По принципу общности взглядов.

– И какие это были взгляды?

– Левые.

Следователь насторожился.

– А как вы это докажете?

Эрвин снова немного подумал.

– Не уверен, что человек вообще может как-то доказать свои убеждения. Разве что поступками.

На лице следователя появилась усмешка.

– Именно это я и имел в виду. Если у вас были левые взгляды, почему вы не вступили в коммунистическую партию?

– На этот вопрос мне легко ответить: потому что эта партия в буржуазной Эстонии была запрещена.

– Но в подполье она существовала?

– Да, но я сказал уже, что не имею привычки нарушать законы. В том числе и такие, которые мне не нравятся.

Следователь опять что-то записывал.

– И это все? – спросил он затем.

– В каком смысле?

– Больше вы не состояли ни в какой организации?

Эрвин напряг память.

– Вроде нет.

– А разве вы не являлись членом Кайтселийт?

Эрвин даже покраснел от стыда.

– Извините, совсем забыл. После того как я перебрался в Таллин, я действительно какое-то время играл в волейбольной команде Кайтселийт.

Впервые за это время следователь поднял глаза и с любопытством посмотрел на Эрвина.

– А оружие вам дали?

– Нет, это было необязательно, и я не испытывал к этому интереса, у меня отсутствуют милитаристские наклонности.

Следователь еще что-то записал и продолжил бесстрастно:

– А как вы относились к существовавшей в Эстонии фашистской диктатуре?

Эрвин покачал головой.

– Мне снова придется сделать небольшое уточнение. В Эстонии никогда не было фашистской диктатуры. Да, верно, и у нас фашисты в начале тридцатых подняли голову, особенно они активизировались после прихода Гитлера к власти. Но наши более умеренные политики сорвали их планы. Константин Пятс, который в тот момент занимал пост премьер-министра, организовал арест главарей фашистов и добился в Эстонии своей, авторитарной власти. Что касается меня, то, соответственно своим взглядам, я относился критически и к той власти, но, повторяю, называть ее фашистской неверно.

Следователь, кажется, слушал его с большим интересом, то, что Эрвин говорил, явилось для него новостью – и чему удивляться: если Эрвин раньше не имел правильного представления о том, как живут в Советском Союзе, откуда следователю знать особенности политического устройства Эстонской Республики?

– А разве в Эстонии не было классовой борьбы? – спросил он скептически, когда Эрвин умолк.

– Почему не было, была. Помню, в первый же день, когда мы прибыли в Тарту, я стал свидетелем перестрелки: полиция пришла арестовать рабочих подпольной типографии в соседнем здании. Вообще в двадцатые годы проводилось немало политических процессов, и они обращали на себя внимание жестокостью, наказания назначались неадекватно суровые. Но к концу тридцатых положение изменилось, политзаключенных амнистировали, и возникла надежда, что удастся перейти к социализму мирным путем, без насилия…

– Это невозможно, – произнес следователь категорическим тоном.

– Однако, однако, – возразил Эрвин, – именно нечто похожее и случилось у нас в 1940-м. Правительство Константина Пятса, то самое, которого вы назвали фашистским, без сопротивления передало власть социалистам.

– Только потому, что мы поддержали ваших рабочих.

– Так или иначе, это факт. Переход к социализму и вступление в СССР произошли без насилия…

Он не стал добавлять, что насилие началось потом, при новой власти – следователь его все равно не понял бы.

Тот погрузился в раздумья. Казалось, что его мучает какая-то проблема, но какая, Эрвин определить не мог.

– Чем вы занимались после вступления Эстонии в СССР? – спросил следователь, наконец.

Об этом Эрвин мог рассказывать без опаски.

– Министерство иностранных дел ликвидировали, и я вернулся к своей профессии. Началась реорганизация судебной системы, создавались юридические консультации. Меня назначили руководителем одной такой консультации, но там я смог поработать очень недолго, не успел даже собрать персонал, потому что 14 июня 1941 года меня арестовали. Я не был единственным, нас было много, сколько именно, сказать не могу, но много, как минимум один поезд. Никакого обвинения нам не предъявили, только сказали, что мы ненадежный элемент и подлежим высылке с территории Эстонской ССР. Какое-то время меня перевозили из одной тюрьмы в другую, потом я оказался здесь.

Он хотел добавить, здесь, на каторжных работах, но снова отказался от уточнения: умному человеку и так все должно быть ясно.

Следователь опять поднял взгляд, на этот раз надолго остановив его на Эрвине. За что же вас арестовали, казалось, говорит этот взгляд, в котором, правда, отражалось все же больше подозрения, чем удивления.

Эрвин молчал. В помещении было жарко, и он вспотел.

– Можно снять верхнюю одежду? – осмелился он спросить.

– Снимите, – сказал следователь почти дружелюбно.

Эрвин стащил с себя телогрейку и аккуратно повесил на спинке стула, отыскал в кармане брюк последний сохранившийся носовой платок, вытер им лоб и стал ждать следующего вопроса.

– Хотите чаю? – неожиданно предложил следователь.

– Спасибо, с удовольствием.

Впервые со дня ареста кто-то из «противоположного лагеря» проявил к нему человечность, и Эрвина это искренне тронуло.

Следователь встал, взял с полки второй стакан и поставил перед Эрвином.

– Налейте себе.

Маленький чайник с заваркой и большой с кипятком стояли на краю стола и были такие горячие, что Эрвину снова пришлось прибегнуть к помощи носового платка. Когда стакан наполнился, следователь пододвинул коробку с рафинадом.

– Берите.

За неимением щипцов Эрвин ложкой вытащил из коробки два куска сахара, добавил бы и третий – отсутствие глюкозы больше всего мучило его в лагере, мозг просто отказывался работать (значение глюкозы для мышления ему объясняла София) – но удержался, это могло показаться жадностью.

Следователь с интересом наблюдал за его манипуляциями.

– Может, хотите бутерброд? – спросил он вдруг.

Эрвин почувствовал, как от одного слова «бутерброд» во рту скапливается слюна. Его рацион был еще не самым плохим, продавая сперва уголовникам галстуки и что-то из своих вещей, а потом, когда все закончилось, составляя для них кассационные жалобы и просьбы о помиловании, он получал в качестве «гонорара» немало такого, о чем большинство заключенных могли только мечтать, но от голода это не спасало, тем более что он всегда делился с друзьями.

И все же от этого предложения следовало отказаться.

– Спасибо, я уже поужинал, – сказал он твердо.

Следователь бросил на него удивленный взгляд, наверняка он знал, что представлял собой лагерный «ужин», но настаивать не стал.

– Как хотите, – пожал он плечами. – В таком случае, вернемся к вашей молодости. Чем занимался в России ваш отец?

Теперь настал черед Эрвина насторожиться.

– Его последнее место работы – отдел семян при Наркомземе, – ответил он осторожно.

– А до революции?

– Тогда тоже покупал и продавал семена. Он специалист в этой области.

– В какой фирме он служил?

Эрвин невольно сглотнул, но не от голода, а от волнения, почувствовав, что вот-вот попадет в трудное положение, но врать не стал.

– Фирма называлась «Буридан. Семена».

Следователь поднял на него быстрый взгляд, в котором промелькнуло понимание.

– Это была его собственная фирма, – не стал Эрвин дожидаться следующего вопроса.

– То есть его можно считать капиталистом? Буржуем?

– Однозначно я так не сказал бы. Мой отец по происхождению простой крестьянин, но всегда стремился к образованию, был очень упорным, досконально изучил семеноводство и потом использовал свои знания в работе. И благодаря своему трудолюбию со временем действительно добился кое-каких успехов.

– Насколько отец был богат?

– Это мне трудно оценить, – Эрвин опять осторожно подбирал слова. – Бедным считать его, конечно, нельзя, но и до миллионов было далеко.

– Дом у него был?

– Нет, квартира.

– В Ростове?

– Сначала в Ростове, потом в Москве.

– Квартира в Москве? Собственная?

– Собственная.

– Большая?

– Пять комнат.

– Пятикомнатная квартира в Москве? И вы утверждаете, что он не был богатым?

– Я же сказал, что бедным его считать нельзя.

– Бедным?! Может, он имел и личный экипаж?

– Нет, экипажа не было. Когда надо, нанимал извозчика.

Последняя фраза прозвучала несколько более вызывающе, чем хотелось бы Эрвину, но допрос стал его изнурять.

– И чем занималась ваша мать?

– Вела хозяйство и воспитывала нас, пятерых детей.

– Варила суп? – ядовито спросил следователь.

– Только в такие времена, когда отец не имел средств нанимать служанку, – твердо ответил Эрвин.

– А почему бы матери самой не заниматься хозяйством? Или она по происхождению не простая крестьянка?

– Нет, она была дочкой мелкого лавочника.

Он еле удержался, чтобы не сказать – и внучкой берлинского банкира.

Но следователю хватило и этого.

– Дочь мелкого лавочника и простой крестьянский парень. Прекрасная парочка. Женятся, производят пятерых детей и покупают в Москве пятикомнатную квартиру. Может, даже с электричеством?

– Да, с электричеством, и не только, а еще и с центральным отоплением и газом. Это был один из первых газифицированных домов в Москве.

Он ждал, что следователь добавит что-нибудь саркастическое, но тот неожиданно умолк.

– Вы случайно не на Долгоруковской жили? – спросил он после небольшой паузы.

– Да, там, – удивленно ответил Эрвин.

– Напротив катка?

– Совершенно верно.

Он очень хотел спросить, откуда следователю это известно, в деле уж точно таких деталей быть не должно, но не осмелился. Следователь сам ничего объяснять не стал, опять сделал паузу, а затем спросил:

– И чем занимался ваш отец после этой… как вы сказали, оптации?

– Да все тем же, однако во второй раз ему разбогатеть не удалось, нам часто не хватало средств, еле выкручивались.

– Голодали?

– Нет, не голодали, но приходилось жить очень экономно.

– Остальным детям, кроме вас, конечно, пришлось бросить школу? И рано идти работать, чтобы помогать родителям?

Эрвин снова покраснел.

– Нет, образование родители дали нам всем.

– Всем пятерым?

– Да, для них это было святое.

Следователь пристально посмотрел на Эрвина.

– Я вам не верю, – сказал он наконец, подчеркивая каждое слово. – Вы утверждаете, что у вас левые взгляды, а сами всячески пытаетесь оправдать своих родителей. Вы понимаете, что ваш отец был настоящим буржуем, кровопийцей трудового народа?

– Нет, это не так, – возразил Эрвин.

– А откуда взялось богатство, если не от того, что он обманывал крестьян?

– Могу объяснить откуда. Отец всегда упорно торговался с помещиками.

Следователь расхохотался.

– Да, у вас на каждый вопрос найдется ответ. Если вас послушать, создается впечатление, что это ваш отец разорил Российскую империю.

Эрвин молчал. Он вспомнил, как ему говорил Профессор, что за последние двадцать лет в России выросло новое поколение, которое ничего общего с прошлыми не имеет и сознательно противопоставляет свои идеи отжившим, как им кажется, взглядам. «Они считают себя людьми, которых до сих пор на земном шаре не рождалось, а если и были, то уникальные личности, вроде Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Все, что человечество свершило за тысячи лет, по их мнению, неверно, они первые, кто знает, что истинно».

Следователь встал, подошел к шкафчику у стены, вынул оттуда буханку хлеба, большой шмат сала и отрезал от одного и другого по толстому куску.

– Может, все же присоединитесь?

Эрвин колебался.

– Спасибо, можно.

Отказаться во второй раз не хватало сил.

Следователь отрезал еще по куску хлеба и сала, немного потоньше, протянул Эрвину и снова сел напротив. Какое-то время они ели молча. Раньше Эрвин не любил сало, предпочитая нежирное мясо, но сейчас оно казалось ему пищей богов.

– Выходит, что мы выросли в одном районе, – сказал следователь неожиданно. – Я жил двумя трамвайными остановками дальше, в сторону Петровско-Разумовского. На нашей улице не было катка, и я часто зимой ходил на ваш. Там кто-то мне и показал, смотри, эти длинные трубы, что ползут вверх по стене, – это газ.

– Я сразу подумал, что вы москвич, – констатировал Эрвин, удовлетворенный тем, что его догадка оказалась верной.

Закончив есть, он отхлебнул чая – тот немного остыл, но был великолепный, крепкий и сладкий.

– Знаете что, – продолжил следователь, – я думаю, что мог бы вам помочь. Мне кажется, что ваша вина не так уж велика. В конце концов, что вы могли сделать, если родились в такой семье. От одиннадцатилетнего мальчика трудно требовать, чтобы он пошел против родительской воли. Но теперь вы не ребенок, а взрослый мужчина. И, как утверждаете, имеете состоявшиеся воззрения, правильные, коммунистические. Конечно, лучше, если бы вы еще во время буржуазной республики вступили в партию, слова, что вам не нравится нарушать законы, неубедительны, правовые акты, учрежденные эксплуататорами, даже нужно нарушать. Но я думаю, что комиссия может закрыть на это глаза.

– Комиссия? – переспросил Эрвин удивленно.

– Да, ваше дело будет рассматривать особая комиссия.

– А почему не суд?

– Потому что так прописано в советском законе. Кстати, для вас это, пожалуй, даже полезно. Суд наверняка рассмотрел бы дело формально, а комиссия может учесть ваши убеждения. Я даже почти уверен, что учтет, но сначала нужно сделать одну вещь: вы должны осудить своих родителей. Я понимаю, это непростой шаг, мне тоже пришлось немало бороться с собой, чтобы преодолеть предрассудки, но, видите, я с этим справился. Правда, мои родители были не столь богаты, как ваши, но и они были буржуями, и мне пришлось вычеркнуть их из своей памяти. Потому что, видите ли, классовая борьба отнюдь еще не закончилась, она продолжается и будет продолжаться до тех пор, пока весь мир не освободится от эксплуататоров. И эта борьба ведется не только на фронте, с фашизмом, или внутри нашего государства, с врагами народа – она проходит в сердце каждого советского гражданина. Думаю, вот что мы сейчас сделаем. Я составлю протокол, оформляя ваши ответы так, чтобы они были приемлемы для комиссии, это проще, и к тому же я знаю, как это делается, у меня есть опыт, а вам останется только подписать.

Чем дольше следователь говорил, тем больше Эрвином овладевала печаль. Пока ты ничего не ждешь, ничто не может вывести тебя из равновесия, а если хотя бы на секунду вспыхнет надежда, ее угасание болезненно ранит душу.

– Благодарю за ваше участие и отзывчивость, я понимаю, вы хотите мне помочь, – ответил Эрвин, когда следователь замолчал, – но что касается протокола, то это напрасный труд. В таком виде я его все равно не подпишу.

Они еще долго спорили со следователем, тот пытался доказать, что для «коллеги» (он сам употребил это слово) это единственная возможность получить более легкое наказание, но Эрвин был непоколебим.

Когда он наконец вернулся в барак, там уже объявили отбой. Ощупью нашел в потемках свои нары и сел – лечь не хватало сил.

– Ну, как? – послышался шепот лежащего рядом Майора.

– Уговаривали. Чтобы я отрекся от отца.

– Всего лишь? – удивился Майор.

Эрвин хотел спросить, есть ли, по мнению Майора, на свете что-то более страшное, но внезапно его начал душить приступ кашля. Он все кашлял и кашлял и не мог остановиться, даже когда на него недовольно зашипели.

Наконец, приступ затих, он разделся, положил телогрейку под голову вместо подушки и лег. В висках шумело, перед глазами поплыли зеленовато-лиловые своды шахты – картина, от которой он не мог избавиться ни днем, ни ночью, днем воочию, ночью во снах. Они были замечательны по своей красоте, но за этой красотой ждала смерть: мелкая медная пыль, висящая в шахте, попадая в легкие, уничтожала их быстро и необратимо. Профессор, которому повезло (недавно его перевели в похоронную команду), давал им каждый вечер отчет о своей дневной работе, и они вычислили, что статистическая вероятность выжить здесь приближается к нулю.

– Все кашляет? – услышал Эрвин шепот Латиниста.

– Кашляет, – шепнул в ответ Майор.

– Попробую завтра устроить его в лазарет.

Решающего слова в вопросах лечения, необходимого или нет, Латинист, как фельдшер, не имел, но иногда ему удавалось кого-то спасти – временно, разумеется.

– А я поговорю с Контрой, может, в конторе найдется какая-то работа.

Эрвин хотел сказать, спасибо, друзья, не надо, чем я лучше других, но не смог, язык уже не слушался.

Еще раз вспомнив о допросе, он почувствовал, как им овладевает чудесная легкость, словно он выиграл самый трудный процесс в своей жизни.

В следующий миг он уже спал.

За всю свою жизнь Алекс серьезно болел только один раз, во время гражданской войны, когда в поезде по дороге в Киев в командировку заразился тифом[15]. В тот раз Менг его вылечил, и с тех пор болезни Алекса не тревожили. Простуды, конечно, бывали, но он их неприятностью не считал, скорее, наоборот, некоторым развлечением – валяешься пару дней в постели, пьешь чай с малиновым вареньем и молоко с медом, потеешь ночью и когда, наконец, встаешь, кажется, что словно заново родился – ведь когда ты здоров, отдохнуть никак не получается.

Однако на этот раз дело было плохо. То ли простуда оказалась тяжелее обычного, то ли пришла старость, но болезнь свалила его как подкошенного, и никакого удовольствия от лежания в постели он не испытал. Голова раскалывалась, в груди хрипело, перед глазами мелькали черные мушки, а дышать было больно, словно кто-то сунул в легкие ежа. Два дня он противился намерению Марты позвать фельдшера (София сразу после похорон вернулась в Тарту, ее ждала работа), но на третий никто его спрашивать не стал – не имело смысла, все равно он не понимал, что говорят.

Холодное прикосновение стетоскопа к груди и спине он все же почувствовал, но говорил ли фельдшер что-нибудь, и если сказал, что именно, прошло стороной, как трели соловья мимо пьяницы. Подступая со всех сторон, вокруг сгущалась темнота, а он перестал себя ощущать, будто стал кем-то другим, кто равнодушно созерцает, как Алексу надевают на ноги носки, смоченные водкой, натирают тело камфорой и меняют на лбу холодный компресс.

Однажды он проснулся посреди ночи – скорее всего, это была именно ночь, потому что в комнате царил полумрак, горела только маленькая керосиновая лампа, при свете которой Марта на задвинутом в угол «троне» читала книгу. Заметив, что Алекс очнулся, она встала и, подойдя к постели, села на край; с трудом подняв на нее глаза, Алекс понял, что Марта очень встревожена.

– Что со мной? – шепнул он: говорить громко не хватало сил.

Марта помедлила, а затем, решившись, ответила:

– Воспаление легких.

Алекс догадался, почему жена не стала скрывать правду: она надеялась, что муж соберет остатки сил и будет бороться с болезнью; но она ошиблась, потому что Алекс почувствовал: разумнее сдаться.

Слишком тяжелой стала жизнь, уже не хватало силы воли, чтобы с ней справляться. Два ареста подряд, Эрвина и Германа, сломили дух; до этого он часто думал, что, наконец, сыновья взрослые и всегда помогут, если в дом придет беда – теперь все было, как прежде, слабые женщины и он, единственный мужчина, на котором все держится.

Он снова впал в забытье, а в бреду увидел черта, явившегося в облике Августа Септембера, только, как положено, с хвостом и рогами. Черт улыбнулся приторно-сладко и поинтересовался, в какой ад желает попасть господин Буридан, горячий или холодный.

– Все равно, – прошептал Алекс.

– Ну, тогда приготовься, – деловито сказал черт и ремнями стал опутывать руки и ноги Алекса.

За что, пульсировало в голове Алекса (говорить не хватило сил) за что? И черт, словно услышав его, любезно объяснил:

– За то, что ты свою семью предпочитал всем остальным людям.

– А что я должен был делать, любить чужих и ненавидеть близких? – вопрошал Алекс мысленно.

Черт ответил тоже без слов:

– Конечно, ведь все именно так и поступают.

Раз так, то делай со мной, что хочешь, прохрипел Алекс, но, когда черт схватил его за ноги и куда-то потащил, в нем поднялся протест, и он стал ожесточенно сопротивляться… И тут очнулся.

Открыв глаза, он увидел около кровати Викторию, во взгляде которой отражалось даже не горе, а страх.

– Папа, что с тобой? Ты хочешь чего-нибудь?

Да, кричало все внутри Алекса, хочу, хочу в последний раз увидеть Марту, но выходило только мычание.

И Виктория, вероятно, поняла, потому что исчезла, и через минуту пришла Марта, села на край кровати и тоже взволнованно спросила:

– Алекс, ты чего-то хочешь? – Да, пытался Алекс говорить и кричать: – Хочу, хочу вместе с тобой обратно, в Ростов, под тот карагач, туда, где мы впервые встретились, хочу еще раз прожить это мгновение, и то, другое, когда мы на извозчике ехали венчаться и ты держала меня за руку, и все те мгновения, когда мы по-настоящему друг друга любили, но голос не слушался, только слезы капали из глаз.

Но Марта, наверное, поняла все без слов, потому что наклонилась, крепко обняла Алекса и шепнула:

– Дорогой Алекс, продержись еще немного, завтра приедет София.

Зачем, что София может сделать, обреченно подумал Алекс, но спрашивать не было сил, и тотчас перед глазами снова потемнело.

В ту ночь ему мерещилось, что он стоит на высокой горе, обдуваемый сильным ветром, этот вихрь пытается столкнуть его в пропасть, а ему не за что держаться, потому что кругом пусто, нет ни дерева, ни даже куста. Порывы ветра кидают песок в лицо, не дают дышать, он начинает кашлять и закрывает глаза, чтобы не ослепнуть, потом падает на колени и рвет ногтями землю, но она сыплется сквозь пальцы, и он катится по крутому склону. Только на самом краю пропасти он сумел за что-то схватиться, думал, это дерево, но, открыв глаза, был поражен, увидев перед собой огромную дверь, одна она, без стен, зловеще возвышалась и жутко скрипела на ветру, он поднимается, опираясь на дверь, и вдруг слышит с небес вкрадчивый голос:

– Сделай еще шаг, и ты свободен.

Свободен от чего, хочет спросить Алекс, но голос отвечает сам:

– От всех забот.

Неплохо бы, думает Алекс, и уже решается на этот последний шаг, но вдруг слышит умоляющий шепот Марты:

– Алекс, не делай этого! Что будет с нами?

Нет, кричит Алекс в облака, не прельщай меня, я не могу, у меня семья, сыновья в тюрьме, если я умру, кто позаботится о жене, дочерях и внуках, я должен держаться, и отталкивается от мрачной преграды, подальше от порога, падает и, ударившись головой о камень, вновь теряет сознание.

На следующий день Алекс с удивлением увидел, что комната полна женщин. «Наверное, похороны, я все же умер, и деревенские пришли прощаться». Их много, десятки, но когда Алекс пригляделся, то понял, что все они похожи на Софию – они все София!

И вновь потерял сознание.

Почему вы меня сразу не позвали, в сердцах хотела возмутиться София, но сдержалась: понятно почему, из Тарту в Лейбаку добираться непросто, и все знали, сколько у нее в городе работы. И к тому же, что это изменит? Фельдшер – человек с опытом, хоть и пьяница, поставил верный диагноз и назначил правильное лечение, мама и Виктория скрупулезно выполняли все указания, даже ночью по очереди дежурили у постели отца – чем еще София могла помочь? Лекарств против воспаления легких не существовало, все зависело от ухода и организма больного.

Температуру неоднократно пытались сбить, она падала, но снова поднималась. Отец слабел, постоянно потел и бредил.

Неужели это конец?

Маме и Виктории София свой страх старалась не показывать, но они не были столь наивными, сами понимали серьезность положения.

– Скажи, неужели нет никакого лекарства? – воскликнула Виктория, когда они вышли из спальни, вкладывая в этот вопрос всю свою боль и отчаянье. – Неужели медицина бессильна?

Что София могла ответить? Что дело не в медицине, а в организме человека, он очень сложный, и постичь его трудно?

Но она ведь знала, что это не так. Проблемы здоровья всегда занимали людей меньше, чем деньги и власть, удобства и удовольствия.

А сколько вреда причинило медицине христианство! Даже вскрытие запрещалось, за это можно было попасть на костер. Гиппократ две тысячи лет назад разработал научные основы медицины, но потом настала эра мракобесия.

За последний век человечество как будто достигло многого: еще совсем недавно приходилось ездить из города в город на почтовой карете и читать книги при свечах, сейчас любые расстояния можно было преодолеть на поезде и запросто зажечь электрическую лампу. Почему же в медицине нет сравнимых по масштабу открытий?

Да, время от времени появлялись смелые статьи, предлагающие тот или иной метод лечения, но до практических результатов дело обычно не доходило, наверное, у исследователей не хватало средств, чтобы реализовать свои идеи.

И вдруг она вспомнила. Та коробка с ампулами, которую ей показали – а что, если это не обман?

Она колебалась только мгновенье – на Лейбаку от нее все равно пользы никакой, мама с Викторией прекрасно справлялись с уходом.

– Я поеду домой. Попробую раздобыть одно новое лекарство, вдруг удастся.

В глазах мамы блеснула надежда, и, когда София в прихожей надевала пальто, она подошла и вложила ей что-то в ладонь.

– Возьми, может, пригодятся.

Это были золотые серьги с сапфиром, свадебный подарок берлинских родственников, которые родители бережно хранили и не трогали даже при самой большой нужде.

София знала, насколько серьги дороги маме, и не хотела их брать, но потом подумала: а разве жизнь отца не дороже?

Придя в сознание, Алекс снова увидел Софию, но теперь в единственном лице.

– Как ты себя чувствуешь, папа?

– Трудно сказать. Ночью показалось, что кто-то меня укусил.

– Я сделала тебе инъекцию. Сейчас мы измерим температуру, посмотрим, не снизилась ли. – Она наклонилась над ним и на секунду коснулась губами лба. – Кажется, почти нормальная.

И действительно, было чуть больше тридцати семи. Потом температура еще раз поднялась, но после следующего укола жар пропал и больше не возвращался.

В эту ночь Алекс спал спокойно, без видений.

София осталась на пару дней на Лейбаку, и, когда стала собираться в дорогу, ее лицо сияло от радости.

– Теперь, папа, ты точно выздоровеешь. Кризис прошел. Вернее, можно сказать, что его и не было – это лекарство действует как-то иначе.

Скоро исчезли и боли в груди, только кашель мучил еще долго, кашель и слабость, намного сильнее, чем тогда, во время гражданской войны. Весь март Алекс провел в постели, созерцая потолок и перебирая воспоминания своей жизни – это все, на что он оказался способен, даже радио слушать не хватало сил, механический звук раздражал его, как и детские крики, что, правда, случалось редко, Марта, как цербер, охраняла его покой.

Чаще всего он мысленно возвращался в Ростов – снова основал дело, справил свадьбу, радовался рождению детей, горевал о смерти Рудольфа. Друзьями он тоже обзавелся именно тогда, и если сейчас о чем-то жалел, то лишь о том, что судьба его с ними разлучила. Верц умер, Менг уехал обратно в Данию, что стало с Арутюновым, вообще неизвестно.

Немного окрепнув, он попросил Марту принести ему в постель альбом с фотографиями и часами рассматривал старые снимки. Особенно ему нравился один, на котором они снялись на набережной Дона – он и Марта с детьми и Арутюнов с женой, двумя сыновьями и двумя дочерьми. Старший сын друга был в то время уже довольно большой, кто бы мог знать, что еще несколько лет – и он погибнет, пытаясь спасти Россию, когда служил в армии Корнилова. А старшая дочь – интересно, нашел ли ее Арутюнов в круговороте гражданской войны? И удалось ли выжить ему самому, или кто-то в конце концов узнал «сапожника Манучарянца»?[17]

Еще на одну фотографию Алекс порой долго смотрел, но только когда Марта выходила из спальни – на снимке была Татьяна вместе с маленькими Германом и Софией. Девушка выглядела молодой и чистой, еще ничто не успело испортить ей жизнь, ни роман с Алексом, ни революция. Где теперь эта несчастная? В Риге, захваченной немцами? Или эвакуировалась в Россию? Или ее тоже депортировали – так же, как выслали из Эстонии многих русских эмигрантов?

Москву Алекс вспоминал реже, теперь то время не казалось слишком радостным, и не только из-за краха, настигшего его, нет, предреволюционные годы тоже вызывали отторжение, ему казалось, что он тогда жил не своей жизнью. Все же он был простым деревенским парнем, и слишком резкими оказались для него изменения в образе жизни: модная квартира, отдых в Крыму, обеды в дорогих ресторанах, посещения публичных домов вместе с Конрадом; слишком высоко он взлетел благодаря поддержке Беккеров, и тем больнее оказалось падение.

А вот о чем совсем не хотелось думать, так это о Тарту. Нельзя сказать, что, оптировавшись, он питал особые иллюзии, нет, он понимал, что начать все сначала будет трудно – но что настолько тяжело, все же не предполагал. Дело не только в экономических трудностях, больше всего мучила мысль, что родина так и не признала его по-настоящему своим. Что на это больше всего повлияло – его российское прошлое или брак с немкой, он не знал и знать не хотел. Разочарование в собственном народе – разве это не один из самых страшных ударов, который может настичь человека? Сколько умных, образованных людей в те годы бежали сюда, в крохотную Эстонию, не только оптанты, но и эмигранты, с их помощью государство могло бы достичь многого, однако их оттеснили, заставляли делать работу, которая не отвечала знаниям и опыту.

Но, может, тартуский период пока слишком близок, может, если удастся прожить еще десяток лет, то и на это время он будет оглядываться иначе, не так безрадостно?

К концу месяца он стал пару раз в день вставать: надоело завтракать и обедать в постели, опираясь на подушки. За чашкой кофе или тарелкой супа Марта и Виктория рассказывали военные новости, правда немногочисленные: как немцы осенью окружили Ленинград и подошли к Москве, так там и стояли, только в Крыму шли бои, атаковали то одни, то другие, оба без особого успеха, ну, и Япония мощно давила, в феврале капитулировали Сингапур, Бали и Тиморские острова, теперь к ним присоединились Ява и Бирма. Сколько это еще продолжится? Возможен ли мирный договор между Гитлером и Сталиным, который оставил бы немцам, например, Прибалтику и Украину, русским же собственно Россию? В каком-то смысле это казалось разумным, сколько людей могли остаться в живых, но Алекс знал, что так легко войны не кончаются. Государства упрямее, чем люди, они сражаются до последнего солдата и не хотят признавать свои ошибки.

В начале апреля после зимнего отпуска вернулся Йонас, приемный сын сестры Эльзы, которого Алекс осенью оформил на работу в Лейбаку, чтобы спасти от мобилизации: мыза являлась стратегически важным учреждением, снабжала Германию продуктами, и ему удалось раздобыть для парня отсрочку. В итоге вышло так, что Йонас действительно оказался к месту – кто бы иначе проводил весенние работы? Руководя действиями парня из постели, Алекс провел еще месяц.

Первого мая – этот день еще недавно отмечали как праздник трудящихся – пришло письмо из Таллина, от Надежды. Невестка сообщила, что Германа перевели в другую камеру и ему снова можно носить передачи, но было бы что носить – в городе, как она писала, с продуктами тяжело, «даже русских военнопленных кормят лучше, чем мы получаем по карточкам».

Поэтому, когда Йонас на отремонтированном грузовике поехал в город за удобрением, ему под сиденье спрятали два баула с продуктами: один, побольше, для Германа и Надежды, другой, поменьше, для Фридриха – кто знает, насколько богат рацион у летчиков.

Вскоре впервые после болезни Алекс вышел во двор, и с тех пор выздоровление пошло быстрее. Дети уже не раздражали его, и он с удовольствием с ними общался. Вальдек незаметно повзрослел, и с ним можно было обо всем поговорить, он стал весьма серьезным, по мнению Алекса, даже слишком вдумчивым; у деда в ящике комода сохранились никому не нужные, давно вышедшие из оборота купюры разных правительств, и Вальдек ими заинтересовался, он научился в школе арифметике и мог теперь часами пересчитывать, сколько у дедушки «керенок», сколько марок и сколько советских рублей.

В прадеда, что ли, подумал Алекс с улыбкой.

Газет он почти не читал, они без конца пели осанну Гитлеру и торжествовали, когда еще один город «очищали от еврейской грязи». Раньше говорили, что немецкое государство вернет хуторянам национализированную большевиками землю, и какое-то время Алекс искал в газетах подтверждение этому, пока Марта не разрушила его иллюзии.

– Сам подумай, какой интерес Гитлеру заботиться об эстонском крестьянине? Лишь бы не повысили нормы.

Объемы сдачи рейху продуктов были и так велики, и когда очередное повышение все-таки состоялось, в деревне стали ворчать.

– Кончится тем, что нас будут бить розгами, как прежде в мызе, – проклинал новые власти почтальон, от которого Алекс узнавал о последних событиях больше, чем из газет.

Он пересказал Алексу услышанную от начальника станции новость, что в Латвии для железнодорожников уже ввели телесные наказания за недобросовестное выполнение обязанностей.

Заголовки статей Алекс все же просматривал и, таким образом, наткнулся на список июньских депортированных, напечатанный во всех газетах жирным шрифтом; проведя пальцем от А до Б, Алекс понял, что его сына не забыли.

Теперь это следовало скрыть от Марты, что было отнюдь не просто, потому что жена имела привычку пролистывать все газеты, даже на эстонском, чтобы быть в курсе цен.

Печку уже не топили, но плиту, естественно, разжигали, и Алекс настолько окреп, что сам сходил в сарай за дровами. На растопку та газета и пошла, и, когда Марта потом стала ее искать, он извинился: болезнь, похоже, дурно подействовала на мозги, забыл, что ты тоже хотела почитать.

Однако от всей этой операции не было никакой пользы, потому что через несколько дней, когда Алекс, лежа на диване, слушал по радио, как немцы в Крыму и под Харьковом пошли в наступление, вошла Марта, белая как мел, без спроса выключила приемник и сказала:

– Ты знал, да?

Она пошла в магазин за солью, и продавщица, заметив ее, стала охать и ахать и громогласно запричитала: «Подумайте только, госпожа Буридан, вашего сына тоже отправили в Сибирь».

– Если бы ты видел, как злорадно при этом блестели её глаза, – добавила Марта.

Алекс, конечно, отрицал свою осведомленность, но быстро попался, потому что, когда из школы вернулась Виктория, мать так серьезно принялась за нее, что та скоро призналась в «заговоре молчания».

Что теперь последует, скандал или истерика, подумал Алекс? Однако ничего подобного – Марта осталась такой же спокойной, как весь последний год с начала войны.

– Кто знает, может, это не самый плохой вариант, ведь если бы Эрвина мобилизовали, на фронте, он, конечно, мог стать героем, но его жизнь оказалась бы в большей опасности, – сказала жена, накрывая стол к ужину, в утешение то ли себе, то ли Алексу.

– И когда немцы дойдут до Сибири, они его освободят, – поддакнул Алекс, довольный, что все так легко закончилось. Марта бросила на него молчаливый взгляд, но спорить не стала, хотя Алекс прекрасно знал, куда немцы, по мнению жены, дойдут.

– Жалеет меня, – подумал Алекс, проклиная себя за то, что ляпнул глупость.

Снисходительное отношение жены в большей мере, чем больные суставы или тяжесть в голове, говорили о том, что он постарел.