Серия «За линией фронта. Мемуары» выпускается с 2002 года

Wiking Jerk

EHDKAMPF UM BERLIN

MIT DER WAFFEN-SS VOM KURLANDKESSEL BIS ZUM ENDKAMPF UM BERLIN

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2014

© Художественное оформление серии, ЗАО «Центрполиграф», 2014

© ЗАО «Центрполиграф», 2014

На карте проставлены города, с которыми связаны боевые действия Эрика Валлина, в частности Штеттин, Альтдамм, Шведт, Кюстрин и, конечно, Берлин.

В составе группы армий «Север», куда входили 16-я и 18-я армии, III (Германский) танковый корпус СС под командованием обергруппенфюрера СС Феликса Штейнера, был отрезан от главных сил вермахта в Курляндии. Морской порт Либау (Лиепая)[1] имел жизненно важное значение для окруженной группировки. С середины октября танковый корпус Штейнера в составе 11-й моторизованной дивизии СС «Нордланд» и 23-й моторизованной дивизии СС «Нидерланд» удерживал участок фронта на рубеже Преекулън (Прекуле) – Пурмсати – Скуодас.

Еще несколько дней наша рота оставалась у той безжизненной груды камней возле поселка Бункас, крошечной, будто дерьмо мухи, точки на карте. За это время ничего особенного больше не случилось. Пулеметная позиция, которую Иванам удалось расположить так, что она доставляла столько хлопот командирскому бункеру, ушла в небытие: новогодний привет от наших минометов.

2 января из штаба дивизии поступил приказ захватить на участке перед нашим сектором пленных. Из сектора южнее нашего куда-то испарилась целая русская армия, и поскольку в штабе ожидали, что в ближайшее время против нас начнется большое наступление русских, то там считали, что исчезнувшая армия теперь занимала фронт перед нами. В штабе хотели точно прояснить обстановку.

Разведывательная группа из восьми солдат нашей роты отправилась на задание. Их целью была русская пулеметная позиция возле группы деревьев примерно в ста метрах перед нашей линией обороны. Перед этим мои добрые 81-мм минометы начали вести заградительный огонь в тылу цели и на ее флангах. После того как к нам присоединились тяжелые артиллерийские орудия наших пехотинцев, расчет русского пулемета оказался практически отрезанным от своих товарищей. На рассвете в закамуфлированных под снег нарядах разведгруппа отправилась туда.

Пока минометы и пушки гвоздили солдат-красноармейцев, наша группа быстро прокладывала себе путь вперед. Все шло прекрасно вплоть до момента последнего броска. Тогда, когда наши солдаты преодолевали последние метры, чтобы овладеть русскими пленными, вдруг выяснилось, что земля вокруг заминирована. Одна за другой мины стали взрываться. Русские насторожились и попытались спастись бегством. Один из наших солдат сумел поймать убегавшего русского за ногу, но тут же сам наступил на мину. Мы потеряли одного человека, а оставшиеся семеро вернулись, не выполнив задачи и получив ранения различной тяжести.

Следующей ночью роте, стоявшей по соседству с нами, было поручено выполнить ту же задачу. Их группа оказалась более удачливой, и им удалось захватить какого-то русского. Но по дороге обратно, к нашим окопам, русскому, которого всего лишь на один момент оставили без опеки, удалось выхватить спрятанный нож и перерезать себе горло. Он умер, не издав ни звука. Двое солдат-эсэсовцев, сопровождавших его, оказались полностью забрызганы кровью.

Через два дня мы снялись с позиций и оставили Бункас, превратившийся в настоящую смертельную ловушку. Он лежал на открытом пространстве, и мы не имели связи с тылом, за исключением ночного времени. Нам повезло, что мы убрались оттуда до того, как иваны закончили приготовления к большой атаке на этом участке, которая, как мы знали, должна была вот-вот начаться. Вместо нас кому-то другому пришлось принять тот удар на себя, и как я позже узнал, вряд ли кто-нибудь из тех, кто сменил нас на позициях, вернулся оттуда живым.

5 января был днем отдыха. Мы не несли караульной службы в замерзших до состояния скальной породы окопах и «лисьих норах», где каждый чувствовал, как холод постепенно, сантиметр за сантиметром, ползет по твоим ногам. Ни артиллерийских обстрелов, ни коварных снайперов, ни внезапно сваливающихся на вас с неба истребителей. К тому же можно было как следует помыться, побриться и растянуться лежа в тишине и покое с зажатой между отмытыми пальцами сигаретой. Выматывающее и давящее чувство опасности фронта осталось где-то далеко. Было прекрасно получить возможность сбросить завшивевшую форму и дать коже почувствовать на себе чистое нижнее белье. Потратив какое-то время на чистку оружия, мы отправились во фронтовой кинотеатр. Звуки фронта доносились до нас лишь в виде какого-то невнятного бормотания. Там во второй половине дня русская артиллерия на своих стволах начала исполнять грозную увертюру, предвестник начинающегося наступления.

В хорошо прогретом помещении кинотеатра на белом экране шла кинохроника, в выпуске последних новостей показывали эпизоды из жизни других фронтов. Там мы видели хорошо одетых, чистых, досыта накормленных солдат, которые жили в удобных помещениях с коврами, стульями, горящими электрическими лампами, книгами и музыкой. У них была хорошо приготовленная пища, которую подавали на посуде тонкого фарфора с серебряными приборами и белыми скатертями. Для нас, солдат-фронтовиков, это было похоже на сон. Месяц за месяцем мы не имели крыши над головой, скорчившись, лежали на замерзшей земле, в грязи и снегу. Смерть была нашим постоянным спутником, и все это время мы видели рядом с собой только таких же солдат в полевой форме. Небритые, грязные и смертельно уставшие, доведенные непрекращавшимися боями до критического состояния.

На следующий день солдаты нашей роты, после того как они имели возможность спокойно проспать всю ночь, не потревоженные грохотом боев и ожиданием вражеского нападения, вновь отправились на фронт для выполнения новых задач. Короткий отдых помог нам восстановить силы, и после прибытия на отведенный нам участок в районе Приекуле (Прекуле) примерно в сорока километрах юго-юго-восточнее города-порта Либау (Лиепаи) мы, как могли, начали обустраиваться на новом месте. Моему взводу была назначена позиция за одной из высоток. Помимо 81-мм минометов, у нас было примерно 30 единиц нового ракетного оружия, прозванного солдатами «пехотными «Штуками»[6]. Этот вид вооружения устанавливался на деревянном станке и вел стрельбу реактивными снарядами калибром 280 мм и весом 82 кг. Пуск осуществлялся с помощью электропривода.

Первые несколько дней в Приекуле выдались спокойными, но однажды утром вокруг нас разверзся ад. С неожиданной яростью начали свое безжалостное ритмичное пение «сталинские органы»[7]. Налет продолжался несколько дней с небольшими перерывами, когда русская пехота пыталась прорвать оборону на нашем участке. Позиция наших минометов стала одной из главных целей этой огненной бури. Все ближе и ближе, с интервалом всего около метра, часто и плотно падали снаряды «сталинских органов». Когда же к обстрелу присоединилась артиллерия, стало почти невыносимо лежать, вжавшись в землю, не зная, что тебя ожидает потом. Земля вокруг содрогалась, бревна в землянке скрипели и стонали от близких разрывов, через щели внутрь падала мерзлая земля.

К полудню огненный ураган достиг апогея; теперь все понимали, что основной целью является рота, занимавшая позиции слева от нас. В самый разгар этого безжалостного обстрела был получен приказ открыть в ответ огонь из наших минометов. Единственное, что нам оставалось делать, – это глубоко вдохнуть и бегом броситься в этот ад. Рельеф местности вокруг стал совершенно другим. Небольшие неровности, которые еще встречались здесь до начала артиллерийского обстрела, были перепаханы снарядами из орудий Иванов, и теперь нас окружал совсем другой ландшафт. Воронки от разрывов снарядов лежали рядом одна с другой, как дыры в швейцарском сыре. Я увидел, что один из минометов получил прямое попадание прямо в ствол и теперь его останки висели над станком, как банановая кожура. Остальные минометы пережили обстрел, так же как и запас из примерно 150 выстрелов к ним. Мины лежали в готовности послать Иванам грозный привет.

То, что последовало за этим, стало для меня одним из самых яростных эпизодов войны. Я понимал, что было бы наивным надеяться, что противник прекратит огонь по нашей минометной позиции, чтобы дать нам возможность ударить по нему в ответ. Но, как оказалось, не было вообще признаков, что его огонь хоть немного ослабнет. Каждую минуту приходилось бросаться в ближайшую воронку, чтобы не быть разорванным в клочья очередным с воем несущимся на тебя огромным снарядом. И во время всего этого нам приходилось самим вести огонь, следуя указаниям артиллерийского наблюдателя, находившегося где-то впереди нас, которые мы получали по протянутому к нам напрямую телефонному проводу. Сам я вместе с Эрихом Линденау бегал с автомобильной аккумуляторной батареей в руках от одной «пехотной «Штуки» к другой, чтобы с ее помощью запускать реактивные снаряды. После каждого очередного выстрела мы бегом бросались к ближайшей воронке, затем снова карабкались наверх с аккумуляторной батареей, прижимая ее к себе, будто девушку, чтобы запустить следующий снаряд.

Так мы продержались всю вторую половину дня, час за часом. Запасы боеприпасов подошли к концу, но нам тут же доставили новые ящики, чтобы мы не прекращали стрельбы. С мокрыми одеялами мы бросались от одного миномета к другому, чтобы охладить раскалившиеся докрасна стволы. Наши выстрелы вносили ужасающее опустошение среди цепей наступавшей русской пехоты. Наши мины взрывались буквально в метре от назначенных целей, и все это благодаря тщательной корректировке огня в первый день русского штурма.

Эти кровопролитные бои у Прекуле длились десять дней и ночей. Паузы бывали только на рассвете или иногда во второй половине дня, когда русская пехота в своей желто-коричневой форме начинала выползать из своих укрытий и накапливаться на местности перед нашей линией обороны. После этого почти со зловещей внезапностью тяжелая артиллерия русских умолкала. Но тишина длилась совсем недолго, потому что в следующий момент раздавались первые крики «ура!» атакующих большевиков, которые тонули в убийственном огне наших минометов, скорострельных пулеметов МГ-42 и автоматов, которые вели стрельбу с ближайших к противнику позиций. Цепь за цепью на нас шли атакующие, но все они либо были покрошены на куски, либо постепенно слабели и откатывались назад. Наша оборона выстояла!

В последние несколько дней мы могли наблюдать, как вслед за боевыми порядками атакующих пошли вперед комиссары, или, как их называли русские, «политруки». Через несколько дней безрезультатных атак, понеся тяжелые потери, русские боялись выходить на открытое пространство. Если кто-то показывал хоть малейшие признаки паники или пытался бежать, комиссары таких без жалости расстреливали[8].

Примерно 20 января нашу дивизию отвели из этого ада, что воцарился в районе Прекуле. Бывший командир дивизии СС «Викинг»[9], а теперь командир III (Германского) танкового корпуса СС обергруппенфюрер Штейнер отправил нас из Либау (Лиепаи) через Балтийское море к Штеттину (современный польский Щецин). Вызван ли был этот перевод его симпатией к нашей дивизии, или это было продиктовано чисто военными соображениями, так и осталось неизвестно, но та переброска спасла много жизней в дивизии «Нордланд».

Штеттин 22 января представлял собой печальное зрелище. Центральная часть города либо полностью выгорела, либо все еще горела после налетов английских и американских бомбардировщиков. Груды разбитой домашней утвари, кирпичи и камни, завалившие улицы перед почерневшими фасадами зданий. Между домами бродили бледные, смертельно уставшие, а после пяти лет дефицита одежды, которая выдавалась только по карточкам, обносившиеся люди, которые, однако, действовали решительно и самоотверженно, не теряя присутствия духа, отправляясь куда-то по мере необходимости.

Мы без остановки проехали прямо через город. Наш путь лежал на северо-восток, а пунктом назначения был небольшой поселок Фрайхайде, в восьми километрах к северу от города Массов[10] в Померании, мирный цветущий сельскохозяйственный район. Там мы провели почти две чудесные недели вдали от войны[11]. Время по утрам и после обеда, разумеется, было заполнено занятиями по ближнему бою и тренировкам с оружием. Это было необходимо даже тогда, когда солдат-фронтовик отдыхал в тылу за линией фронта.

Но по вечерам мы были свободны, и местные жители всегда были готовы тепло принять нас. Фермеры, большинство из которых принадлежало к поколению, прошедшему Первую мировую войну, не знали, как бы сделать так, чтобы наше пребывание в городке стало как можно более приятным. Почти каждый вечер в большом амбаре одной из самых богатых ферм устраивались танцы под аккомпанемент местных музыкантов или солдат на аккордеоне. Солдаты танцевали с дочерями фермеров, здоровыми и упитанными девушками.

Если не было танцев, командир нашей роты приглашал местных жителей в наш лагерь на «товарищеский» вечер. Конечно, мы не могли продемонстрировать им какие-то сенсационные аттракционы, но с нами все еще был старина Рагнар Йохансон. Это был очень крепкий швед, перед которым трепетала вся рота. Под влиянием каких-то могучих флюидов он любил отыскивать «мусульман», как он называл этнических немцев из Румынии, которых не выносил, даже будучи абсолютно трезвым. Вряд ли во всей дивизии нашелся бы хоть один солдат, который был сильнее его. Обычно на наших «дружеских вечеринках» Рагнар развлекал товарищей тем, что гнул подковы, голыми руками забивал в дубовые доски гвозди, укладывал себе на грудь каменную плиту, которую разбивали молотками пара солдат. Однажды в бою он пробежал около двух километров с торчащим из спины осколком снаряда, подарком русских; его мускулистое тело, обнаженное до пояса, было все в крови.

Время от времени нам рассказывали о прекрасной древней крестьянской культуре этих краев, так похожей на быт наших шведских крестьян[12]. Разумеется, наш мир, мир солдат-фронтовиков, отличался от их мира. Но несмотря на то что, будучи закаленными, битыми вояками, мы тогда считали, что вся жизнь должна быть сосредоточена только на настоящем, мы не могли не проявлять чувство глубокого уважения к многовековым семейным традициям этих людей. Мы уважали то, как спокойно и уверенно они идут по жизни своим собственным путем. Их идеалы и религиозность делали их корни не подвластными времени. Это находило выражение в вышивке, тканях, мебели, домашней утвари в нордическом стиле, в красоте форм.

Пока мы проводили время в этом покое и тишине в богатом сельском районе Померании, война где-то там, вдали, превратилась в ад без границ. Немецкое наступление в Арденнах, которое сначала всем казалось таким обещающим, дошло до мертвой точки, и после него англо-американские армии лишь усилили свой натиск. В то же время «красное нашествие» пробило себе дорогу через Вислу, на которую немецкий народ возлагал такие надежды. Неожиданно мы снова оказались в зоне боев.

Ha второй неделе февраля мы снова стояли лицом к лицу с большевиками. После того как наши позиции на Висле были прорваны, обстановка на фронте резко изменилась. Было потеряно огромное количество тяжелой техники и вооружения, в частности много артиллерийских орудий[13]. В то же время стало сложно получать подкрепления из Германии, так как непрекращающиеся бомбежки создавали на дорогах настоящий хаос. Красная армия имела возможность непрерывно бросать на фронт новые корпуса превосходной артиллерии и бесчисленное количество танков. Особенно эффективно действовали новые танки «Сталин» с орудием калибра 122 мм.

Помню один эпизод, когда нам в качестве артиллерии поддержки пехоты была придана одна батарея 10,5-мм орудий, в то время как я лично невооруженным глазом мог видеть, что по противоположную сторону фронта против нас действует более двухсот артиллерийских стволов. Большевики даже не потрудились замаскировать их, так как наша авиация была занята противодействием бомбардировщикам союзников над территорией Германии к западу. Этой огромной мощи в артиллерии, самолетах и танках, за которыми шли бесконечные массы пехоты Красной армии, мы могли противопоставить наши «Панцерфаусты», иногда штурмовые орудия или «Королевские тигры». Это было все равно что пытаться воевать против автоматов камнями и пращой, но мы держались!

…Это случилось восточнее Массова. Основная оборонительная позиция проходила по опушке леса. Мне приказали взять семерых солдат и занять передовую позицию. Действуя на участке, где местность представляла собой небольшую низину, мы должны были с помощью двух пулеметов МГ-42 остановить русскую пехоту. Ночью мы заняли свой участок, сменив здесь подразделение вермахта. Едва мы прибыли на место, как я вместе с назначенными людьми и пулеметами отправился вперед. Под проливным дождем, в кромешной темноте мы практически вслепую пробирались к трем отрытым для нас позициям. Мы с Гебауэром, сыном немецкого фермера из Румынии, заняли ту, что находилась посередине, где установили наш МГ, надеясь, что после того, как наступит рассвет, сумеем найти поблизости какое-нибудь укрытие. Второй пулемет трое наших товарищей установили левее. Оставшиеся трое ребят поползли к последней позиции справа от нас. Они были вооружены штурмовыми винтовками[14] и пистолетами-пулеметами.

В случае наступления противника эта позиция была безнадежной! У нас не было хода сообщения, который соединялся бы с основной траншеей. Только в ночное время можно было попробовать отползти назад, чувствуя себя в относительной безопасности. Нам оставалось только надеяться на то, что красные будут вести себя спокойно. Так и было, но только до раннего утра. Сначала началась «увертюра» в исполнении русской артиллерии. Пока в течение нескольких часов все с большей ожесточенностью велся огонь, мы, подобно маленьким мышам, скрываясь в наших норах, начали понимать, что никакого ослабления обстрела ожидать не приходится. Насколько мы могли слышать и догадываться, град шрапнели носился туда-сюда по всему участку. Он безжалостно перепахивал поле боя от одного края к другому. Когда снова опустились сумерки, вырывавшиеся из стволов струи огня осветили страшный пейзаж почти так же, как огни прожекторов освещают город во время воздушного налета. Мы плотнее прижимались друг к другу, чтобы пережить все это светопреставление. Погода снова изменилась, дождь перешел в изморось, но упрямо не желал прекращаться, роняя на нас серые мелкие капли, которые постепенно стали переходить во влажный туман. Вязкая земля внутри наших укрытий и вокруг них превратилась в кашеобразную грязь, которая липла к обуви, пачкала оружие, а нас самих сделала похожими на грязных нищих. За пару часов наша форма насквозь промокла. Шинели, тяжелые даже в обычных условиях, впитали столько воды, что налились просто свинцовой тяжестью. Влажная грязь в наших сапогах издавала хлюпающие звуки. К счастью, снаряды по большей части летели куда-то мимо нас. За это стоило поблагодарить наших предшественников, хорошо замаскировавших позиции. В непосредственной близости раздавались лишь отдельные разрывы. Львиная доля града стали и огня досталась основной позиции позади нас.

Три дня и три ночи нам пришлось провести в наших забытых богом окопчиках и все время ждать, ждать и ждать… Снова полил дождь. Нам не могли доставить пищу, так как из-за ужасного огня любые сообщение с ротой было немыслимым. В утренних сумерках четвертого дня очередь стоять в карауле выпала Гебауэру. Остальные лежали в полудреме, измученные голодом и бесконечной грязью. Вдруг Гебауэр сильно тряхнул меня за руку:

– Они идут!

Быстрый взгляд через маскировку. Там, всего в тридцати метрах, к нам приближалась цепь большевиков. Не время паниковать! Они направлялись в сторону наших позиций, чтобы попытаться опрокинуть нашу роту. Похоже, что до сих пор они не смогли обнаружить наше тщательно замаскированное укрытие. Несмотря на туман, я уже видел, как из дымки, всего примерно в пятидесяти метрах от первой, выныривает вторая волна (цепь) пехоты. Я взялся за пулемет и дал щедрую, от всей души, очередь. Выстрелы моего пулемета и крики раненых разбудили остальных ребят, и теперь уже все наше оружие стало сеять огонь и смерть на массу людей в коричневой форме.

Вскоре те из атакующих, которым удалось выжить, сумели отреагировать на наш убийственный огонь: они залегли, обнаружив нас. Случайно я посмотрел в левую сторону и увидел, как один из большевиков пытается проделать путь в нашу сторону, прячась в складках местности, чтобы зайти нам в тыл. В тот же момент и он заметил меня и исчез из вида. Но вот он снова появился! Он дал в мою сторону очередь из своего автомата. Вокруг, совсем рядом, засвистели пули. Наша дуэль началась! Расстояние между нами едва ли превышало двадцать метров. Я схватил свою штурмовую винтовку и стал ждать его. Теперь Гебауэру приходилось управляться с пулеметом одному. Время от времени мы по очереди стреляли друг в друга, то поднимая, то снова опуская голову. Стрелявший из другого пулемета ротенфюрер по имени Мартин мог бы достать русского, если бы посмотрел в эту сторону, но он вообще не видел нашего поединка. Наконец, русский совершил ошибку. Может быть, оттого, что он был слишком нерасчетлив, а может, чтобы получить возможность стрелять более быстро, он высунул свой автомат в мою сторону так, чтобы я его видел, а сам нырнул в укрытие, чтобы переждать мой следующий выстрел. Я нажал на спусковой крючок, а затем, не убирая оттуда палец, стал ждать. Вот он! Его голова снова появилась наверху, там, где лежало его оружие, и прежде, чем мой противник успел отреагировать, между его глаз уже была дырка. Голова откинулась назад, а потом совсем исчезла, а безвольная рука выронила оружие.

В ярости большевики навалились на неожиданную маленькую преграду в виде нашей позиции. Положение было безнадежным, но ребята сражались отважно. Кольцо вокруг нас становилось все же. В пылу схватки один из парней в укрытии справа от меня выпрямился с пистолетом-пулеметом в руке и выпустил рой пуль, который убил не меньше десятка врагов, что позволило нам немного выиграть в пространстве. Но наш товарищ тут же упал и сам, сраженный в живот. Давление на нас несколько ослабло, но мы потеряли одного из своих храбрых товарищей. Мы не смогли бы долго удерживать нашу позицию, но пока вокруг лежали безжизненные тела врагов. Я выпустил красную сигнальную ракету: «Враг атакует!» Сзади не последовало никакого движения в ответ. Может быть, они настолько свыклись с артиллерийским обстрелом, когда снаряды летят прямо над головой, что теперь ослепли и ничего не видят, в то время как нам прямо перед их глазами приходится драться за свои жизни? Еще одна красная ракета. Никакой реакции. Я вскипел, рассвирепев на наших солдат там, позади, и готов был уже разрыдаться от злости. Пока я помогал Гебауэру вставить в пулемет новую ленту, то не переставая ругался, поливая последними словами и желая своим товарищам сзади испытать самые худшие из возможных мук ада.

Я снова оставил Гебауэра за пулеметом одного, а сам по очереди стрелял то из штурмовой винтовки, то из пистолета-пулемета. Забыв об опасности, он высунулся за бруствер позиции, чтобы иметь возможность лучше прицеливаться.

– Вниз! – завопил я, пытаясь перекричать адский шум вокруг.

Он ответил мне беззаботной улыбкой девятнадцатилетнего юнца… и продолжал вести опустошительный огонь по атакующим.

Вот еще один красноармеец покатился в нашу сторону, чтобы покончить с нами. Они были полностью беззащитными в открытом поле. Гебауэр поднял голову, чтобы лучше видеть.

– Опусти голову! – закричал я ему.

Слишком поздно! Гебауэр вдруг, взмахнув руками, опрокинулся назад и сполз в глубь окопа сбоку от меня. Я повернул его к себе лицом. Пуля попала ему где-то около левого глаза и прошла через шею. Он был еще жив, кровь текла вниз по щеке и по шее. Гебауэр обнял меня, его горящие глаза посмотрели на меня с мольбой.

– Напиши моей матери, – заклинал он.

Потом его объятие стало слабеть, руки опустились, но он успел прошептать: «Всего пару строк…» А потом я был один, совсем один, такой жалкий и маленький в своей лисьей норе. Мной начало овладевать что-то похожее на панику. Я попытался размышлять: «Спокойно, только спокойно, не напрягаться…», но все мое тело сотрясала дрожь.

Мартин теперь тоже остался один. Я сказал ему, чтобы он захватил свое оружие и шел ко мне. Огромными скачками он добежал до моей позиции. Справа остался еще один из наших парней. Все остальные погибли, получив по пуле в голову. Мы позвали к себе и последнего оставшегося в живых нашего товарища. Я заклинал их держать голову пониже. Но Мартин в своем старании конечно же забыл мой совет. Этого оказалось достаточно для того, чтобы и он через несколько секунд уже лежал убитый с пулей, попавшей в голову у края носа. С нашими двумя пулеметами (МГ-42 так и остался непревзойденным по темпу стрельбы за все время войны) мы, двое выживших, сумели прижать противника к земле, а затем заставить его отступить. По какой-то необъяснимой причине на нас не был обрушен минометный или артиллерийский огонь. Наверное, подразделения противника смешались, были слишком ошеломлены. Вдруг сзади мы услышали ревущее «ура!». Они все-таки прорвались!

– Хватай пулемет и бежим! – скомандовал я своему товарищу и сам, взяв свой пулемет, намотал вокруг шеи несколько лент с патронами.

С еще одной коробкой патронов в руке я вскоре оставил свою позицию. После сумасшедших перебежек зигзагами через поле мы вышли к тому, что раньше было «защищавшей нас» опушкой леса. Мой товарищ бежал в нескольких шагах позади меня. Потом, бросив быстрый взгляд назад, я успел увидеть, как, схватившись за грудь, он упал лицом вперед. Уже находясь под прикрытием деревьев, я снова быстро посмотрел назад и заметил, что он так и лежит на том месте и делает слабые попытки ползти в мою сторону. Слишком поздно, и ничего нельзя уже поделать – русские были уже там! Я снова побежал и достиг поляны среди деревьев. С одной стороны на меня ринулись, поливая меня свинцом из своих автоматов, сразу четыре большевика. Я бросил пулемет, все боеприпасы и теперь не просто бежал, а пытался спастись бегством. Вокруг свистели пули, они вспахивали землю у моих ног. Теоретически я мог уже считать себя мертвым унтершарфюрером, но ведь должно же солдату когда-то везти! Вот так повезло и мне в тот день. Я нырнул между деревьями, все дальше и дальше, и вдруг очутился в своей роте. От нее теперь осталась лишь горстка солдат. Горстка во главе с нашим командиром-шведом, который курил сигарету. Оглядев меня с головы до ног, он проговорил:

– Что ж, неплохо! Могло быть и хуже.

В тот момент, когда я, пытавшись отдышаться, стоял перед ним (моя грудь, казалось, вот-вот взорвется), дрожа и покрываясь потом после испытанного нечеловеческого напряжения, меня сбило с толку это спокойствие. (Много позже я узнал, что это была всего лишь маска, чтобы избежать паники среди немногих все еще остававшихся под его началом солдат. За несколько часов рота потеряла более половины личного состава. После того как мы побывали в этом смертельном котле, слыша крики, стоны, видя искалеченные и мертвые тела, его показная невозмутимость и абсолютное спокойствие спасло жизни тем, кто тогда остался в живых. С таким офицером любой будет готов хоть дойти до ада и вернуться обратно!)

Командир роты послал двоих солдат восстановить связь с соседним подразделением. Еще один был отправлен в тыл с донесением о возникшем угрожающем положении. Одному из обершарфюреров было приказано с тремя солдатами организовать контратаку. Этой «привилегии» удостоился и я! Какая контратака?! Четверо солдат против группы противника численностью более роты! И эти четверо полностью выбившиеся из сил физически и буквально сходившие с ума после всего того шокирующего, что произошло в течение последних четырех часов. Во всем этом не было смысла, и такой приказ сулил лишь гарантированную гибель, но дисциплина и чувство долга взяли верх и заставили нас повиноваться.

Смерть окружала нас со всех сторон, толкала в спину и, казалось, окрыляла. С дикими криками «ура!» мы, не разбирая дороги, ринулись через заросли кустов и открыли бешеную стрельбу по скоплению коричневых фигурок, которые повсюду вскакивали и принимались удирать, спасаясь от нашей стремительной импровизированной контратаки. Неожиданно всего в трех или четырех шагах передо мной возник один из большевиков. На его лице застыла маска ужаса. Я успел дать короткую очередь, прежде чем он дотянулся до спускового крючка своего оружия, и он со стоном опрокинулся; а я уже бегом рвался дальше, мимо него.

Всего за несколько минут, показавшихся нам вечностью, или, по крайней мере, целой жизнью, мы успели вновь отвоевать целый участок леса. Мы добежали до опушки и бросились на наши прежние позиции, ведя ураганный огонь по колонне вражеской пехоты, которая теперь удирала из леса к небольшому гребню земли на поле, где вражеские солдаты искали себе укрытия. Двое беглецов, ничего не видя перед собой, перепрыгнули через нас. Они успели пробежать всего несколько шагов и свалились с изрешеченными пулями спинами. А мы все четверо были живы! Невероятно, такое невозможно было себе представить! Мы посмотрели друг на друга. В окружении окровавленных тел, там, где царила смерть, мы еще могли веселиться. Какая контратака! Но мое сердце стучало бешено, готовое взорваться. Мы полностью выдохлись, стала сказываться общая усталость.

Там и тут обратно брели остатки роты, которая возвращалась на отбитые позиции. Командир снова отправил меня в ту же «лисью нору», смертельную ловушку, где я уже успел потерять семерых товарищей. Совсем один с пулеметом в окружении мертвых солдат СС и убитых врагов! Никогда еще я не чувствовал себя таким жалким и несчастным. Я был готов бросить свой пулемет и бежать куда глаза глядят, но снова это проклятое чувство долга! Оно держало меня в стальных объятиях. Поблизости я услышал неумолкающий стон. Осторожно высунувшись, я увидел, что это стонал один из наших ребят. Пуля пробила ему оба бедра и низ живота. Я взвалил товарища на спину и с тяжелым грузом медленно пополз в сторону нашей оборонительной позиции. Можно не упоминать о том, каким огромным был риск быть обнаруженным русскими, но нам повезло! Тот же обершарфюрер, что возглавлял нашу контратаку[15], заметил нас и ползком бросился мне на помощь. После того как мы оказались в безопасности, мы погрузили раненого на носилки и отнесли его в тыл. Здесь целый сарай был полон мертвыми, умирающими и тяжело раненными солдатами, некоторые из которых были нашими близкими друзьями. Мы поспешили поскорее покинуть эту обитель стонов, криков и смертельных хрипов – скорее обратно в одиночество, в мою «лисью нору»! В направлении на два часа я заметил какое-то слабое движение в моем направлении. Кинул туда взгляд в бинокль – русские! Быстрый доклад командиру. Когда я уже скользнул в свою яму, над моей головой послышался свист первых пролетавших там 105-мм снарядов, которые перепахивали землю. Атака красноармейцев была сорвана, не успев начаться. Над истерзанной землей нависли сумерки. Вскоре стало совсем темно. Похолодало, и мои зубы стали отбивать чечетку, пока я сидел в пугающей темноте за своим пулеметом. В голове лихорадочно пробегали картины. Я видел, как в кино, наших раненых товарищей, медленно гаснущие глаза Гебауэра. Время от времени меня пугали какие-то неясные звуки, которые вполне могли принадлежать советскому ночному патрулю. Всю ночь они подходили очень близко, проверяли и высматривали что-то, их свистящее тяжелое дыхание и шепот слышались где-то совсем рядом.

Утром подошла смена. Оборону на нашем участке заняла одна из дивизий вермахта. На нашем транспорте мы отправились в приятное путешествие – несколько дней отдыха. Это были жалкие остатки того, что всего несколько дней назад являлось полнокровной, полностью экипированной ротой мотопехоты СС.

Целую неделю после того боя в районе Массова у меня так дрожали руки, что я едва мог прикурить сигарету. А что же стало с той ротой, что пришла нам на замену? Через несколько дней в ней не осталось ни одного выжившего!

Несколько прекраснейших дней мы могли отдохнуть от боев, проверить снаряжение, в том числе наши полугусеничные машины и оружие, написать письма. На эту плодородную землю Померании рано пришла весна. Каждый день с ясного голубого неба ярко светило солнце. Из плодородной почвы уже буйно пробивалась свежая трава. Там и тут зацветали яркие анемоны и других весенних цветов. Из долин летели головокружительные весенние трели. Как чудесно было лежать на спине на свежей траве с закрытыми глазами под яркими лучами солнца, думая о чем угодно, только не о войне. Тепло давно уже растопило лед на прудах и небольших озерах, и сейчас, в конце февраля, мы могли ежедневно купаться в небольшом озере неподалеку от хозяйства, где нас расквартировали. Наши покрытые шрамами усталые тела снова наполнились силой и энергией.

Но волна с Востока все прибывала и прибывала, она становилась неотвратимо ближе. Ее несли вперед десятки тысяч американских грузовиков, ее кормили миллионы тонн американских поставок[16]. Она уже сокрушила внешние бастионы западной цивилизации, выстроенные против нашествий с Востока, уничтожила памятники ее культуры. Плоды германо-нордической колонизации после тысяч лет упорного труда, результат упорнейшей борьбы, теперь были уничтожены.

Но мы все еще продолжали верить! Должна ли наша часть мира быть похоронена оттого, что немногие, временно пришедшие к власти, были слепыми? В своей ненависти они всей своей мощью помогли снести преграду, построенную на пути урагана варварства и дикого невежества, который в безудержной ярости обрушился на стену нашей обороны. Мы были свидетелями стольких примеров храбрости юных, энтузиазма и духа самопожертвования в наших рядах, среди тех, кто добровольно встал на защиту Запада, чтобы поверить в предрекаемый Освальдом Шпенглером «закат Запада».

Единственное, что нарушало наш покой во время чудесных дней отдыха и мира, были американские и русские самолеты-истребители, которые иногда вдруг пикировали с высоты и своими пушками и пулеметами превращали тех, кто двигался по дорогам, в кровавые клочья.

Вскоре можно стало различить грохот, раздававшийся с востока. Эти громоподобные звуки очень быстро приближались. Но нам не было необходимости отправляться на фронт. Он сам шел к нам! Местные жители стали укладывать свои самые важные и ценные пожитки на тачки и телеги. При этом женщины рыдали и заламывали руки, а старые степенные фермеры с упрямой решимостью намертво сжимали губы.

Ближе к вечеру мимо нас стал проезжать транспорт с ранеными. У нас стало привычкой по вечерам выходить на дорогу, чтобы выкурить последнюю сигарету перед сигналом отбоя, поболтать с местными жителями и, если повезет, познакомиться с девушкой. Но в тот вечер мы оставались в лагере. Никто не хотел видеть раненых и изувеченных, с их окровавленными повязками, изорванными в лохмотья мундирами и полными боли лицами. Зачем лишнее напоминание о том, что через несколько часов может стать судьбой любого из нас?

С каждым часом росло состояние возбуждения перед лицом неизведанного, того, что происходило там, на фронте. Когда мы занимали наши позиции, на передовой, все шло не так уж плохо. Тогда неимоверное напряжение и чувство постоянной смертельной опасности отгоняло подобные мысли. Самыми худшими были эти часы отчаянного ожидания перед боем.

Гром вдали продолжал грохотать всю ночь. Я лежал без сна до самого рассвета, прислушиваясь. Я не был единственным, кто не мог заснуть. Мы лежа курили, шепотом говорили о чем-то важном и неважном, пытались думать о чем угодно, но только не о том, что всех нас ожидало. Других, которым все-таки удалось заснуть, мучили ужасные кошмары, они кашляли и ворочались на своих соломенных постелях.

Утром командиры отделений докладывали командиру роты о готовности к маршу. После краткого ознакомления с обстановкой мы выступили. На большой дороге мы встретили первых гражданских беженцев, которые проходили со своими пожитками, груженными на ручные тележки и запряженные лошадьми повозки. Похоже, им пришлось провести в дороге всю ночь. Одежда беженцев была покрыта слоем желто-серой пыли; они смотрели на нас печальными глазами, красными от усталости. Они все шли и шли мимо нас, пока мы ехали мимо на своих полугусеничных машинах. Марш был медленным, потому что число беженцев на дороге все увеличивалось.

Через несколько километров мы въехали прямо в санитарную колонну вермахта, служащие которой сопровождали примерно сотню несчастных стариков, женщин и маленьких детей. Виновниками в их несчастье были несколько американских самолетов-истребителей, которые недавно устроили настоящее побоище. В канаве возле машины скорой помощи сидела молодая женщина с окровавленным свертком в руках. По левой стороне ее лица, из рваной раны на лбу прямо над глазами, тоже текла кровь. Она покачивала безжизненный сверток на руках и, не умолкая, стенала в плаче:

– Мой малыш, мой малыш!

Колонна остановилась. Пришлось убрать с дороги три трупа лошадей и перевернутые повозки, прежде чем нам удалось продолжить путь. В ушах стояли стоны раненых и изувеченных беженцев. Нас душила ярость, когда мы видели результаты жестокой бойни среди тех, кто не может защищаться.

Но нужно было продолжать двигаться вперед. Все ехали молча. Эти ужасные картины заставили нас потерять желание разговаривать и шутить, отпуская образцы черного юмора, как мы привыкли это делать перед боем. Наша колонна повернула на северо-восток. Очевидно, мы двигались вдоль фронта, так как звуки боя больше не приближались. Здесь собрали весь наш разведывательный батальон. Мы катились вперед параллельно дорогам длинными колоннами, сохраняя большие дистанции и интервалы между подразделениями. Но ни бомбардировщики, ни истребители не побеспокоили нас. Последовала короткая остановка, после чего движение продолжилось. Постепенно приближался вечер. Очевидно, сегодня мы не будем участвовать в боях.

Колонна двигалась по широкой сельской равнине в Померании. Мы миновали несколько зажиточных ферм и чудесных сельских домиков, где многие сотни лет придерживались старых традиций. Мы продолжали ехать среди деревьев, которые росли прямыми как стрелы, мимо небольших каменных зданий церквей. Неужели через несколько дней все это будет лежать в руинах в тяжелых клубах дыма боев? Темнело. Наступала ночь, но мы продолжали движение. Справа горизонт был освещен сполохами красного света. Там громыхала линия фронта. На фоне черного неба горели дома, солдаты с ревом бросались в атаки и контратаки, моменты затишья соседствовали с болью и смертью. Грохот артиллерии медленно замолкал, но мы были уже так близко к передовой, что слышали вдалеке даже стрельбу из автоматического оружия.

Ближе к раннему утру 3 марта наша рота прибыла в большой поселок Фосберг. Поступил приказ сделать длинный привал на время, пока командиры рот отправились к командиру батальона на короткое совещание и для получения указаний. В самом поселке и по соседству все казалось спокойным и мирным. Конечно, время от времени в нескольких километрах отсюда слышалась ружейная и пулеметная стрельба, но не настолько интенсивная, чтобы обеспокоить нас.

Было приятно получить возможность вылезти из вездехода и размяться. Жители уже покинули поселок. Вместе с обершарфюрером Кюнце я вошел в один из больших домов. Сразу за большой кухней обнаружилась спальня. На кроватях оставались только матрасы, но, с другой стороны, зачем нам были нужны белые простыни и пуховые одеяла? Было так здорово вздремнуть. Мы решили, что лучше останемся спать обутыми. Никогда не знаешь наперед, что может случиться… Сон пришел сразу же. Я едва успел услышать громогласное храпение Кюнце, как тоже заснул.

Вдруг меня вырвал из сна ужасный грохот. Подобно молнии, я метнулся с кровати на кухню. По пятам за мной бежал Кюнце. Брааа-аммм! Наши барабанные перепонки дрожали от этого буханья, которое теперь раздалось в комнате, которую мы только что занимали. Мы не смогли удержаться от того, чтобы заглянуть туда еще раз, прежде чем бегом ринулись из дома. Там, где еще несколько секунд назад лежал Кюнце, блаженно растянувшись во весь рост, теперь огромной массой на полу, среди осколков снаряда и минометной мины, валялись обломки матраса и самой кровати. Кюнце оскалился в широкой улыбке:

– Эй, нам снова повезло!

Да, это было тем везением, которое должно быть у солдата-фронтовика. Без этого у солдата просто не будет времени на то, чтобы стать закаленным в боях ветераном, его боевой путь закончится гораздо раньше. Согнувшись, мы побежали вокруг дома в попытке найти наши бронетранспортеры. Навстречу мне появился Эрих Линденау из моего взвода. Он несся вприпрыжку и, что нехарактерно для этого ветерана, который всегда оставался спокойным и сохранял холодный рассудок, взволнованно кричал:

– Мы в ловушке! С западного въезда подходят Т-34!

Снова послышался глухой «лай» танковых орудий. Мы припали к земле, ожидая взрывов снарядов, после чего готовы были броситься дальше по ровной улице. Стрельба становилась все более интенсивной. При всем этом хаосе с востока к нам подошли пехотинцы вермахта. Задыхаясь на бегу, они рассказали, что с этого направления атакует русская пехота. Что за чертов бардак! Русские танки преграждали нам путь к отступлению с одной стороны, в то время как русская пехота блокировала нас с другой!

Второе отделение бросилось бегом среди горящих домов туда, где оно намеревалось остановить пехоту. В тот же момент по главной улице поселка покатился огромный колосс. Танк «Королевский тигр» заполнил всю ширину улицы. Его командир, молодой унтершар-фюрер, медленно бежал перед машиной и направлял водителя, подавая тому сигналы руками. Танк врезался в один из домов и наполовину снес фронтон, затем загромыхал дальше и остановился прямо посреди площади. Какое упоение в бою испытываешь, сознавая, что тебе на помощь пришел такой гигант!

В промежутке между двумя домами я видел, как по шоссе двигались русские танки. Это была длинная изогнутая дорога, и танки были едва видны среди деревьев. Там было восемь танков Т-34. Без остановки они неслись на ясно различимый «Королевский тигр». Их снаряды рикошетили от его мощной брони, как горох. Совершенно не испытывая беспокойства, экипаж наводил орудие. Восхищение наших солдат этой полной неуязвимостью было безграничным. Вот из пушки через равные промежутки времени после выстрелов вырвались всполохи пламени. Языки огня уже лизали ближайший Т-34, а через короткое время четыре такие машины были выведены из строя. Четыре Т-34 за четыре минуты! Остальные танки попытались быстро отступить, но и они были уничтожены. Мы приветствовали «Королевский тигр», из люка башни которого показалось довольное, ухмыляющееся закопченное лицо наводчика.

– Из поселка! – донеслась команда.

После этого нас начала долбить, будто молотом, русская артиллерия, и мы бросились к своим машинам. Первым сорвался с места бронетранспортер из другой роты, а за ним на дистанции пятьдесят метров двигался тот, в котором ехал я. Полный ход! На всей скорости колонна вырвалась из опасного «гнезда», оставляя позади дымящиеся разбитые русские танки, вокруг которых лежали трупы членов их экипажей.

Мы двигались параллельно строившемуся шоссе, которое через несколько сот метров переходило через путепровод в дорогу, по которой ехали мы. Я видел, как солдаты 2-го отделения рванули через поле, чтобы встретить нас за путепроводом. Как только мы достигли участка, где дорога делала вираж, шедшая впереди нас машина как-то боком съехала по гравию: сломался двигатель, и как раз под путепроводом. Мой водитель сумел остановить нашу машину буквально за дюйм позади вышедшего из строя бронетранспортера, потом, плотно сгрудившись, остановились все машины колонны. Что за проклятое невезение!

Но это было еще не все! Примерно в ста пятидесяти метрах перед нами, за путепроводом, занимали позицию три русских противотанковых орудия. Они открыли огонь по нас прямо через туннель. Мы пытались по возможности замаскироваться, используя дымовые гранаты. Я приказал всему экипажу выбираться из машины. Водитель, выпрыгивая наружу, вынул из станка и прихватил с собой установленный на бронетранспортере пулемет. Я бросился в придорожный ров, чтобы прижать русских огнем. Их снаряды ложились в опасной близости, то на несколько метров впереди, то на несколько метров позади. С каждой новой вспышкой из ствола их орудия я ждал, что вот-вот будет прямое попадание.

Кто-то из тех, кому досталось попадание осколками снаряда, вскрикнул. К нему подбежали товарищи, которые затащили его в машину. Все это время другие упорно старались завести бронетранспортер впереди нас. Наконец-то! Все, кроме меня, были уже в машине. Пришлось запрыгивать с пулеметом в боевую машину, которая уже мчалась на большой скорости. Я прыгнул вперед. В нормальных условиях я не смог бы повторить этот прыжок. Чьи-то дружеские руки втащили меня в безопасное место. Под ураганным огнем наших трех пулеметов русские под этим яростным дождем свинца уже не думали стрелять, и наша колонна прорвалась через туннель и понеслась прочь от опасного участка.

После того как мы продолжили движение по делающей дугу дороге, через несколько километров пути мы проезжали через небольшой поселок. Примерно в сотне метров перед нами находилась группа большевиков, которые отцепляли небольшую повозку на конной тяге, которая тащила за собой противотанковое орудие. Увидев, что к ним приближаются немецкие машины, они в панике бросились разбегаться в разные стороны. Маленький броневик нашего командира объехал повозку, я же направил свой полугусеничный бронетранспортер прямо на нее. Несколько не успевших убежать русских стояли рядом, застыв от страха. Бронетранспортер с треском смял телегу. От брони нашей машины отлетело чье-то мягкое тело, и колонна резво покатила дальше. Пулеметчики ловили в прицел убегавших вражеских солдат и короткими очередями срезали их.

Казалось, что большевики были повсюду. По-видимому, им удалось по-настоящему прорвать нашу оборону. Прямо за поселком стоял унтерштурмфюрер Шварц из 4-й роты. Было загадкой, как он туда попал. Он скомандовал остановиться. Я начал докладывать, но он только нетерпеливо махнул рукой:

– Вам – загнать вашу машину в укрытие там, в низине, и занять позицию в поле, в ста метрах отсюда, в поле.

– Унтерштурмфюрер! У меня приказ не покидать машину, – стал протестовать я, – даже в том случае, если обстановка станет безнадежной. – Я видел, что офицер не в себе.

– Я подам на вас рапорт за невыполнение приказа! – закричал он.

Два следующих за нами бронетранспортера резко повернули в нашу сторону. Экипажи выскочили из машин и встали рядом с ними, несколько поодаль. Вдруг посреди группы с оглушительным грохотом взорвался снаряд. Прямо на наших глазах всех разнесло на куски. Дорога находилась под огнем артиллерии русских! Унтерштурмфюрер Шварц передумал: он запрыгнул в один из оставшихся без экипажа полугусеничных бронетранспортеров и во всю глотку прорычал:

– Гони, как из ада!

Через два километра небольшая группа солдат СС застыла перед окровавленным телом на дороге. Мы снизили скорость, и я посмотрел вниз и заметил, что истекающий кровью пытается махать рукой. Наша машина остановилась, и я услышал, как слабо различимый голос позвал меня по имени. О боже! Это был мой товарищ и соотечественник унтерштурмфюрер Мейер, которого все в нашей роте любили!

Его было почти невозможно узнать. Осколок разрезал его подбородок надвое и почти перерубил шейный позвонок. Он был всего в нескольких миллиметрах от смерти! Кроме того, Мейер был ранен в плечо и в грудь; он был весь залит кровью. Ноги были иссечены многочисленными попаданиями шрапнели. Но он был жив и даже попытался рассказать мне о том, как ему не повезло. Но голос моего товарища был слишком слаб. Из-за поврежденного подбородка речь была невнятной, и я мог понять едва половину из того, что он пытался сказать.

– Мы отвезем тебя в ближайший медицинский пункт для оказания первой помощи, – заявил я.

Характерно то, как удачлив и в то же время как неудачлив был этот прекрасный парень. Однажды его уже объявили «павшим на поле боя». Это случилось в Эстонии. Тогда о нем позаботились в другом подразделении, а затем сложили вместе с другими солдатами, мертвыми и тяжелоранеными, в сарае. Там располагался временный лазарет. По ошибке его мундир вместе с расчетной книжкой и другими личными документами сложили рядом с телом уже умершего солдата. После этого командиру роты по ошибке сообщили о смерти Мейера.

Было тяжело потерять нашего веселого товарища, который всегда охотно пил молоко и, несмотря ни на какие уговоры, упорно отказывался выпивать свою порцию алкоголя, которую всегда любезно передавал другим товарищам, испытывавшим «жажду». Долгое время мы искренне горевали по Мейеру. И не столько из-за спиртного, хотя то одному, то другому по очереди Мейер отдавал свою порцию. Мы грустили, потому что он был лучшим из нас. Его отец, профессор университета в Стокгольме, получил телеграмму с соболезнованиями от нашего высшего командира, самого Генриха Гиммлера. А потом однажды Мейер снова появился в роте. И хотя количество шрамов на нем прибавилось, он был все таким же сияющим и беззаботным. Привыкший почти педантично следовать нормам военных уставов, он четко отрапортовал о прибытии изумленному командиру роты. А ведь еще один офицер нашей роты лично написал письмо с соболезнованиями родителям Мейера. Этот офицер сам получил осколочное ранение, а это значило, что родители так и не получили того письма.

Крайне осторожно заботливые руки подняли Мейера в бронетранспортер, и мы поехали дальше, везя в тесном пространстве нашего раненого друга. Остальных солдат, стоявших на дороге, разобрали по другим машинам. Дальше мы ехали в почти мирной обстановке.

В следующем поселке навстречу нам вышел сам командир батальона штурмбаннфюрер Зальбах со штабом. Я доложил о наличии с нами раненых, которых уже выгружали из машин и укладывали на землю. Когда Зальбах шагнул вперед, чтобы взглянуть на них, Мейер попытался «лечь по стойке смирно», отдавая честь и начав невнятно что-то бубнить, очевидно отдавая рапорт. Было видно, что закаленный в боях командир был тронут таким необычным поведением своего самого молодого офицера, который, даже испытывая боль, оставался военным. Но он только промолвил:

– Вы ужасно выглядите.

Потом раненых увезли. Тяжело раненный Мейер, разумеется, поправился. Доктора вынули из него все куски железа, кроме одного очень маленького, который остался сидеть в его шее в качестве сувенира на всю оставшуюся жизнь. Но он никогда больше не вернулся в роту.

После Фосберга, когда наступила пауза в боях, мы заполнили бреши в наших рядах новобранцами, прибывшими из учебных батальонов. В основном это были молодые мальчишки из гитлерюгенда. С той горячей верой и энтузиазмом, что они излучали, приходилось их постоянно сдерживать, иначе наши потери будут неоправданно высокими. Натаскивание новичков, которым всегда с ними занимаются ветераны при первом их появлении на фронте, вскоре пришлось прекратить, так как парни показали, что они являются зрелыми во всех отношениях солдатами.

Затем была серия мелких боев и стычек с противником, а в промежутках мы предприняли несколько незначительных контратак, но так и не смогли достичь сколь-либо достойных внимания результатов. Однако фронт вдруг снова пришел в движение. Единственным, что замедляло темпы наступления русских, было их нежелание идти в атаку, прежде чем прибудут и займут позиции превосходящие массы их артиллерии. Наша задача заключалась лишь в нанесении противнику беспокоящих ударов, чтобы задержать его. Все чего-то ожидали – чего именно? Дивизия вновь и вновь меняла позиции. Нам приходилось идти в контратаку, отходить на прежние позиции, затем отступать, оставляя несколько поредевших рот в качестве последнего слабого заслона против одной или даже нескольких дивизий русских.

Так, не выходя из череды боев, мы прибыли на главный оборонительный рубеж восточнее Штеттина. Несколько рот сразу же пошли в контратаку и захватили значительный участок местности с двумя важными высотами. Потом нашей роте было приказано продвинуться вперед, чтобы закрепиться на новых позициях и обеспечивать маневр дивизии, которая начала отрыв от противника. Меня с моим минометным взводом отправили в тыл, правее двух вновь захваченных высот, а остальные отделения должны были удерживать ближайшую высоту и участок земли перед ней.

По дороге за хорошо защищенным западным склоном высоты мы подъехали на бронетранспортерах к сараю, стоявшему вблизи от большой фермы. Он был построен в форме квадрата и занимал почти всю площадь холма с этой стороны. Минометы сняли со станков в машинах и установили на позиции посреди двора. Как обычно, пристрелка, которая производилась по команде командиров рот, дававших целеуказания по радио, прошла как по часам. Боеприпасов было в изобилии, и теперь мы только ждали, когда же большевики попытаются атаковать. И тогда мы как следует «поперчим» территорию перед нашими позициями, складки местности и дубовые рощицы по бокам, где противник должен будет сосредоточивать свои войска для броска вперед.

А пока русские тоже вели минометный огонь, и мины вздымали после взрывов черные фонтаны земли. Между взрывами слышались лязганье и очереди автоматического оружия в районе отвоеванных групп деревьев и ферм, расположенных на ровной открытой местности. На рассвете послышался хорошо знакомый нам шум. По характерному шуму мы распознали танки «Сталин» (ИС-2). Затем огонь артиллерии стал более интенсивным. Он был сосредоточен на узком пространстве перед фронтом и постепенно переносился далее в глубину. Красноармейцы с криками вылезали из своих окопов. Они бежали через только что перепаханные снарядами поля к линии нашей обороны. Все вокруг лязгало, грохотало и гудело.

Но вот пришло и наше время! Наблюдатель с передовой наводил наши минометы от точки до точки, называя условные наименования целей на заданных участках.

– Двадцать плюс на «Эрик»! – кричал он по телефону.

– Двадцать плюс на «Эрик»! – повторял я.

Солдаты управлялись с минометами так, как когда-то на тренировках дома, во время учений.

– Прекрасно! Тридцать минус на «Манфред» – пять выстрелов!

Голос артиллерийского наблюдателя эхом отдавался в микрофоне. Он звучал спокойно и невозмутимо, будто бы близкая опасность не имела к нему никакого отношения. Это был ротенфюрер Краузе, один из лучших моих солдат. Так наше отделение продолжало вести непрерывный огонь. Мы меняли цель, наводили, стреляли, корректировали огонь, а потом снова меняли цель. Мина за миной покидали стволы с короткими сухими хлопками. Вместе с автоматчиками роты мы заставили большевиков отступить с большими потерями.

Они не могли не заметить смертельный огонь наших минометов. Прошло совсем немного времени, и их артиллерия обрушилась на нас. Снаряды свистели и выли в воздухе, земля содрогалась. Крыша была изрешечена снарядами, и ее обломки летали над двором. Вскоре деревянная часть верхнего этажа была охвачена огнем. Пламя взлетало к крыше, нас окружал громыхающий вал огня, который все выше и выше поднимался в угольно-черное небо. Квадратный двор был залит светом, как в дневное время. В отблесках огня люди были похожи на призраков. Они потели и отпускали ругательства, не забывая опускать в раскалившиеся докрасна стволы новые снаряды.

Я больше не слышал наблюдателя, расположившегося где-то впереди, в темноте. Может быть, он погиб или снарядом просто была нарушена связь? У нас не было времени на то, чтобы узнать это. У меня все еще была связь по радио с командиром роты через рацию, установленную в моем бронетранспортере. Нам приказали не прекращать огня, но время от времени менять цели. У нас больше не было возможности ясно видеть, что происходит на передовой.

Теперь загорелись сено и солома, над всей фермой повис тяжелый влажный дым. Это было почти невыносимо. Здание с печальным треском обвалилось. Один из солдат осколком был ранен в руку, другому из ноги вырвало часть икры. В любой момент могли обрушиться ворота во двор, и тогда мы окажемся запертыми здесь в ловушку, как крысы. Над фермой образовалась завеса душного ядовитого дыма. Наши глаза слезились, стало трудно дышать.

К этому моменту ад продолжался уже несколько часов, но больше выдержать не было возможности. Мы уже могли различить шум двигателей танков, которые подходили все ближе. Они навели свои орудия на горящую ферму, откуда мы упорно продолжали посылать снаряды. Ночь стала рассеиваться, и вскоре должен был наступить рассвет. Как тогда мы сможем прорваться? Уже угрожающе близко звучали очереди русских автоматов.

Я побежал к бронетранспортеру и попытался вызвать командира роты. В эфире стояла мертвая тишина! Дрожащими от нервного напряжения пальцами я снова и снова продолжал терзать рацию, но все было безрезультатно. Не думая об опасности быть увиденным на фоне освещенной пожаром местности, я взбежал на северный склон холма и взобрался на дерево, пытаясь разглядеть, что происходило внизу. Всего в двухстах метрах от себя я увидел вспышки выстрелов танковых орудий! Я мог уже различить контуры бронированных гигантов на фоне светлеющего горизонта. Из низины между двумя высотами слышалось русское «ура!» и еще какие-то крики. Неужели с нами покончено?

У входа я нарвался на сбившего дыхания от бега посыльного от командира роты, который кричал:

– Отходить! Их пехота уже прорвалась!

Его лицо было покрыто кровью, сочившейся из раны на щеке, и он совершенно обезумел. Мы погрузили многочисленных раненых в бронетранспортер, а потом вернулись назад, чтобы в лихорадочной спешке забрать и сложить в машины наши минометы. Я помог посыльному забраться в мой бронетранспортер, после чего мы пустились наутек.

Пока мы спешили вниз по холму, а потом на максимальной скорости ехали по полям, мы обнаружили, что оказались окружены солдатами Красной армии. То справа, то слева, то впереди появлялись их черно-серые силуэты. Но никто и не думал открыть по ним огонь из пулеметов, потому что это означало бы дать им знать, что среди них находятся немецкие солдаты. Кто знает, как далеко успели отойти наши собственные товарищи?

Напряженным голосом посыльный сообщил мне, что после того, как командир роты обнаружил, что рация разбита, он сразу же отправил посыльных с приказом на отход. Первый был ранен на полпути к холмам, но ему удалось вернуться и доложить, что он не смог выполнить задание. В момент, когда выжившие солдаты роты получили приказ сниматься с позиций, он направил второго посыльного, которому все же удалось прорваться к нам, прежде чем большевики перекрыли дорогу. Таким образом, «ужасный жнец» дал нам несколько минут отдыха, которые мы использовали, чтобы не допустить полного уничтожения отделения минометов. Для солдат СС плен означал гарантированную смерть выстрелом в затылок, иногда после пыток и издевательств[17].

На полном ходу наши машины промчались через поля, вышли на назначенную дорогу в направлении на Штеттин – Альтдамм и через несколько километров соединились с нашей ротой. Подразделение было сильно потрепанным. Потери были тяжелыми, и во многих отделениях мы больше уже никогда не увидим многих знакомых лиц. Один из тех, о ком особенно жалели мы, шведы, был погибший Арне Йохансон. Это был настоящий шведский социалист, который предпочел оставить дома в Швеции свою храбрую жену и троих маленьких детей. Он хотел защитить их здесь, на Востоке, с оружием в руках, пока эта буря не пришла и в его родную страну. Он погиб 1 марта в контратаке с горсткой солдат в боях за Равенштейн. Несколько раз командиру роты удавалось сдерживать его боевой порыв, когда обстановка становилась слишком «горячей», а он вырывался вперед, но в конце концов это стоило ему жизни.

В своем свирепом наступлении русские применили большое количество тяжелой артиллерии. Вперед шли бесчисленные массы пехоты, в основном киргизы, калмыки. Представителей этих национальностей становилось все больше по мере того, как истекали кровью дивизии, укомплектованные русскими, украинцами и сибиряками[18]. Они неумолимо продвигались к нашему плацдарму у Штеттина[19]. К тому времени площадь плацдарма была ограничена пригородом города Альтдамм[20] на восточном берегу Одера и прилегающей территорией. Севернее и южнее большевики в начале марта уже вышли к Одеру.

Штеттин следовало удерживать любой ценой, чтобы не дать противнику возможности нанести удар во фланг нашим войскам в районе Кюстрина и Франкфурта-на-Одере, которые блокировали путь к Берлину. Как русское, так и наше Верховное командование понимали важность этого плацдарма для немецкой обороны. Поэтому сюда было направлено все, что удалось наскрести на других фронтах. Стихли бои в Курляндии, так как противник бросил свои многочисленные артиллерийские корпуса, танковые дивизии, батальоны минометов, пехотные соединения, в том числе самые отборные части, – все, что он смог нацелить на район Штеттин– Альтдамм. Русские планировали прижать нас к реке.

День и ночь по нашим позициям на этом узком пятачке земли обрушивался сметающий все на своем пути дождь снарядов всех калибров, выпущенных из тяжелых гаубиц, «сталинских органов», 120-мм минометов, орудий поддержки пехоты вплоть до 37-мм[21] противотанковых пушек. На плацдарме были сосредоточены многочисленные силы пехоты, тяжелая техника, склады с боеприпасами и другим имуществом. Наши потери были ужасными. Командир нашей роты Персон был ранен, и его увезли через мост в Штеттин.

Командир одного из взводов роты обершарфюрер СС Хоппе был ранен и ослеп после попадания разрывной пули[22]. Его перенесли в подвал, и двое солдат отправились за носилками. Ослепительный огненный шар разрыва реактивного снаряда «сталинского органа» заставил их вернуться в подвал, где на каменном полу с окровавленным лицом и ничего не видевшими глазами лежал раненый. Он не издавал ни звука, но по его тяжелому прерывистому дыханию, сжатым губам и намертво сжатым кулакам мы видели, как тяжело ему приходится. Когда грохот разрывов снарядов «сталинского органа» смолк, двое солдат заявили, что намерены снова отправиться наружу и попытаться найти носилки. Но Хоппе, подняв руку, вскричал:

– Что за чертову ерунду вы говорите?! Солдат СС ходит сам, пока он может держаться на ногах!

Со стоном он перевернулся на бок, оттолкнулся руками и с большим усилием встал во весь рост. В полумраке подвала лицо высокого мужчины со знаками различия обершарфюрера светилось призрачной болезненной бледностью от потери крови. С вытянутыми руками он, спотыкаясь, неверной походкой отправился в направлении двери. Двое товарищей подхватили его сбоку, поддерживая.

– Держите меня за руку! – проворчал он. – Они еще не прикончили меня!

Мы грустно смотрели на него, на то, как его уводили под артиллерийским огнем через небольшие участки, засаженные садовыми деревьями, теперь расстрелянными в клочья, через развалины небольших домиков, принадлежавших рабочим Штеттина, в ближайший лазарет. Эту потерю трудно будет восполнить. Хоппе был львом даже среди воинов СС, сильный, как медведь, упорно не замечающий смерть. У него еще оставались силы, но теперь он был слаб, как ребенок, шагая шатающейся походкой через воронки от снарядов в темноте, спасая свою жизнь.

В результате неослабевающих атак красных плацдарм становился все меньше и меньше. Сейчас наши позиции напоминали ощетинившегося ежа. Мы практиковали этот вид обороны множество раз за последние два года отступления из России. Оставался только один путь отхода – мост через Одер в Штеттин. Линия фронта проходила уже примерно в ста метрах от городской черты Альтдамма. День и ночь русская артиллерия, будто огромным молотом, обрабатывала наши позиции и сам город Альтдамм, где все уже лежало в руинах. Над всем населенным пунктом висела плотная черно-коричневая завеса дыма.

Было немыслимо даже мечтать о том, чтобы хоть немного поспать, так как земля постоянно содрогалась, как во время землетрясения. Воздух гремел и вибрировал от завывания и взрывов снарядов. Куда ни посмотреть, повсюду мы видели искаженные страданием грязные небритые лица солдат. Снабжали нерегулярно, несмотря на то что как в Штеттине, так и Альтдамме запасов хватало. Не раз доставлявшие нам продовольствие группы на пути к позициям сметались вражескими снарядами.

Можно было выдержать голод. Но хуже было общее изнуренное состояние солдат. Мы постоянно испытывали резь в глазах, лица заострились. В том горящем, взрывающемся аду не было спокойного места, где каждое мгновение передышки между взрывами снарядов не было бы наполнено криками раненых. Повсюду падали снаряды, собирал страшный урожай разрушения и смерти град шрапнели. Стены рушились на солдат при попытке передвигаться на местности, над ранеными по дороге к лазаретам. Бетонные бункеры складывались стенами внутрь, словно они были построены из игрушечных кирпичиков. Наши подземные убежища превратились в смертельные ловушки. Снабженные взрывателями замедленного действия выстрелы советских 120-мм минометов успевали пробить перекрытия, прежде чем происходил взрыв. Запертые в таких убежищах солдаты становились жертвами острых, как лезвие бритвы, осколков.

Мой взвод с его шестью минометами занимал позицию во дворе дома, который был полностью изрешечен снарядами и пулями. Мы находились совсем недалеко от того места, где начинались жилые кварталы Альтдамма. Среди груд битого кирпича от упавших стен лежали искореженные железные балки, радиаторы батарей отопления и остатки мебели, выброшенные из комнат взрывами. Здесь, под дождем осколков снарядов, мои люди с вызывающим восхищение спокойствием и четкостью выполняли свой долг. Наш корректировщик унтершарфюрер находился в подвале одного из зданий на передовой позиции. Пока работал полевой телефон, стволы наших минометов не переставая посылали в небо все новый и новый поток снарядов.

Ни один другой взвод минометов не смог бы вести стрельбу лучше нас, по крайней мере в тех условиях, находясь под шквалом непрерывного огня. Но в конце концов, все мои люди были стойкими и надежными солдатами. Некоторые успели побывать в многочисленных боях еще со времен Нарвы и Дорпата[23]. Однако даже новички держались стойко, в них вселяли уверенность спокойствие и присутствие духа ветеранов. Последние несколько недель адского чистилища закалили всех. Ведь противостоять большевикам было чудовищно сложно. После такого испытания солдат либо погибал, либо становился еще сильнее.

Но балансировать на краю мы были способны, лишь пока имели телефонную связь. Несколько раз провода перебивались осколками снарядов, и мне приходилось отправлять двоих специально назначенных связистов, чтобы обнаруживать место разрыва и восстанавливать его. После каждого такого случая на сердце становилось тяжело. Вряд ли кому-то еще из солдат поручалось более опасное дело, чем этим моим «специалистам по штопке». Число потерь среди них было одним из самых высоких. Провода связи перебивались бесчисленное количество раз, и каждый раз связистам приходилось вылезать под пули и снаряды и выполнять ремонтные работы. За те несколько дней, что мы провели на позиции, я потерял уже трех связистов. И все они были прекрасными солдатами. Какая смелость и самоотверженность под лавиной шрапнели!

Вечером новый командир роты приказал мне самому отправиться на смену наблюдателю-корректировщику. У того произошел нервный срыв. Это многое сказало мне о том, что ожидало меня на переднем крае. Я поручил командование спокойному и надежному унтер-офицеру Краузе, после чего отправился в путь.

Пока я был в пути, ураганный огонь артиллерии несколько стих и не доставлял мне особых хлопот. В то же время гораздо более опасной теперь была становившаяся все более плотной стрельба пехотинцев. Я понял, что где-то там передо мной идет ближний бой. В темноте с жутким воем пролетали пули. Для большинства моих товарищей самым губительным был именно артиллерийский огонь, но я был готов предпочесть его этим проклятым разрывным пулям, которые пугали меня до смерти. Теперь они свистели все ближе, почти рядом со мной. Они попадали в изуродованные обуглившиеся ветви и стволы деревьев, после чего взрывались. Это было очень неприятно, и я чувствовал себя ребенком, который идет через кладбище и которого пугают привидения.

Мне нужно было пройти совсем немного, всего каких-то пару сотен метров. Но тот путь показался мне вечностью. Через темноту, которую то там, то здесь разрывал свет от нескольких вспышек дульного пламени, я все же сумел проложить себе путь к наблюдательному посту и скользнул вниз по разрушенным каменным ступеням. После того как я быстро открыл дверь и так же стремительно затворил ее за собой, мне в нос ударил неприятный несвежий запах застарелого пота, крови и машинного масла.

В консервной банке с маслом, стоявшей между полевой радиостанцией и полевым телефоном, был прилажен кусочек тряпки; все это покоилось на изящном столике в стиле чиппендейл, из тех, что часто встречались в северной части Германии. Это был единственный источник света. Запах, который распространяло горевшее масло, был ужасным. На небольшом, столь же изящном стуле сидел унтерштурмфюрер из штаба. Он отвечал за работу радио. Автомат унтерштурмфюрера висел на элегантной спинке упомянутого стула, хрупкие ножки которого теперь царапали грязные сапоги.

На цементном полу, издавая хриплые стоны, лежали страшно изуродованные тела двух человек. Единственной их защитой от жесткого стылого цемента были изорванные окровавленные шинели. Между ними взад-вперед сновал санитар, который тщетно пытался хоть как-то облегчить страдания раненых. Никому из них не суждено было выжить. У одного полностью отсутствовало лицо. Там, где у человека обычно находятся глаза, нос, рот и подбородок, было лишь напрочь срезанное пространство, окровавленная масса, которая и издавала тот свистящий стон и сопение. Из левого края рта второго бежала струйка крови. Человек, которого мне предстояло сменить, сидел, съежившись, на краю полевой койки, спрятав голову в руках, которыми он нервно водил туда-сюда по волосам. После каждого очередного разрыва снаряда он вскакивал с выражением ужаса в глазах. Как бы контрастируя с этой картиной, здесь же сидел и унтерштурмфюрер Шварц, как всегда демонстрируя твердость и невозмутимость, равных которым не знали в нашей роте.

Он сидел на ящике из-под сахара рядом с вонявшим кусочком тряпки в светильнике, и на первый взгляд его не трогало ничто и никто вокруг. Унтерштурмфюрер давил вшей! Он только что закончил со своей рубашкой и теперь исследовал волосы на своих подмышках и груди, чтобы еще раз убедиться в том, что ни одному паразиту не удалось улизнуть. Затем с видимым удовольствием он снова через голову натянул свою рубашку. Затем он расстегнул штаны и все так же тщательно и спокойно начал исследовать каждый шов на них. И все это, когда вокруг туда-сюда носились курьеры, под непрекращающиеся стоны умирающих, когда тяжелые снаряды разрывались настолько близко от нас, что от потолка и стен отрывались куски бетона. Весь этот шум заставлял голову ходить ходуном, он отдавался в ней ударами грома и толчками. Каждый раз, когда Шварц находил очередную вошь, а их было множество (здесь, на фронте, нам никогда не удавалось избавиться от них), он с выражением явного удовольствия на лице подносил насекомое к слабому огню, сдавливал ногтями, а затем отправлял его падать в горящее масло в консервной банке. И все это он проделывал спокойными, почти ленивыми движениями.

Время от времени Шварц незаметно бросал короткий взгляд в сторону двоих умирающих у двери. Тогда он сочувственно качал головой. Без всякого драматизма он повернулся и заявил офицеру, сидевшему около радиостанции:

– Теперь ты видишь, что все это станет для нас адом?

После чего вернулся к своей войне против вшей.

К нам спустился наш новый командир роты. Шварц со спущенными штанами подал команду:

– Смирно!

Вновь прибывшему симпатичному оберштурмфюреру из Берлина еще не довелось познакомиться со Шварцем, офицером в некотором роде со странностями. Он явно был удивлен, но невозмутимо принял доклад. Было видно, что ему трудно оставаться серьезным.

Затем оберштурмфюрер бросил взгляд на окровавленные тела на полу и опустился на колени около них. Он что-то говорил им тихим голосом, но в ответ не услышал ничего, кроме новых стонов, время от времени чередовавшихся с хрипом. Командир шепотом спросил о чем-то санитара, но в ответ тот лишь покачал головой. Затем он встал и коротко, но четко отдал честь двум умиравшим солдатам.

Шварц, одной рукой придерживая штаны, продолжал рапортовать новому командиру роты. Унтерштурмфюрер, которого я только что сменил, отправился справить малую нужду. Вдруг совсем рядом с дверью послышался грохот разрыва снаряда. Покрытый пылью, в разорванном мундире, с дрожащим лицом и руками мой предшественник стремительно вновь скатился вниз, в подвал. В его глазах плескался ужас, тело дрожало. Из его прерывистой, несвязной, невнятно произнесенной речи мы поняли, что снаряд пробил и разрушил стену всего в нескольких метрах от входа в подвал, где он остановился, чтобы справить нужду. Этот человек был полностью деморализован. Командир роты, перед тем как вместе с ординарцем покинуть подвал, отправил его в тыл.

За ночь русская артиллерия высыпала на наши позиции тысячи снарядов. Та часть роты, где находился я, получила свою порцию, и даже теперь мне кажется чудом, что наш подвал не обрушился после прямого попадания и все мы не были похоронены там. Ближе к утру огонь артиллерии еще более усилился и теперь звучал как бесконечная барабанная дробь, в которой уже невозможно было различить звук взрыва отдельного снаряда. Траншеи, блиндажи и отдельные укрытия были перепаханы тяжелыми снарядами, а тех, кто там укрывался, разметало в клочья. Потом огонь был перенесен дальше, чтобы освободить путь наступающей пехоте. После ожесточенного ближнего боя на разрушенных позициях русским удалось прорвать нашу оборону на двух участках. Наша сторона не имела достаточных сил для того, чтобы отбросить противника, поэтому мы получили приказ выйти из боя и отойти на новые позиции в предместьях Альтдамма.

Отход и занятие новых позиций не привели к временной паузе в боях, которая была нам так необходима. Все так же безжалостно русская артиллерия обрушивала на нас град снарядов. В воздухе непрерывно раздавался свист разрывных пуль, которые сеяли опустошение в наших рядах. Характер боев изменился. Прежде мы сражались за поля и рощи, а также за отдельные небольшие поселки, теперь же бои переходили от улицы к улице, от дома к дому.

Кольцо вокруг защитников Альтдамма неумолимо сжималось. Повсюду красноармейцы упрямо лезли вперед, их расстреливали, но за убитыми приходили новые волны атакующих. Над трупами поднимались новые массы, которые неудержимо и безостановочно шли вперед, не выказывая ни малейших признаков слабости. Прячась за углами зданий, они дожидались, пока артиллерия или танки разносили в клочья наши опорные пункты обороны в отдельных домах. Затем они бросались по улице вперед, спускались в подвалы и поднимались по лестницам и один за другим захватывали дома целиком. Будет ли когда-нибудь конец их числу?

Этой лавине противостояла хрупкая преграда абсолютно измотанных солдат, подвергавшихся смертельной опасности. Это были воины СС, количество которых с каждым днем или даже с каждой минутой таяло. В боях за здания, которые отличаются особенным ожесточением, каждый солдат делал все возможное. Легкораненые позволяли лишь быстро сделать себе перевязку в ближайшем лазарете, после чего возвращались на позиции. Каждый отдельный солдат, у которого все еще оставались силы держаться самому и держать в руках оружие, дрался с никогда не виданной мной прежде яростью.

Но наши возможности сопротивляться становились все слабее. Все больше солдат превращались в окровавленные изуродованные мертвые тела. Убитых нельзя было вернуть в строй, а резервов, которые могли бы пополнить наши ряды, мы так и не получили. Осталась лишь горстка закаленных, полных решимости ветеранов. Они были голодными, смертельно уставшими, истекали кровью: у многих были забинтованы рука или голова, небритыми, черными от дыма и копоти, грязными и запыленными, в изорванных мундирах. Каждый чувствовал, что наши силы становятся все слабее, но продолжал решительно сжимать в руках оружие и наносить опустошительные потери кажущимся бесконечными силам штурмующих.

20 марта, после трех дней яростных схваток за каждый дом, наконец пришел приказ отходить через мост на другой берег Одера. Обстановка складывалась угрожающе. Красная армия своими главными силами нанесла удар с юга по обоим берегам Одера. Эти войска вышли к мосту, после чего оборонявшиеся на плацдарме оказались в мешке. В полдень того дня, когда поступил приказ об отступлении, нам удалось подойти к улице, которая вела к мосту, нашему единственному пути к спасению, на расстояние всего триста метров. Приложив нечеловеческие усилия, остатки нашей дивизии сумели на несколько часов задержать наступление противника, и с наступлением темноты мы начали отход. К тому времени большевики успели сосредоточить огонь своих противотанковых орудий по наиболее важным улицам города.

Это было похоже на прогон сквозь строй, так как корректировщики их огня имели возможность наблюдать за пламенем, вырывавшимся из выхлопных труб наших бронетранспортеров, когда мы с лязгом и грохотом на полной скорости рванулись к мосту. По этим вспышкам они направляли свои орудия. Для тех, кто сидел внутри наших машин, эти несколько минут растянулись в вечность, которую пришлось пережить в обстановке крайнего напряжения и которая продолжалась, пока мы ехали через опасную зону и через сам мост и пока мы не достигли относительно безопасного берега на стороне, где располагается Штеттин. Но все прошло относительно хорошо, и мост не был взорван до тех пор, пока через него не прошли последние солдаты, прикрывавшие отход.

Штеттинский плацдарм стал кусочком немецкой территории, буквально пропитавшейся кровью. Здесь несколько лучших дивизий германских вооруженных сил отчаянно оборонялись от дикого натиска целых армий. Но они выполнили свою задачу. Плацдарм был ликвидирован[24]. Там, где гремели яростные бои, остались лежать тысячи убитых русских[25].

Сюда были брошены целые дивизии отборных войск Сталина. Но эти войска были уничтожены в яростных боях с изнуренными, обескровленными, покрытыми грязью, но стоявшими насмерть солдатами в фельдграу. Тысячи этих храбрых сыновей фермеров, заводских рабочих, молодых студентов – юношей из всех классов общества – остались там, в гремящем огненном аду, но они заставили врага дорого заплатить за это. Были ли эти бои против жестокого дикого великана той самой «последней битвой», «сумерками богов», о которых говорится в старых легендах северных народов? Насту – пательный порыв русских иссяк, штурмовых дивизий больше не существовало, а для того, чтобы перебросить сюда новые силы, потребовалось время[26].

На несколько недель обстановка на фронте в районе Штеттина стала относительно спокойной. Мы, те, которые выжили в последний момент, когда смерть уже почти подобралась к нам, совершив рывок обратно через Одер с сердцами буквально выпрыгивавшими из груди, на другом берегу за мостом оказались в относительной безопасности. Было ли это повторением отступления Наполеона на Березине, если даже в условиях полной катастрофы мы не упали духом? Если бы у нас была хотя бы половина того, чем располагал враг, половина его танков и артиллерии или половина численности огромных армад его авиации!

В течение нескольких дней отдыха перед нами стояла задача собрать свежие силы для того, чтобы остановить этот поток. Он грозил уничтожить культуру, труд целых поколений и превратить людей в рабов[27].

Сейчас эта земля лежала в невиданном запустении. Западные союзники Сталина вели себя так, как нельзя было себе представить даже в самых ужасных фантазиях. Безжалостные потоки фосфорных и фугасных бомб изменяли облик городов до неузнаваемости, уничтожая современные промышленные предприятия, объекты коммерческой структуры и жилые кварталы. Старые идиллические районы этих городов с их наполовину деревянными зданиями под острыми шпилями, некоторым из которых было сотни лет, теперь превратились в груды развалин.

Каждую ночь беззащитные, охваченные паникой женщины, дети и старики гибли в раскаленном добела жаре потоков фосфора, задыхались в огне и дыме пожаров.

Миллионы тех, кто выжил, остались бездомными. Они были вынуждены бежать из дымящегося огненного ада и вести жизнь бродяг без крыши над головой, брести прочь по дорогам. В этом хаосе дети разлучались с матерями, а жены с мужьями. Не исключено, что после этого всеохватывающего хаоса им уже не доведется снова найти друг друга. Те, кто предпочел остаться в мрачных развалинах, были отброшены в своей жизни на тысячи лет назад. Они превратились в одичавших людей, домами которых стали пещеры и подвалы. Но, несмотря на все это, эти люди все еще держались в обстановке, когда у них годами не было никаких причин для радости или хотя бы надежды. Но они не хотели и не могли отказаться от надежды добиться права на жизнь, свободу и равноправие, как у всех народов после десятилетий упадка и унижения.

Танковый разведывательный батальон дивизии «Норд-ланд» находится теперь в жалком состоянии. Второй раз за шесть недель мы проезжали через Штеттин, на этот раз – на запад. В городе, изрытом бомбами, русская артиллерия уже стала доводить до конца процесс разрушения, начатый армадами английских и американских бомбардировщиков. На улицах совсем нечасто можно было встретить местных жителей, зато было много солдат. Полным ходом шла подготовка к отражению штурма самого города красными. В парках копали позиции для артиллерии, на улицах – для стрелков. На перекрестках устанавливали тяжелые грузовики, которые, когда придет момент, можно будет использовать как баррикады. Зарывались в землю штурмовые орудия, между развалинами оборудовались позиции для реактивных минометов «Небельверфер» и минометов. И над всем этим висел черно-желтый дым, который ветер нес с горевшего сотнями пожаров Альтдамма. Пожары начались и в самом Штеттине; они быстро распространялись все дальше и дальше.

На все это мы смотрели почти равнодушно. В наших глазах не осталось ни интереса, ни энергии. У нас просто не было сил. Конечно, нам приходилось сотни раз смертельно уставать на фронте, но тогда напряжение и не покидавшее нас чувство опасности заставляло держаться и идти дальше. Это действовало как стимулирующее лекарство даже тогда, когда казалось, усталость давно должна была свалить нас с ног.

А сейчас, когда нам временно удалось вырваться из «пасти смерти», нервы снова расслабились. Сейчас мы начали на самом деле понимать, как же мы утомлены и изнурены. Руки и ноги стали тяжелыми, будто налитые свинцом, голова и тело болели. Но еще более сказывалась моральная усталость. Было невозможно заставить остановиться поток мыслей, оторваться от горьких раздумий. Утомление переросло в общую апатию. Экипажи бронетранспортеров устало развалились на сиденьях, солдат бросало из стороны в сторону при резких поворотах. Но даже несмотря на то, что их бросало при этом на жесткие сиденья, солдаты впали во что-то, похожее на транс или сон. Всем, особенно водителям бронетранспортеров и командирам, приходилось прилагать все силы для того, чтобы обеспечить безопасное следование длинной колонны.

Местечко западнее Штеттина, где находились тыловые подразделения дивизии, называлось Вуссов. Здесь наша колонна разделилась и побатальонно и поротно направилась к местам новой дислокации. Апатично и равнодушно взводы и отделения занимали позиции в районе сосредоточения перед большой фермой. Командир роты отдал подчиненным распоряжения относительно того, кто и за что отвечает в течение дня, порядка размещения и т. п. Разумеется, до того, как мы могли бы «сбросить вещмешки», самым главным было почистить оружие.

Уход за оружием оказался довольно сложным испытанием. То, что в нормальных условиях занимает всего несколько минут, теперь растянулось на полчаса и даже больше. Мы все время роняли какие-то детали на землю по причине крайней усталости, иногда как раз перед тем, как оружие было снова готово к сборке. И тогда с руганью приходилось снова их чистить.

А бывало, что мы погружались в дрему, вяло переминаясь на одном месте, и с трудом могли вернуться в настоящее и продолжать чистку оружия.

Солдаты тыловых подразделений позаботились о нашем размещении. Наконец, нам разрешили улечься на свои соломенные постели. Когда я уже почти заснул, перед этим промучившись с сапогами, которые мне еле удалось снять, надо мной возникло чье-то измазанное сажей лицо. Это был водитель командира роты Рагнар Йохансон-второй, которого мы привыкли называть «жирафом». Ему пришлось дважды как следует меня встряхнуть, прежде чем я наконец очнулся. В ответ на все мои протесты и ругань он просто ухмыльнулся улыбкой трубочиста.

– Эй ты! Тебе пришло письмо из дома!

Если бы он сказал, что меня наградили Рыцарским крестом с дубовыми листьями, мечами и бриллиантами, я просто повернулся бы на другой бок, чтобы снова заснуть. Или, возможно, перед этим равнодушно процедил бы: «В самом деле?» Но это было совсем другое!

– Где оно? От кого?

Я молниеносно вскочил на полу амбара.

– Оно у командира, у ГП. Он сейчас во втором взводе, но скоро будет здесь.

В полумраке, наступая на ноги, руки и животы спящих товарищей, я рванул к двери. Черт, сапоги! Я забыл натянуть их. И снова стремительная гонка по телам спящих. На этот раз некоторые из них решили, что это уже чересчур, и спросонья начали невнятными голосами бормотать ругательства. Я никак не мог просунуть свои опухшие ноги в сапоги. Поэтому я схватил обувь под мышку и в одних носках выбежал во двор. Под деревьями за фермой, там, где стояли машины 2-го взвода, я нашел ГП, который, заботливо упакованный в бинты, возвращался из госпиталя.

– Дай мне письмо, ГП! – закричал я.

Он принял стойку, широко расставив ноги, прижал руки к бедрам и пристально оглядел меня от макушки до пяток.

– И вот так, по-твоему, полагается разговаривать со старшим по званию офицером, да еще и при исполнении служебных обязанностей? Встань по стойке «смирно», солдат! – проревел он. – Вижу, что ты одет по форме, так, как предписано уставом, – добавил он со зловещей улыбкой, насмешливо глядя на мои ноги.

Он стоял и издевался надо мной, вопил, как придирчивый фельдфебель старой школы, ночной кошмар любого новобранца! Но ему не удалось скрыть смешливый огонек в глазах, и он ненадолго сумел удержать на себе маску служаки.

– Вот письмо, – проговорил он тихим голосом, дружески ткнул меня в грудь и отправился дальше, к следующему взводу.

Это было первое письмо из дома, которое я получил больше чем за год! Оно было от девушки, которая там, дома, все еще не забыла меня. На почтовой марке был портрет короля, а на конверте стоял почтовый штамп из Стокгольма. Было немного странно, но я даже застеснялся того комка, что почувствовал в горле. Больше месяца письмо шло из мирного Стокгольма с его чистотой и аккуратностью, где постороннему могло показаться, что все живут беззаботной жизнью. Там все еще горят неоновые огни вывесок, и окна освещены дружелюбным светом, и нет никакой маскировки по вечерам. Открыты кинотеатры, вокруг которых прогуливаются люди. Мое письмо дошло сюда, в этот пока еще спокойный уголок очень близко от фронта, где каждый день убивают и калечат тысячи молодых мужчин. Это было письмо из другого мира!

Я вскрыл конверт руками, которые теперь от радостного предвкушения дрожали даже сильнее, чем от усталости после недавних лишений, больно ударивших по нервам. Глаза быстро бежали по строчкам. Потом я снова, теперь уже медленно, перечитал письмо. Потом еще и еще раз.

Возможно, в том письме не было ничего особенного. Там говорилось, по большей части, об обычных вещах, о незначительных событиях, что произошли там, дома. Но оно вселило в меня новые силы и заставило снова подумать о жизни там, на севере. Она так сильно отличалась от жизни солдата на фронте. Оно подействовало на меня так, что прямо здесь, сидя у дверей амбара, я погрузился в сон наяву. С раскрытым письмом в руке я начал думать о том, как идут дела там, дома. Больше полутора лет я не получал оттуда ни строчки. Переживая об этом, я вынужден был следить за своими соотечественниками, к которым приходили письма из Швеции, слушать, как они читали или пересказывали их содержание во время перерывов между боями и маршами. Письма, которые приходили к ним, конечно, были более чем месячной давности, они приходили довольно редко и нерегулярно, но все равно помогали не терять связи с домом, по которому я так скучал.

Как и другие, я был совершенно измотан. Неделя длительных непрерывных боев без сна, среди разрушенных домов, воющих снарядов и разрываемых на куски людей, грязи, огня, дыма и крови высосала из нас все силы. Страшные картины не стирались из памяти. Но вдруг все это – усталость, апатия, подорванные нервы – как будто исчезло. Мысли, навеянные опытом предыдущих дней этой войны, на время испарились. Сейчас я снова был дома со своими родными и друзьями. Я вновь ходил по хорошо знакомым мне улицам старого города, по южному району. Мои грезы наяву продолжались до тех пор, пока усталость все же не одолела меня и я не заснул прямо там, где сидел, все еще мечтая о далеком Стокгольме.

Нас отправили еще дальше в тыл, в район отдыха, чтобы восстановиться после последних тяжелых боев. Это был один из тех незабываемых восстановительных периодов между ожесточенными боями. После этого мы почувствовали себя родившимися заново, готовыми со свежими силами идти в бой, так, как будто все начиналось в первый раз. Выполнить любой приказ стало возможно и даже просто. Время от времени мы занимались тренировками, чтобы не слишком облениться. Но тренировки проводились в основном в нашем шведском стиле, в медленном темпе, как это обычно делается во время выполнения не слишком суровых упражнений для новобранцев. А не с удвоенной скоростью, как это принято в войсках СС!

Мы хорошо проводили время, имели в достатке масло, сыр, яйца, ветчину и прочие деликатесы сельской местности[28]. Фермеры с довольными улыбками смотрели на то, с каким аппетитом мы все это уплетаем. Жилье тоже значительно улучшилось и, в нашем понимании, стало просто шикарным. Например, одного из наших офицеров часто было просто невозможно найти с тех самых пор, как он успел познакомиться с очаровательной девушкой-специалистом, эвакуированной из Берлина. Теперь для этого нужно было посылать курьера-мотоциклиста в соседний поселок, где проживала эта особа, которая смотрела на своего возлюбленного из-под шапки платиново-белокурой гривы. Там, наверное, ему были обеспечены и маникюр, и педикюр, и, вероятно, другие, более приятные удовольствия.

Но когда командир командовал сбор и общее построение, все мы стояли перед ним, как статуи. Ни один не потерял чутья и не превратился в простого сельского обывателя. Поэтому Персон мог чувствовать себя удовлетворенным, когда проводил смотры личного состава и у него на глазах находились все солдаты до одного. Наглаженные и начищенные, выполнявшие упражнения, как того требовали наставления, иначе каким бы мы были солдатами СС!

Помимо построений на плацу, или, как их называют в шведской армии, «обходов», были также проверки транспортных средств. Одна из таких проверок, по моему мнению, была особенно несвоевременной, так как она проводилась всего за пару дней до того, как закончился наш отдых. Экипажи моих пяти полугусеничных бронетранспортеров, и сам ваш покорный слуга в том числе, были большими «выдумщиками и изобретателями». А поскольку все мы предчувствовали, что вскоре нас ждут серьезные события, то сумели припрятать много съестного с кухни и кое-что из одежды с тыловых складов. И все наши машины были настолько забиты всевозможными консервами, маслом, мармеладом, нижним бельем и т. д., что просто развалились бы, если бы не были железными[29].

И вот как гром среди ясного неба пришел приказ о срочной проверке бронетранспортеров. И никаких шансов спрятать наши сокровища и избежать безжалостной конфискации! «Фельдфебель», как мы прозвали ротного адъютанта Худелиста, буквально облизывался, когда мы вместе с командиром роты смотрели на «товары», хорошо видимые через крышку люка. Он потирал руки с садистским удовольствием и приговаривал:

– Разве, господа, все это не будет вам мешать в вашем «экипаже»? Думаю, что мы должны лишить вас части багажа, чтобы вы могли путешествовать более комфортно.

После чего мы с тяжелыми вздохами начинали переносить все наши богатства туда, где мы их взяли. Лично для меня самым тяжелым испытанием было расстаться с парой прекрасных новеньких сапог, двумя комплектами отличного мягкого нижнего белья, парой брюк и несколькими парами носков. Когда я собирал все это вместе, чтобы отнести вещи обратно на склад, Персон стоял прямо над люком моего бронетранспортера и все понимающим взглядом мудреца смотрел в голубое небо, барабаня пальцами по броне. «Фельдфебель» был настолько любезен, что «помог» мне, забрав, чтобы своими руками отнести куда следует, еще пару форменных брюк.

На следующее утро Худелист вышел из своей квартиры, продемонстрировав всем «мои» брюки. Увидев меня, он сразу же направился в мою сторону, остановился рядом и весело осведомился:

– Вы не возражаете, если я поношу «ваши» брюки?

Я вскипел, и внутри у меня все просто забурлило, но он был гауптшарфюрером, а я только унтершарфю-рером, несмотря на то что с недавних времен мне доверили командовать целым взводом! Поэтому я ответил, пытаясь сдерживаться, но таким голосом и с таким лицом, чтобы он понял, чего мне стоит вести себя с ним вежливо:

– Конечно, не возражаю, гауптшарфюрер!

Ну что же, у нас впереди оставалось еще несколько «мирных» дней, чтобы, когда мы тронемся в путь, в нашей машине были не только экипаж и те из вещей, что положены уставом!

После того как мы отошли (удрали) с плацдарма, в районе Штеттина стало относительно спокойно. К этому моменту у большевиков уже не было сил наступать на западный берег реки Одер[30]. Окончательная зачистка нашего плацдарма в районе Штеттина и Альтдамма уже стоила им нескольких лучших дивизий. Когда пролиты такие реки крови, необходимо время, чтобы найти новую кровь, которая оросит земли Померании. Но этот «источник из Азии» воистину был неистощим[31].

Благодаря этому наше положение на какое-то время стало довольно безопасным. Выше по течению Одера оно выглядело более угрожающим. Вся наша оборона зависела от позиций по Одеру. Красная армия бросила огромные силы в район между излучиной Одера и Франкфуртом и начала пробовать нашу оборону на крепость на различных участках.

Поскольку наше командование почувствовало опасность, оно постаралось бросить сюда для организации обороны как можно более крупные силы. В частности, из района Штеттина на самые угрожаемые направления были переброшены новые войска. Среди тех, кого перебросили на укрепление южного направления, была и наша дивизия. Нам назначили позиции около городка Шведт, лежащего как раз на большой излучине реки Одер. По прибытии на место при прекрасной весенней погоде нам пришлось сразу же начать окапываться и оборудовать свои позиции. Сюда же добровольно явились те очень немногие оставшиеся в городе гражданские лица, которые, как мужчины, так и женщины, помогали нам в работе. Солнце светило целый день, и, несмотря на то что был конец марта, стояла июльская жара. Иваны никак себя не проявляли, но в воздухе висело какое-то тревожное беспокойство. В конце концов, в Штеттине нам пришлось собственными глазами видеть, какое количество людей русские могли бросить вперед.

В это время мой минометный взвод был переведен в 5-ю роту нашего разведывательного батальона. Вскоре мы узнали от солдат других частей, который с боями отходили от самой Вислы, о некоторых странных событиях, показавших, что русские поставили на карту все, пытаясь покончить с нами одним мощным ударом.

Мы уже и раньше бывали в тяжелых ситуациях и были закаленными бойцами, иначе не сумели бы выдержать моральные и физические нагрузки во время и после отступления из России. В результате этого отступления мы оказались далеко в глубине немецкой территории. Однако теперь обстановка стала особенно угрожающей. Конечно, со своей стороны мы знали, что где-то делаются важные дела, что вскоре в бой бросят невиданное ранее оружие и благодаря этому война примет совершенно иной характер.

Новые реактивные истребители, которые намного превосходили лучшие британские и американские самолеты, уже участвовали в боях и наносили большие потери их бомбардировщикам. Мы знали, что на подходе еще лучшие образцы. Весь вопрос был во времени, нам нужно было выиграть еще несколько месяцев. Но сможем ли мы выиграть эти несколько месяцев передышки? Сможем ли мы достаточно долго противостоять таким невообразимо огромным массам людей? Эти бесчисленные орды русских поддерживаются громадным количеством танков, артиллерии и самолетов. Таких сил никогда и никто прежде не видел; они бросят против нас все, чтобы победить в этой жестокой отчаянной битве, не прекращающейся ни днем, ни ночью.

И если бы нам приходилось иметь дело только с русскими! Но теперь и на Западе американцы наступали нам на пятки с невообразимой скоростью. Здесь не было ничего похожего на рукопашные бои. Здесь приходилось иметь дело с армией машин, которая шла на штурм и быстро опрокидывала истончившиеся ряды храбрых, но измотанных обороняющихся[32]. Янки не любили подвергать себя неоправданному риску. На каждую, даже слабую оборонительную позицию, которую им приходилось брать, пусть даже на ней были лишь слабо оборудованные полевые укрепления и не более сотни их защитников, они сначала бросали бесчисленное количество бомбардировщиков, которые все здесь переворачивали вверх дном. После них прилетали многочисленные истребители, пулеметы и ракеты которых разравнивали воронки от бомб. Одновременно на несчастный клочок земли обрушивала тысячи снарядов артиллерия. И только после этого приходил черед танков, которые также катились вперед огромными массами. То, что после этого оставалось от оборонявшихся, как правило, несколько одиночек, были способны лишь на то, чтобы поднять руки вверх при появлении американских пехотинцев, явившихся, чтобы занять их участок обороны.

Могли ли мы выстоять? Внутри нас все ныло от беспокойства. Оно заставляло нас как можно глубже зарываться в землю и обливаться потом, когда под палящим солнцем мы совершенствовали свои оборонительные позиции. Это обязательно поможет! Однако неопределенность и оставшиеся без ответов вопросы туманили наш разум, делали нас беспокойными и нервными. Эта неопределенность преследовала нас повсюду, даже во время учебных упражнений в траншеях, во время ставших еще более частыми учебных воздушных тревог, во время отдыха и сна.

Было слабым, но, возможно, полезным утешением то, что нам предстояло свести «балансовые книги» наших жизней. Шансы пережить войну и остаться живым были малы до смешного, и было бы просто несерьезным рассчитывать на это. Боже мой, мы уже видели, как много народу прошло через нашу роту! Всем им пришлось пройти тяжелый путь от новобранцев в учебных центрах до запасных батальонов и далее, до самой солдатской могилы. Было просто невозможно запомнить всех этих людей. Вместе с нами в одном строю молча прошли несколько сот человек. Почему же мы должны думать, что нам удастся этого избежать? И нечего засорять себе мозги ненужными мыслями. Как ни странно, такая философия делала нас сильнее.

Среди нас был человек, который лучше, чем все остальные, чувствовал и понимал, что творится в душе солдата. Этим человеком был командир всего нашего корпуса обергруппенфюрер СС и генерал войск СС Феликс Штейнер. Все мы обожали его за то, что он обладал данным ему свыше чудесным талантом вождя и бойца. Многим из нас уже довелось повоевать под его командованием во времена, когда они сражались в составе дивизии «Викинг»[33]. С тех пор он сделал еще один шаг наверх в своей карьере, став из командира дивизии командиром III Германского танкового корпуса СС. Теперь он возглавлял оборону на нашем участке, и он хорошо знал своих солдат.

В субботу 14 апреля неожиданно на передовую прибыл наш командир. Наверное, мы предчувствовали, что в этот день должен случиться какой-то исключительно важный визит, так как особенно усердно занимались общей уборкой и чисткой. Но все равно нас застигли врасплох. И вот мы, преисполненные радости и энтузиазма, видим, как к нам направляется сам «старик». На этот раз он был более серьезен, чем обычно, когда стоял перед строем нашей роты.

Обергруппенфюрер Феликс Штейнер был одним из тех талантливых командиров, что рождаются, наверное, по одному на миллион человек. От его плотной коренастой фигуры исходило ощущение спокойствия, силы и защищенности. Каждый из тех, кому довелось видеть или слышать его, сам получал толику этой силы. Наш генерал был чрезвычайно жестким и требовательным, но в то же время он всегда был со своими солдатами. Возможно, это прозвучит банально и будет очень напоминать клише, что командир должен быть для своих солдат как отец, но если подобное вообще можно сказать о ком-либо из офицеров, то в первую очередь это относится к Феликсу Штейнеру. Мы преклонялись перед ним и были ему слепо преданы.

И вот Штейнер снова стоял перед нами, как в прежние времена, и говорил с нами, ничего не скрывая, как солдат с солдатами. Он напомнил нам о днях, когда мы продвигались вперед по просторам России и били Иванов, где бы они ни пытались оказать нам сопротивление. Он сравнил наше нахождение здесь, на переднем крае фронта германских народов, с той борьбой, которую Запад всегда вел против Востока. И часть этой борьбы предстояло выдержать нам здесь, на Одере.

Он заявил, что перед лицом величайшей опасности, когда-либо грозившей западным народам со времен Аттилы с его гуннами[34], наши народы оказались, как никогда, разобщенными. Вместо того чтобы объединенными усилиями всех народов лицом к лицу встретить новое нашествие[35], они тратят свои силы на разрушительные «гражданские» войны. И это привело к тому, что только часть вооруженных сил Германии стоит на самом важном рубеже обороны против варваров, защищая остальных от угрозы их распространения по всему миру. Из-за разрушительных авиационных ударов по ее собственной территории и коммуникаций германские войска не сумели собрать достаточного количества горючего, оружия и боеприпасов. Он объяснил, что наша собственная авиация не может оказывать поддержку солдатам на земле в должном объеме, так как постоянно ведет бои с теми, кто развязал террор с воздуха против беззащитного гражданского населения, чтобы защищать его. Скорее всего, артиллерия и танки, в которых мы так отчаянно нуждаемся, не смогут подойти к нам вовремя, так как железные дороги и другие пути их подвоза разрушены бомбами.

– Что бы ни происходило на Западе, мы сейчас не должны думать об этом. Главным является фронт на Одере. Только подумайте! Здесь стоим мы, и с нами должен выстоять или пасть весь западный мир. Если большевикам удастся прорваться дальше и наводнить своими массами нашу страну, то проиграет не только Германия. Будущее всей Европы будет ужасным. Мы обязаны удержать фронт на Одере!

После этих слов он прошел вдоль строя роты и пожал руку каждому солдату. При этом мы все обещали сделать все, что в наших силах. Не один суровый закаленный ветеран почувствовал вдруг комок в горле и предательскую слезу в глазах, когда «старик» медленно шел от одного солдата к другому, тем самым заставляя нас еще сильнее ощущать наше нерушимое братство.

Когда он подошел ко мне, серьезное выражение на его грубоватом лице вдруг сменилось сияющей улыбкой. Он узнал меня! И это несмотря на то, что прошел уже почти год с тех пор, как я в составе делегации рядовых солдат дивизии поздравлял его с днем рождения в районе Нарвы. Наверное, после этого ему пришлось видеть бесчисленное количество солдат. И все же он узнал меня. Он даже назвал мое имя. И будто я был одним из его лучших друзей, он стал расспрашивать меня о том, что беспокоило меня больше всего, о том, получал ли я весточки из дома. Он спросил, как я вел себя в последних боях, поддерживаю ли я дружеские отношения со своими товарищами по войскам СС. Я не мог соображать ясно, в голове все шло кругом, и я только слышал его дружеский голос и видел, как он смотрит на меня своими внимательными синими глазами сильного и уверенного человека. Товарищи вокруг вдруг слились в одно неясное пятно. И где-то там, далеко я слышал собственный голос, который со странной интонацией и с удивляющей меня самого четкостью отвечал на вопросы генерала. На прощание он хлопнул меня по плечу, его взгляд снова сделался суровым, и он сказал мне:

– Да, камерад, несмотря на все наши лишения, мы выдержали. А сейчас больше, чем когда-либо, мы должны, стиснув зубы, стойко держаться, один за всех и все за одного!

Крепко пожимая нам руки, он пошел дальше, от солдата к солдату. И все эти сильные мужчины, которые добровольно посвятили себя борьбе со смертью, которые, наверное, к тому моменту успели забыть о вере в Бога, а во времена суровых испытаний привыкли сквернословить и отпускать мрачные шутки, что поддерживало их храбрость в минуты опасности, стояли сейчас так, будто были преисполнены самой искренней веры.

Это был последний раз во время войны, когда я видел обергруппенфюрера Феликса Штейнера. Позднее я узнал, что он посещал роту за ротой, полк за полком, дивизию за дивизией. Повсюду он излучал веру и вселял даже в самых скептичных или равнодушных солдат новые силы и новую веру.

Наш отдых в Шведте был на удивление мирным и спокойным. Ожесточенные бои развернулись несколько южнее, около Кюстрина. Задействовав необычайно огромные силы, большевики попытались закрепиться на нашей стороне Одера. Какое-то время они безостановочно продолжали наступать, но безрезультатно. Бесчисленное количество снарядов их артиллерии, намного превосходившей нашу, разносили в клочки каждую пядь земли, где находились оборонявшиеся. Они превратили западный берег Одера в подобие лунного пейзажа. Но сразу же после очередного артиллерийского налета, когда русские штурмовые катера и амфибии отправлялись с восточного берега через реку, немецкие орудия и пулеметы были уже наготове. Русский десант уничтожался, а их катера и амфибии обращались в бегство. И такие кровопролитные бои длились днями и ночами. Воды реки мешались с кровью, вниз по реке плыло множество трупов[36].

Если бы большевикам удалось закрепиться хотя бы на одной пяди на западном берегу Одера, это было бы чревато огромной опасностью. Поэтому обороняющиеся сражались с величайшей решимостью. В этой схватке окончательный результат полностью зависел от наличия резервов. Маршал Жуков бросил вперед все, что у него было. В район Кюстрина переводились с других участков дивизии и даже армии. Против этих колоссальных масс войск все, чем располагали мы, было лишь несколько находившихся в резерве подвижных соединений. Все наши войска были остро необходимы на тех позициях, которые они уже занимали.

Разумеется, был в наличии еще и последний резерв – фольксштурм. Но эти люди имели лишь стрелковое оружие, в основном подразделения были укомплектованы представителями старших возрастов, которым не хватало выносливости и стойкости молодого поколения. И что самое главное, у них не было ни артиллерии, ни поддержки с воздуха. Чего мы могли добиться, какими бы храбрыми ни были эти люди, если приходилось сражаться с одними пулеметами, гранатометами «Панцерфауст», минометами и противотанковыми орудиями? Мы противостояли многочисленному противнику, который располагал десятками тысяч артиллерийских орудий, тысячами танков и «сталинских органов», бесконечным количеством истребителей, всей этой лавиной грозного оружия, которое безжалостно сносило с лица земли любые оборонительные позиции. Поэтому однажды случилось так, что цепь лопнула и русские закрепились на участке земли в самом сердце западных народов, преодолев последнюю естественную преграду на своем пути. Теперь они могли свободно продолжать свое яростное продвижение вперед.

С фантастической скоростью большевики начали строительство мостов через реку, едва дождавшись момента, когда их штурмовые части сумели успешно продвинуться вперед на несколько километров в разных направлениях. Но далее им пришлось остановиться, так как на участки прорыва были срочно брошены резервы. День и ночь иваны лихорадочно старались собрать как можно более мощные силы, пока немцы не бросились контратаковать. После наступления темноты по вечерами над переправами устанавливались прожекторы, при свете которых русские саперы спешно заканчивали свою работу. Но немецкая авиация, которая так нужна была сейчас на Восточном фронте, как никогда прежде, была занята борьбой против армад бомбардировщиков, действовавших с Запада. Последние сбрасывали фосфорные и фугасные бомбы на беззащитное гражданское население в больших городах Германии. Например, в Дрездене бомбардировочная авиация союзников, совершив в течение двадцати часов три авианалета, уничтожила до 200 тысяч гражданских лиц, по большей части женщин, стариков и детей.

Прорыв русских увенчался успехом. Теперь оказался в опасности весь фронт на Одере! Наша дивизия, которая была одной из наиболее мобильных и хорошо подготовленных, была в числе тех войск, что в срочном порядке бросили на угрожаемый участок. Мы должны были отбросить назад противника и ликвидировать плацдарм. Безжалостным мощным ударом нам предстояло сбросить противника в реку, прежде чем он успеет хорошо закрепиться на захваченном плацдарме.

И снова мы катились вперед по живописным сельским районам, оставляя позади обширные рощи, ивовые аллеи, богатые ухоженные фермы и живописные замки. Что-то внутри подстегивало нас, заставляло спешить! Идти вперед, пока не стало слишком поздно! Чувство долга гнало нас вперед, к месту решительной схватки. Короткие паузы в пути были наполнены беспокойством, ожиданием новой команды. Из ежедневного приказа командира дивизии каждый вплоть до последнего солдата понял, насколько тяжелым было положение, как важно было внести собственный вклад в общую борьбу.

Всю ночь мы продолжали путь в полной темноте, не снижая скорости. Командирам, которые в бронетранспортерах занимали места позади водителей, приходилось помогать им вести машины, так как сами водители ничего не могли разглядеть на дороге. Управление движением осуществлялось толчками по одному или другому плечу водителя, в зависимости от того, куда сворачивала дорога. В нашем бронетранспортере было тихо, насколько вообще может быть тихо в ревущей громыхающей машине. Никто не проронил ни слова, за исключением радиста, сидевшего в наушниках справа от водителя, выкрикивавшего приказы командира роты. Стоило ему лишь чуть тронуть ручку настройки радиостанции, как можно было слышать русскую речь: это русские командиры на другом берегу Одера[37] тоже отдавали приказы подчиненным.

На рассвете 19 апреля до каждой части довели подробную информацию о сложившемся положении и определили порядок дальнейших действий. Нам было приказано сразу же после марша быть в готовности получить боевой приказ идти в бой. Нашему разведывательному батальону была назначена позиция у поселка, расположенного сразу же за передовой позицией, под названием Хохенштейн. Там мы вместе с еще одним подразделением мотопехоты ждали подхода тридцати танков «Королевский тигр», с которыми должны были действовать совместно. Вместе с танками нам предстояло идти в контратаку.

Расчеты боевых машин выбрались наружу и разбрелись по всей деревне. Солдаты намеревались размяться и, по возможности, вздремнуть перед боем. Я вместе с водителем остался в нашей машине, которая остановилась около сарая, куда, как в укрытие от налетов с воздуха, уже загнали другой бронетранспортер. Поселок был полон солдат, некоторые из которых принадлежали к СС, другие – к вермахту, третьи – к фольксштурму. Мне впервые предстояло на собственном опыте познакомиться с тем, как фольксштурм действует на передовой. Некоторые из них были одеты в форму, но большинство так и прибыли в гражданской одежде и имели лишь нарукавные повязки. Вооружение состояло в основном из гранатометов (фаустпатронов) и пистолетов-пулеметов. Я видел, что их моральный дух был высок, но кто знает, как эти зрелые и пожилые мужчины поведут себя, когда начнется серьезная стрельба?

Радовало то, что после стольких боев в пешем порядке выдалась возможность пойти в атаку так, как подобает мотопехоте. При поддержке «Королевских тигров» наши более легкие бронетранспортеры смогут глубоко вклиниться на плацдарм и после решительного удара вызвать панику в рядах атакующих сил противника. На самом деле с учетом опыта, приобретенного после боев в прибалтийских странах, где мы часто несли тяжелые потери, нам придется довольно приличное расстояние пройти вперед, не спешиваясь с машин. Но последние месяцы боев в качестве простой пехоты пробудили у всех новое стремление снова идти в атаку в боевом порядке на бронетранспортерах. Ведь мы не были просто пехотинцами, мы были мотопехотой и испытывали гордость за принадлежность к Германскому танковому корпусу, элитному соединению, внушавшему ужас Красной армии и вызывающему зависть солдат прочих танковых войск.

Прибытие тридцати «Королевских тигров», которые были необходимы для прорыва позиций на достигнутом большевиками рубеже и развития нашей контратаки к Одеру, должны были прибыть в любой момент. Но перед боем еще можно было выкроить немного времени на то, чтобы вздремнуть. В поселке стало спокойно и тихо, как в мирное время. Каждый пытался найти для себя наиболее удобное место для сна, и все дома заполнили спящие солдаты. Даже я вскоре задремал. А водитель к тому времени уже спал на своем сиденье.

Нас вырвал из сна ужасный грохот, как будто земля разверзлась после извержения вулкана. Затем последовал не менее ужасный удар и серия взрывов совсем рядом от нас. Я резко проснулся и, как молния, метнулся к люку, высунув голову наружу.

То, что я увидел, привело меня в шок! Только что мирно спавший поселок в одно мгновение превратился в ад, который просто не поддавался описанию. Огненные шары разрывов реактивных снарядов «сталинских органов», а затем и снаряды тяжелой артиллерии устроили здесь настоящую кровавую баню. Один за другим взрывы перечеркивали улицу по всей ее длине. Дома взрывались и рушились после попаданий. Повсюду из окон стали показываться языки пламени, которые принялись жадно лизать стены и крыши зданий.

Охваченные ужасом солдаты выбегали в двери и выпрыгивали через окна. Другие пытались ковылять, держась руками за окровавленные головы, или прижимали пальцы к разорванным животам, пытаясь не дать вывалиться внутренностям. Кто-то полз, лишившись одной или сразу обеих ног. И многие уже остались лежать мертвыми или умирающими в горевших домах. Из тех же, кому все же удалось выбраться оттуда, многие, сделав всего пару шагов, вдруг падали, зарывшись в землю, чтобы никогда уже снова не подняться. Сквозь грохот разрывов снарядов иногда были слышны отчаянные душераздирающие крики и беспомощные стоны.

Снова и снова те, кто стал жертвой острых как бритва и докрасна раскаленных осколков, которые ливнем секли землю, падали и оставались лежать на этой земле неподвижно, окрашивая ее потоками своей крови в красно-коричневые тона. Вскоре вся улица представляла собой свалку изувеченных тел. Кровь ручьем лилась по водосточной канаве. Сотни солдат лежали искалеченными или разорванными в клочья. И посреди всего этого зрелища снаряды продолжали падать и разрывать на куски все новые тела.

С чмокающим звуком о борт бронетранспортера ударился обрубок чьей-то окровавленной руки – так, что капли крови попали мне на лицо. Я застыл стоя без движения. Будто загипнотизированный, я наблюдал за всем этим кошмаром, что происходил прямо у меня на глазах. Капли крови заставили меня очнуться. Нам нужно как можно скорее выбираться из машины! Лучше рискнуть получить осколок в ногу, чем оставаться внутри бронетранспортера и взлететь в воздух вместе с ним. Я наклонился к водителю и прокричал ему команду, что делать. В тот же момент один из осколков вонзился в борт бронетранспортера, совсем рядом с местом, где я стоял. Я рванул прочь так быстро, как только мог.

Со скоростью, которую дает только страх смерти, мы выпрыгнули из машины и, пригнувшись, побежали к яме в соседнем дворе. Потом я увидел, что сарай, в котором стоял еще один бронетранспортер моего взвода, горит. Чувство долга, которое остается с нами даже при самых худших обстоятельствах, заставило меня побежать в ту сторону.

Сарай был уже полон дыма. Кашляя и рассыпая проклятия, я взобрался на водительское сиденье. Проклятье! Как я ни старался, мне так и не удавалось дрожащими от нервного напряжения пальцами завести двигатель. Вокруг все ревело и завывало. Около сарая, где находился я, разорвался тяжелый снаряд, и этот взрыв вызвал глухое эхо в моей голове. Огонь разгорался угрожающе быстро. Тогда я слез с сиденья. Сквозь отверстие люка я увидел, что мой водитель лежит в бетонном желобе для воды и глядит в мою сторону. Внезапно он исчез за черно-коричневым столбом выброшенной вверх земли и снарядных осколков. «Кончено», – подумал я. Но он оказался жив и даже цел и невредим в своем надежном убежище. Я изо всех сил замахал ему руками. Неожиданно он побежал ко мне. Снова взрыв – мимо! Опять взрыв, потом еще и еще, и снова мимо! Под барабанившим совсем рядом дождем осколков водитель, тяжело дыша, подбежал ко мне.

– Не могу его завести! – прокричал я. – Попробуй ты, но поскорее, пока нас не разорвало в клочья.

Он завозился внутри, грубо выругался, потом сделал еще какое-то движение, и вот мотор заработал. Вот что значит один из лучших наших водителей!

– Езжай отсюда как можно скорее. А я заберу нашу машину, – прокричал я и бросился вон.

Бросив быстрый взгляд назад, я заметил, как бронетранспортер выезжает из горящего сарая и катится куда-то прочь. Переступая через тела павших товарищей, время от времени укрываясь от ревущих снарядов, с перепачканным кровью лицом, я изо всех сил бежал к сараю, за которым остался наш бронетранспортер. Не было никакого смысла оставаться дольше в этой бойне, где каждая лишняя минута жизни казалась чудом. Весь поселок уже вовсю полыхал, над жарким пламенем поднимались тяжелые клубы дыма и похожие на жалящих ос снопы искр. Нигде не было и намека на наличие командования, только убитые, раненые и редкие уцелевшие, которые в панике пытались спастись в этом царившем вокруг аду.

Из всех сил, которые должны были, как таран, пробиться через позиции большевиков на плацдарме, не осталось ничего, кроме жалких остатков. Атака была сорвана, так и не успев начаться. Наш разведывательный батальон, элитное подразделение, с которым на Восточном фронте могли сравниться лишь очень немногие, пережил один из самых кровавых для себя дней за всю войну. И все произошло за какие-то полчаса, если не меньше. В подобных ситуациях кто угодно потеряет чувство времени.

Перепачканный кровью своих товарищей, я забежал за угол сарая. Наш бронетранспортер исчез! Должно быть, кто-то из расчета вывел его под дождем снарядов и уехал, справедливо полагая себя единственным выжившим. Но теперь я остался совсем беззащитным! Я понятия не имел, где должен будет собраться наш батальон после этой неразберихи и паники. В то же время было ясно, что вскоре после такой губительной бомбардировки сюда должны прийти большевики со своими танками и пехотой. А огонь велся не только по этому поселку. Гремело вокруг со всех сторон. Это значит, что шло[38] большое наступление!

С дальнего конца деревни поспешно бежали какие-то солдаты. Раненого с повязкой на голове, пытавшегося быстро ковылять, поддерживали двое товарищей. Было ясно, что они с передовой. Не обращая внимания на проносящиеся вокруг осколки снарядов, они продолжали свой неровный бег. Вот один из них упал с оторванной головой, из шеи фонтаном хлынула кровь. Второму оторвало ноги до колен, и он пополз прочь на локтях. У меня не было возможности им помочь. Нигде не было видно санитаров. Возможно, их тоже уже разорвало в клочья. Всем, кто еще оставался на улице поселка, пришел конец.

Заметив меня сквозь завесу дыма, ближайший ко мне солдат из небольшой группы пехотинцев вермахта что-то прокричал. Я лежал в ненадежном укрытии за каменным фундаментом одного из домов.

– Иваны прорвались! – кричал солдат. – Идут сюда, их очень много!

Тогда и я тоже побежал прочь! Перепрыгивая через мертвых, с пистолетом в руке я бежал по единственной дороге прочь от этого места. Солдаты Красной армии могли появиться в любой момент, и я был готов продать свою жизнь как можно дороже.

Боковым зрением я увидел картину, которая навсегда врезалась в мою память. Посреди улицы сидел старый солдат фольксштурма. Его серебряные седые волосы были пропитаны кровью, которая текла из раны в голове. Свой гранатомет он положил рядом с собой. На его коленях лежала голова смертельно бледного молодого солдата СС. Старик гладил юношу по лбу и щекам, которые на глазах начинали желтеть. У молодого эсэсовца были оторваны обе ноги. Он был обречен, но все равно было страшно мимолетом поймать его умоляющий, зовущий взгляд, а потом продолжать бежать прочь, не в силах забрать этого человека с собой. Если бы я задержался, то никто из нас не вышел бы оттуда живым. Больше того, он истек бы кровью, прежде чем я успел бы пронести его и сотню метров.

Я изо всех сил продолжал бежать прочь. Измотанные солдаты вермахта, никто из которых не смог бы сравниться в силах со мной, остались где-то далеко позади[39]. Но как бы быстро я ни бежал, казалось немыслимым спастись бегством от дождя осколков. Казалось, они бегут рядом со мной с той же скоростью. Наконец, за узкой полоской леса стало немного тише. Но позади меня все громыхало, взрывалось и рушилось. Этот артиллерийский удар был похож на гигантский паровой каток, который катился вперед и крушил все под собой.

Итак, плотина оказалась прорванной. Подобно лопнувшему мячу, лопнула вся немецкая оборона. В конце концов, Красная армия сумела проломить ее в районе Кюстрина. Противник сумел сосредоточить на этом ограниченном участке огромные массы войск. Вся эта гигантская сила, практически не имея противодействия с воздуха, день и ночь переправлялась через реку. Удар, нанесенный на ограниченном пространстве, привел к катастрофическим для нас результатам. Я уже понимал, что фронт на Одере для нас потерян. В моей голове продолжали звучать слова обергруппенфюрера Штейнера. «Чем же все это закончится?» – не переставая спрашивал я себя и одновременно, не обращая внимания на жгучую боль в горле и бешено колотившееся сердце, продолжал бежать через поле к небольшой группе бронетранспортеров, которые стояли в зарослях деревьев.

Некоторые из них были нашими. За старшего там был ротный адъютант. Это он вместе с водителем одного из подбитых бронетранспортеров сел в мой и уехал на нем. Командиром роты был назначен новый офицер, тот, которого прислали на смену раненого. Еще один офицер погиб, а два командира взводов получили ранения. Ротный адъютант Худелист оставался на месте, чтобы вывезти как можно больше выживших, которые могли еще подойти. Он рассказал мне, что в поселке погибли двенадцать человек из моего взвода, а мой водитель вместе с машиной, которую мы спасли из горящего сарая, на его глазах взлетел на воздух после прямого попадания снаряда. Из десяти бронетранспортеров минометного взвода осталось четыре при неполных расчетах. За этот небольшой период мы потеряли больше людей, чем за несколько дней ожесточенных боев у Штеттина.

Тем временем на опушке леса стали появляться солдаты, спасавшиеся бегством с прорванного рубежа обороны. Мы побежали им навстречу, чтобы помочь тем, которые находились в самом плохом состоянии. Все были измотаны и потрясены. Мы загрузили в наши бронетранспортеры максимально возможное количество раненых. Самых тяжелых разместили на почти горизонтальных плоских капотах машин. В то время как мы ехали на машинах, чтобы соединиться с нашим сильно поредевшим разведывательным батальоном, остальные старались бежать за нами. По крайней мере, это создавало у них иллюзию вновь обретенной силы и помогало вернуть мужество. Бег по следам гусениц давал нашим солдатам чувство хоть какой-то безопасности.

Когда мы вышли к ближайшей дороге, нам удалось остановить несколько санитарных машин, которые взяли на себя заботы о раненых солдатах вермахта. Теперь мы могли продолжить путь самостоятельно. Машина, на которой ехал я, была довольно сильно повреждена. Ей срочно требовался тщательный осмотр и ремонт в ближайшем ремонтном подразделении. Пока еще бронетранспортер двигался, но было видно, что его хватит ненадолго. Но все-таки мы могли следовать за колонной, пусть и не в состоянии были держать общую со всеми скорость.

В конце концов получилось так, что мы остались в одиночестве и продолжали движение вместе с подразделением вермахта под командованием майора с Рыцарским крестом. Офицер смотрел на нас тяжелым раздраженным взглядом. Еще утром я видел его в поселке. Он командовал мотопехотным подразделением, которое занимало позиции на передовой по соседству. Очевидно, теперь ему удалось собрать вместе всех тех, кто еще был в состоянии сражаться, и тех из отступавших, которых он сумел остановить. Теперь он выстраивал из этих людей широкое полукольцо обороны – почему-то прямо посреди поля! Советские самолеты-штурмовики должны будут облизнуться на такую цель, как только увидят их, и, скорее всего, этого не придется долго ждать.

Упрямо выдвинув вперед подбородок, с пистолетом в руке, майор бегал туда-сюда за своими солдатами. Это было убийством, точнее, самоубийством! Когда офицер заметил наш медленно ковыляющий бронетранспортер, он бросился в нашу сторону и подал нам команду остановиться. По его лицу было видно, что бронированная машина – это то, чего, по его мнению, ему как раз не хватало. Водитель остановился, и адъютант роты Худелист, сидевший сверху, в то время как я стоял у открытого люка, спокойно, но без всякого намека на вежливость спросил, что все это значит. В войсках СС никогда не было принято особо трепетать перед офицерами вермахта, а получить Железный крест 1-го класса в войсках СС было практически тем же самым, что Рыцарский крест для офицера армии. По лицу майора было видно, что такое пренебрежение со стороны адъютанта привело его в ярость.

– По-моему, вы просто удираете! – проревел он.

– О нет, мы просто следуем на соединение со своей частью, – ответил адъютант, так и продолжая сидеть в броневике.

– Если вы немедленно не выйдете из машины и не представитесь мне, стоя по стойке «смирно», я проделаю в вас дыру! – раздраженно пообещал майор, поднимая пистолет.

Мы с адъютантом обменялись короткими взглядами. По взгляду майора и по его злому покрасневшему лицу было видно, что он готов воплотить свои слова в жизнь. Адъютант спрыгнул с бронетранспортера, встал строго по стойке «смирно», отдал честь и отрапортовал:

– Майор! Я являюсь адъютантом 4-й роты разведывательного батальона моторизованной дивизии СС «Нордланд». Вместе со мной на пункт сбора нашей части в машине следуют двое солдат минометного взвода.

– Вы мне нужны здесь. Вы займете позицию для огневой поддержки. Приказываю дождаться моих дальнейших указаний. – После этих слов майор отвернулся от нас и стал продолжать построение оборонительной позиции.

– Майор! В своем теперешнем состоянии машина бесполезна. Нам приказали отвезти ее в ближайшее ремонтное подразделение для восстановления, – попытался протестовать адъютант.

Майор снова бросился в нашу сторону.

– Вы останетесь здесь и будете выполнять мои указания! – повторил он и куда-то быстро ушел.

Адъютант снова забрался в бронетранспортер. Какая приятная перспектива! Отовсюду доносились звуки жестокого боя, а грохот артиллерийского огня раздавался все ближе. А здесь посреди поля без всякой защиты стояло около сотни солдат. Одна очередь самолета-истребителя или несколько точно направленных снарядов – и от нас останется очень немного.

Адъютант ничего не говорил, а только зло смотрел в сторону, куда ушел майор. Как только майор оказался на другом фланге, адъютант нырнул внутрь бронетранспортера и скомандовал водителю:

– Уезжай отсюда так быстро, как только эта штука может ехать!

Взревев двигателем, машина понеслась прочь. И это не потому, что мы струсили.

– Никто еще не осмеливался обвинять меня в этом, и я не думаю, что когда-либо прежде для этого были причины. Во-первых, мы должны вернуться в нашу роту, прежде чем большевики появятся повсюду. Во-вторых, мы не хотим погибнуть так позорно, не имея даже возможности ответить ударом на удар.

Адъютант пробурчал все это мне в тот момент, когда мы, высунувшись из люков, во все глаза вглядывались в том направлении, где оставался майор, который так и не заметил нашего исчезновения со своего убогого «оборонительного рубежа». Нам было жаль оставшихся там солдат.

Нам удалось проехать примерно метров триста, когда раздался хорошо знакомый ненавидимый нами вой. «Сталинские органы»! При этом звуке голова сама инстинктивно втягивается в плечи.

Прямо в яблочко! Точно посередине расположения солдат. Залп этого чудовищного оружия дает тот впечатляющий результат, которого могут добиться, кроме «сталинских органов», еще немецкие «Небельверферы». Мы видели сквозь следовавшие один за другим вспышки взрывов, как вверх взлетают черно-коричневые комья земли вперемешку с человеческими телами. Когда осела белая пыль, среди массы солдат там, на поле, не было никакого движения. Ужасная работа, и всего за короткие мгновения!

Мы переглянулись. Всего минуту назад мы тоже были там! Снова «удача» и непостижимый инстинкт ветерана-фронтовика[40] помогли нам.

За полем обнаружилась извилистая дорога, по которой мы и поехали. И вдруг появились вражеские истребители! Раз за разом они пролетали над дорогой и над полями, где тесно сгрудились машины и отступающие солдаты. Рой пуль и снарядов, как коса, со свистом пронесся над людьми и техникой. Всякий раз, когда одно из этих «чудовищ» с ревом приближалось к нам, мы бросались на дно бронетранспортера. Они никак не желали оставить нас в покое. Рев их двигателей действовал на нервы: казалось, он отдается болью во всем теле. Все чаще нам приходилось объезжать горящие машины и целыми рядами выкошенных солдат, которым не удалось отбежать подальше от дороги, чтобы не попасть под снаряды и пули. Но и тут нам повезло. Все вокруг трещало и грохотало. Мы бросались вниз и старались не думать о происходящем вокруг. И тут, наконец, воздушный налет кончился. Казалось, он продолжался бесконечно долго.

На повороте стоял штандартеноберюнкер Шварк. Подобрав его, мы поехали дальше. После того как ранили командира роты, Шварка, которому было всего двадцать лет, назначили командовать 5-й ротой. Он остался, чтобы во всем этом хаосе отыскать нас и направить к ремонтникам.

Примерно в пятидесяти метрах от дороги стояло 88-мм зенитное орудие. Вокруг лихорадочно метались раздетые до пояса из-за жары солдаты расчета. Спины солдат блестели от пота. Они подбегали к орудию со снарядами, заряжали его и стреляли в максимально возможном темпе. Вдруг с неба стал пикировать, как сокол, советский истребитель. Шум авиационного двигателя и свист потока воздуха, доносившийся все ближе, заставил артиллеристов без всякой паники бежать в окоп укрытия, но только после того, как ствол орудия уже выплюнул очередной снаряд. Подобно стреле, самолет пикировал на позицию. Шум двигателя становился все громче. Самолет падал на ошеломляющей скорости с оглушающим, наводящим ужас воем. Находясь от пушки буквально на расстоянии волоса, пилот сбросил бомбу, в нескольких метрах от земли развернул нос самолета обратно в небо и, с фантастической скоростью набрав высоту, растаял в воздухе.

Бомба промахнулась по цели примерно на тридцать метров. Подняв грибовидное облако земли, она взорвалась, но от взрыва никто не пострадал. Артиллеристы рванули из своего укрытия и снова стали подносить к пушке снаряды, досылать их в ствол и продолжать с интенсивностью автоматов вести огонь так, как будто после небольшого перерыва в учебных стрельбах.

Это было короткое, но захватывающее интермеццо. Какой удивительно грамотный пилот, какое пике! И какими храбрецами, сделанными будто из железа бойцами, были наши зенитчики, которые, казалось, с большой неохотой отбегали от своей позиции. Сразу же после того, как бомба взорвалась, они побежали обратно и как ни в чем не бывало продолжили делать свою работу!

Под командованием Шварка мы миновали длинные караваны отступавших подразделений и, наконец, доехали до ремонтников, после чего вернулись в роту. Здесь не хватало многих знакомых лиц тех самых солдат, что еще утром курили твои сигареты или трубочный табак, с которыми столько месяцев приходилось делить превратности судьбы, которые умели сохранять ясную голову, пройдя множество опасных ситуаций. Наши ряды устрашающе поредели, и когда штандартен-оберюнкер Шварк приказал нам построиться, то оказалось, что исчезла примерно половина солдат, причем большую часть из них мы потеряли убитыми. Что касается раненых, то отсутствовали лишь те, чьи раны были наиболее серьезными. Каждый, кто мог еще ходить, стоять и держать оружие, вернулся из ближайшего лазарета, где его наскоро перевязали. Феликс Штейнер наверняка оттаял бы сердцем, если бы мог видеть эти поредевшие ряды черных, как сажа, испачканных в грязи солдат СС в оборванных мундирах, многих – в окровавленных бинтах, но всех как один – готовых к новым боям. Кошмар того, что произошло утром, потряс, но не сломил нас. Ведь у нас еще оставались оружие и боеприпасы к нему.

Ординарцы сновали взад-вперед, по шоссе и по песчаным проселочным дорогам в разные стороны отправлялись посыльные. А в это время повсюду ходили слухи. Из уст в уста передавалась самая противоречивая информация. Задавались уточняющие вопросы, после чего она опровергалась. Для всех было ясно, что началось общее наступление на Берлин[41]. Конечно, мы не были на самом переднем крае и не видели, как они подходят. Но неистовый ураганный артиллерийский огонь, огромные массы бомбардировщиков и истребителей – все это говорило нам, что идет прелюдия к решительному часу.

На дорогах царил хаос. Каждый перекресток, каждая даже небольшая железнодорожная станция, каждый мост были буквально засыпаны бомбовым дождем. Колонны на марше поливали снарядами и пулями вражеские истребители. Вокруг в беспорядке громоздились брошенные танки, орудия, грузовики, санитарные машины и тягачи вперемешку с трупами лошадей и изувеченными телами погибших солдат, оторванными конечностями. Все чаще на дороге образовывались пробки, и бомбежка таких компактных мест скопления людей и техники давала ужасающий эффект. Мало выигрывали и те, кто решал держаться подальше от дорог, так как здесь были лишь пахотная земля и поля с редкими небольшими группами деревьев. Бомбы делали свое дело, а истребители тщательно выискивали себе добычу. Они охотились за спасающимися бегством солдатами на обширных территориях, часто совершая резкие виражи на высоте тридцать, двадцать и даже десять метров. Там, на полях, их снаряды пропахивали в земле длинные борозды. Пулеметные очереди гремели там, где были видны бегущие солдаты, до тех пор, пока те не падали и не застывали неподвижно.

Посреди всей этой кровавой мешанины офицеры штаба дивизии «Нордланд» сохраняли порядок и спокойствие. Рассеянные батальоны и роты снова собирались и приводились в порядок. Фронт продолжал двигаться, и вскоре мы вновь вступили в боевой контакт с частями Красной армии. Это было повторением изматывающих боев в Померании. Повсюду большевики успевали раньше, чем нам становилось об этом известно. Их танковым войскам, казалось, несть числа. Пехоту мы встречали реже. С таким превосходством в материальной части они без особого труда могли прорывать наш фронт. Время от времени случалось так, что мы уже в ходе боя понимали, что нам противостоят войска, которые состоят исключительно из танков, САУ и целых дивизионов «сталинских органов». Среди этого скопления войск не было видно ни одного солдата-пехотинца. Моторизация Красной армии достигла своего пика. Очевидно, пехоту перевозили на американских грузовиках по следам гусениц танковых частей.

Борьба была ожесточенной, а наши потери огромными. Вскоре количество солдат в дивизии не превышало одного полка. Когда поступал приказ для той или другой роты отправляться на позиции оборонять какой-нибудь из участков местности, нередко можно было наблюдать, как унтерштурмфюрер взваливает на плечо пулемет и отправляется туда вместе с унтершарфюрером и парой солдат, которые тащат ящики с боеприпасами. И это называлось целой ротой! На что мы могли надеяться, имея в батальонах по сорок – пятьдесят солдат, а в полках – по двести – триста? Но мы продолжали драться. На позицию, затем – короткий бой, затем снова повторяется то же самое в другом месте. Мы могли неожиданно попасть под огонь с тыла, оказаться в окружении, но каким-то образом нам удавалось вырываться и снова идти в бой! И так продолжалось без перерыва, без сна и почти без пищи целыми днями.

Иваны, которые обычно предпочитали не ввязываться в ночные бои, теперь шли вперед без остановок, круглые сутки. Было непривычно слышать мерный рокот танковых двигателей, доносящийся из темноты, видеть вспышки после выстрелов танковых пушек под боевой клич большевиков. Наши силы были перенапряжены до той степени, что почти любой назвал бы сверхчеловеческой. Но за каждую позицию, которую мы были вынуждены уступить, противник платил дорогую цену убитыми и ранеными[42].

В течение тех первых дней после катастрофы в районе Кюстрина мы не видели солдат других соединений, только тех, кто принадлежал к нашей дивизии. Казалось, весь груз войны лег на наши плечи. Однако, разумеется, рядом были и другие, которым приходилось вести ту же отчаянную безнадежную борьбу против превосходящих сил противника. Поскольку в те дни мы находились между жизнью и смертью, у нас просто не было времени размышлять об этом. Командир взвода не имел возможности даже попробовать оценить общую обстановку, он видел только то, что происходит на узком участке непосредственно перед ним.

Мы дрались, бежали, отступали, окапывались, снова дрались и снова отходили – все это без перерывов, не имея возможности даже ненадолго оказаться вне этой свирепой железной битвы. Бои были настолько изматывающими, что они забирали у нас все силы, и в головах просто не сохранялись отдельные события. Все превратилось в смазанную картину из взрывов снарядов, горящих танков, ферм и городов. Мы видели поселки в дымящихся развалинах или объятые пламенем, гибель товарищей там и тут, мы слышали стоны боли и душераздирающие крики. Мы видели заросшие щетиной грязные окровавленные лица солдат с покрасневшими глазами.

Я не помню, как долго нам приходилось в одиночку сражаться на нашем участке с превосходящими силами противника, но, наконец, к нам на помощь стали прибывать и другие части. Разумеется, и речи не шло о том, чтобы как следует отдохнуть. На долгожданный отдых просто не было времени. Но нам хотя бы дали время перевести дыхание между непрерывными боями. Иногда, по крайней мере, можно было позволить себе полчаса поваляться, прежде чем встать и снова идти в бой. Нас качало от усталости, которая свинцом навалилась на тело и на мозг. Нужно было как-то сбросить напряжение. Но теперь мы могли себе позволить хоть немного поспать.

Иногда у нас появлялась возможность войти в одну из ферм по дороге и поесть: иногда еду жители просто оставляли нетронутой на столе. Иногда еда была в печи и даже не успевала остыть. Иногда на своих местах лежали одежда и утварь хозяев, а сами владельцы просто оставили свое жилище на время. В хлеву мычала скотина, а на крыльце сидел кот и вылизывал себе лапы, греясь на солнце. Стремительное наступление красных заставило гражданское население поспешно в панике бежать, чтобы спастись. Во многих трагических случаях беженцев настигали и захватывали или даже убивали большевики. Они повсюду умудрялись просачиваться в тыл оборонявшимся, так как у нас уже не было сил, чтобы поддерживать непрерывную линию фронта.

Среди вновь прибывающих войск было много солдат парашютно-десантных войск Fallschirmjager, людей по-настоящему крепких и стойких, которые принесли с собой воспоминания о боях на Крите, в Северной Африке и в районе Монте-Кассино в Италии. Они хорошо знали дело. На других участках рядом с нами воевали с настоящей храбростью галлов валлонские и французские добровольцы СС. Скорость продвижения противника несколько снизилась, но нам нигде так и не удалось создать сплошную линию обороны. Очень часто только что созданный оборонительный рубеж прорывали мощные танковые клинья большевиков, которым удалось глубоко вклиниться вперед на нашем участке. Имеющиеся у нас минимальные резервы, которые можно было бы бросить в бой на другом участке, что давало бы шанс на успех, приходилось поспешно перебрасывать в район прорыва, в результате чего тот сектор, из которого приходила помощь, сам подвергался удару танков, и оборона там опрокидывалась. Таким вот образом русские пробивали себе путь вперед, на запад, в результате последовательной череды окружений, после чего через несколько часов боев цветущая сельская местность превращалась в опустошенную степь.

Не раз нам приходилось поспешно покидать созданные нами узлы обороны, так как большевикам после ударов на флангах удавалось выйти к нам в тыл. В таких случаях приходилось бросать бесценную технику. Только в исключительных случаях мы могли, отбив потерянную территорию, вернуть себе нашу технику при условии, что большевики не успели ее уничтожить или вывезти.

В одном небольшом городке я с двумя механиками совершил такую попытку вернуть потерянную технику. Мы потеряли ее в боях рано утром, но позднее в тот же день нашим десантниками удалось восстановить положение и захватить ее обратно. Во время спонтанного отхода тем утром нашему разведывательному батальону пришлось бросить в развалинах одно из штурмовых орудий. У него были какие-то неполадки с двигателем, из-за чего оно могло двигаться только задним ходом. К тому же орудие было так неудачно расположено (оно стояло между двумя сильно разрушенными зданиями), что при отступлении мы не смогли его оттуда забрать. На ремонт не было времени, но я посчитал, что было бы стыдно, если во всех остальных смыслах боеспособное орудие придется оставить и отдать в руки большевиков. Поэтому я взял двух механиков, и на тяжелой машине «Штейр» (прекрасной немецкой версии, намного превосходившей свой американский аналог – джип), взятой из гаража вермахта, мы отправились обратно в городок. На случай чрезвычайных обстоятельств я захватил с собой одного из самых надежных солдат своего взвода Вальтера Лейзеганга и, разумеется, пулемет.

Мы ехали по прямой на шум боя. Нам, конечно, следовало спешить, чтобы успеть, пока иваны со свежими силами снова не бросились в наступление. Было неприятным сюрпризом обнаружить, что там, куда мы едем, доносится грохот и треск. Мы не были особенно обеспокоены клубами дыма, который стоял над всем городком, так как он горел со вчерашнего вечера после обстрела русской артиллерии, когда она начала исполнять свои «прелюдии». Риск состоял в том, что русские могли снова вернуться в город.

В нескольких сотнях метров от города мы встретили двух солдат-десантников, которые беззаботно, как во время воскресной прогулки, брели вдоль шоссе, с дымящимися трубками во рту. Через плечи солдат были перекинуты ремни с боеприпасами. Их форменные ботинки поднимали небольшие клубы пыли на узкой песчаной проселочной дороге.

Я притормозил машину и спросил, как обстановка:

– Это не иваны стреляют в городе?

– Нет, это наши танки ведут огонь. Так что никакого риска, – убежденно в один голос заверили оба парашютиста и продолжили идти дальше прогулочным шагом.

– Что ж, тогда вперед, парни, – промолвил я, и мы снова набрали скорость.

Конечно, легко было подумать, что большевики находятся не более чем в нескольких сотнях метров от города, но их там пока не было. И все же было ясно, что нам нужно поторопиться. Полный ход!

На максимальной скорости мы выехали на главную улицу и так быстро, как только могли, поехали, петляя между воронками от снарядов, взорванными повозками и противотанковыми пушками, которые иваны бросили, отступая. Не было недостатка и в телах убитых русских. Они лежали повсюду, похожие на коричневожелтые тюки, брошенные в странных позах. По дороге я увидел еще троих десантников с гранатометами за частично разрушенной пожарной стеной. Даже если они не терли откровенно свои глаза, то все равно выглядели, мягко говоря, удивленными. Они живо жестикулировали и что-то нам кричали, но мы торопились, и у нас не было времени на то, чтобы слушать.

После изящного поворота наша машина остановилась на городской площади с небольшим прудом и цветами вокруг него. В более счастливые, мирные дни здесь располагалась детская площадка с горкой, качелями и песочницей. Я подумал, что всего неделю или всего несколько дней назад белокурые детишки играли здесь и заполняли воздух радостными криками и смехом. Сегодня они, скорее всего, бредут в колоннах беженцев на запад, подвергаясь атакам американских истребителей, или просто лежат с окровавленными головками где-нибудь в придорожных рвах. Сегодня качели стояли пустыми, напоминая о русском нашествии. И воздух был наполнен другими звуками, не мягкими и игривыми, а резкими и пронзительными. Аккуратный газон со свежей травой и цветочными клумбами, где уже пламенели весенние цветы, был варварски перепахан, а молодые деревья – сломаны и изрешечены осколками снарядов. Над этой когда-то идиллической посадкой растений, ныне испещренной рытвинами, висели облака ядовитого дыма.

То тут, то там в городке раздавался громкий гул. Бегом мы быстро пересекли площадь, свернули на боковую улицу и поднялись на довольно крутую возвышенность. Как раз здесь, на пригорке, стиснутое между двумя зданиями, стояло штурмовое орудие, которое мы хотели отремонтировать и забрать с собой. Из-за рядов домов высовывался длинный ствол, нацеленный на восток. Солдат не было видно, но были слышны какие-то лязгающие звуки. Во всем остальном городок оставался как будто вымершим. Когда мы уже собирались выйти на пригорок, с другой стороны послышался грохот танковых моторов.

– Шевелитесь, ребята! Наши танки начинают отход! – прокричал я через плечо своим подчиненным.

Именно тогда и появился на пригорке танк, заслонив собой все вокруг. Я замер, остолбенев. Черт, неужели это правда? Эта длинная пушка, эта башня – это был танк «Иосиф Сталин» (ИС-2)! В моей голове что-то щелкнуло, и сердце чуть не вывалилось через глотку.

– Назад! Это иваны! – крикнул я и сломя голову бросился вниз по холму.

Там были удивлены не так сильно, как мы, потому что мы не успели отбежать и на несколько метров, как между домами со свистом пролетел первый снаряд. Мы бежали, как на пожаре, но наше положение становилось все хуже. Снаряды с воем и свистом пролетали между нами и над нашими головами, а до начала улицы было еще так далеко! Страх заставил нас лететь как на крыльях, и мы продолжали сломя голову мчаться вдоль булыжной мостовой. От каждого глухого звука разрыва содрогалось сердце, но их прямой обстрел не увенчался успехом, и снаряды рвались где-то по ту сторону площади. Тогда они стали стрелять по диагонали, целя в дома, чтобы поразить нас осколками. Последние пронзительно визжали вокруг нас, отскакивали от мостовой. Осколком срезало мой левый рукав, у одного из механиков раздробило руку, и я видел, как он бежит передо мной и как кровь фонтаном хлещет из раны. Но нам удалось вырваться!

Наконец-то! В последнем усилии мы бросились за угол площади, когда вдруг вниз с грохотом обрушилось окно. Мне не нужно было отдавать своим подчиненным отдельный приказ бежать изо всех сил к нашей машине, стоявшей у пруда. Я бросил быстрый взгляд налево и увидел, как по восточной части главной улицы в сторону городской площади довольно беспечно вдоль стен домов идут большевистские автоматчики. Только тогда я понял, что именно кричали нам десантники у пожарной стены, когда мы въезжали в городок: «Город находится в руках Иванов!» Заметили ли нас русские? Если это так, то нам можно смело сказать друг другу «прощай!».

Когда мы бежали по газону, я увидел коричнево-желтую фигуру с автоматом; вражеский солдат с любопытством уставился на нашу машину. Прежде чем он успел отреагировать, я вскинул свой пистолет, и он повалился прямо на свой автомат. Вперед, в машину! Вальтер отбросил большевика в сторону. Мы прыгнули на заднее сиденье, выставив вверх пулемет. Механик, у которого руки остались целыми, приготовил автомат. На полной скорости мы объехали пруд и бросились на выезд. В нашу сторону побежали большевики с другой стороны площади, но Вальтер пулеметным огнем заставил их залечь. Солдаты передового отряда русских, который бросился в нашу сторону, были так изумлены, когда мы с грохотом катились мимо, что они даже думать забыли о стрельбе. Но Вальтер и механик не забывали.

И вот едкий запах дыма исчез, вокруг нас снова струился свежий воздух. Мы выехали из города, оставив его и большевиков в нем, от которых удалялись все быстрее. И только тогда мы почувствовали облегчение. По нашим спинам и разгоряченным лицам струился пот, соль которого обжигала кожу, он заливал глаза, попадал в рот. Мы тяжело дышали, и напряжение не оставляло нас до того момента, когда мы вернулись на ремонтную базу.

Потом все снова стали готовиться к новому бою, который вот-вот должен был начаться. Нас опять должны были бросить в самое пекло. Наша рота, которой после всех прошлых испытаний повезло больше, чем другим подразделениям дивизии, едва ли насчитывала в своем составе больше сорока человек. Неописуемо тяжелые дни боев к западу от Кюстрина стоили нам намного больше жизней прекрасных смелых наших товарищей, чем многие месяцы прежних кампаний. Теперь все понимали, что времена, когда после тяжелых боев нас на неделю или как минимум на несколько дней отводили с фронта, чтобы мы могли отдохнуть и восстановить силы, прежде чем вновь яростно обрушиться на противника, остались в прошлом. Понятия «отдых» больше для нас не существовало. Были только бои, бои и снова бои, а между ними – отнимающие последние силы переброски с участка на участок.

После того, что нам пришлось испытать, мы, казалось бы, должны были окончательно выдохнуться. Но мы стискивали зубы и заставляли себя вновь бросаться в еще более жестокие бои. Мы двигались автоматически, и у нас совсем не было времени размышлять, на чистом инстинкте, что так часто помогает солдату-фронтовику выжить даже в тех ситуациях, когда теоретически он должен был бы погибнуть либо при артналете, либо в ближнем бою или в обороне. В том состоянии усталости и отупения мозг просто отказывался воспринимать какую-либо информацию. Нам не впервые приходилось в полном смысле демонстрировать, что значит самоотверженность и высокий боевой дух, горячая убежденность в своей правоте, побуждавшая бороться до конца, – все то, что так необходимо солдату на передовой. Разумеется, он и без этого способен воевать, особенно если имеет превосходство в артиллерии, авиации и танках. В противном же случае, когда приходится противостоять как будто непобедимому врагу, имеющему неоспоримое превосходство в материальной части, не имея практически никакой поддержки в тяжелой технике, он сдается и послушно идет в плен.

Когда ты практически не выходишь из боев на передовой и не имеешь никакой связи с внешним миром, а дни и ночи смешиваются в непрекращающееся крещендо артиллерийских налетов, ближних боев, изматывающей нервы игры со смертью, у тебя не остается возможности для того, чтобы следить за временем. Все идет так, будто колесо времен остановилось и настоящее вдруг застыло будто бы навеки.

От настоящего было невозможно скрыться. В нашем случае оно было полностью заполнено изматывающими нервы картинами, вызывающими ужас и шок. Отдельные события слились вместе в длинной череде тех роковых дней и ночей в одну огромную сюрреалистическую картину ужаса, и даже теперь мне трудно отделить одно от другого. Общее впечатление, которое сегодня осталось от того кровавого апреля 1945 г., было ощущение отчаянной последней схватки воина, оставшегося в одиночестве. Почти безоружные, истекавшие кровью от бесчисленных ран, мы оказались лицом к лицу с противником, обладавшим безграничными ресурсами.

Мы отходили все ближе к Берлину. Характер местности изменился. Мы оказались в сосновых лесах Бранденбурга, где между деревьями сверкали небольшие озера.

Дачные домики, ресторанчики и небольшие гостиницы и постоялые дворики для мотоциклистов и автомобилистов, которые любили выезжать из Берлина на природу по выходным, становились все более многочисленными. Сейчас они пустовали, или там временно были размещены раненые измученные солдаты. На фронтоне живописной небольшой таверны у шоссе нам попалась ярко выведенная надпись «Berlin bleibt Deutsch!» («Берлин останется немецким!»). Она была нарисована поверх украшавшей стену рекламы знаменитого сорта пива Berliner Kindi.

Когда мы впервые увидели эти слова, они вселили в нас глубокое ощущение их пророческого характера. Борьба приближалась к своему финалу. Теперь или никогда ход войны должен был быть изменен. Если этого не произойдет, то годы лишений, тягот и неимоверного морального напряжения будут напрасными, а все то, за что мы добровольно сражались, потонет в хаосе, которому не будет равного в истории человечества.

Берлин останется немецким! Какой путь нам пришлось пройти, чтобы сейчас мы оказались перед этим последним рубежом, перед решающей схваткой! Однажды мы уже прошлись победоносным ураганом по бесконечным равнинам Восточной Европы. С юношеским боевым пылом мы бросались в бои, которые давно канули в историю. Многим из нас после наступления на реках Кубань и Терек, на Малгобек и Майкоп уже ясно представлялось, что за покрытыми снегом утопающими в облаках вершинами Кавказа лежит Азия.

Ну что ж, возможно, нас теперь уже не так много, потому что большинство осталось «покоиться в земле» между Азией и пригородами Берлина. Должны ли мы идти до конца? Кто все еще продолжал верить в «гений» своей удачи солдата? Теперь с нами были те, кому как будто была обеспечена защита свыше, кто не раз чудесным образом сумел спастись от смерти. И все же когда-нибудь у каждого из нас суждено сломаться той самой «последней соломинке», и тогда за солдатом приходит смерть.

В последние дни наш боевой дух сильно упал и стал стремительно приближаться к нулю. Здесь, в лесах Бранденбурга, нам пришлось встретиться с новым врагом. Кочующие вооруженные банды польских и русских граждан начали проявлять себя по ночам. Они часто нападали на малочисленные подразделения нашей дивизии. Они, должно быть, бежали из лагерей, находили оружие и теперь пытались «поправить себе личное дело», обеспечив алиби перед лицом приближающейся Красной армии.

Это были индивиды, которых привезли сюда из Белоруссии и Украины. Их наняли[43] для работы в немецкой промышленности. Впервые им были предоставлены хорошо организованные рабочие места, обеспечены человеческие условия жизни[44]. Взамен грязной завшивленной одежды они получили чистые комбинезоны и настоящее нижнее белье, а не те пугающие тряпки, которыми они пользовались в своей «родной» стране. После горячего душа с использованием мыла и средств обеззараживания вшам и блохам пришлось оставить своих хозяев и распрощаться с жизнью. Теперь они сами называли себя «рабами», но им же платили, их размещали для проживания в пристойных бараках, пусть там и царила спартанская обстановка. Их кормили привычными для них блюдами национальной кухни, которые подавали в чистых общих столовых. По вечерам для этих людей устраивали развлечения: театральные спектакли на родном языке, вечера классической и народной музыки, разнообразные зрелища. Постепенно они научились ежедневно мыться с мылом, освоили другие элементарные правила личной гигиены. Одним словом, начали жить, как подобает людям[45].

Сейчас они вряд ли представляли для нас какую-то опасность, но их поведение давало нам ясное представление о том, что в эти дни происходит у нас в тылу. Это еще больше подрывало наш моральный дух. Не было никаких сомнений в том, что власти начали терять контроль за обстановкой внутри страны. Это было плохим признаком.

Посреди этих вселяющих горькую тревогу событий неожиданно стали распространяться новые слухи. Они возникали то тут, то там, подобно пожару распространялись от солдата к солдату. Вскоре после того, как в штаб дивизии поступили первые сведения о них, об этом узнали все. Эти слухи заставили нас пробудиться от механических, происходивших будто в состоянии транса оборонительных боев. Они вселили в нас новые надежды, дали новые моральные силы. Говорили, что рейхсфюрер СС Гиммлер установил контакт с главнокомандующим войсками западных союзников Эйзенхауэром. И что рассказ Гиммлера о «красной опасности» произвел одинаково сильное впечатление и на американцев, и на англичан. Это была угроза всему Западу. А теперь они будто бы договорились о совместной борьбе с большевизмом, пока Красная армия еще не вошла в Берлин.

Наконец-то! Год за годом самые великие из германских народов были вовлечены в ожесточенную и кровавую междоусобицу. Лучшие представители их молодежи жертвовали своими жизнями в братоубийственных боях. А этим пользовался общий враг, который продвигался все дальше в глубь Европы. И теперь, в самые черные для Запада часы, бывшие противники могли объединиться, чтобы вместе противостоять надвигающейся угрозе. Это было слишком чудесно, чтобы оказаться правдой! Но мы верили этому. А во что еще нам оставалось верить, на что надеяться, находясь всего в нескольких километрах от сердца страны, от немецкой столицы? Мы нашли в себе новые силы, потуже натянули шлемы и сражались с еще большим ожесточением. Над нами больше не довлело ощущение вынесенного нам всем смертного приговора, когда нужно было просто подороже продать свою жизнь. Теперь мы смело и с надеждой шли вперед, веря в скорую победу.

Какое имело значение то, что такое соглашение вело бы к унижению Германии по всем остальным аспектам? Все это было относительно. Главное было то, что именно теперь все силы соберутся воедино. Красной армии нельзя позволить подойти ближе к воротам Берлина! А если к нам присоединятся англичане и американцы, она и не сможет сделать это. Будет достаточно даже того, что нашим товарищам с Западного фронта дадут возможность прийти нам на помощь. Мы должны нанести удар по большевикам за Берлином, отбросить их на восток, уничтожить всю Красную армию и разбить в клочья сам советский режим, чтобы он никогда больше не смог возродиться.

Это были грандиозные замыслы. Они постоянно тлели в подсознании все эти трудные годы постоянного отступления и не давали угасать в нас моральному духу. Теперь они вновь воспрянули в полную силу и снова зажгли в нас энтузиазм. В нашей поступи снова появилась сила, осанка распрямилась, мы применяли наше оружие против врага с ликующей яростью. Снова во время маршей мы пели песни, снова шли в контратаки с боевым кличем. Солдаты сражались с яростным желанием. Каждый из нас верил, что Красной армии вскоре предстоит испытать горечь испепеляющего поражения.

Те, кто наступал на нас с востока, не обратил внимания на возрождение нашего боевого духа! Они просто продолжали идти вперед все тем же неиссякаемым потоком, что и прежде. Они безжалостно гнали нас все ближе и ближе к Берлину[46]. Полоса лесов постепенно сменялась на застройку уютных пригородов с бакалейными лавками, газетными киосками, почтами, кинотеатрами и садами. Здесь тоже разгорелись яростные бои, и жилые кварталы пригородов столицы теперь подвергались безжалостному разрушению. У нас не было никаких причин мешать этому и беречь дома для врага, который несет с собой лишь разрушение и массовую гибель. Поэтому мы держались так долго, как только могли, в любом, даже самом маленьком поселке, пока большевики не обходили нас с флангов или даже выходили в тыл. После этого приходилось действовать быстро и с боями пробиваться. Несколько раз нам таким образом чудом удавалось избежать гибели и вырваться. И каждый раз кому-то из нас было суждено навсегда остаться в этой смертельной ловушке.

Жилые кварталы служили нашей базой. Мы старались держаться там как можно дольше, для того чтобы дать возможность организовать оборону на следующем рубеже в тылу. Но и на открытой местности, будь то густые леса или открытые поля, бои были такими же жаркими.

За день до того, как мы отступили до самого Большого Берлина, по-моему, 21 апреля, моему взводу на полугусеничных бронетранспортерах было приказано выдвинуться вперед. Нам предстояло обеспечить поддержку солдатам пехоты вермахта, которые на открытых позициях пытались задержать Иванов. Наши товарищи глубоко окопались перед опушкой леса, откуда время от время с характерными криками в атаку шли коричнево-зеленые массы[47]. Здесь нам неожиданно пришлось схватиться с пехотой большевиков, действовавшей без должной поддержки артиллерии и танков. При таких обстоятельствах их потери должны были быть значительными, но это не волновало их командование, которое без всякой жалости гнало солдат вперед.

Когда, используя рельеф местности, с обратных скатов высот в бой вступили наши минометы, потери врага в людях еще более увеличились. Мы дали им несколько втянуться на открытое пространство, а затем посреди наступающих врагов, внося уничтожение в их ряды, стали взрываться мины. Каждый выстрел выводил из строя не одного-двух человек, а пять-шесть, которые падали в траву или, истекая кровью, пытались ползти в обратную сторону. Потом русские повернули и побежали обратно к спасительной опушке леса. Но и там их встретил стальной ливень, который стал даже еще эффективнее, так как мины рвались при ударе о стволы деревьев и разброс шрапнели стал еще больше. На поле, перед нашими позициями, число убитых русских росло. Наши солдаты порадовались такой точности огня взвода и подбадривали нас криками, лежа в укрытиях.

Потом у нас закончились боеприпасы, и за новым запасом мин отправили один из бронетранспортеров. Пока мы курили и ждали подвоза боеприпасов и новой атаки большевиков, неожиданно послышался какой-то лязг, в котором все безошибочно распознали мерный гул танковых двигателей! Теперь с нашей позицией все кончено! У немецкого пехотного командира, очевидно, сложилось такое же мнение, потому что пехотинцы сзади нас начали отходить. Но трое добровольцев с гранатометами остались на позициях.

Для нас не оставалось ничего другого, как ехать обратно. Нам пришлось двигаться назад под прикрытием группы деревьев и оттуда наблюдать за финалом того, что происходило на поле. В просветы между стволами нам хорошо было видно происходившее. Шум двигателей становился громче и ближе. Там, на опушке леса, вершины деревьев качались туда-сюда, как во время бури или от поступи великана. Вот с треском упал последний сломанный ствол, и огромный бронированный гигант, свалив последние деревья на своем пути, выкатился на поле. Рядом с ним по одному с каждой стороны прокладывали путь двое его собратьев, а по пятам шли еще два великана. Ведя огонь по отходившей пехоте, все они выехали на поле.

Там в укрытиях, скорчившись, лежали три человеческие фигурки. Вцепившись руками в свои «Панцерфаусты», они с колотившимися сердцами прислушивались в превратившийся в оглушительный грохот шум танковых моторов. Человек против машины! Теперь вся земля вокруг дрожала под колоссальным весом великанов. Мы как зачарованные смотрели в ту сторону. Между людьми и машинами оставалось не больше пятидесяти метров. У тех троих как будто совсем не было нервов. Катившиеся вперед танки держали между собой совсем небольшую дистанцию, примерно десять – двенадцать метров. Они видели, что наша пехота отступает, и вряд ли догадывались, что на оставленных позициях их ожидает гибель.

Ради бога, вставайте! Сейчас, иначе потом будет поздно! Танки вышли на место, которое было идеальной позицией для тех троих в укрытиях. Небольшое расстояние между ними стало причиной их гибели. Когда первый танк оказался на расстоянии десяти метров, молниеносно из укрытий поднялись три головы с гранатометами, с коротким хлопком «Панцерфаусты» выстрелили, и все три танка были подбиты. Два из них загорелись, причем один почти мгновенно взорвался. Третий танк завертелся на месте: у него была перебита гусеница. Три головы с пустыми трубами от гранатомета так же мгновенно исчезли, чтобы снова появиться с новыми «Панцерфаустами» в руках. Не успев отползти на безопасное расстояние, танк с перебитой гусеницей тут же получил смертельный выстрел из гранатомета в упор. По одному убийственному заряду получили и еще два русских танка.

В поле горели пять тяжелых танков. Их уничтожили неизвестные наши солдаты-пехотинцы, которые теперь рванули из своих укрытий и зигзагами бежали по полю, торопясь скрыться от наступающей русской пехоты. Пули свистели вокруг сражающихся, взбивали у их ног фонтанчики земли. Но прежде чем, увеличив скорость, поскорее поспешили дальше на соединение с нашей ротой, чтобы не попасть в окружение, мы видели, как наши товарищи сумели скрыться в лощине.

Все утро было ясным, ярко светило солнце. Это был самый жаркий день за всю весну. Приближалось лето. В садиках жилых кварталов фруктовые деревья сверкали чудесными цветами. Сквозь маленькие почки на деревьях прорвалась наружу свежая светло-зеленая листва. Как же чудесно, если можно было бы хотя бы на час забыть про войну, о ее лязге и грохоте, вдыхать запах природы, свежей листвы и цветов, по-настоящему почувствовать приближение новой жизни! Но никто не собирался давать нам мир и покой. Кровавые события преследовали нас, бросали с одной позиции на другую. Между боями порой не было времени даже на то, чтобы несколько раз затянуться сигаретой.

Во второй половине дня роте был отдан приказ спешиться и идти в бой в пешем строю. Водители увели бронетранспортеры в укрытия, где они были бы в безопасности от налетов авиации. Под командованием Шварка мы отправились вдоль дороги, которую должны были заблокировать и не допустить прорыва вражеских танков. Две другие роты должны были занять позиции параллельно дороге. Слева от дороги находилась аллея деревьев. Наша позиция была организована таким образом, что мы не зависели от флангов. У нас, помимо личного стрелкового оружия, было три пулемета и 75-мм противотанковая пушка. Позиция для стрельбы была отличная: ровная открытая местность впереди, за которой располагалась следующая полоса деревьев.

Как только мы начали копать землю между корнями деревьев и камнями, чтобы оборудовать себе позиции, все тут же сняли с себя верхнюю одежду. Я всегда вспоминал о том, как раньше, в Швеции, мы окапывались во время учений. Ничего похожего! Ни лихорадочной спешки, ни лишнего пота, спокойно и тщательно, почти лениво, мы с шутками втыкали лопаты в землю. Кто тогда думал о том, насколько важно окажется умение быстро окапываться? Это умение во время войны значит для твоей жизни столько же, сколько и умение владеть своим оружием. Во время этой войны сотни тысяч жизней были потеряны из-за лени и нежелания копать и копать подобно кроту.

Но мы, те, кто теперь вгрызался в каменистую землю у насаждения деревьев, успели повидать в этой войне достаточно для того, чтобы знать, как важно обеспечить себе укрытие. И поэтому мы работали яростно, выворачивали камни и перерубали корни деревьев, лихорадочно отбрасывая землю. Наши спины были согнуты, как радуга на картинках, мышцы и сухожилия напряжены. Со лбов струился пот, который ручьями стекал на голые спины. И никто не желал рисковать жизнью ради сигаретного дыма. Сантиметры земли, которые будут в результате потеряны, стоили больше, чем вкус сигареты.

Солнце жарило немилосердно. Глотки болели от жажды. В любой момент могли появиться большевики. За лесом со всех направлений до нас доносились звуки боя, поэтому мы с двойным усердием пытались поглубже вгрызться в землю. Кровь толчками била в жилах, а мышцы рук дрожали от напряжения.

Вдруг кто-то рядом со мной предостерегающе вскрикнул и указал на опушку леса с противоположной стороны. Все сразу же бросили инструменты, натянули на головы каски и, похватав оружие, бросились в укрытия. Через поле у нашу сторону быстро бежали какие-то люди. Руки крепче сжали оружие, холодные сосредоточенные взгляды остановились на приближавшихся к нам солдатах. Как оказалось, это были наши десантники. Вот стали ясно различимы их характерные шлемы. Хорошо, что мы вовремя сумели разглядеть их, иначе парашютисты были бы скошены пулеметным огнем.

К нам быстро бежали примерно семьдесят человек. Когда они подошли поближе, мы вылезли из наших нор. Они были ошеломлены, увидев полуодетых солдат с автоматами в руках, но тут Шварк что-то крикнул им. Он подозвал к себе командира десантников, фельдфебеля с Рыцарским крестом, нагрудным знаком за Нарвик и памятной лентой за Крит на обшлаге рукава и попросил его рассказать о том, что происходит впереди. Как оказалось, десантников только что выбили с их позиций на опушке леса перед нами. При этом против в них действовала только пехота[48]. Парашютистам пришлось отойти после того, как у них кончились боеприпасы. Командир роты был убит, погибли и двое солдат, пытавшихся вынести с поля боя его тело.

Шварк принял решение бросить нас в контратаку. После того как к нам влились десантники, количественно мы теперь были целой ротой, больше сотни солдат, как в старые времена. Вновь прибывшим выдали боеприпасы из наших запасов, после чего все наше сборное подразделение бросилось в сторону передовой. Я бежал посередине рядом со Шварком. Пока мы пересекали поле, не прозвучало ни одного выстрела. В перелеске тоже было тихо, но, как только мы снова оказались на открытом пространстве, тишина кончилась. Мы бросились вниз. Тяжело дыша, Шварк повернулся в мою сторону:

– Когда ринемся вперед, кричи изо всех сил. Парни находятся почти на последнем дыхании, но мы заставим их бежать, если будем дружно кричать. – Вперед! – прокричал Шварк, и я рванул за ним с диким хриплым «ура!».

Кричать было тяжело, потому что я устал не меньше остальных, но это сработало. Наш клич распространился по всему узкому полю, его подхватили другие, пока мы бежали вперед под губительным ружейным огнем. В той же степени, в какой этот крик подбадривал наших товарищей, он деморализовывал врага. Мы подлетели к ним как молнии. Как напуганные зайцы, вражеские солдаты бросились вон из своих нор, пытаясь спастись, но, несмотря на попытки увернуться или укрыться среди деревьев, они все равно попадали под наши очереди. Мы продвинулись еще на несколько сотен метров, восстанавливая участок, который обороняли наши десантники[49].

Контроль над спорным участком леса был восстановлен вовремя. Вскоре иваны опомнятся и снова пойдут на нас. Шварк, фельдфебель-десантник и я обошли позиции, наблюдая за тем, как идут приготовления к бою. Когда я вышел к самой крайней справа точке на нашей позиции, внезапно меня как молнией ударило: Шварк забыл связаться с другими ротами там, у дороги. Всеми силами стараясь организовать успешную контратаку, он не подумал об одном важном моменте. Наша позиция оказалась открытой с флангов.

В это время он с фельдфебелем находился далеко от меня, на противоположном фланге, и до него было несколько сот метров. Все решали минуты. Последние дни боев принесли так много сюрпризов и неожиданных перемен в обстановке, что нужно было быть готовым ко всему. Неожиданно со стороны блокирующей позиции рядом с дорогой, там, где удар русских танков был наиболее вероятен, послышался громкий шум. Я не стал терять время и бежать с докладом к Шварку. Вместо этого я послал к нему посыльного, чтобы предупредить, что, взяв троих солдат, отправляюсь восстановить связь с соседями.

Со всех ног мы бежали через поля и лес. Теперь шум перестрелки стал ясно различимым, и, как я понял, стрельба велась у группы домов, которая располагалась внутри блокирующей позиции. Оттуда доносился типичный монотонный грохот танковых орудий. Мои опасения возрастали. Они подтвердились, когда мы вышли с опушки леса и увидели дорогу перед нами.

Сюда бежали, пытаясь спасти свои жизни, последние из оставшихся в живых солдаты двух рот. Некоторые из них уже лежали неподвижно. Один из бежавших, с разорванной, болтающейся на ветру штаниной, взволнованно прокричал нам, чтобы мы бежали обратно. Это были последние в его жизни слова. В следующий момент он исчез в разрыве снаряда танка «Иосиф Сталин» (ИС-2), который с сидевшим на его броне десантом пехоты только что появился из-за поворота примерно в ста метрах от нас. Расчету находившейся левее противотанковой пушки удалось выстрелом сбить с танка несколько пехотинцев, прежде чем новый снаряд танка-гиганта разметал их самих в клочья.

Мы сразу же бросились обратно. Сейчас все решали буквально секунды! Все будет потеряно, если большевики перед нашим фронтом и в тылу войдут в контакт между собой и поймут происходящее, прежде чем нам удастся вырваться из ловушки. Нам нужно было срочно отходить, прежде чем они возьмут нас в клещи. Мы мчались прочь по полю, как олени, преследуемые охотниками, а затем через лес бросились к нашей роте. Здесь наши товарищи только что вступили в новый бой. Среди деревьев, на противоположной опушке леса, трещали короткие очереди, там, где залег атакующий противник.

В течение секунды я ввел Шварка в курс происходившего. Он сыпал проклятиями оттого, что нам придется оставить позицию, так и не дав нового боя. Однако не оставалось другого выхода, кроме как отдать роте приказ немедленно уходить оттуда.

Для того чтобы одурачить противника, в первое время пулеметы вели непрерывный огонь в сторону опушки леса, прикрывая отход наших остальных солдат. Затем пулеметчики, забрав пулеметы из окопов, тоже ушли в лес. И эсэсовцы, и десантники неслись прочь во всю прыть, не разбирая дороги. Затем мы собрались в небольшом лесочке и дальше продолжили путь бегом параллельно дороге, не отдаляясь от нее. Скорее всего, противник со своими танками успел продвинуться далеко. Обливаясь потом, мы пробежали примерно два километра. И все это время я с замиранием сердца благодарил свою счастливую звезду за то, что она помогла выйти из ужасного положения, в котором мы оказались, не только мне одному, но и всей роте.

В конце концов мы, продолжая свой бег вдоль дороги, свернули в сторону жилых районов, где встретились с нашими товарищами по разведывательному батальону. Здесь были выжившие из тех двух рот, что вместе с нами пытались организовать отсечную позицию. Здесь же был и штурмбаннфюрер Зальбах. Наш командир отдал приказ готовиться к обороне поселка. Впервые за долгое время здесь нам встретились несколько гражданских лиц, которые намеревались остаться дома и дожидаться прихода Красной армии.

Одним из них был толстый краснолицый бакалейщик. Я познакомился с ним, когда вместе с Линденау и Краузе попытался войти в магазин и взять кое-что из товаров. Мы были голодны как волки и в течение нескольких прошедших дней питались лишь тем, что было у нас в пайках, которые мы носили с собой в ранцах. Но толстяк указал нам на дверь:

– Без денег вы ничего здесь не получите!

Мы изумлено переглянулись. До этого нам попадались гражданские, которые чуть ли не силой пытались нас накормить. Линденау, которого никак нельзя было назвать худосочным малышом, шагнул вперед к бакалейщику, схватил того за подбородок и заставил смотреть себе в глаза.

– Как ты смеешь, старик! Мы рискуем жизнями ради тебя! Ты должен радоваться, что к тебе пришли мы, а не большевики. Пошел вон, толстяк! – прокричал Линденау и ткнул его в брюхо автоматным стволом.

Красный цвет лица мужчины сменился на зеленый. Дрожа как осиновый лист, бакалейщик отступил назад. Мы отодвинули его в сторону и полезли за прилавок, где взяли для себя колбасу, сливочное масло и буханку хлеба. Пережевывая еду, мы бросали презрительные взгляды на дрожавшего хозяина лавки. Потом открылась дверь и в магазин зашел сам командир штурмбаннфюрер Зальбах. Он приветствовал нас громогласным «Хайль Гитлер!» и попросил бутылку пива. Мы уже настолько освоились в магазине, что для меня было вполне естественным передать через прилавок бутылку для командира, прежде чем несчастный бакалейщик успел пошевелить и пальцем.

– Было очень любезно с вашей стороны накормить моих ребят, – проговорил командир с дружеской улыбкой на усталом лице и вручил хозяину купюру, добавив: – Сдачи не надо!

Раболепно кланяясь, с застывшей омерзительной улыбкой на лице, хозяин магазина открыл перед командиром дверь, назвав его «полковником», и хриплым голосом подобострастно выкрикнул: «Хайль Гитлер!»

Мы побросали остатки хлеба и колбасы в рюкзаки, перепрыгнули через прилавок и, не глядя на этого человека, направились к двери. В дверях Линденау развернулся, вынул из изрядно потертого бумажника красивую визитную карточку и вручил ее бакалейщику:

– Когда мы снова прогоним русских назад, за горы, ты или кто-нибудь из твоих наследников можешь прислать мне счет! Всего хорошего!

Потом он поднял ногу и, прицелившись, пнул ею бакалейщика в живот так, что тот с грохотом опрокинулся на пол. А Линденау шагнул за дверь и захлопнул ее с такой силой, что стеклянное окошко в двери разлетелось на тысячу кусочков.

Остальное население городка исчезло. Когда мы выводили наши противотанковые орудия и легкие бронетранспортеры на позиции, люди бросились из поселка в поисках безопасного убежища. Теперь городок действительно стал напоминать передовую. Не хватало только развалин! Аккуратные домики стояли неповрежденными, но это было ненадолго.

Нам троим приказали выдвинуться вперед и наблюдать, чтобы вовремя предупредить о приближении Иванов. Похоже было, что они по какой-то причине задерживались, иначе давно уже были бы здесь. Мы нашли себе прекрасную позицию в канаве у дороги в тени дубовых деревьев. Она была вблизи дороги в поселок, и в то же время ее укрывали от дороги несколько очень красивых семейных домов, стоявших по отдельности, в стороне от направления наступления противника. Мы лежали и болтали о разном, в особенности о том жалком человечке в магазине, не забывая одновременно жевать хлеб и колбасу и внимательно следить за дорогой. Было очень приятно вот так спокойно, как в мирное время, просто лежать и хоть ненадолго успеть порадоваться теплому весеннему дню. Где-то вдалеке все гремело и ревело, но перед нами все было мирно и спокойно.

Краузе внимательно вглядывался туда, где примерно в четырехстах метрах от нас дорога делала поворот.

– Что за идиот едет сюда на велосипеде? – вдруг воскликнул он.

Мы все втроем уставились в этом направлении, утратив от изумления дар речи. Кто-то действительно катился сюда, весь погруженный в себя, не обращая внимания на то, что происходит вокруг, и не думая о том, что в любую секунду дорога может оказаться под огнем пулеметов или артиллерии. Велосипед бросало с одной стороны дороги на другую. Тот человек либо только учился ездить, либо был пьян. Скорее последнее, так как он, похоже, совсем игнорировал возможную опасность. Это был какой-то гротеск! Воскресный велосипедист на обезлюдевшей земле! Он должен был быть одновременно и пьяным и сумасшедшим!

Это оказался иван! Когда до него оставалось всего шестьдесят – семьдесят метров, мы могли ясно разглядеть его. Неудивительно, что он вел велосипед так неумело. В Советской России такая роскошь, как велосипед, полагалась только героям-стахановцам. В тот солнечный день он катился мимо нас на своем дамском велосипеде. За спиной у него был автомат, на боку – сумка посыльного. Курьер с удовольствием рассматривал красивые дома вокруг, ухоженные сады, чего никогда не видел у себя в России[50]. Было неловко нарушать эту идиллию, но нас интересовало то, что находилось у него в сумке. Возможно, он вез важные документы.

Вот так ценой одной жизни надо было спасать другие. Бедняга русский, как и большинство его соотечественников, был совершенно безвредным, добрым человеком, пока воля деспота не отправила его на войну[51]. И вот его первая в жизни поездка на велосипеде была грубо прервана, потому что, заблудившись, он оказался среди тех самых «германцев», которых до ужаса боялся. Изрешеченный автоматными пулями, он потерял равновесие и упал с велосипеда. С быстротой молнии на дороге мелькнула тень, которая потянула за лямку сумку курьера, которая была обмотана вокруг бессильной руки мертвеца, и снова исчезла. Осталось свежее пятно крови на асфальте.

Краузе побежал с сумкой назад, чтобы отдать ее командиру роты, а оттуда – передать в штаб дивизии. Но не успел он вернуться к нам, как большевики пошли на штурм поселка. Удар был нанесен с юга, нам во фланг. Теперь для двух оставшихся наблюдателей было более безопасным срочно попытаться вернуться в роту, пока нас не отрезали от остальных. Мы бросились через дорогу, спустились в канаву по другую ее сторону, которая обеспечивала лучшую защиту от стрельбы противника. Перестрелка теперь шла и в нашем направлении тоже. Так мы добежали прямо по придорожному рву обратно в поселок, где уже начался бой. Мы упорно оборонялись, но в дальней перспективе мы не смогли бы удерживать эту позицию от вражеских танков и артиллерии, а также от многочисленных штурмовых групп, которые, несмотря на тяжелые потери, упорно шли вперед. Оборона одного дома за другим сменялась смертельно опасными гонками с препятствиями на открытой местности, через сады, с нырянием за углы зданий, чтобы только успеть всадить в солдат-красноармейцев ставившие точку в их жизни автоматные очереди. Так мы постепенно отступали на северо-запад, где наше поредевшее подразделение снова укрылось в лесу. Танки «Иосиф Сталин» (ИС-2) могли продолжить свое движение по шоссе дальше на запад.

Тут нам поступил приказ любой ценой снова занять поселок и перекрыть дорогу. Прибыла долгожданная поддержка в виде трех танков «Королевский тигр». Если бы их не было, то контратака, скорее всего, не состоялась бы. И физически, и морально мы подходили к последней стадии усталости.

Надежда на то, что нам удастся остановить Красную армию перед Берлином, а также на сотрудничество с противником на Западе увяла. Фактически мы уже стояли на пороге Берлина, нам отсюда были видны желтые и красно-синие поезда метрополитена, которые стояли тут и там разбитые на разрушенных перронах. Время от времени мы видели таблички с названиями станций, которые ассоциировались с Берлином. То тут, то там на глаза попадались надписи: «Commerz-Bank», «Lokal-Anzeiger» и «Berliner Morgenpost». Все это действовало крайне угнетающе. Все чаще попадались надписи на стенах зданий: «Berlin bleibt Deutsch!», смотревшие прямо на нас. Но теперь мы с отчаянием в душе начинали спрашивать сами у себя: «А действительно ли Берлин останется немецким?» Последняя надежда была на обергруппенфюрера Штейнера и его северную армию[52], которая, как нам говорили, уже шла, чтобы спасти нас.

В сумерках мы пошли вперед, на все тот же небольшой жилой поселок, который теперь был охвачен огнем. Прежде чем большевики сумели организовать грамотное сопротивление, мы бросились на них с новой яростной энергией атакующих, которую породило в нас присутствие «Королевских тигров». Со смертоносной решимостью мы позволяли нашему оружию сыграть смертельную пьесу среди ошеломленных большевиков. В ночное время они чувствовали себя в безопасности, позволили себе расслабиться с помощью водки. Они так и падали. А тех, кому удавалось нырнуть в темноту, легко перехватывали. Большинство догоняли пулеметная очередь или взрыв ручной гранаты, когда они, похожие на черные тени, мелькали в отблесках огней горящих зданий. Мы вновь заняли тот пригород.

Мы быстро организовали оборонительную позицию. Спустя небольшой промежуток времени на нас вышла небольшая колонна грузовиков с ничего не подозревавшими[53] русскими, которые двигались с востока. Мы пропустили машины и позволили им подальше втянуться на главную улицу. А потом в течение нескольких минут по машинам грохотали очереди наших пулеметов и автоматов. Машины петляли по улице, попадали в занос, врезались в дома и заборы, переворачивались. Мы продолжали стрелять, пока не прекратилось последнее движение в этом аду, не стихли последние крики боли. Прежде чем до большевиков дошло, что происходит, гранатометами были уничтожены три танка «Иосиф Сталин». Всю оставшуюся ночь нам пришлось выдерживать их непрекращающиеся контратаки, но теперь, когда у нас не было поддержки танков «Тигр», нам пришлось снова отойти.

В ранние утренние часы поступил приказ, где говорилось, что наша задача выполнена. И вот уже в сотый раз мы пробиваем себе дорогу на северо-запад, вон из русского кольца. Некоторые товарищи остались лежать на земле в отблесках огня, но большинству удалось спастись.

В то утро, когда нам после непрерывных боев пришлось даже больше, чем обычно, отступить на запад, мы увидели большой желтый дорожный знак с надписью на нем «Gross-Berlin»[54]. Это произошло через пару дней после 20 апреля, дня рождения Гитлера. Позади осталась широкая полоса горящих пригородов. Перед нами башнями возвышались большие заводские корпуса, а за ними можно было разглядеть море жилых зданий города-гиганта. Серо-голубой туман, подобно вуали, накрывал дома миллионов жителей. Повсюду царил удушливый черный дым обширных пожаров.

Еще большее разрушение, по сравнению даже с большевиками, несли уже и так изрядно разрушенному городу армады бомбардировщиков западных союзников. Они начали свое очередное «большое наступление», которое теперь должно было длиться бесконечно, до дня полной капитуляции[55]. Мы слышали грохот взрывов бомб в центре города. Мы видели гигантские построения «летающих крепостей», которые на большой высоте висели в небе, испещренном небольшими облачками разрывов зенитных снарядов. Вокруг построений бомбардировщиков, оставляя следы в виде окружностей, кривых и прямых линий, сновали немецкие истребители. Воздушные бои были нескончаемыми.

Итак, там, в Кюстрине, и после этого все происходившее с нами было просто прелюдией к тому, что должно было начаться сейчас. Вот теперь началась настоящая битва за Берлин! Решающая борьба между гигантами Востока и Запада, «Сумерки богов», достигла своего апогея, перешла в последнюю фазу. Мы занимали позиции, которые были отрыты и оборудованы гражданским населением еще с того времени, когда русские прорвались на Висле в начале года.

На важных перекрестках дорог были оборудованы позиции для засад против русских танков. Они стояли в готовности к тому, чтобы быть перекрытыми завалами с помощью тягачей и занятыми нашими танками. Были трамваи, заполненные булыжником, большие предназначенные для фрахта вагоны хорошо известных фирм, таких как Knauer, Berliner, Rollgesellschaft, Schmeling, и прочих. Позиции для пехоты, по большей части уже занятые бойцами фольксштурма, каждый из которых был вооружен двумя гранатометами «Панцерфауст», были подготовлены практически на каждом перекрестке. Солдат фольксштурма можно было видеть везде. Большинство из них имели только шлем и идентификационный знак. Среди них были группы мальчиков из организации гитлерюгенд в возрасте от восьми до двенадцати-тринадцати лет[56]. После безжалостной авиационной войны с ее бомбардировками каждый из них был почти таким же закаленным бойцом, как ветеран-фронтовик. Во время самых жестоких бомбежек они демонстрировали такое самообладание и присутствие духа, что это пугало даже нас. Мы думали, что эти мальчики должны бы беззаботно резвиться на школьных дворах. Как только враг появлялся в пределах видимости или дальности огня нашего оружия, лица этих маленьких мужчин преисполнялись той же непреклонной решимости, что и лица закаленных ветеранов.

К решимости в бою у этих детей-бойцов добавлялось еще и злое безумие и бесконечное презрение к смерти, которое не могли продемонстрировать мы, взрослые. С пронырливостью и быстротой горностая они забирались на абсолютно немыслимые позиции, где и сражались, чтобы из гранатомета подбить русский танк или ручной гранатой покончить с одним или несколькими наступающими солдатами-красноармейцами. Во время штурма Берлина довольно большое количество русских танков были выведены из строя этими маленькими мальчишками возрастом чуть старше десяти лет.

Нас постоянно теснили. За Карлхорстом находился большой ипподром, один из крупнейших в мире. В мирное время он, как магнит, притягивал к себе десятки тысяч участников скачек и зрителей-энтузиастов из числа берлинцев и иностранцев. Скачки происходили по нескольку раз в неделю. Мы надежно удерживали эту территорию до 23 апреля. Затем разразились жестокие бои вокруг ипподрома и ближайших к нему кварталов. На зеленой лужайке посередине находились позиции минометов нашей и еще нескольких рот. Остальные взводы сражались снаружи как простая пехота.

Со свистом и грохотом русские снаряды врезались в здания конюшен, падали на трибуны. Деревянные скамейки и стены были побиты осколками. Многие разлетались вдребезги после прямых попаданий снарядов. Рушились бетонные стены. Артиллерийский огонь со всех сторон перешел в громовое крещендо. Началась самая большая решительная бомбардировки территории Берлина. Медленно, но неуклонно город брался в кольцо артиллерийских стволов. При этом тяжелом монотонном гуле артиллерии и авиационных бомб стрекот стрелкового оружия можно было расслышать только на небольших расстояниях. А еще посреди всех этих звуков доносился грохот обрушивавшихся зданий.

Большевики прорвали наши баррикады и ворвались внутрь. Когда мы отходили, за нами по пятам бежало местное население. А на нашем хвосте висели солдаты Красной армии. Раз за разом мы попадали в окружение, и раз за разом нам удавалось с боями вырываться из него.

Нашей следующей позицией стала большая группа заводских зданий, в верхней части которых гигантскими буквами была выведена аббревиатура ASEA. Эти здания стали крепостью, которая на время отражала натиск штурмующих. Потери русских были ужасающими, потому что, пользуясь расположением зданий, мы могли вести огонь по ним под всеми возможными углами[57]. Тогда они подтянули сюда тяжелую артиллерию. Вокруг все пело и содрогалось, взрывная волна швыряла нас, полуоглушенных, туда-сюда между стенами. Количество погибших в результате обрушения стен и потолков, стальных балок превышало потери в результате прямых попаданий или поражений осколками. Крошившийся камень, осколки железа, части окровавленных тел – все это делало воздух непригодным для дыхания. Он был наполнен известковой пылью и пороховыми газами. И снова нам удалось вырваться из лап смерти, когда она была уже на расстоянии дюйма от нас.

Весь день мы так и пробивались с боями. Снова и снова попадая в окружение, мы вырывались из него по узким проходам и боковым улочкам. Часто нам приходилось проходить прямо через боевые порядки других сражающихся подразделений. Нам каждый раз удавалось вырваться, но потери постоянно росли. Иногда нам удавалось захватить с собой раненых, иногда это было невозможно, и тогда их приходилось оставлять в ожидании подхода врага, чья безжалостная жестокость к солдатам СС была нам очень хорошо известна. Давно уже куда-то были отправлены наши бронетранспортеры, и мы сражались одними автоматами, гранатометами и ручными гранатами, как простая пехота. Нам почти никогда не удавалось удержаться на позициях больше часа, после чего приходилось начинать новые скачки со смертью в плотном окружении солдат Красной армии.

Было просто невероятно, какие массы[58] им удалось бросить против нас. Они непрерывно атаковали с криками «ура!», всегда при поддержке танков. Многие их танки были подбиты, но на смену им постоянно прибывали новые. Атаки русских продолжались с тем же накалом, без малейших признаков ослабления. Потери личного состава привели бы в ужас любого армейского командира, но только не советских маршалов, поскольку этот источник никогда не иссякал. (По официальным данным, опубликованным после войны, в битве за Берлин было убито 300 тыс. солдат Красной армии[59].)

Все еще повсюду попадались гражданские лица. Им было уже практически поздно пытаться спастись от наступающих русских, которые на южном участке уже вышли несколько западнее Берлина и теперь находились в районе Потсдама. Штурм города был настолько молниеносным, что берлинцы еще не успели узнать эти ужасные новости, а все пути бегства для них оказались отрезанными.

Но, несмотря на это, в сторону Потсдама и на северо-запад, в район Науэна, двигался широкий поток беженцев. Однако если десяткам или даже сотням тысяч удалось вырваться из кольца, в городе все еще оставались миллионы, у которых не было возможности покинуть пределы столицы. Общественный транспорт остановился. А с одной тачкой или хрупким велосипедом эти бедняги не смогли бы далеко уйти с детьми и необходимым им скарбом. Для этого им сначала потребовалось бы прорваться через гигантские разрушенные городские районы, миновать завалы, пройти по трупам людей и лошадей, которые грудами лежали на улицах.

Те из жителей, кто решился или был вынужден остаться, спрятались в убежищах. В конце концов, они уже привыкли к такой жизни. Это были пещерные люди XX века! Там они собирались в группы и в смертельной тревоге прислушивались к постоянно приближавшимся звукам битвы. Они чувствовали, как земля вибрирует от взрывов снарядов, слышали, как рушатся дома над ними.

Десятки тысяч этих перепуганных людей были похоронены под обрушившимися массами камня. Или оказались заперты там после того, как дом был разрушен, и теперь, не имея возможности выбраться наружу, были обречены на мучительную смерть от жажды и голода, были вынуждены дожидаться смерти, как избавления. Выжившим приходилось беречь каждый глоток воды, каждый кусочек хлеба, чтобы растянуть их как можно дольше. Выбежать из подвала, чтобы принести воды из колонки, находившейся на ближайшем углу улицы, было все равно что бежать навстречу смерти. В городе вряд ли оставался хоть один участок, который не простреливался. Безжалостные снаряды повсюду находили несчастные жертвы.

Нам пришлось отступить в район Берлина Лихтенберг. Однажды во второй половине дня нам неожиданно вывели из боя и срочно отправили в южном направлении, в сторону Темпельхофа и Мариендорфа, где русским удалось осуществить опасное вклинение. Это создавало угрозу для аэродрома Темпельхоф. Бронетранспортеры на максимальной скорости неслись вперед по горящей Франкфуртераллее, потом – по Шкалицерштрассе, Гитшинерштрассе, Белль-Альянс-штрассе и далее на юг.

Прямо перед огромным административным зданием аэропорта Темпельхоф, на станции метро «Флюгхафен», всего год назад мне вместе с другим шведским офицером СС буквально чудом удалось избежать гибели. Это было во время дневного налета американской авиации. Тогда бомба пробила бетонную крышу станции метровой толщины, убив много народу. Сейчас здесь находился склад горючего под открытым небом, а вокруг – бараки с рабочими, вывезенными с Украины. Здесь рота остановилась, чтобы дозаправиться топливом. Среди товарищей из других рот я тогда увидел Рагнара Йохансона, по прозвищу Жираф. Во время тяжелых боев прошлых недель нам не удалось увидеться с ним ни разу. Он удивился, увидев меня.

– Ты жив? – спросил он, и в его голосе явственно слышалось сомнение.

– Как видишь, да.

– Но ребята говорили, что тебе досталось у Кюстрина, – продолжал возражать Рагге, очевидно все еще не вполне убежденный моими словами. Потом он широко улыбнулся. – Пойдем, это следует отпраздновать.

Он повел меня к своему бронетранспортеру. Оттуда он достал бутылку, которую с гордостью продемонстрировал мне:

– «Данцигер Гольдвассер»! Отличная штука. Она принадлежит командиру роты, но мы немного позаимствуем у него. В любом случае он столько не выпьет, – добавил Рагге почти извиняющимся тоном. И в то же время в его словах сквозила почти убежденность в том, что мы делаем хорошее дело, спасая командира от пьянства, не давая ему одному выпить целую бутылку.

Каждый из нас как следует отхлебнул из бутылки дорогой напиток, а затем в спокойной обстановке мы выкурили по сигарете. Это был последний раз, когда я видел Рагге Йохансона. Отличный человек и солдат, он принадлежал к тому калибру людей, который не часто встретишь. Он продолжал служить связующим звеном для всех нас, шведов, служивших в СС, даже тогда, когда почти все мы оказались разбросанными по разным подразделениям. Сначала он служил курьером-мотоциклистом, потом – водителем бронетранспортера командира роты. Благодаря своей должности при управлении роты у него было больше возможностей для того, чтобы время от времени объезжать всех нас, чем у остальных. Когда наш взвод разделили, он оказался тем, кто поддерживал контакт со всеми нами. Он же был и «вестником счастья», снабжая нас редкими газетами и письмами, приходившими из далекого дома.

Когда нам приказали садиться по машинам, мы просто приветственно кивнули друг другу. Никто из нас не предполагал, что мы виделись в последний раз. Мы давно уже перестали забивать свои головы подобными мыслями. Что будет, то и будет! Но это не было восточным фатализмом. Даже если нам и приходилось учитывать такую возможность, мы не стали бы нагружать друг друга такими мыслями и не стали бы дразнить свою судьбу.

Мы слишком хорошо знали друг друга! Достаточно было крепкого рукопожатия и простого, но сказанного от всего сердца: «Спасибо, Рагге! Ты всегда был отличным солдатом и хорошим товарищем!» Высокая оценка для отличного человека!

Большевики уже вышли к Темпельхоф-Хафен, в четырех-пяти километрах от аэропорта. В жилых районах Ланквиц и Мариендорф нам еще удавалось удерживать позиции, но на открытой местности восточнее солдаты Красной армии шли вперед лавиной. Они уже пробились к каналу Тельтов. Сразу же завязались жестокие бои за группу зданий издательской компании, расположенной на южной стороне канала, около порта. Для того чтобы не допустить подхода к нашим испытывавшим жесткое давление подразделениям подкреплений с другой стороны канала, большевики создали настоящую завесу огня рвущихся снарядов сразу же за зданиями, которую нам предстояло пройти.

Колонны транспорта и массы войск, которые следовали за нашими машинами, направлялись на восток. Вдоль Дорфштрассе и Германиаштрассе мы выехали к району Бриц, проехав прямо сквозь град снарядов. Как только мы там оказались, нам стало видно, что здесь происходило. Весь район был заполнен войсками: пехотой, артиллерией, несколькими танками «Королевский тигр». Планировалась решительная контратака. Сюда собрали всю нашу дивизию.

В качестве наблюдателя в огромной спешке собранного вместе огромного количества минометов я лежал с трубкой полевого телефона в руке на передовой позиции, расположенной в развалинах впереди. Здесь все было спокойно. Гораздо хуже был шум боя, проходившего чуть дальше, в районе порта. Там все было скрыто громадным столбом дыма, через который время от времени пробивалось пламя. Я видел, как вперед катились русские танки, как из их стволов время от времени вырываются вспышки. Между ними и позади них ползком и бегом продвигалась русская пехота. А посреди всего этого гейзерами взмывали вверх взрывы немецких снарядов. Здания впереди горели, казалось, до самого неба, а вокруг них кипели жестокие бои. Я, скорчившись, лежал на своей позиции. Редко мне приходилось иметь перед собой подобную картину боя.

Тут началась наша контратака. Донесся становившийся все более грозным гул нашей артиллерии, расположенной в Брице, Ланквице и в Темпельхофер-Фельде. Очень быстро он превратился в настоящий ревущий ураган. Артиллерийский огонь косой прошелся по тылам наступавших большевиков и изолировал их передовые танковые и пехотные подразделения. Тут и пришло время для наших минометов. Мины падали посреди наступавших масс русских солдат, как град. Эффект еще более усилили установки «Небельверфер» с их опустошительной разрушительной силой. Взрывы артиллерийских снарядов гремели и гудели, как по часам, через ровные промежутки времени. Через этот монотонный гул было слышно, как снаряды «Небельверфер» с воем несутся к целям, сея повсюду смерть. Район, где большевики только что с боем прокладывали себе путь вперед, превратился в кипящую, покрытую дымом и огнем воронку «Мальстрем», каждая секунда пребывания в которой несла боль и смерть.

Я услышал за собой гул двигателя. Становилось темно, и при свете пожаров наши «Королевские тигры», за которыми двигались наши закаленные во многих битвах и ближних боях солдаты-пехотинцы, выкатились из разрушенного Брица. Они стремились вперед мощной волной, чтобы сокрушить то, что еще оставалось от истекающего кровью острия копья русского наступления. Это было величественное и прекрасное зрелище. В последний раз мне довелось наблюдать танковый бой. Но он длился недолго. Против наших танков оставшиеся русские танки почти ничего не могли сделать. Это было все равно что из пращи стрелять по каменной стене.

Брешь была закрыта, но всю ночь иваны бросали вперед все новые массы своих войск, чтобы отвоевать потерянную территорию и открыть дорогу на аэропорт и к центру города. Это была ужасная жестокая схватка без пощады. Подобно лентам конфетти, в красно-фиолетовом ночном небе во всех направлениях вспыхивали светящиеся огоньки трассирующих пуль, которые безжалостно вонзались в любую цель. Позади нас над Берлином простиралось бесконечное море огня, над которым беспрерывно жестокие чудовища выливали свой смертоносный груз, чтобы поддерживать этот гигантский костер.

Казалось невероятным, что от города хоть что-то могло остаться. Начиная с последних дней ноября 1943 г. едва ли горожанам предоставляли хоть короткую передышку между очередными авиаударами. Огни пожаров в самом сердце города тянули в небо свои гигантские языки. Их жар вызывал убийственную огненную бурю. Американские воздушные армады появлялись в дневное время. А по ночам англичане практиковали свои «ковровые бомбардировки», безжалостное изобретение маршала-«бомбиста» Харриса[60].

Теперь же сотни тысяч солдат[61] сражались в гигантском кольце окружения вокруг Берлина, и сердца их были переполнены отчаянием из-за того, что борьба идет в явно неравных условиях. Десятки тысяч орудийных стволов обрушивали на них нескончаемый поток снарядов (по оценочным данным, по Берлину били примерно 40 тыс. артиллерийских орудий)[62]. То, что нам удалось отбить вечером, постепенно в течение следующего дня у нас снова отняли. На рассвете бледные солнечные лучи осветили дымящиеся руины огромного погибающего города. Иногда бледный солнечный луч сквозь тяжелые облака дыма проникал внутрь обугленных дочерна стен домов, смотревших пустыми глазницами окон. Трупы лежали прямо на улицах среди обломков и мусора.

Измотанные, но все еще сражающиеся защитники города продолжали вести бой, характер которого теперь снова стал таким же, как был вчера. От здания к зданию, от подвала к подвалу, от улицы к улице нас постоянно теснили, заставляя отступать. Теперь противник давил с востока. Через Кепеникк и Баумшуленвег мы отходили на запад и вышли к восточной окраине Брица. Командованию пришлось переправить в этот район резервы, чтобы здесь попытаться остановить наступление врага. Одновременно противник продолжал наступление с юго-западного направления. Положение становилось чрезвычайно угрожающим.

Примерно в полдень 25 апреля, поняв, что не в силах больше оборонять позиции, мы были вынуждены сдать район Бриц большевикам. Для того чтобы отойти в район Нойкельн, нам пришлось переправиться через канал Тельтов. Переправляться можно было только по единственному узкому мосту. Звуки битвы слышались все ближе. Как обычно, наша дивизия самой последней получила разрешение отступить и стала отходить к каналу. Небольшие арьергардные отряды, прикрывавшие отступление, испытывали на себе колоссальное давление со стороны противника. Сложилось крайне угрожающее положение для тех, кто тесно сгрудился в ожидании прибытия транспорта на улице, что шла вдоль берега канала. Здесь в плотном скоплении собрались солдаты из разных подразделений дивизии, всего почти тысяча человек. Это были остатки знаменитых старейших полков нашей дивизии «Норге» и «Данмарк»[63], а также некоторых других частей и подразделений. Все с беспокойством ждали прибытия машин, но для тех было совсем не просто пробиться через развалины.

Наконец солдат стали отвозить в направлении канала, и можно было начинать переправу. В этот момент сзади послышался отчаянный крик:

– Прорвались два танка «Сталин»!

Всех охватила паника, вызванная появлением танков. Эта первобытная паника захватила даже те сотни солдат СС, что годами бесчисленное количество раз смотрели в глаза смерти и не дрогнули. Они резко сорвались прочь на своих бронетранспортерах, пытаясь спастись. Шедшие сзади роты напирали, и все сбились с плотную массу людей. По этому скоплению человеческих существ били орудия и пулеметные очереди двух прорвавшихся к улице русских танков. Передо мной и позади меня, справа и слева на землю падали истекающие кровью, кричащие солдаты.

Я забрал с собой на наши бронетранспортеры, которые, к счастью, стояли неподалеку, прямо перед нами, то, что осталось от моего взвода. Когда мы заводили двигатели, вокруг сгрудились сотни солдат, которые в отчаянии пытались забраться в машины. Многих из них тут же сбивали вниз осколки снарядов и пулеметные очереди. Бронированные борта бронетранспортеров окрасились в красный цвет от крови. Когда наши боевые машины спускались к мосту, я заметил, как зажгли взрыватели подрывного заряда, который должен был его уничтожить. Кто-то, запаниковав, привел заряд в действие слишком рано. Огонь, разбрызгивая искры вокруг, бежал к четырем реактивным снарядам, которые должны были помочь мосту взлететь на воздух, прежде чем большевикам удастся переправиться через него. Но как теперь переправляться нам?

За нами очередной огненный шар разрыва реактивного снаряда, выпущенного «сталинским органом», разметал охваченную паникой толпу, вызвав настоящее опустошение. Солдаты в бронетранспортерах ничего не знали о горящем бикфордовом шнуре под мостом. Я решил, что не буду ничего им говорить, так как они и так достаточно напуганы. Пока наша боевая машина медленно, очень медленно переваливалась через мост, заполненный толпой спасающихся солдат, я стоял в ней с дрожащими коленями. По моему лбу струился холодный пот. Но вот, наконец, мы оказались на другой стороне! Почти в тот самый момент, когда наш бронетранспортер скатывался с моста, заряд, заложенный под мостом, взорвался.

По дороге на Германштрассе расчет 88-мм пушки отчаянно пытался выкатить орудие на позицию и поразить два русских танка. Но прежде чем это удалось, раздался новый залп «сталинских органов», реактивные снаряды которых разнесли позиции севернее канала и разметали в клочья артиллеристов.

Что стало с остальными бронетранспортерами моего взвода? С другой стороны канала не было возможности ясно увидеть, что происходит. Мне загораживали обзор повисшие после взрыва железные опоры моста и плотное облако пыли. Был ли в момент взрыва на мосту еще один из бронетранспортеров, или солдаты из него, спасаясь, спрыгнули в воду? Я видел, как те, кто находился на мосту, оказались в воде и преодолевали канал вплавь.

Одолеваемые беспокойством за судьбу товарищей, мы ехали вдоль Германштрассе в северном направлении. Пункт сбора был назначен на остановке У-бана (Берлинского метрополитена) «Штадтмитте» («Центр города»). Там должен был быть организован новый командный пункт дивизии «Нордланд». Примерно в течение часа мы зигзагами ползли по почти непроходимым улицам. На одной из городских стен мне впервые попалась спешно намалеванная надпись: «СС – предатели и военные преступники!» Была видна работа немецких коммунистов. Как могло такое случиться? Будет ли и дальше продолжаться в том же духе? Наверное, моральный дух гражданского населения, который не смогли сломить жестокие бомбежки, все же стал поддаваться? Нас все еще приветствовали восклицанием «Хайль Гитлер!», когда мы останавливались у какой-нибудь из колонок с водой, чтобы спросить у гражданского населения дорогу в центр города. Но, наверное, это было вызвано скорее страхом перед «солдатами с мертвой головой», чем настоящим желанием доброго пути. Неужели нам придется сражаться и с внутренним врагом?

Едва мы успели додумать эту мысль, как посередине Германплац на бронетранспортер с крыши обрушился град пуль. Там лежали и стреляли из похищенных со складов фольксштурма пулеметов коммунисты с красными повязками на рукавах. Солдаты одной из частей СС пустились бежать и, ворвавшись в здание на противоположной стороне площади, открыли по крыше огонь из пулеметов. В то же время другие забежали в здание, где собрались коммунисты, и подожгли его верхние этажи. Потом они стали ждать у входа, чтобы убедиться в том, решили ли коммунисты умереть или с боем попытаться вырваться наружу, где их обязательно схватят и повесят на ближайшем фонаре.

Во время нашего движения к центру города мы видели и другие угнетающие признаки дезорганизации и разложения. Множество солдат вермахта стояли или, побросав оружие, без дела околачивались у подъездов домов. Увидев нашу боевую машину, они быстро бросались туда, где их никто не мог увидеть. Уважение к вермахту со стороны войск СС не знало границ. Сколько раз там, на фронте, нас направляли им на помощь, в ситуациях, когда никто, кроме солдат СС, помочь уже не мог. Здесь же нам попался солдат вермахта, который, будучи смертельно пьяным, беззаботно шел прямо посреди улицы, не обращая внимания на разрывы снарядов и бомб. На противоположной стороне улицы старик и несколько женщин отрывали от валявшегося тут же трупа лошади большие куски мяса. Рядом просвистел снаряд. Все они моментально бросились вниз, прячась за мертвой лошадью, выждали момент, когда раздался взрыв, а потом снова поднялись и продолжили окровавленными руками рвать, кромсать и резать труп.

Наконец, мы вышли к станции метро «Центр города». Здесь, на всей Лейпцигштрассе, одной из самых известных улиц мира, не было ни одного целого здания. Обычно раньше здесь сверкали огнями разноцветные рекламные объявления. Дорогие товары самых знаменитых фирм мира, выставленные в витринах магазинов, старались привлечь внимание прогуливавшихся здесь представителей элиты, спешивших по своим делам финансистов и бизнесменов. Сейчас же все было серым и тусклым. Остатки ржавых металлических конструкций, подобно разложившимся скелетам, висели над дымящимися грудами камней и кирпича.

Внизу, на станции метро, вместе собрались и рядовые, и генералы СС. Мне удалось найти унтерштурмфюрера из нашей дивизии, который приказал мне на бронетранспортере отправляться в Груневальд, где располагались тыловые подразделения, и там дожидаться дальнейших указаний. Мы на полной скорости помчались в западном направлении. По дороге мы проехали полностью опустошенную Потсдамерплац, разбитое сердце Берлина, а также Тиргартенштрассе, которая сейчас с ее голыми, иссеченными осколками, поваленными на землю дубовыми деревьями была больше похожа на ископаемый лес. Потом мы выехали на Курфюрстендамм. В довоенные дни его кафе на бульваре привлекали внимание людей со всего мира. Туристы прогуливались по элегантным мостовым мимо дорогих магазинов и ночных клубов, знаменитых своими прекрасными женщинами. Все это было сметено жестокой рукой войны. Наконец, мы проехали по Халензе и через Хундекеле направились в Груневальд. Там, в круглом, как озеро, лесочке, мы нашли наших тыловиков.

Мы прибыли сюда в сумерках и до вечера следующего дня не пытались связаться с нашими товарищами, которые вели бои в Нойкельне. Причина заключалась в том, что мне все это время пришлось собирать солдат минометных взводов из полков, которые теперь существовали разве что на бумаге. Наконец, когда нас собралось двадцать человек на четырех бронетранспортерах, мы смогли снова отправиться в город. Здесь были мои надежные друзья-ветераны Краузе, Лейзеганг и Линденау, которым удалось вплавь переправиться через канал Тельтов днем раньше и которые за ночь сумели добраться до тыловых подразделений.

Все те, кто остался от нашей роты, вели бой на улицах, примыкавших к Германплац. По боковым улочкам мы на наших бронетранспортерах добрались до Германштрассе, и я спустился в подвал, где расположился Шварц со «штабом» роты в лице одного связиста, за указаниями. Шварц сидел на коробке от сахара и при свете фонаря изучал карту Нойкельна. Его лицо было ярко-красного цвета. На другом ящике перед ним стояла бутылка «Данцигер Гольдвассер». Она была почти пуста. Шварц был пьян.

Дрожащим пальцем он показал мне перекресток улиц:

– Займешь со своими минометами позицию здесь. Держи под огнем Германштрассе южнее Штейнмец-штрассе и вот этот парк в Риксдорфе.

– Да, но эти позиции занять невозможно. Иваны удерживают дальнюю часть Германштрассе и оттуда могут вести огонь прямо по нас.

– Ты что, прибыл сюда, чтобы отказываться от выполнения приказов?! Здесь командую я! – прокричал Шварц и посмотрел на меня убийственным взглядом.

– Хорошо, но выйди сам и выгляни наружу!

Он, ссутулившись, пошел за мной вверх по лестнице и выглянул на улицу, где царил полумрак. Тени от развалин время от времени освещались отблесками огня. Как только мы добрались до угла Германштрассе, позади нас со свистом пролетел снаряд, который, взорвавшись, поднял на воздух асфальт примерно в двадцати метрах от нас. Мы как можно скорее нырнули назад, и Шварц изменил свое мнение относительно позиции на Германштрассе. Нам приказали оставаться на нашей боковой улице и держать минометы внутри бронетранспортеров. Шварц забрал у меня Вальтера Лейзеганга своим ординарцем и вернулся с ним в подвал.

Для того чтобы погасить дульное пламя при стрельбе из минометов и не допустить, чтобы нас заметили с воздуха, мы стреляли в полумраке с использованием солевой присадки, матерчатой подкладки, пропитанной солью, которая уменьшала дульное пламя. Даже теперь мы имели телефонную связь с наблюдателем, роль которого взял на себя, расположившись в подвале одного из домов, Эрик Линденау. Там же сидели, сбившись вместе, прижимаясь к стенам и углам, испуганные и взволнованные гражданские жители.

В небе послышался знакомый стрекочущий звук мотора русского разведывательного самолета. Это была машина, которая с солдатским юмором была названа «железным Густавом», или «кофемолкой»[64]. Первое прозвище было вызвано привычкой этих самолетов, подобно инспектирующему подразделение старшему фельдфебелю, возникать повсюду и везде совать свой нос, медленно облетая туда-сюда любые участки, даже под самым ураганным огнем зениток. Второе имя было получено из-за характерного шума мотора, который звучал с характерным скрипом, будто старая кофемолка. Самолет сновал туда-сюда на высоте вряд ли больше ста метров и все выискивал что-то. Уж не нас ли?

Вместе с Краузе я шел в подвал к Линденау, уже не помню для чего. Мы только успели поставить ноги на первую ступеньку лестницы, когда вдруг весь фронтон здания передо мной взорвался. Жестокий воздушный удар сорвал с меня шлем, и мы оказались наполовину похоронены под камнями и мусором. Краузе сразу вскочил. Тут же раздался еще один взрыв, чуть позади нас, прямо посреди наших машин! Краузе сбило с ног взрывной волной, но он снова моментально оказался на ногах невредимым. Я попытался подняться, но безуспешно.

Из оставленных на улице бронетранспортеров послышались крики и стоны, грохот рвущихся боеприпасов. Внизу, в подвале, истерично закричали женщины.

Проклятье! Что все это значит? Я все никак не мог подняться. Наконец Краузе взял меня за руку и помог мне. Мой мундир был изорван и выпачкан серой цементной пылью. Мои прекрасные мягкие офицерские сапоги, которыми я так гордился, тоже были совершенно порваны. Спотыкаясь, я с трудом по полуразрушенной лестнице спустился в подвал к Линденау. В левом бедре чувствовалась легкая боль, и я ощупал ногу рукой. Она была мокрой. Это была кровь. Я обнаружил в бедре большую открытую рану. И только теперь пришла настоящая жгучая боль. Там, снаружи, продолжали рваться мины к нашим минометам. Криков становилось меньше, они постепенно затихали.

– Смотрите! Я ранен! – И я показал Краузе и Линденау свою окровавленную ладонь.

Они подхватили меня за талию, и, опираясь руками им на плечи, я заковылял на одной ноге вверх по лестнице через груду камней у входа. От наших бронетранспортеров остались одни остовы! Они горели, повсюду рядом лежали мертвые солдаты расчетов. Был уничтожен весь взвод, примерно двадцать человек! Оттуда, где лежали запасы боеприпасов, все еще доносились звуки разрывов. Но криков больше не было. Поддерживаемый моими добрыми товарищами, я ковылял вдоль стен домов по Германштрассе, потом обогнул угол и спустился в подвал, где сидел Шварц. Там Краузе и Линденау стянули с меня сапоги и брюки. Шварц и Вальтер Лейзеганг достали бутылку шнапса, из которой я сделал несколько глотков, чтобы хоть немного взбодриться. Но вместо этого продолжал слабеть. Кровотечение не останавливалось.

У меня оказалась большая рана, полученная от осколка бомбы, сброшенной «железным Густавом», одним из тех самолетов, что шныряли прямо над нашими головами. Рана была такой большой, что там помещалось несколько моих пальцев. Вальтер сунул мне в рот зажженную сигарету, и я лежал, пуская дым, пока Краузе пытался соорудить мне что-то вроде повязки, которая вскоре пропиталась моей кровью. От алкоголя и потери крови я почувствовал приятную расслабленность. Напряжение ушло, и я думал, как приятно лежать вот так неподвижно и ни о чем не думать. Все это продолжалось какое-то время, пока не нашли носилки.

За это время русская артиллерия успела снести половину нашего здания, а дом за ним был полностью разрушен, и тем, кто прятался в нем, пришлось перебираться из тамошнего подвала к нам, пробивая себе дорогу через стены под землей кирками.

Они взволнованно сновали туда-сюда и каждый раз вскрикивали, услышав свист падающей бомбы или снаряда снаружи. Я лениво вполуха прислушивался к происходившему. Наши солдаты пытались успокоить гражданских, но не слишком в этом преуспели.

Наконец кому-то удалось найти носилки. Краузе, Линденау и Лейзеганг встали по бокам и помогли нести меня. Эту перевозку нельзя было назвать спокойной и комфортной. Время от времени с воем прилетали снаряды, поэтому моим товарищам приходилось бежать со мной к ближайшему подъезду, где они довольно небрежно бросали носилки на пол. Я не был единственным, кому пришлось проделать путь к Германплац, где располагался лазарет. Туда доставляли многих раненых солдат, некоторых на стареньких поломанных велосипедах, на тележках и даже на детских колясках, прогибавшихся под весом тел взрослых мужчин.

На Германплац меня положили на залитый кровью стол в подвале большого хранилища. Мне сделали пару уколов от столбняка, и какая-то добрая душа быстрыми, но нежными пальцами добросовестно перевязала мою рану. Раненые лежали в тесноте прямо на полу, воздух был наполнен криками, стонами и хриплым дыханием. Все эти звуки эхом отдавались от сводчатого потолка. Мои товарищи дождались, пока меня не подготовили к перевозке на машине скорой помощи. После этого они подошли к носилкам попрощаться со мной.

Это был тяжелый момент. Целый год мы сражались рядом, очень долгий срок для этой войны, и были костяком нашего взвода. Мы одинаково делили радость и лишения, бок о бок прошли сквозь ад Восточного фронта. И вот теперь для меня война закончилась, по крайней мере на время. А что ждало впереди этих троих? Убьют ли их, этих прекрасных ребят, сейчас, в самом конце войны? Трудно было бы найти лучший минометный расчет. Именно с такими людьми нашему взводу в Курляндии удалось то, что не каждый день удавалось совершить на Восточном фронте, – подбить нашими минами русский танк. Их шансы остаться в живых были мизерными, и я заметил, что, несмотря на то что они улыбались, когда пожимали мне руку и желали удачи, в глазах моих товарищей отражался страх того, что их ждет. Мне было почти стыдно бросать их.

В санитарной машине мне пришлось поблуждать по центру города. Мы ехали от больницы к больнице, но повсюду нас встречали одними и теми же словами: «Нет мест!» Наконец меня временно определили в госпиталь, находившийся где-то возле Лютцовплац. Мне сказали, что меня следует как можно скорее перевезти в большой госпиталь, развернутый в «Томаскеллер», одной из самых больших пивных Берлина, расположенной неподалеку от Анхальтер Банхоф. Пока я лежал и ждал машины, начал представлять себе, какой будет обстановка в том госпитале в «Томаскеллер». Конечно, на полу обширного помещения будет лежать около тысячи человек. Будет стоять запах крови и гноя, день и ночь из тысяч глоток будет раздаваться какофония стонов. Будут лежать мертвые и умирающие, отгороженные от остальных белыми простынями. Нет, я не желаю на эту скотобойню! Я просто не выдержу, если буду лежать в том госпитале.

Поэтому я принял решение. Мне нужно убраться отсюда, прежде чем за мной придет транспорт. Совсем рядом со мной лежал окровавленный деревянный ящик, в котором переносили раненых. Я вырвал оттуда доску, которой решил воспользоваться для поддержки. Потом я встал и поковылял по лестнице наружу, на улицу. Там начинался новый день. Я чувствовал слабость и головокружение, но продолжал, хромая, шагать прочь. У меня не было никакой ясной цели, но в голове маячила мысль, что, может быть, я сумею найти убежище в огромном бункере возле зоопарка. Рана на ноге нещадно горела и ныла, я чувствовал, что все больше слабею. Куда бы я ни посмотрел, повсюду на улице лежали трупы, по большей части гражданских лиц. Для того чтобы убрать и похоронить всех этих мертвых, просто не было времени, поэтому от некоторых уже распространялся ужасный тошнотворный запах. Улицы были завалены обломками домов и сгоревшими машинами, поэтому мне было очень трудно передвигаться с помощью доски.

Где-то в районе Кейтштрассе я потерял сознание. Когда я пришел в себя, увидел, что моя голова лежит на коленях молоденькой девушки. Я тут же решил, что сплю, но, бросив взгляд вокруг, понял, что все это происходило на самом деле. Она помогла мне встать на мою ослабевшую здоровую ногу и через каменный завал провела меня к дому, где жила. Там нас встретила ее мать. Они стали готовить какую-то еду, поставили на стол бутылку вина. Эти женщины делали все, что в их силах, чтобы подбодрить меня. Они говорили, что русских снова оттеснили от Груневальда, где они прорвались вчера, как раз после того, как мы со взводом уехали оттуда. Они рассказывали, что обергруппенфюрер Штейнер со своей северной армией уже спешит на помощь Берлину. Старый добрый Феликс Штейнер! Когда я рассказал женщинам, что я швед, они стали еще более любезными, если такое вообще было возможно. Девушка спросила меня:

– Но почему вы не попытаетесь попасть в бункер шведской дипломатической миссии?

Я даже не подумал об этом. Но ведь она находилась совсем рядом.

Восстановив свои силы отличной едой, которую они меня заставили проглотить, я с помощью девушки отправился дальше. Было очень любезно с ее стороны пойти со мной и поддерживать меня, иначе не думаю, что мне удалось бы пройти в одиночку путь длиной примерно в один километр. На углу Раухштрассе и Фридрих-Вильгельм-штрассе девушка попрощалась со мной, и последние шаги я проделал один.

Бросив взгляд на бункер, расположенный в саду при посольстве, я заметил, что у его входа стоит и курит группа людей. Все они были хорошо одеты и аккуратно причесаны. Это явно были шведы. Шведы имеют ярко выраженную способность сохранять опрятный внешний вид даже в самых неприятных обстоятельствах. К моему сожалению, в тот момент я сам не соответствовал этому правилу. На моем подбородке дико топорщилась трехнедельная щетина, а от грязи я стал смуглым, как житель Балкан. Моя одежда состояла из грязной стальной каски, неописуемо запачканной серой шинели, толстого слоя грязи на голых ногах, так как брюки остались в госпитале на Германплац, и посеченных осколками сапог. Этот вид довершал пистолет-пулемет, висевший на моей шее на ремне, внушающий ужас парабеллум на поясе и пара гранат, которые торчали из сапог. Неудивительно, что, как только я направился к ним, та группа людей сразу же отступила поближе к входу в бункер. Среди них была и «любезная» леди. Насколько «любезна» она была, я вскоре убедился по тому, как она отреагировала на мое пусть и несколько обескураживающее появление. Она театральным голосом проговорила, обращаясь к побледневшим мужчинам:

– Представьте себе, что бывают и такие вот шведы!

Позже я узнал, что ее имя было баронесса фон Унгерн-Штернберг. Что ж, прекрасно. Я не дал запугать себя столь грозной прелюдией, а просто ступил вперед и прямо попросил впустить меня в бункер, чтобы я мог прийти в себя. Я продемонстрировал окровавленную повязку и объяснил, что не слишком хорошо себя чувствую и был бы благодарен, если бы мне позволили часок поспать, так как за последние несколько недель я не слишком хорошо высыпался. В тот момент один из джентльменов перестал думать о том, чтобы сохранять между нами дистанцию. Он ступил немного вперед, в мою сторону. Из того, что он сказал, я понял, что имею дело с высокопоставленным дипломатом.

Мне нужно было бы подать в письменном виде заявление с просьбой о предоставлении доступа в убежище, но тот мужчина дал мне понять, что по законам военного времени я не имею права входить в убежище, принадлежавшее строго соблюдавшей нейтралитет Швеции. Наверное, это было как-то связано с международными нормами и так далее. Поскольку я не желал, чтобы старая добрая Швеция была замешана в таком страшном военном преступлении, я начал медленно отступать с того клочка шведской земли. Тут из бункера показался еще один господин. Ему кратко обрисовали ситуацию, после чего меня позвали обратно. Это был посольский доктор.

– Идемте со мной, – проговорил он и повел меня вниз по ступеням.

Он уложил меня в кровать, где я наконец-то смог отложить оружие и расслабиться, вытянув ноги.

Доктор с содроганием осмотрел мою рану.

– Уф! – проворчал он и улыбнулся, а потом добавил: – Ну и как вы себя чувствуете?

Он был похож на «дядю доктора» из школьного детства. Я был так счастлив, что просто разрыдался. Он очень бережно обработал мою рану, выбросил старую окровавленную повязку и наложил новую из прекрасного шведского довоенного материала. Все это время он разговаривал со мной о всяких пустяках, угощал сигаретами, а потом посоветовал мне оставаться в кровати и постараться отдохнуть. Но я подумал о тех людях снаружи, что лишило меня всякого желания оставаться здесь. Поэтому я поблагодарил доктора, собрал оружие и поковылял на своей доске прочь.

Я вспомнил, что один из моих товарищей и соотечественников унтерштурмфюрер Гуннар Эклёф, офицер нашего батальона, недавно, когда Берлин превратился в прифронтовой город, был переведен в столицу. Может быть, я найду его на квартире на Гертрауден-штрассе? Я пошел в этом направлении, в сторону Вильмерсдорфа. На каждой улице здесь были развернуты противотанковые баррикады, и мне было очень трудно их преодолевать. Наконец, когда я достиг пункта назначения, обнаружилось, что дом пуст. Снова все то же самое.

Теперь я действительно не знал, что мне делать. От одного легко раненного солдата, который обогнал меня по дороге, я узнал, что Красная армия уже наступает на Ферберлиннерплац. Близ этого места держала позиции наша пехота, и теперь оттуда доносились звуки жестокого боя. Дома вокруг меня были охвачены огнем. Дым, смешанный с запахом разлагающихся трупов на улицах, наполнял воздух отвратительной вонью. Я нерешительно свернул на Кайзераллее. Здесь на меня вдруг снова навалилась темнота, и я во второй раз потерял сознание.

Я пришел в себя и увидел, что рядом остановился мотоцикл. Оттуда выпрыгнули два солдата СС, которые погрузили меня в коляску. На бешеной скорости они отвезли меня на Николсбургерплац и оставили там в здании школы, где теперь размещался госпиталь. Мне помогли дойти до большого зала с колоннами, пол которого был плотно забит ранеными. Подвал и нижние этажи были переполнены, а верхние этажи частично разрушились после попаданий авиационных бомб. Осторожно пробравшись между ранеными, я добрался до скамейки, на которую присел рядом с фельдфебелем из вермахта.

Это был настоящий великан. На шее у него висел Рыцарский крест, а голова была покрыта толстым слоем бинтов. Фельдфебель получил ранение в голову. Еще один раненый сказал мне, что фельдфебель ослеп, полупарализован и находится без сознания. Он лежал, откинувшись на стену, и не переставая стонал. Когда-то его фотографии были напечатаны в газетах, где его чествовали как героя. И вот теперь он сидел здесь, беспомощный. Ни у кого не нашлось для него времени. Бедным медсестрам приходилось постоянно бегать от одного к другому вновь поступившему раненому. Фельдфебеля перевязали, и никто ничего больше не мог для него сделать. Было ужасно видеть, как этот физически очень здоровый человек теперь превратился в беспомощную развалину.

Я не могу описать, сколько страданий я видел и сколько пронзительных стонов слышал за следующую ночь. До следующего утра я просидел на той же скамейке и постоянно курил, чтобы успокоить нервы, в окружении покалеченных, мертвых и умирающих. Всего в том здании находилось примерно 1300–1400 человек.

Утром, когда санитары начали выносить тех, кто скончался ночью, мне удалось получить временную постель. Перед этим я снова оказался на операционном столе, где мне опять сделали пару уколов и сменили повязку. Моим ближайшим соседом оказался унтер-офицер вермахта по имени Вальтер Хейнау. Он был родом из Верхней Силезии, и ему было примерно двадцать лет. Он добровольцем пошел в армию в 1942 г. Этот человек лишился ноги, после чего с протезом продолжал нести службу в пехоте. И вот теперь он лежал здесь, получив ранения в оба бедра сзади. Ему удалось спастись от русских на мотоцикле. Несмотря на обильное кровотечение из обеих ног, Вальтер все же сумел добраться до ближайшего лазарета. Прекрасный парень! Но теперь он находился в жесточайшей депрессии. До самого последнего момента он хотел верить в победу, но чего теперь можно было ожидать? Мой сосед выражал свое отчаяние, ругаясь на верхнесилезском диалекте. То и дело он повторял: «Пиронни!»

28 апреля нас уложили на настоящие кровати. Бои становились все ближе, все здание дрожало от канонады. Привозили все больше раненых, многие из которых умирали сразу же после прибытия. Большинство были изувечены так, что невозможно описать. Стало еще труднее добывать еду и питьевую воду. О надлежащем уходе за ранеными нечего было и думать. Но у Хейнау все еще оставались сигареты, поэтому мы двое чувствовали себя относительно нормально.

29 апреля бой разгорелся совсем рядом с нами, и, лежа, мы с беспокойством прислушивались к перестрелке. В любой момент мог раздаться свист обрушивающихся на нас снарядов. Мы чувствовали себя такими маленькими и ничтожными! Как и прочие раненые солдаты СС, я принялся отдирать знаки различия наших войск. Я также избавился от солдатской расчетной книжки и своего шведского паспорта. И паспорт, и расчетная книжка, попади они в руки большевиков, означали бы для меня смертный приговор, так как на расчетной книжке войск СС я был сфотографирован в форме финской армии. Там же стояла печать, удостоверявшая в том, что в 1941 г. я в качестве добровольца воевал в Финляндии.

Вечером 30 апреля звуки боя снаружи стали отдаляться, и тогда мы поняли, что русские могут появиться здесь в любой момент. И они ворвались сюда на следующее утро. Направив на нас автоматы, они готовы были в любой момент открыть стрельбу. Русские начали повсюду совать свой нос, злобно и насмешливо поглядывая в сторону раненых, но во всем остальном вели себя вполне корректно. Теперь их любимой фразой стало: «Берлин капут!»

Потом они начали осматривать каждого солдата. Они переходили от койки к койке, указывали стволом автомата в грудь раненого и спрашивали: «Ты эсэсовец?» Здесь лежали несколько сотен солдат СС, и каждого ужас подступал к горлу, но все успели выбросить знаки различия и поэтому упрямо отрицательно мотали головой. В конце концов, каждому хотелось просто выжить. Вот ко мне приблизился низкорослый солдат.

– Du SS? – прошипел он и больно ткнул меня в живот стволом пистолета.

Я протестующее пробормотал, что являюсь обычным солдатом вермахта.

– Da, da, du SS? – снова повторил он, и я, охваченный паникой, увидел, что глаза всех тех, кто находился в помещении, смотрели в мою сторону.

Наконец мне удалось выдавить из себя что-то похожее на улыбку и отрицательно покачать головой. Только тогда он оставил меня в покое. Я весь покрылся холодным потом, но теперь мог вздохнуть свободнее.

Большевики немедленно начали тщательно осматривать и освобождать верхние этажи. Оттуда убрали кирпичи и куски цемента, и вскоре нас перевели туда. Потом нам дали питьевую воду и даже жидкий кофе. Прибыли русские врачи, которые оказывали помощь тем, кто имел самые тяжелые ранения. Они начали делать ампутации, но без анестезии. Думаю, что девяносто процентов из тех, кому ампутировали конечности, истекли кровью и умерли. Мне снова сменили повязку. И это было сделано очень вовремя, потому что старая пропиталась засохшей кровью и гноем, и исходивший от нее запах был отвратительным.

Во второй половине дня 1 мая солдаты-красноармейцы со смехом рассказали нам, что Гитлер мертв. «Гитлер капут! Гитлер капут! Берлин капут! Германия капут!» – громко вопили они. Хейнау молча рыдал.

Когда на руинах огромного разрушенного города отгремели звуки боев[65], пришел приказ русского коменданта. Все те раненые, которые проживали с Берлине, могли отправиться по домам, а остальным разрешили принимать гостей. Итак, мы больше не были пленными! Но прежде чем кто-то успел уйти, поступил прямо противоположный приказ. Никому не разрешалось покидать территорию госпиталя.

Мое положение казалось безнадежным. Как мне вырваться? Я написал письмо в посольство, и медсестра-немка сумела нелегально передать его туда. Но никакого ответа не было. Я начал нервничать. Я уже стоял на ногах и мог ходить. Кровати понадобились для тех, кто был ранен более серьезно. Мне пришлось помогать выносить умерших. Но сначала мы должны были снимать с них госпитальные одежды и натягивать на трупы обратно военную форму. Ежедневно умирали по пятьдесят-семьдесят пять человек, и я никогда не оставался без работы.

То, что мне удалось все это пережить, не повредившись рассудком, сегодня кажется невероятным. Мы выносили трупы наружу, а там их забирали солдаты Красной армии. Они небрежно бросали тела в грузовики и отвозили для захоронения к ближайшей общей могиле в парке. Ночами меня преследовали жестокие кошмары. Однажды вечером, когда я был в умывальной комнате, ко мне подошел один из моих коллег по переноске трупов, который поманил меня за собой.

– К тебе гость, – заявил он.

У моей кровати сидела медсестра Красного Креста и беседовала с Хейнау. Как оказалось, она была шведкой по национальности, но была замужем за немцем. Ей кто-то рассказал, что в госпитале находится швед. Мы обсудили мое положение, и она пообещала мне сходить в посольство и попытаться добыть там для меня временный паспорт. Кроме того, мы договорились, что попытаемся достать немного угощения для наступающего праздника Троицы. Женщина заверила нас, что привезет бутылку вина и немного еды, что поможет скрасить наш скудный рацион.

Мной очень интересовался главный русский врач. Это было настолько явно, что меня охватили подозрения. Он всегда находил время поболтать со мной, расспрашивал меня буквально обо всем. Это означало, что мне придется сконструировать для себя абсолютно новую жизнь, ведь я, разумеется, продолжал настаивать на том, что являюсь обычным немецким солдатом вермахта. Было очень важно постоянно контролировать свой язык: ведь много раз я был близок к тому, чтобы выдать свою тайну. Но благодаря его интересу ко мне за моей раной ухаживали более тщательно, и я быстро шел на поправку. Доктор был симпатичным мужчиной западноевропейской внешности, и я много раз задавал себе вопрос, как этот человек мог оказаться в окружении большевиков. Вряд ли это была для него подходящая компания – для такого гуманного и культурного человека.

Наступил канун Троицы, но он прошел совсем не так, как я ожидал. Нас разбудили раньше шести часов утра. В здание вбегали солдаты-красноармейцы, которые криками и тычками будили раненых. Каждый, кто мог стоять на ногах, должен был встать с кровати и переодеться из больничной одежды в военную форму. Госпиталь собирались эвакуировать. Нам сказали, что всех раненых должны перевезти на восток, в сборный лагерь для раненых военнопленных.

А я не имел при себе ни паспорта, ни денег, ни какой-либо одежды, кроме своего мундира. Я был в отчаянии. Одолеваемый тяжелыми думами, я убирал за собой постель и одевался. В голове один за другим возникал план побега, который тут же умирал. Это было бесполезно. Как мне сделать так, чтобы исчезнуть отсюда? Все выходы и даже каждую палату охраняли русские солдаты с автоматами. Это было бы для меня концом. Могло случиться так, что в лагере, куда нас отправят, большевики более внимательно проверят мою военную форму. Они заметят на воротничке и манжетах следы знаков различия СС, и тогда меня просто отведут в сторону, чтобы выстрелить в затылок[66].

Охранники торопили нас. Времени было мало. Мы начали сносить вниз наиболее тяжело раненных. На носилках мы несли их к колонне грузовиков, которые должны были транспортировать нас на восток. Когда я во второй раз спускался вниз с носилками, я встретил нашу медсестру, которая бегом бежала ко мне с большим пакетом в руках.

– Вы должны немедленно пройти со мной в палату, – быстро проговорили она взволнованным голосом.

Передав свой конец носилок одному из товарищей, я поковылял за ней вверх по лестнице так быстро, как только мог. На ходу она объяснила мне, что происходит и как мне следует себя вести.

– Возьмите это, – проговорила она и передала мне большой пакет, – здесь костюм и пара обуви.

Мне больше не нужно было ничего объяснять, и я рванул в умывальную комнату. Быстро, насколько смог, я стянул с себя форму, разорвал упаковку пакета и надел совсем новый спортивный костюм и пару «почти новых» коричневых туфель. Как ей удалось достать эти вещи в опустошенном городе? У меня не было времени думать над этим. Поэтому я дрожащими от волнения руками вскрыл конверт. В нем было несколько купюр по 10 марок и шведский паспорт беженца. Мое сердце, которое весь день стучало где-то в районе горла, постепенно вернулось в свое нормальное положение, и теперь я снова мог еще раз спокойно обдумать свой план.

Итак, из умывальной комнаты вышел совсем другой человек, от макушки до пяток. В нагрудном кармане у меня лежал паспорт, и я рассчитывал когда-нибудь воспользоваться этим документом, превратив его в свое оружие. Я поискал глазами свою соотечественницу, чтобы поблагодарить ее, но женщина уже ушла. У меня не было времени на то, чтобы попробовать найти ее, потому что погрузка раненых была закончена и всем приказали садиться в машины. Мои товарищи в остолбенении наблюдали со стороны, как я в своей элегантной одежде карабкался в кузов.

Длинная колонна машин вышла с площади Николс-бургерплац. По дороге на глаза мне попался один из полугусеничных бронетранспортеров нашей роты, подбитый и сожженный. Вокруг лежали несколько изувеченных тел моих погибших товарищей. Значит, в последние дни им пришлось сражаться и здесь. Интересно, как там наш доктор и другие ребята? Остался ли кто-то из них в живых? И снова мне пришлось удивиться своей необычайной удачливости. Теперь мне оставалось всего лишь суметь выжить – так, «пустячное дело».

Эта поездка через Берлин оказалась тяжелым испытанием для морального состояния тех, кто ехал с нами в колонне. Правда, звуков боя уже не было слышно, и гигантские пожары тоже потухли, не получая дополнительной «пищи». Наверное, все было вызвано как раз этим. Во время боя ты не можешь отвлекаться, так как делаешь все, чтобы защитить свою жизнь. Обзор сильно затрудняет плотный дым и туман. Поэтому нельзя ясно увидеть масштабы разрушений. Теперь же все это виделось очень ясно и оттого воспринималось особенно остро. И несмотря на то что со дня окончания боев минуло несколько дней, на улицах все еще лежали многочисленные трупы. Иначе можно было бы сказать, что они пустынны. Старик, старая женщина, еще одна женщина с парой бледных грязных детей – все они осторожно крались вдоль развалин. На многих улицах было полно подбитых танков, орудий, сожженных автомобилей и всевозможной техники, брошенной то тут, то там. Мы постоянно проезжали мимо хорошо вооруженных патрулей врага.

Они уже успели поставить на улицах таблички с надписями на русском языке, там и здесь попадались огромные пропагандистские плакаты с гигантскими портретами Сталина. Моцштрассе – Бюловштрассе – Потсдамер-штрассе – Лейпцигерштрассе – Альтштадт – Ландсбергерштрассе – Ландсбергераллее – все это превратилось просто в груду кирпичей и цемента или в фасады сожженных домов с пустыми оконными проемами. За ними не было ничего. Повсюду царило невероятное, неописуемое опустошение. Сможет ли все это снова превратиться в город, в человеческий дом? Тот, кто решится заняться уборкой всего этого, просто утонет в грудах мусора.

И вот наконец-то мы выехали из города-призрака в пригород. Колонна машин проехала между часовыми в сторону ограждения из колючей проволоки и остановилась напротив большого кирпичного здания, похожего на школу. Нам приказали выгружаться и приготовить носилки. Здание было переполнено. Раненых на носилках сгрузили на газон, а легкораненые военнопленные занялись оборудованием навесов. Повсюду лежало множество немецких солдат. Нас собралось от трех до четырех тысяч человек.

По капризу судьбы я встретил здесь одного из солдат 3-й роты, который прибыл сюда из похожего на наш госпиталя в Шёнеберге. По его словам, врачи-немцы отказались отправлять сюда двух офицеров СС, американцев по национальности, а также нескольких шведов из танковой дивизии СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер». Как это ни странно звучит, они сумели организовать их исчезновение так, что в возникшей перед отправлением неразберихе американцы и шведы «потерялись». Моему товарищу удалось также узнать, что в этот же вечер нас отправят дальше на восток: сначала во Франкфурт-на-Одере, а оттуда – неизвестно куда.

Я не собирался больше терять здесь время! Я узнал, где располагается кабинет коменданта лагеря. Оказалось, что тот обитает на вилле, примерно в двухстах метрах от территории. Благодаря моему паспорту, которым я помахал перед ее носом, мне удалось уговорить одну из охранниц (почему-то все охранники здесь были женщины) проводить меня туда. Комендант согласился меня принять. Я выпрямился, выпятил грудь и вошел в кабинет. Про себя я твердил давно заученное: «Я шведский инженер, который учился в Берлине, к сожалению, был ранен во время боев и попал сюда по ошибке. Меня необходимо срочно освободить и отправить домой». И так далее.

Генерал сквозь облако папиросного дыма внимательно посмотрел на меня и откинулся в удобном кресле, какое вряд ли можно было бы сыскать в Советском Союзе.

– Ничего, ничего.

Он ничего не мог поделать. Мой паспорт не произвел на него никакого впечатления. Он посоветовал мне обратиться к своему коллеге во Франкфурте. «Ага, – подумал я про себя, – это означает, что я могу и там получить такой же ответ, и все это продлится до тех пор, пока я не окажусь на последней станции, где-нибудь за Уралом».

Обеспокоенный, я шагал обратно в лагерь под дулом ствола кровавой советской амазонки, направленным мне в спину. Через некоторое время я нагло попытался покинуть лагерь. Приблизившись к одному из часовых на входе, я показал свой паспорт и заявил, что имею право уйти.

– Не понимаю, – ответила мне охранница, мрачно глядя на меня и переведя пистолет-пулемет в положение готовности к стрельбе.

Я вовремя решил, что будет лучше отступить. Но все же не отказался от своей идеи. Просто я решил дождаться подходящего момента. В одном из карманов у себя в куртке я обнаружил пачку сигарет, которую туда заботливо положила мой ангел-хранитель. Покуривая, я слонялся поблизости от входа в лагерь.

Потом караул сменился. На этот раз прибыли солдаты-мужчины. Теперь неожиданно на входе оказался всего один часовой, юноша с добрым, совершенно безвредным лицом. Я подошел к нему, угостил сигаретой и начал упражняться в своем исковерканном русском языке. Наверное, сигареты были хорошими, а слова, которые я ему говорил, правильными, потому что он меня понял. Решив, что почва достаточно подготовлена, я достал из кармана паспорт, указал на печать и заявил, что мне необходимо идти на встречу с комендантом, с которым мы уже познакомились. И печать подействовала! В Красной армии печати на свои приказы и другие документы ставят только командиры дивизий и начальники более высокого звена. Солдат позволил мне выйти наружу!

Медленным шагом я прошел какую-то часть пути в направлении виллы коменданта, но, как только я пропал из вида часового, я сразу же свернул на боковую тропинку. И теперь несся прочь изо всех сил, делая лишь короткие остановки, чтобы дать отдохнуть своей раненой ноге, на которой все еще зияла рана размером с большой палец. Так я прошел примерно тридцать – сорок километров, сначала через пригороды, а потом и через половину городской застройки Берлина.

Моей целью был бункер шведского представительства. По дороге в город меня несколько раз останавливали, но все та же печать спасала меня. Теперь берлинцы стали чаще показываться на улицах. Испуганные, эти люди брели вдоль городских улиц. Любого из них, кого останавливал патруль, обирали дочиста, лишая всего имущества: часов, колец, портфелей, очков, невзирая ни на какие протесты.

Дойдя до Вильгельмплац, я остановился, пораженный до смерти. На виселице перед зданием рейхсканцелярии висел труп мужчины. Я остановился. Этот человек был похож на Геббельса. Несмотря на то что большевики разбили ему нос и нанесли глубокую рану штыком в горло, ошибиться было невозможно. Мирные жители, проходя мимо виселицы, отворачивали головы. Но солдаты-красноармейцы собирались у трупа группами, показывали на раскачивающееся тело пальцами, громко хохотали.

За время своего путешествия я заметил, что действие красной пропаганды имело и обратный эффект. Перед каждый хлебным магазином висела табличка с надписью: «Гитлер отбирал хлеб у рабочих. Сталин возвращает его обратно!» Для немецкого рабочего это заявление было смешным, так как при национал-социализме его освободили от безработицы и нищеты, в которую он был ввергнут во времена Веймарской республики. Ему наконец-то предоставили шанс построить лучшую жизнь, которая в некотором отношении превосходила даже жизнь его коллеги в Швеции. Теперь несколько дней хлеб стали продавать без ограничений. В результате вскоре склады опустели, и население стало голодать[67].

К вечеру я добрался до бункера нашего представительства. Около него стояли несколько женщин, которые сообщили мне, что шведы выехали из Берлина. Мне разрешили войти внутрь, где я застал одну из шведок, вышедшую замуж за немца, которая снабдила меня целой кучей деликатесов, почти мной забытых. Шоколад, настоящий кофе, датский бекон, сигареты «Кэмел». Потом меня подхватила другая шведка. Она отвела меня на квартиру на Будапештштрассе, где проживали несколько моих соотечественников обоих полов в ожидании отправки домой.

Почти две недели я находился на той квартире и ни разу за это время не выходил на улицу. Для меня не было никакого смысла рисковать жизнью. Повсюду специальные команды красноармейцев отлавливали, куда-то уводили и истребляли людей. День и ночь, здесь и там, город взрывался выстрелами. Мы предпочитали отсиживаться внутри, пользуясь полученными в бункере припасами.

Среди тех, кто жил вместе с нами, был шведский матрос. Его недавно освободили из немецкого концлагеря, где он сидел за распространение коммунистической пропаганды на территории нескольких немецких портов. Он ругал и проклинал немцев. Каждый день и час он выражал надежду на то, что русские покончат с «этой дрянью». Позже, по сообщениям шведской прессы, он попал в русский концлагерь под Москвой, где, наверное, у него отбили желание продолжать заниматься распространением коммунистической пропаганды.

Час от часу нам становилось все более тягостным сидеть взаперти, особенно потому, что мы сознавали, что ГПУ[68] не дремлет. Они начали появляться то здесь, то там, охотясь за «патриотами». Однажды я не выдержал и вышел наружу на разведку. Я устало брел по улицам, где никогда прежде не был. С безопасного расстояния я наблюдал за одним из «рейдов» ГПУ. Они оцепили целый квартал, загнали многих из его жителей в грузовики и увезли их всех в неизвестном направлении.

Где-то между Кайзердамм и Курфюрстендамм, около площади Штутгартерплац, я остановился, ошарашенный, будто меня ударили по голове. Со мной случилось то, о чем до сих пор мне довелось только в книгах читать. Кто это может стоять там, за углом, и вглядываться в развалины, как не мой товарищ и соотечественник унтерштурмфюрер Эклоф! За день до того, как меня забрали в госпиталь, я искал его на Гертрауденштрассе! Первой новостью, которую он мне сообщил, было то, что и наш ГП тоже жив. Я прямо подпрыгнул от радости!

Мы немедленно направились туда, где скрывался доктор. Он не мог поверить своим глазам, когда осторожно, всего на несколько сантиметров, приоткрыл дверь и увидел меня. Встреча плавно перешла в праздничную вечеринку, на которой командир поведал мне историю о своих скитаниях. Это было что-то невероятное. Мне очень хочется привести здесь ее, пусть я и опущу некоторые подробности.

В один из последних дней ему снова пришлось принять командование 3-й ротой. В тот день вновь назначенный вместо него командир роты погиб. Во время боев дивизию бросали то туда, то сюда. Он подтвердил, что рота сражалась в районе Николсбургерплац, там, где я видел наш подбитый бронетранспортер. В последний день боев они находились в районе Фридрихштрассе. Там его командирский бронетранспортер подбили, и он загорелся где-то у путепровода, рядом со станцией метро. Члены экипажа попрыгали с машины, но всех, кроме ГП и Рагнара Йохансона-второго, которые побежали к путепроводу, тут же убили. Гёста Перссон был свидетелем того, как на бегу был убит Рагге. Сначала он упал, снова вскочил, опять упал и на этот раз остался лежать неподвижно.

Командир один забежал под путепровод. Ему повезло увидеть, как какой-то солдат Красной армии, лежа на стальной балке, собирается бросить вниз, в его направлении, ручную гранату. ГП забежал за бетонную стенку, где переждал взрыв. Потом он заскочил в один из подъездов, поднялся по ступеням и попал в какую-то квартиру. К своему счастью, он нашел там дверь, заклеенную обоями, которая была хорошо замаскирована трубой дымохода. Туда он и прошмыгнул.

Ему не пришлось долго дожидаться прихода Иванов, которые ворвались в дом и начали его обшаривать. Они крушили мебель, перевернули все в квартире вверх дном и вскоре обнаружили там еще двух солдат-эсэсовцев, пытавшихся спрятаться. Обливаясь холодным потом, мой командир слышал, как эсэсовцев тут же расстреляли на месте. Но ему самому удалось остаться незамеченным. Он провел в той спасительной норе два дня и две ночи.

На третий день он решился осторожно высунуть нос из своего убежища и спуститься вниз по ступеням. На грязном дворе офицеру встретилась пожилая женщина, которая заверила его, что не видела солдат Красной армии с самого первого дня штурма. ГП с облегчением вздохнул и по обходной дорожке направился в магазин, расположенный в том же здании. Владелец обещал достать для него гражданскую одежду. Унтерштурмфюрер сидел и ждал обещанного, не забывая посматривать в окно. Вдруг он увидел там все ту же пожилую женщину и трех красноармейцев. Спотыкаясь, ГП выбежал наружу и помчался через двор к своему укрытию. Поблизости послышались тяжелые шаги на лестнице, грубые мужские голоса и визгливый голос информаторши.

В голове офицера прозвучал сигнал тревоги. Вот куски обоев, прикрывавшие дверь, оторвали, в темноту уставились три автоматных ствола и чей-то грубый голос резко приказал ему выходить. Испытавший шок офицер медлил, пытаясь справиться с собой. Вдруг он нащупал под рукой что-то мягкое, какую-то одежду. Он быстро понял, что это был военный китель. Его мундир офицера войск СС с наградами послужил бы ему скверную службу, поэтому ГП в бешеной спешке успел переодеться, прежде чем шагнул наружу. Как только он вышел из двери на свет, то сразу же бросил взгляд на левый рукав кителя. К счастью, там не было эмблемы СС, чего так опасался ГП. Как оказалось, он нарядился в мундир обычного унтер-офицера вермахта. ГП почувствовал такое облегчение, что едва не упал в обморок. После этого его, как и меня, отправили в лагерь для военнопленных. Как ему удалось выбраться оттуда, достать гражданскую одежду и найти убежище в Берлине – это уже другая история.

После встречи с ГП я отправился в сторону Унтер-ден-Линден и Фридрихштрассе, чтобы побывать на месте, где наша 3-я рота приняла свой последний бой. Там я обнаружил наши старые добрые «телеги» подбитыми и сожженными. Некоторые были перевернуты, и вокруг лежало несколько мертвых тел. Это были мои товарищи, но их тела настолько обгорели и были так изуродованы взрывами ручных гранат, что никого из них нельзя было узнать.

Повсюду все еще было очень много разбитой немецкой военной техники. Тела немецких солдат все еще лежали на улицах, хотя прошло уже несколько недель после окончания боев. В течение каких-то нескольких дней все тысячи подбитых во время битвы за Берлин русских танков поспешно убрали с улиц немецкой столицы[69]. Там не осталось ни одного тела убитого большевика. Это тоже было своего рода пропагандой, и очень действенной.

2 июня для ГП и меня начался путь домой. Как-то ранним утром мы, получив в шведском представительстве одеяла, сумку с припасами и две нарукавные повязки желто-голубого цвета, отправились на Фербели-нерплац, откуда, как мы знали, обычно отправляется транспорт за молоком в Науэн. Как предполагалось, мы отправимся в путь на одной из повозок. Покачиваясь в одном ритме с молочными бидонами, мы выехали из Берлина.

Когда мы прибыли в Науэн, там проходил день какой-то пропагандистской кампании. Повсюду висели красные флаги, а главную улицу города, где нашу повозку остановили для проверки, украшали гигантские портреты Сталина. Эхо разносило барабанный бой и военные марши, в перерывах между которыми звучали пропагандистские речи. Все это передавалось через громкоговорители, установленные на автомобилях. Гражданское население держалось от них на почтительном расстоянии. Вблизи не было даже ни одного из членов вновь откуда-то возникшей коммунистической партии. Может быть, они допустили ту же серьезную ошибку, что и коммунисты в Берлине. После того как город пал, те, захватив свои «старые» партийные билеты, датированные 1933 г., и нацепив красные нарукавные повязки, светясь от радости, отправились навстречу «освободителям». Но их ожидали свирепые удары от братьев-пролетариев из Узбекистана, Казахстана и других частей Красной империи.

На улицах Науэна было слишком много красноармейцев, чтобы мы могли чувствовать себя спокойно. Мы поблагодарили молочника за то, что он довез нас до города, и сразу же отправились по дороге в сторону Гамбурга. В Берлине нам сказали, что в Виттенберге существует пункт переправы через Эльбу, куда мы и стремились попасть. Наша первая остановка была намечена в месте под названием Зельбеланг. Около него нам предложили переночевать в доме фермера. Ферму ограбили так, что было трудно себе представить. Весь домашний скот увели, а из утвари хозяевам оставили лишь минимум самого необходимого. Женщины в доме были близки к истерике. Они подверглись насилию. Фермер, который все еще сохранял свои национал-социалистические убеждения, был рад, что мы останемся в его доме на два дня. С нашей сумкой мы с ГП явились для жителей этого селения настоящими «докторами».

На третий день мы попрощались с семьей фермера и продолжили наше странствие. В наше группе случилось прибавление! К нам присоединилась тридцатилетняя женщина. Она направлялась в Гольштейн, откуда была родом. Женщина не решалась путешествовать в одиночку, поэтому обратилась к нам за защитой. Она была беременна. Разумеется, для нас она была неудобной обузой, которая замедляла скорость нашего движения, но мы не могли оставить бедную даму в беде.

После того как мы прошли с нашей подопечной несколько километров, навстречу нам попалась колонна немецких солдат-военнопленных, охраняемая несколькими солдатами-красноармейцами. Солдаты в колонне беспорядочно, но энергично махали нам руками, призывая свернуть с пути. Мы знали почему. Еще прежде, чем мы покинули Зельбеланг, нас предупредили о том, каким будет следующий крупный населенный пункт. Его названия я уже не помню, но там большевистский контроль был особенно жестким. Но, несмотря на это, мы все равно направились туда.

Примерно через несколько сот метров нам встретился одинокий русский велосипедист. Он с подозрением посмотрел в нашу сторону, а затем начал молча нарезать круги вокруг нас. Мы почувствовали себя неудобно, а женщина стала подавать признаки сильного волнения. Для того чтобы разрядить обстановку, мой командир подошел к русскому и попросил у него махорки. Того разоружила наглость ГП, поэтому он выдал ему добрую щепотку коричневой массы, похожей на мох, после чего укатил прочь. Теперь у нас снова было немного табака, и нам больше не нужно было подбирать с дороги окурки, отчего мы чувствовали себя очень неловко. Прежде чем войти в поселок, мы привели себя в порядок, попросили женщину не смотреть так испуганно и, громко напевая, направились в логово льва.

Когда мы добрались до центральной площади, расположившаяся там группа красноармейцев с лицами убийц направилась к нам, явно намереваясь задержать нашу группу. Мы недоумевающее уставились на них, а потом запели немного громче. «Мы путешествуем по омытым росой холмам», – разносилось среди стен домов. Напевая, мы размахивали руками. Дети степей удивленно посмотрели в нашу сторону, после чего развернулись и отправились обратно к бывшей резиденции бургомистра, где их ждали бутылки с водкой.

Следуя быстрым шагом, мы оставляли позади километр за километр, совершая свое путешествие на северо-запад. На спаржевом поле мы решили сделать перерыв «на обед» и вскоре уже жевали свежие побеги спаржи. Бывает еда и хуже! Пока мы сидели там и ели, рядом с нами с шумом показались две довольно неприятные фигуры, смуглые, обтрепанные и грязные. Они присели неподалеку и представились как турки, которых недавно выпустили из концлагеря. Они уже успели убить пару немцев, у которых, как выразились турки, «было слишком много денег». Женщина сразу же придвинулась поближе к ГП.

Мы сказали нашим «гостям», что мы – шведы, но это для них ничего не значило. Наверное, изучению Швеции и ее народа в турецких школах уделяется не слишком много внимания. Что ж, было вполне нормально отобедать с ними на спаржевом поле, если только не слишком внимательно смотреть на них. Одного взгляда на физиономии этих замызганных людей было бы достаточно, чтобы спаржа выпала изо рта и вместо глотательной функции вы испытали судороги! Как только наступил подходящий момент, мы, пробормотав несколько любезностей вроде «до свидания», распределив между собой наши одеяла и другие пожитки, побрели дальше, прочь от них.

С наступлением темноты мы остановились на ночлег в доме, который изнутри выглядел так, будто по нему прошлись серпом. Красная армия никогда ничего не делает наполовину! Старинная, прочная мебель в деревенском стиле, например кровати, столетние шкафы, столы и стулья с причудливым рисунком и резьбой, – все это находчивые большевики превратили в дрова. Но нам удалось убрать самый крупный мусор и расчистить себе место, где расстелили наши одеяла. И тут появились наши «друзья», разбойники и убийцы со спаржевого поля! Женщина подскочила, как подброшенная. Мой командир, которому выпала роль быть при ней чем-то типа приемного отца, с трудом успокоил ее. Захватив наши одеяла, мы устроились на соломе в здании бани во дворе. Ночь прошла спокойно, и турки совсем не беспокоили нас и не делали попыток убить. Но из соображений безопасности мы с ГП по очереди сидели на дежурстве с верным парабеллумом под рукой.

Утром, выбравшись во двор, мы застали идиллическую картину, когда два умиротворенных «разбойника и убийцы» при неуверенном свете утреннего солнца варили похлебку. Они пребывали в самом радужном настроении и лишь один раз прервали процесс приготовления супа, встав на колени в сторону, где должна располагаться Мекка. Поднявшись после молитвы, они пригласили нас на завтрак. Мы приняли приглашение и ничуть об этом не пожалели. Эти люди действительно умели готовить! Пока мы отдавали должное вкуснейшему овощному супу с луком, наши хозяева поддерживали беседу, которая главным образом касалась преимуществ полигамии, как это проповедовал пророк Мухаммед.

Женщина демонстрировала скорее озабоченность, чем аппетит. Заботясь о ней, мы постарались ускорить прием пищи, быстро доели суп, поблагодарили турок и отправились дальше. К счастью, как оказалось, у нашей спутницы где-то рядом имелись родственники, и она решила на какое-то время остановиться у них. Возможно, для нее наши прогулки на дальние расстояния оказались слишком утомительными. Мы оставили ее в надежных руках и продолжили путешествие без столь приятной компании, зато с большей скоростью.

Вскоре нас нагнала повозка, запряженная быками. Я впервые видел этот вид транспорта. В телеге сидели большевистский офицер и сержант. Как всегда невозмутимый, ГП ступил на середину дороги, остановил экипаж и попросил подвезти нас. Офицер проворчал что-то неразборчивое и кивнул. Мы запрыгнули на телегу и сели за офицером. Никогда прежде мне не приходилось сидеть так близко от русского офицера, по крайней мере, от живого русского офицера! Так мы и сидели, ровно и медленно покачиваясь от хода быков. Вдруг офицер выхватил парабеллум и открыл беспорядочную стрельбу вокруг себя. Сначала мы решили, что он сошел с ума, но вскоре поняли, что он просто боится нас и пытается запугать своим оружием.

Вечером мы приехали в Виттенберг. Благодаря тому что мы путешествовали в компании с двумя красноармейцами, весь день прошел без происшествий. Мы пошли к коменданту, чтобы договориться о переправе через Эльбу. В ответ нам посоветовали «приходить как-нибудь в другой раз».

На площади нам встретилась наша соотечественница, женщина средних лет, родом из текстильного городка в Швеции, с такой же, как у нас, повязкой на рукаве. Она сказала, что мы можем остановиться на постой вместе с ней и с еще одной шведкой, которая была замужем за немцем. Наши соотечественницы, как и мы, ждали возможности попасть на другой берег реки. Вместе с женщиной мы проследовали в дом, где прежде жил русский майор, пока несколько дней назад он не попал в автомобильную аварию. Кроме двух женщин, здесь же проживали два сержанта Красной армии, как я понял, что-то вроде помощников или денщиков майора, так как они сторожили ящики и чемоданы, которые оставил их хозяин.

Четыре дня мы провели в том доме, ожидая переправы. Мы убивали время, прогуливаясь по городу или сидя на берегу реки и глядя на «английский» берег. Вечерами мы просиживали в компании двух женщин, беседуя допоздна, когда уже совсем стемнеет. Нам рассказали о том ужасе, который довелось испытать семнадцатилетней дочери женщины, с которой мы познакомились первой.

Мать отправила свою дочь вперед в компании девушки-немки того же возраста. Они шли пешком в Виттенберг от самого Берлина. Мимо проехала машина с русскими офицерами, и мать успела увидеть, как автомобиль остановился рядом с девушками. Девушек затолкали в машину, которая сразу же на высокой скорости унеслась прочь. Женщина нашла свою дочь только на следующий день, она находилась в жутком состоянии после того, как подверглась насилию. Наконец дочь удалось переправить в безопасное место, на «английский» берег.

Последний вечер нашего пребывания в Виттенберге был испорчен самым бесцеремонным образом. Оба помощника майора поглядывали на нас косо с самого первого момента нашего прибытия. Возможно, это было что-то похожее не ревность. До нашего появления здесь они сами по вечерами сидели и болтали, пусть и очень неловко, с обеими женщинами. Теперь же их держали на расстоянии. Однако в тот вечер примерно в восемь часов вечера один из них с шумом спустился вниз по лестнице и зашел на кухню. Мы все поздоровались с ним, но он не ответил на приветствие, а просто молча топтался на месте. Похоже, у него не было никакой цели, кроме как продемонстрировать враждебность, что он и сделал, уставившись тяжелым взглядом на ГП и на меня. Наконец, он направился к двери, откуда, развернувшись, послал нам последний зловещий взгляд, после чего снова поднялся по лестнице. Через пять минут русский опять спустился вниз. Теперь на нем был форменный головной убор, а в руках он держал пистолет-пулемет. Он подошел к входной двери и, повернувшись к нам, потребовал:

– Кошт, kamerrad, sprechen! (Пойдем поговорим, товарищ!)

ГП спросил, что ему нужно. Мы оба чувствовали себя совсем не уютно. Русский выглядел совершенно безумным.

– Пойдем поговорим! – повторил он, совсем потеряв контроль над собой, и кивком указал на дверь.

Делать было нечего. Кивнув женщинам, которые смертельно побледнели, мы вышли из домика. На улице было совсем темно. Мой командир попытался по-хорошему поговорить с русским, но все было безнадежно. Тот толкнул нас вперед себя, повторяя одно слово: «Комендатура!»

Было жутко вот так брести в полной темноте под конвоем вооруженного красноармейца. Он ведь мог прикончить нас в любой момент! Мы были настороже и готовы в любой момент уклониться от выстрелов и броситься на него. Но в пути ничего не случилось, и мы в целости и сохранности добрели до здания комендатуры. В отделе ГПУ нас встретила приятная девушка-украинка, которая свободно говорила на немецком языке.

В глубине комнаты на кровати храпел мужчина огромного роста, не потрудившись снять сапоги. Это был начальник отдела ГПУ. Наш конвоир не согласился выйти, на чем настаивала девушка. Он потребовал, чтобы ему дали поговорить со старшим начальником. Тот уже проснулся от шумного разговора и подошел к столу. Теперь о чем-то быстро заговорил наш солдат. Из его бессвязного бормотания мы поняли, что он желает расстрелять нас как шпионов. Девушка-украинка исправно переводила его трескучую болтовню. В разговор немедленно вступил ГП, который показал русскому офицеру наши документы. Он заявил, что мы, которые до сих пор были только хорошего мнения о Красной армии, к сожалению, будем вынуждены поменять его, если с нами будут продолжать обращаться подобным образом.

Конец дискуссии положил начальник местного ГПУ, который послал солдата к черту. Тот смутился и быстро исчез из помещения. Вежливо поклонившись, мы тоже отправились на выход, провожаемые кокетливыми взглядами украинки.

«Дома» нас встретили две испуганные, отчаявшиеся женщины. Они подумали, что нас казнят на месте. В ту ночь мы решили быть настороже и держать оружие под рукой.

Утром мы встретились с женщиной-швейцаркой, которая обеспечивала транспорт. Она сообщила, что русские вычеркнули из списков тех, кого было намечено в тот день переправить через реку, всех граждан Швеции и Швейцарии. Мы договорились с ней о другом решении проблемы. Это должно было, по нашему мнению, сработать, так как большевики, несмотря на созданную ими систему жесткого контроля, часто проявляли беспечность. Два итальянца, которые должны были в этот день отправиться на другой берег Эльбы, сумели переправиться через реку каким-то другим путем, и теперь мы собирались занять их места. Поэтому, когда офицер-чекист на переправе выкрикнул: «Итальянцы, вперед!», на пароме рядом с низкорослыми смуглыми особями оказались двое шведских парней совсем не средиземноморской наружности.

Теперь, ступив на палубу парома и видя, как берег с офицерами-чекистами и солдатами-красноармейцами, тает вдалеке, мы подумали: «Мы почти дома».

До 1795 г. Либау, в 1795–1917 гг. Либава, позже Лиепая. (Здесь и далее примеч. ред.)

Так автор называет освобождение Красной армии территорий, захваченных немцами в ходе вероломного нападения в 1941 г., т. е. нашествия с Запада. И далее шведский доброволец-эсэсовец будет демонстрировать штампы геббельсовской пропаганды.

Преобладающая часть солдат Красной армии были верующими, в основном православными.

Здесь видна работа геббельсовской пропаганды, которой многие немцы (как автор) верили даже в начале 1945 г. Танк «Тигр II» («Королевский тигр») весом 69,8 тис 88-мм скорострельной пушкой длиной 71 калибр, с лобовой броней до 180 мм был очень опасным противником в бою. Но 85-мм пушка танка Т-34-85 поражала его в борт с расстояния 600—1000 м, а в лоб «Тигр II» также поражался снарядами 122-мм пушки ИС-2, хотя и с трудом, при попадании в стыки сварных бронелистов, в маску пушки и др. Но из-за большого веса маневренность «Тигра II» была невелика, зачастую эти танки бросались экипажами из-за невозможности отойти (мосты не выдерживали), как во Франции к западу от Сены или в Венгрии. Наконец, «Тигров II» было выпущено всего 489 штук, а, например, ИС-2 – 3475. И качество брони к концу войны (из-за нехватки молибдена и никеля) у «Королевских тигров» снизилось – она раскалывалась под ударами крупнокалиберных снарядов.

Идущие на смерть тебя приветствуют (лат.).

Сравнение с пикирующим бомбардировщиком «Юнкерс-87» «Штука».

Так в вермахте называли советские многозарядные установки реактивных снарядов, за которыми в Красной армии закрепилось имя «Катюша».

Автор преувеличивает масштабы сражений. Советские войска вели здесь сковывающие боевые действия до конца войны.

Значительную часть личного состава которой составляли добровольцы из Скандинавских стран.

Массов – современный польский город Машево.

До того, как советские войска, после небольшой паузы, 10 февраля начали Восточно-Померанскую наступательную операцию (до 4 апреля).

П омерания – славянское Поморье, подвергшееся германским и шведским захватам и германизации. Описываемая автором часть Померании после Тридцатилетней войны 1618–1648 гг. захватывалась Швецией, затем позже перешла к Пруссии, после 1945 г. возвращена Польше (немецкое население при этом выселено).

В ходе Висло-Одерской наступательной операции 12 января – 3 февраля 1945 г. советские войска, пройдя до 500 км на фронте в 500 км, уничтожили 35 немецких дивизий, нанесли тяжелые потери еще двадцати пяти. Безвозвратные потери советских войск составили 43 251 человек (и 225 польских солдат), санитарные 149 874 (и 841 поляк). Было потеряно 1267 танков и САУ, 343 самолета, 374 орудия. Немцы только пленными потеряли 147 400 солдат и офицеров, количество убитых и раненых неизвестно. Советские войска захватили около 14 тыс. орудий и минометов, до 1400 танков и штурмовых орудий.

Конструкции Шмайссера, калибром 7,92 мм – после войны этот вид оружия получит развитие, автоматы Калашникова (AK-47 и др.), американские М-14 и М-16 и др.

Сомнительная контратака – четыре эсэсовца против целой роты.

Грузовики были очень хороши, но продовольствие в основном было свое.

Далеко не всегда, о чем свидетельствует множество послевоенных мемуаров, но совершивших тяжелые преступления вешали.

Просто менялся возрастной состав советской пехоты, набиравшейся в основном из русского (включая украинцев и белорусов) сельского населения. В бой к концу войны бросали в пехоте и пожилых (45–50 лет), и совсем молодых (около 18 лет). Упомянутые автором национальности тоже были, но в относительно небольшом числе.

Штеттин – ныне польский Щецин.

Альтдамм – ныне польский Домбе.

45-мм.

Разрывные пули Красная армия не применяла.

Д о р п а т – Тарту в Эстонии, в 1224–1893 гг. Дерпт, в 1030–1224 гг. и 1893–1919 гг. Юрьев.

Советские войска завершили его зачистку 20 марта.

Потери вермахта в Восточно-Померанской операции, частью которой были и бои на плацдарме под Штеттином, были намного больше потерь советских войск. Только пленных в этой операции (10 февраля – 4 апреля 1945 г.) было взято более 100 тыс., число убитых 90 тыс. и более (точный счет немцы в это время потеряли). Безвозвратные потери советских войск 52 740 человек плюс 2575 воинов Войска польского. Потеряно 1027 танков и САУ, 1073 самолета, 1005 орудий и минометов. Советские войска захватили 5500 орудий и минометов, 850 танков и штурмовых орудий, 430 самолетов.

Автор не разобрался в обстановке. Наоборот, отсюда, после выполнения боевой задачи, были переброшены на Берлинское направление 47-я и 61-я армии – вполне боеспособные, в 20-х числах апреля окружавшие Берлин с севера.

Снова образчик перевернутого смысла – кто кого хотел превратить в рабов, известно.

Эсэсовские части обеспечивались и техникой, и всем остальным гораздо лучше общевойсковых формирований. Кстати, в указанное время (и гораздо раньше) гражданское население Германии получало продовольствие по довольно строгим нормам.

И это в то время, когда основная часть населения Германии недоедала.

Такая задача не ставилась до 20 апреля, когда в районе Альтдамма перешла в наступление ударная группировка 2-го Белорусского фронта. В описываемое же автором «затишье», наоборот, из района Альтдамма были переброшены на Берлинское направление сделавшие свое дело 47-я и 61-я армии.

К 20 апреля в нижнее течение Одера (район Альтдамма и Штеттина) выдвинулись 19-я, 2-я Ударная, 65, 70 и 49-я армии.

В первой половине апреля 1945 г., после переброски части сил с Запада и из резерва на Восточный фронт, на Западе против англо-американских войск осталось только 60 дивизий, в том числе 5 танковых. На Восточном же фронте к началу Берлинской операции (к 16 апреля) против Красной армии действовали 214 дивизий (в том числе 34 танковые и 15 моторизованных) и 14 бригад.

Повоевавшей на Северном Кавказе, под Курском и др.

В составе которых сражались и германцы – например, в битве на Каталаунских полях в 451 г. – остготы, гепиды и др.

Образец перевернутого смысла – справедливый ответ на агрессию у автора – нашествие.

История Кюстринского плацдарма вкратце следующая. С 31 января по 3 февраля передовые отряды 1-й и 2-й гвардейских танковых, 5-й ударной и 8-й гвардейской армий с ходу овладели двумя небольшими плацдармами на западном берегу Одера северо-западнее и южнее Кюстрина. В течение февраля немцы безуспешно предпринимали ожесточенные атаки, стремясь ликвидировать эти плацдармы. В марте советские войска провели несколько частных операций, в результате которых оба плацдарма были объединены в один плацдарм шириной по фронту до 44 км и глубиной 7—10 км, названный Кюстринским. Немецкая крепость Кюстрин на восточном берегу Одера у впадения в Одер Варты пала 30 марта. В описываемое автором время на Кюстринском плацдарме была сосредоточена огромная сила – 55 % стрелковых дивизий, 61 % орудий и минометов, 79 % танков и САУ 1-го Белорусского фронта (численность личного состава которого к 16 апреля составляла 908 500 чел.). Немцы сосредоточили на позициях напротив плацдарма 14 дивизий, в том числе 5 моторизованных и 1 танковую, которые с 16 апреля приняли на себя удар чудовищной силы. В течение четырех суток одерский оборонительный рубеж, состоявший из трех оборонительных полос, был прорван, и советские войска продвинулись на глубину до 30 км, получив возможность развивать наступление на Берлин и в обход его с севера.

И на этом тоже.

Продолжалось четвертые сутки.

Эсэсовцев кормили лучше, да еще и автор подворовывал со складов, см. ранее.

Или зайца.

Оно шло уже четвертые сутки, советские войска с Кюстринского плацдарма продвинулись до 30 км, прорвав все три оборонительные линии немцев у Одера.

После действительно кровопролитных боев по прорыву фронта немцев у Одера и вплоть до уличных боев в Берлине – не очень дорогую. Оборонительные бои в «чистом поле» и на наспех созданных позициях были для немцев катастрофическими из-за подавляющего технического превосходства Красной армии – подразделения и части вермахта буквально «сгорали» по мере того, как их бросали в бой в попытках остановить бронированную лавину закаленных в битвах советских войск.

Принудительно угнали на работы в Германию.

Автор, видимо, смотрел лживые геббельсовские агитфильмы на эту тему и, как истинным эсэсовец, видел только то, что нужно.

Всего на работы в Германию было вывезено 5 269 513 чел. После окончания войны было репатриировано на родину 2 654 100 чел. Не возвратились по разным причинам и стали эмигрантами 451 100 чел. Остальные 2 164 313 чел. погибли и умерли в фашистской неволе (Кривошеев и др. Россия и СССР в войнах XX в. С. 223). Наверное, умерли от счастья и глубокого удовлетворения, поскольку «стали жить, как подобает людям» (по мнению автора).

Здесь автор на удивление прав – советские войска не заметили «подъема боевого духа» противника и «просто гнали» его.

В это время, когда техники было достаточно, «массы» в атаку не ходили. А такие «открытые позиции» просто перепахивали тяжелой артиллерией и авиацией.

Снова почему-то без техники.

Очевидно, немцам удалось отбросить советское отделение войсковой разведки.

Такие, как наш эсэсовец, сожгли и варварски разрушили половину европейской части СССР.

На войну его отправила необходимость защищать Родину от напавших с Запада варваров.

Северная армия – армейская группа Штейнера.

Почему? Только что здесь был бой.

Большой Берлин.

Авиация западных союзников прекратила бомбардировки города после того, как к нему подошли советские войска.

Такие малолетки были полезны в качестве наблюдателей, разведчиков. Но могли и выстрелить.

Советские войска действовали небольшими штурмовыми группами, в составе от стрелкового отделения до взвода, усиленными 2–4 орудиями, 1–2 танками или САУ, саперами и огнеметчиками. При штурме крупного объекта или улицы такие группы объединялись в штурмовые отряды (усиленные роты или батальоны). Их действия подкреплялись ударами тяжелой артиллерии и авиации. При такой тактике потери оборонявшихся часто в несколько раз превышали потери штурмовавших – городские здания становились братскими могилами для их защитников.

«Масс» не было, были штурмовые группы и отряды.

Потери советских войск (1-й Белорусский, 2-й Белорусский, 1-й Украинский фронты, Балтфлот, Днепровская военная флотилия) в Берлинской операции 16 апреля – 8 мая (во всей операции – от Одера до Эльбы и Мульды и от берегов Балтики до Дрездена, а не только в ходе штурма Берлина) составили: безвозвратные потери 78 291 чел., санитарные 274 184 чел.; кроме того, погибло 2825 и было ранено 6067 польских воинов. Было потеряно 1997 танков и САУ, 2108 орудий и минометов, 917 боевых самолетов. В ходе же боев непосредственно при штурме Берлина потери советских двух фронтов, 1-го Белорусского и 1-го Украинского, оцениваются в 50–60 тыс. чел. убитыми, ранеными и пропавшими без вести, т. е. 14–17 % от общего числа потерь в Берлинской операции (см. выше). Потери немцев в Берлинской операции 16 апреля – 8 мая были огромными – советские войска взяли в плен 480 тыс. чел., захватили до 11 тыс. орудий и минометов, более 1500 танков и штурмовых орудий, 4500 самолетов. Количество убитых с оружием в руках немцев (включая фольксштурм), по донесениям советских фронтов, вынужденных хоронить вражеских солдат, – около 400 тыс.

По официальным, далеко не полным данным, жертвами бомбежек англо-американской авиации стали 49 тыс. жителей Берлина, а всего не менее 570 тыс. немцев.

Вермахта.

Автор неточен. 41 600 минометов было во всех советских войсках (2 млн 500 тыс.), выделенных для проведения Берлинской операции к 16 апреля. Эти войска имели также 6250 танков и САУ и 7500 боевых самолетов. Берлин же к 26 апреля штурмовали около 464 тыс. советских солдат и офицеров, свыше 12 700 орудий и минометов всех калибров, до 2100 установок реактивной артиллерии, около 1500 танков и САУ. Им противостояли 300 тыс. защитников города (включая фольксштурм), 3000 орудий и минометов, 250 танков и штурмовых орудий.

То есть «Норвегия» и «Дания», где воевали эсэсовцы из этих стран.

«Железным Густавом», или «черной смертью» немцы называли советский штурмовик Ил-2.

В течение 2 мая после того, как командующий обороной Берлина генерал Вейдлинг подписал приказ берлинскому гарнизону прекратить сопротивление и сложить оружие, в районе Берлина советские войска взяли в плен до 135 тыс. чел.

Преувеличение автора. Многие эсэсовцы пережили советский плен, кроме тех, кто совершил тяжкие преступления и зверства, – этих повесили после дознания и суда.

Автор снова неточен. Советское командование не только навело порядок в использовании имеющегося продовольствия, но и организовало подвоз всего необходимого (надо сказать, отрывая у населения СССР, жившего в это время впроголодь).

Согласно постановлению Военного совета 1-го Белорусского фронта о снабжении продовольствием населения Берлина № 063 11 мая 1945 г., нормы снабжения устанавливались в среднем в день: хлеба 400–500 г, крупы 50 г, мяса 60 г, картофеля 400 г, жиров 15 г, сахара 20 г; кофе натурального (в месяц) 50 г, чая натурального (в месяц) 20 г, соли (в месяц) 400 г. Такие нормы большинству населения в СССР в это время и не снились. Согласно постановлению, количество продовольствия, подлежавшее передаче из 1-го и 2-го Белорусских и 1-й Украинского фронтов для снабжения населения Берлина на 5-месячный период, следующее: зерна для выработки крупы и муки 105 000 тонн, мясопродуктов 18 000 тонн, жиров 4500 тонн, сахара 6000 тонн.

ГПУ (преемник ВЧК) существовало с 1922 по 1923 г. В описываемый период (конкретно с апреля 1943 по март 1946 г.) существовали НКВД СССР и НКГБ СССР.

В ходе штурма Берлина в боях за город 22 апреля – 2 мая 2-я гвардейская танковая армия Богданова безвозвратно потеряла 104 танка и САУ (в том числе 70 от фаустпатронов). 1-я гвардейская танковая армия Катукова безвозвратно потеряла тоже 104 танка и САУ, 3-я гвардейская танковая армия Рыбалко – 114 танков и САУ (в том числе танков 99). Итого безвозвратно потеряно 322 танка и САУ. Из них фаустпатронами было уничтожено 200–250.

Такое поведение командиров было исключением. Военнослужащие вермахта официальной директивой были освобождены от ответственности за любые преступления против мирных жителей. Напротив, в многочисленных директивах и инструкциях прописывалась расчистка «жизненного пространства» для германцев, для чего местное население надо было частью истребить, частью онемечить, частью довести до депопуляции и вымирания посредством болезней, недоедания, пропагандой пьянства, разврата, абортов, соответствующего «образования» – воспитания психологии рабов и холуев. Примерно через сто лет, по расчетам Гитлера, завоеванная территория должна была быть очищена от коренного населения (кроме 25–30 %, удостоившихся «чести» быть онемеченными) и освоена колонистами из германских народов.

Заслужил за бои на Северном Кавказе.