За политическим развитием событий, последовавших за присоединением Австрии, я наблюдал вдали от средоточия военных дел.

В начале февраля 1938 года, после того как я занял второй по важности пост в Генеральном штабе германской армии – пост первого оберквартирмейстера, иначе заместителя начальника штаба, моя карьера в Генеральном штабе внезапно прервалась. Когда генерал-полковник барон фон Фрич был смещен с должности главнокомандующего сухопутными силами в результате дьявольской партийной интриги, вместе с ним из главного командования сухопутных сил (ОКХ) вывели ряд его ближайших сотрудников, в том числе и меня самого. С тех пор, после назначения командиром 18-й дивизии, я, разумеется, больше не находился в курсе вопросов, которые входили в сферу компетенции высшего командования.

С самого начала апреля 1938 года я смог полностью посвятить себя работе на посту командира дивизии. Мои обязанности доставляли мне особое удовлетворение, и в то время больше, чем когда-либо, но при этом они требовали полной отдачи сил, поскольку до завершения задачи по численному увеличению армии было еще далеко. Непрерывно создавались новые части, что требовало постоянной реорганизации уже сформированных, а темпы перевооружения и связанный с ним рост численности как офицерского, так и унтер-офицерского корпусов предъявляли самые высокие требования к командирам всех уровней, если мы хотели достичь своей цели и создать внутренне сплоченные, хорошо обученные войска, которые могли бы обеспечить безопасность государства. Тем отраднее был успех этих трудов, особенно для меня, когда после многих лет, проведенных в Берлине, я снова получил приятную возможность непосредственно соприкасаться с боевыми войсками. Поэтому я с огромной благодарностью вспоминаю те последние полтора мирных года и, в частности, силезцев, из которых в основном и состояла 18-я дивизия. Силезия с незапамятных времен поставляла добрых солдат, потому военная подготовка и обучение новых частей были благодарной задачей.

Верно, что краткая интерлюдия «цветочной войны» – оккупация судетских земель – застала меня на посту начальника штаба армии под командованием генерал-полковника Риттера фон Лееба. В этом качестве я узнал о конфликте, вспыхнувшем между начальником Генерального штаба сухопутных сил генералом Беком и Гитлером по поводу чешского вопроса и окончившемся, к моему великому сожалению, отставкой начальника штаба, которого я глубоко уважал. Притом его отставка перерубила последнюю нить, связывавшую меня с ОКХ.

Таким образом, только летом 1939 года я узнал об операции «Белый план», первом плане развертывания для наступления на Польшу, подготовленном по приказу Гитлера. До весны 1939 года подобного плана не существовало. Напротив, все подготовительные военные мероприятия на нашей восточной границе носили оборонительный характер.

Той же директивой я назначался начальником штаба группы армий «Юг», главнокомандующим которой должен был стать генерал-полковник фон Рундштедт, к тому времени уже вышедший в отставку. Предполагалось, что группа армий развернется в Силезии, Восточной Моравии и частично Словакии согласно с детальным планом, который нам предстояло выработать.

Поскольку в мирное время штаба группы армий не существовало и план по развертыванию должен был быть сформирован только в случае всеобщей мобилизации, для работы над ним была создана небольшая рабочая группа. 12 августа 1939 года она собралась в учебном районе Нойхаммер, в Силезии. Во главе рабочей группы встал полковник Блюментритт, офицер Генштаба, который при объявлении мобилизации должен был занять пост начальника оперативного отдела (Ia) штаба группы армий. Для меня это оказалось неожиданной удачей, так как с этим необычайно талантливым человеком меня связывали самые тесные узы взаимного доверия, возникшие между нами еще во время совместной службы в штабе армии фон Лееба во время судетского кризиса, и я считал необычайно ценной возможность работать в такие времена с человеком, на которого можно положиться. Зачастую люди привлекают нас какими-то незначительными чертами, и в Блюментритте меня всегда восхищала его предельная приверженность телефону. Он и без того работал с невероятной скоростью, но с телефонной трубкой в руке легко разрешал целые лавины вопросов, причем всегда сохраняя невозмутимое добродушие.

В середине августа в Нойхаммер прибыл будущий командир группы армий «Юг» генерал-полковник фон Рундштедт. Мы все знали его. Он был блестящим тактиком и талантливым военачальником, в один миг умевшим охватить суть любой проблемы. По существу, он занимался только важными вопросами, будучи совершенно равнодушным к мелочам. К тому же он был человек старой школы – боюсь, люди этого типа на грани исчезновения, хотя когда-то придавали жизни прелесть разнообразия. Перед обаянием генерал-полковника не устоял даже Гитлер. Казалось, Гитлер питал к нему искреннюю привязанность, которую, что удивительно, отчасти сохранил и после того, как дважды отправлял фон Рундштедта в опалу. Видимо, Гитлера привлекало в нем то, что генерал производил какое-то неопределенное впечатление человека прошлого – прошлого, которого Гитлер не понимал и к атмосфере которого никогда не мог приобщиться.

Кстати сказать, когда наша рабочая группа собралась в Нойхаммере, моя 18-я дивизия также находилась в учебном районе на ежегодных полковых и дивизионных учениях.

Едва ли нужно говорить, что все мы, обеспокоенные чрезвычайными событиями, которые пережила Германия с 1933 года, задавались вопросом, к чему они ведут. В то время все наши мысли и разговоры занимали признаки надвигающейся бури, со всех сторон окружившие горизонт. Мы понимали, что Гитлер преисполнен фанатической решимости покончить с территориальными проблемами Германии, унаследованными по Версальскому договору. Нам было известно, что еще осенью 1938 года он вступил в переговоры с Польшей с целью окончательно разрешить вопрос польско-немецкой границы, хотя о результатах этих переговоров, если они вообще добились каких-то результатов, ничего не говорилось. В то же время мы знали, что Великобритания дала Польше определенные гарантии. И я могу с уверенностью утверждать, что в армии не было столь самонадеянного, беспечного или недальновидного человека, который не увидел бы в этих гарантиях в высшей степени серьезное предостережение. Уже одно это обстоятельство – хотя и далеко не единственное – убеждало наш нойхаммерский рабочий штаб, что никакой войны в конце концов не будет. Даже если план развертывания, который мы в то время разрабатывали, осуществится, это, как нам представлялось, еще не означало войну. До последнего мига мы пристально следили за тем, как Германия опасно балансирует на лезвии ножа, и все больше поражались невероятной удаче Гитлера, достигавшего всех своих явных и тайных политических целей, причем до сих пор не прибегая к оружию. Казалось, этот человек обладает почти безошибочным чутьем. Успех следовал за успехом, и этому не было конца – при условии, что можно вообще назвать успехами блестящую череду событий, в конечном итоге приведших Германию к краху. Все успехи достигались без развязывания войны. Почему же на этот раз должно быть по-другому? – спрашивали мы себя. Взять хотя бы Чехословакию. Хотя в 1938 году Гитлер собрал против нее внушительные войска, война так и не началась. И все же мы не могли выбросить из головы старинную поговорку о кувшине, который повадился по воду ходить и голову сломал, ибо на тот момент сложилось куда более сложное положение, а игра, в которую, видимо, собирался играть Гитлер, казалась куда более опасной. Ведь теперь нам пришлось бы выступить против данных Польше британских гарантий. Но мы вспоминали утверждение Гитлера о том, что он не настолько безумен, чтобы развязывать войну на два фронта, как поступило руководство Германии в 1914 году. Из этого хотя бы можно было сделать вывод, что Гитлер – человек разумный, даже если у него не осталось человеческих чувств. Срываясь на хриплый крик, он недвусмысленно заверил военных советников в том, что он еще не сошел с ума, чтобы ввязываться в мировую войну ради Данцигского, или Польского, коридора.

Когда Польша воспользовалась навязанным Германии Версальским миром, чтобы аннексировать немецкие территории, на что не имела права ни с точки зрения исторической справедливости, ни с точки зрения самоопределения, она стала для нас незаживающей раной. В те годы, когда Германия была слаба, Польша оставалась постоянным источником раздражения. Каждый раз, глядя на карту, мы вспоминали свое сомнительное положение. Безосновательная демаркация границы! Увечье, нанесенное Отечеству! Коридор, отделивший Восточную Пруссию и давший нам все основания опасаться за эту прекрасную землю! Но, несмотря ни на что, армия и не мечтала о том, чтобы развязать войну с Польшей и силой положить конец этому положению. Помимо всего прочего, для отказа от насильственных действий была очень простая причина военного свойства: наступление на Польшу, так или иначе, ввергло бы рейх в войну на двух фронтах, а то и больше, а на это у Германии совсем не было сил. В период слабости, продиктованной нам Версальским договором, нас ни на минуту не покидал cauchemar des coalitions[1] – страх тревожил нас все больше, поскольку широкие круги польского населения по-прежнему питали плохо скрываемое желание прибрать к рукам немецкие территории. И хотя мы не испытывали желания развязать агрессивную войну, едва ли можно было надеяться, при непредвзятом отношении к настрою Польши, что нам удастся сесть с поляками за стол мирных переговоров, дабы пересмотреть эти бессмысленные границы. Кроме того, мы полагали, что однажды ничто не помешает Польше взять инициативу в свои руки и попытаться силой решить пограничный вопрос. Начиная с 1918 года мы имели возможность получить кое-какой опыт в этом отношении, и, пока Германия была слаба, следовало подготовиться к подобному варианту. Как только смолк голос маршала Пилсудского и решающий голос получили определенные национальные круги, вторжение Польши в Восточную Пруссию или Верхнюю Силезию стало таким же вероятным событием, как вылазка поляков в Вильно. Однако на этот случай размышления военных нашли политический ответ. Если Польша выступит в роли агрессора и нам удастся отразить ее удар, вероятно, Германия получит возможность пересмотреть злосчастный пограничный вопрос на волне политической реакции.

Так или иначе, ни один военачальник не питал лишних иллюзий по данной проблеме. В книге «Зеект. Из моей жизни» генерал фон Рабенау цитирует слова генерал-полковника о том, что «существование Польши невыносимо и несовместимо с важнейшими потребностями Германии: она должна исчезнуть из-за собственной же внутренней слабости и при посредстве России… с нашей помощью», и в действительности события в политической и военной сфере уже приняли именно этот оборот. Мы отдавали себе вполне ясный отчет в растущей военной мощи Советского Союза, вдобавок Франция, страна, под чары которой так легко подпасть, взирала на нас все с той же враждебностью. Франция никогда не перестала бы искать союзников за спиной Германии. Но если исчезнет Польское государство, то могущественный Советский Союз может стать гораздо более опасным союзником Франции, чем такое буферное государство, как Польша. Устранение буфера в виде Польши (и Литвы) между Германией и Советским Союзом очень легко могло привести к разногласиям между двумя мощными державами. Хотя пересмотр границ с Польшей мог быть взаимовыгоден, полное устранение ее как государства едва ли дало бы преимущества Германии в силу совершенно изменившейся обстановки, которая в основном сложилась к тому времени.

Таким образом, для нас было бы лучше оставить Польшу между собой и Советским Союзом, независимо от нашего к ней отношения. Как бы ни удручала нас, солдат, бессмысленная и грозящая взрывом демаркационная линия на востоке, Польша все же была не таким опасным соседом, как Советский Союз. Конечно, вместе с остальными немцами мы надеялись, что когда-нибудь границы будут пересмотрены и области с преобладающим немецким населением вернутся в рейх по естественному праву местных жителей. В то же время с военной точки зрения было бы крайне нежелательно, чтобы население Польши увеличивалось. Что касается требования Германии о соединении Восточной Пруссии с рейхом, то его можно было бы увязать с притязанием Польши на выход к морю. Именно этой точки зрения на польскую проблему, и никакой иной, придерживалось большинство немецких военных в дни рейхсвера – скажем, с конца 20-х годов и дальше, – если возникал вопрос о вооруженном конфликте.

Затем колесо судьбы снова повернулось. На сцену вышел Адольф Гитлер. Изменилось все, в том числе и основа наших взаимоотношений с Польшей. Германия заключила пакт о ненападении и договор о дружбе с нашим восточным соседом. Мы избавились от страха перед возможным нападением со стороны поляков. Одновременно отношения между Германией и Советским Союзом охладели, поскольку наш новый вождь, выступая перед общественностью, слишком уж откровенно провозгласил свою ненависть к большевистскому строю. В этой новой обстановке Польша не могла не почувствовать себя свободнее в политическом смысле, но для нас она больше не представляла опасности. Перевооружение Германии и ряд достижений Гитлера в сфере внешней политики лишили ее возможности воспользоваться обретенной свободой действий против рейха. А раз оказалось, что Польше не терпится принять участие в разделе Чехословакии, то мы, весьма вероятно, смогли бы обсудить с ней пограничный вопрос.

До весны 1939 года главное командование германских сухопутных сил не имело никакого плана наступления на Польшу. До этого все наши военные мероприятия на востоке носили чисто оборонительный характер.

Будет ли это по-настоящему на сей раз – осенью 1939 года? Правда ли, что Гитлер хочет войны или будет военными или иными средствами давить до последнего, как в случае с Чехословакией в 1938 году, чтобы урегулировать вопросы по Данцигу и Польскому коридору?

Война или блеф? Этот вопрос не давал покоя всем, кто не мог разгадать самую суть политических событий, главным образом намерений самого Гитлера. Да и, собственно говоря, кто вообще был удостоен возможности проникнуть в суть этих намерений?

В любом случае было совершенно понятно, что принятые в августе 1939 года военные меры – несмотря на директиву «Белый план» – были направлены на усиление политического давления на Польшу. По приказу Гитлера начиная с лета лихорадочными темпами сооружался Восточный вал – эквивалент линии Зигфрида. На польскую границу перебрасывались целые дивизии, в том числе и 18-я, чтобы неделю за неделей без перерыва возводить укрепления. К чему были эти труды, если Гитлер планировал нападение на Польшу? Даже если, вопреки всем своим заявлениям, он обдумывал возможность вести войну на два фронта, Восточный вал все равно не имел большого смысла, поскольку в тогдашней обстановке единственно верный путь для Германии заключался в том, чтобы первым делом вторгнуться в Польшу и завладеть ею, одновременно находясь в обороне на западе. О том, чтобы поступить наоборот – наступать на западе и обороняться на востоке, – не могло быть и речи при существовавшей расстановке сил, тем более что наступление на западе ни в коей мере не планировалось и не готовилось. Следовательно, если сооружение Восточного вала имело в сложившейся ситуации какой-то смысл, то, безусловно, он состоял лишь в том, чтобы сконцентрировать войска на польской границе с целью оказания давления на Польшу. Даже развертывание пехотных дивизий на восточном берегу Одера в последнюю декаду августа и переброска бронетанковых и моторизованных дивизий в районы сосредоточения на западном направлении не обязательно означали подготовку к нападению: их вполне можно было использовать для политического давления.

Как бы то ни было, пока что, как обычно, продолжалось обучение по программе мирного времени. 13 и 14 августа в Нойхаммере я провел последние дивизионные учения, окончившиеся парадом, который принимал генерал-полковник фон Рундштедт. 15 августа прошли большие артиллерийские учения во взаимодействии с люфтваффе. Они были отмечены трагическим происшествием. Целая эскадрилья пикирующих бомбардировщиков, которая, по-видимому, получила неверные данные о высоте облачного покрова, не смогла вовремя выйти из пикирования и врезалась прямо в лес. На следующий день было запланировано еще одно полковое учение, а затем подразделения дивизии возвратились в свои гарнизоны, хотя всего через несколько дней им предстояло снова отправиться на границу Силезии.

19 августа фон Рундштедт и я получили приказ явиться в Оберзальцберг на совещание, назначенное на 21-е число того же месяца. 20 августа мы выехали из Лигница в поместье моего шурина под Линцем и переночевали там, а на следующее утро прибыли в Берхтесгаден. К Гитлеру были вызваны все командующие армиями и группами армий со своими начальниками штабов, а также командиры соответствующих соединений военно-морских и воздушных сил.

Совещание – или, вернее, речь Гитлера, ибо он не допускал, чтобы оно приняло форму открытой дискуссии после того, что имело место во время его прошлогоднего совещания с начальниками штабов перед чешским кризисом, – проходило в большом зале Бергхофа, окна которого выходили на Зальцбург. Незадолго перед приходом Гитлера появился Геринг. Вид у него был из ряда вон выходящий. До той минуты я полагал, что нас собрали с серьезными намерениями, но Геринг, как видно, принял совещание за маскарад. На нем была рубашка с отложным воротником и зеленый кожаный жилет с большими пуговицами из желтой кожи. Ко всему этому он надел серые шорты и длинные гольфы из серого шелка, открывавшие его массивные икры. Элегантность гольфов компенсировалась массивными ботинками. Наряд довершала щедро вышитая золотом портупея из красной кожи, опоясавшая жирное брюхо, на которой висел декоративный кинжал в широких ножнах из того же материала.

Я не удержался и шепнул соседу генералу фон Зальмуту:

– Кажется, наш толстяк решил сыграть роль вышибалы?

Речь Гитлера, которую он произнес в тот раз, позднее стала темой разнообразных обвинительных «документов» во время Нюрнбергского процесса. В одном из них утверждалось, что Гитлер прибег к самым резким выражениям, а Геринг, в восторге от предстоящей войны, вскочил на стол и крикнул: «Зиг хайль!» Все это не соответствует действительности. Также неверно и то, что Гитлер в тот раз говорил: «Я боюсь только одного: что в последний момент какая-нибудь скотина явится ко мне с предложением подумать еще раз». Хотя тон его речи явно свидетельствовал о том, что он твердо принял решение, Гитлер был слишком хорошим психологом, чтобы думать, будто гневными тирадами и руганью может произвести впечатление на собравшихся.

Суть его речи верно передана в книге Грейнера «Верховное командование вооруженных сил Германии в 1939–1943 гг.». Грейнер основывается на устном изложении полковника Варлимонта, которое тот сделал для журнала боевых действий, и на стенографических записях адмирала Канариса. Некоторые сведения о речи также можно почерпнуть из дневника генерал-полковника Гальдера – хотя мне представляется, что в дневник, как и в изложение Варлимонта и Канариса, могло попасть кое-что из того, что они слышали от Гитлера по другим поводам.

У тех из нас, кто не входил в состав высшего руководства, сложилось примерно следующее впечатление.

На сей раз Гитлер был твердо намерен окончательно разобраться с польским вопросом, даже ценой войны. Однако, если поляки уступят давлению Германии, почти достигшему своей кульминации в виде развертывания, хотя и замаскированного, немецких армий, мирное решение не исключено, и Гитлер был уверен, что в критический миг западные державы не возьмутся за оружие снова. Он особенно постарался развить последний тезис, причем его основные доводы заключались в следующем: отсталость Великобритании и Франции в области вооружений, в частности в отношении авиации и противовоздушной обороны; практическая неспособность западных держав оказать Польше действенную помощь, помимо наступления на линию Зигфрида, – а на этот шаг не отважится ни одна из этих держав в силу того, что он повлечет за собой большое кровопролитие; международная обстановка, в особенности напряжение в Средиземноморском регионе, значительно ограничившее свободу действий Великобритании; внутренняя ситуация во Франции; и напоследок, хотя и не в последнюю очередь, личности руководящих деятелей. Ни Чемберлен, ни Даладье, утверждал Гитлер, не возьмут на себя ответственность за решение объявить войну.

Хотя оценка Гитлером позиции западных держав казалась в основном логичной и убедительной, я все же не думаю, что его выступление совершенно убедило слушателей. Конечно, единственным реальным препятствием на пути осуществления его замыслов были британские гарантии Польше, но зато каким весомым!

По моему мнению, то, что говорил Гитлер о возможной войне с Польшей, нельзя было понять как политику тотального уничтожения, хотя обвинители на Нюрнбергском процессе придали его словам именно этот смысл. Когда Гитлер требовал скорого и беспощадного уничтожения польской армии, на военном языке это значило всего лишь цель, которая и лежит в основе любой крупномасштабной наступательной операции. Так или иначе, ни одно его слово не дало нам понять, как впоследствии он собирался действовать в Польше.

Вполне естественно, что самой неожиданной, а также и поразительной новостью стало для нас известие о предстоящем заключении пакта с Советским Союзом. На пути в Берхтесгаден мы уже успели прочесть в газетах о заключении торгового соглашения, которое само по себе уже было сенсацией. Теперь мы узнали, что присутствовавший на совещании министр иностранных дел фон Риббентроп, который при всех попрощался с Гитлером, улетает в Москву для подписания со Сталиным пакта о ненападении. Гитлер заявил, что этим ходом он лишает западные державы их главного козыря, ибо отныне даже блокада Германии не даст результата. Гитлер намекнул, что для создания благоприятных условий для подписания пакта он уже пошел на большие уступки Советскому Союзу в Прибалтике и в отношении восточных границ Польши, но из его слов нельзя было сделать вывод о полном разделе Польши. Действительно, как стало известно впоследствии, даже после начала Польской кампании он еще рассматривал вариант сохранения Польши как марионеточного государства.

Выслушав речь Гитлера, ни фон Рундштедт, ни я сам, как и, по-видимому, никто из остальных генералов, не пришел к выводу о неизбежном начале войны. Два фактора в особенности убеждали нас в том, что в последнюю минуту, как и в Мюнхене, будет достигнуто мирное соглашение.

Во-первых, то соображение, что после заключения пакта с Советским Союзом положение Польши станет совершенно безнадежным. Вполне вероятно, что Великобритания, у которой в буквальном смысле слова вырвали оружие блокады, и, дабы оказать помощь Польше, ей остается лишь кровопролитный путь наступления на западе, под давлением французов посоветует Варшаве сдаться. Таким образом, Польша должна была понять, что британские гарантии отныне не имеют практического смысла. Больше того, если дело дойдет до войны с Германией, ей придется считаться с тем, что русские начнут действовать у нее в тылу, чтобы осуществить свои старинные притязания на ее восточные земли. Что еще останется делать Варшаве в такой ситуации, если не отступить?

Второй фактор заключался в самом факте совещания, на котором мы только что присутствовали. Какова была его цель? В военном отношении до сих пор намерение напасть на Польшу маскировалось всеми мыслимыми способами. Переброска дивизий в восточные области объяснялась сооружением Восточного вала; а чтобы скрыть цель передислокации войск в Восточную Пруссию, устроили грандиозное празднование годовщины Грюнвальдской битвы. До последней минуты продолжалась подготовка к масштабным маневрам моторизованных соединений. Официально мобилизация не объявлялась. Хотя Польша не могла не обратить внимания на эти мероприятия, явно предназначенные для политического давления, все же их окутывала строжайшая секретность и сопровождали всевозможные формы маскировки. И теперь, в самый разгар кризиса, Гитлер созывает все свое высшее военное руководство в Оберзальцберг – такое мероприятие скрыть было невозможно. Нам оно показалось вершиной политики сознательного блефа. Иными словами, не стремится ли Гитлер к компромиссу, вопреки всем своим воинственным выступлениям? Не задумывалось ли само это совещание с целью оказать последний нажим на Польшу?

С такими мыслями мы с генерал-полковником фон Рундштедтом покидали Берхтесгаден. В то время как он отправился дальше в наш штаб в Нысе, я остановился в Лигнице, чтобы провести день с семьей. Уже этот факт свидетельствует о том, как мало я верил в неминуемое начало войны.

В полдень 24 августа генерал-полковник фон Рундштедт принял командование группой армий. 25 августа в 15.25 мы получили следующее шифрованное сообщение из командования сухопутных сил: «Операция «Белый план»: день «Д» 26.08, время «Ч» 4.30».

Итак, решение о вступлении в войну – решение, в возможность которого мы не хотели верить, – по всей видимости, было принято.

Мы с генерал-полковником фон Рундштедтом обедали в нашем штабе в монастыре Святого Креста в Нысе, когда по телефону поступил следующий приказ командования сухопутных войск: «Не начинать, повторяю, не начинать военные действия. Остановить передвижения войск. Продолжать мобилизацию. Развертывание по «Белому плану» и «Западу» продолжать, как намечено».

Любой солдат может понять, что значит подобная отмена приказа, сделанная в последнюю минуту. В течение нескольких часов нужно было остановить три армии, продвигавшиеся к границе через район от Нижней Силезии до восточных областей Словакии, учитывая при этом, что все штабы вплоть до дивизионного уровня также находились на марше и что в целях секретности радиопередачи были по-прежнему запрещены. Несмотря на все трудности, нам все же удалось вовремя уведомить войска о приказе – первоклассная работа связистов и оперативного состава. Правда, один моторизованный полк в Восточной Словакии смогли остановить только благодаря тому, что ночью самолет «Физелер-Шторьх» с офицером на борту совершил посадку прямо во главе колонны.

Нам ничего не сообщили о причинах, побудивших Гитлера, как казалось, в последний миг дать обратный ход приказу о начале военных действий. Мы узнали только о том, что переговоры еще продолжаются.

Понятно, что нас, солдат, неприятно потрясли подобные действия руководства. Ведь, в конце концов, решение о начале войны – самое серьезное решение, которое может принять глава государства.

Как может человек принять это решение, а затем отменить его через несколько часов – особенно если отмена в военном смысле ставит в чрезвычайно невыгодное положение? Как я указывал выше, описывая совещание в Оберзальцберге, все шаги в военной сфере были рассчитаны на то, чтобы застать врага врасплох. Официально общая мобилизация не объявлялась, а первый день призыва был назначен на 26 августа, то есть день только что остановленного наступления. В результате этого мы должны были наступать на Польшу – всего лишь – всеми бронетанковыми и моторизованными соединениями и вдобавок ограниченным количеством пехотных дивизий, уже находившихся либо в приграничных районах, либо в процессе приведения в полную боевую готовность. Теперь о том, чтобы захватить противника врасплох, не могло быть и речи. Ибо, даже если выдвижение войск в районы сосредоточения в пограничной зоне происходило ночью, враг не мог не заметить этого, тем более что моторизованные части в районах сосредоточения западнее Одера должны были выступить днем, чтобы форсировать реку. Вследствие этого, если война действительно предполагалась, должен был вступить в силу другой вариант: вторжение всеми мобилизованными силами. Во всяком случае, элемент неожиданности, внезапности был потерян.

Поскольку нельзя было предположить, что первое решение Гитлера открыть военные действия было необдуманным легкомыслием, мы могли прийти лишь к тому выводу, что таким образом по-прежнему продолжается дипломатическая тактика постоянного усиления нажима на поляков. Поэтому, когда 31 августа в 17 часов мы получили новый приказ о начале операций 1 сентября в 4.45, мы с генерал-полковником фон Рундштедтом отнеслись к нему скептически, тем более что не поступало никаких сообщений о провале переговоров. Во всяком случае, ввиду того, что произошло 25 августа, наша группа армий все подготовила к тому, чтобы остановить выполнение операции, если она снова будет отменена в последнюю минуту. Мы с генерал-полковником не ложились спать до полуночи, ожидая, как нам казалось, вполне возможной отмены приказа о наступлении.

Только когда минула полночь и операцию уже было невозможно остановить, у нас не осталось ни малейших сомнений в том, что отныне говорить будут пушки.

Стратегическая обстановка во время Польской кампании определялась следующими решающими факторами:

во-первых, превосходством немецких сил, при условии, что немецкое командование готово пойти на значительный риск на западе, бросив главную часть своих сил против Польши;

во-вторых, географическим положением, которое давало Германии возможность взять польскую армию в клещи ударами из Восточной Пруссии с одного фланга и из Силезии и Словакии с другого;

в-третьих, потенциальной угрозой в тылу Польши со стороны Советского Союза.

Органы планирования немецких вооруженных сил в полной мере пошли на риск на западе, о котором говорилось выше.

ОКХ начало наступление на Польшу силами в составе сорока двух кадровых дивизий (в их число входила одна вновь сформированная дивизия – 10-я бронетанковая) и одной новой пехотной дивизии (50-й), сформированной из крепостных войск в районе Одер – Варта. Всего силы включали двадцать четыре пехотные дивизии, три горнострелковые дивизии, шесть бронетанковых дивизий, четыре легкие дивизии, четыре моторизованные пехотные дивизии и одну кавалерийскую бригаду. К ним следует прибавить шестнадцать новых дивизий, сформированных только после объявления всеобщей мобилизации и предназначенных для второго – четвертого эшелонов. Пока еще их нельзя было считать полноценными войсками. Кроме того, для участия в Польской кампании назначались дивизия СС лейбштандарт «Адольф Гитлер» и один-два усиленных полка СС.

Таким образом, на западе осталось только одиннадцать кадровых дивизий, несколько крепостных частей численностью около дивизии (позднее переформированы в 72-ю пехотную дивизию) и тридцать пять вновь укомплектованных дивизий до второго – четвертого эшелонов. Не имелось ни бронетанковых, ни моторизованных войск. Итого сорок шесть дивизий, из которых лишь три четверти были условно годны для участия в боевых действиях.

22-я пехотная дивизия, проходившая подготовку и оснащенная как воздушно-десантная, осталась в резерве ОКХ на территории Германии.

Основная часть наших военно-воздушных сил в составе двух воздушных флотов также была брошена против Польши, а третий воздушный флот, как более слабый, остался на западе.

Безусловно, распределив свои силы подобным образом, немецкое командование пошло на огромный риск. Из-за неожиданно быстрого завершения Польской кампании (которое отчасти произошло в результате ошибок побежденной стороны) и, прежде всего, по причине полного бездействия западных союзников Польши во время ее разгрома этот риск едва ли был оценен по достоинству.

Нужно принять во внимание, что в тот момент немецкое командование должно было считаться с французской армией, насчитывавшей около девяноста дивизий. Осенью 1939 года (по данным фон Типпельскирха) Франция фактически мобилизовала 108 дивизий за три недели! Всего в их число входило пятьдесят семь пехотных, пять кавалерийских, одна бронетанковая и сорок пять резервных, или «территориальных», дивизий при поддержке сильных армейских частей, танковых и артиллерийских[2]. Последние имели то преимущество, что состояли из резервистов, прошедших полный курс подготовки, тогда как вновь созданные соединения в большой степени комплектовались неопытными новобранцами или запасниками времен Первой мировой.

Поэтому не вызывает сомнения, что с первого же дня войны французская армия во много раз превосходила немецкие силы на западе.

С другой стороны, доля британских сухопутных сил была довольно незначительна. Они насчитывали всего четыре дивизии, да и те прибыли только в первой половине октября.

В основе плана действий Германии против Польши лежало максимальное использование возможностей, предоставляемых формой границы, дабы с самого начала окружить противника. Таким образом, немецкие армии развернулись двумя далеко отстоящими друг от друга фланговыми группами, оставив центральный участок (бассейн Одер – Варта) почти открытым.

Группа армий «Север» (командующий генерал-полковник фон Бок, начальник штаба генерал фон Зальмут) включала в себя две армии, насчитывавшие пять пехотных и один бронетанковый корпус. Всего в их состав входило девять кадровых пехотных дивизий (в том числе 50-я пехотная дивизия, только что сформированная из крепостных войск и не до конца укомплектованная), восемь пехотных дивизий, сформированных во время мобилизации, две бронетанковые дивизии (а также вновь созданная танковая тактическая группа Кемпа), две мотопехотные дивизии и одна кавалерийская бригада – всего двадцать одна дивизия. К ним следует прибавить расположенные в Восточной Пруссии крепостные войска Кенигсберга и Лётцена, а в Померании – бригаду Нетце.

3-я армия (командующий генерал фон Кюхлер) из состава этой группы армий развернулась в Восточной Пруссии, а 4-я армия (командующий генерал-полковник фон Клюге) – в Восточной Померании.

Задача группы армий заключалась в том, чтобы нанести удар через Польский коридор, затем основными силами наступать восточнее Вислы на юго-восток или юг, после чего, форсировав Нарев, ударить в тыл польским войскам, которые, скорее всего, будут оборонять Вислу.

Группа армий «Юг» (командующий генерал-полковник фон Рундштедт, начальник штаба генерал Манштейн) располагала существенно бо́льшими силами. В ее состав входило три армии: 14-я (генерал-полковника Листа), 10-я (генерал-полковника Рейхенау) и 8-я (генерал-полковника Бласковица). Всего группа армий насчитывала восемь пехотных и четыре бронетанковых корпуса, в том числе пятнадцать кадровых пехотных дивизий, три горнострелковые дивизии, восемь вновь укомплектованных дивизий, а также значительную часть механизированных соединений: четыре бронетанковые, четыре легкие и две моторизованные пехотные дивизии. Итого тридцать шесть дивизий.

Группа армий осуществила развертывание 14-й армии в промышленной области Верхней Силезии, Восточной Моравии и Западной Словакии; 10-й армии в Верхней Силезии в районе Кройцберга и южнее; 8-й армии в Центральной Силезии восточнее Эльса. Ее задача состояла в том, чтобы разгромить врага в большой излучине Вислы и в Галиции, совершить прорыв к Варшаве крупными моторизованными силами, как можно быстрее на широком фронте захватить переправы через Вислу, а затем в соединении с группой армий «Север» уничтожить остатки польской армии.

Расстановка немецких и польских сил

В мирное время Польша обладала тридцатью пехотными дивизиями, одиннадцатью кавалерийскими бригадами, одной горнострелковой бригадой и двумя моторизованными (бронетанковыми) бригадами. Кроме того, она располагала несколькими полками пограничных войск, большим количеством батальонов национальной обороны и военно-морскими соединениями, сосредоточенными в районе Гдыня – Хела.

Иными словами, в общей сложности она владела довольно значительными силами. Однако вооружение польской армии в основном относилось еще ко временам Первой мировой войны, а военно-воздушные силы примерно в тысячу самолетов тоже не отвечали современным требованиям.

По расчетам немецкой стороны, Польша должна была удвоить количество дивизий в случае войны, хотя представлялось сомнительным, что у нее имеется необходимое вооружение. По данным фон Типпельскирха в его «Истории Второй мировой войны», до начала военных действий Польша укомплектовала полков ровно на десять резервных дивизий, однако и после этого ей, по-видимому, не хватило времени сформировать из полков дивизии, как было запланировано. Однако в ходе кампании немецкой разведке все же удалось установить ряд польских резервных дивизий.

Польское командование сухопутных сил распределило войска следующим образом.

Вдоль восточнопрусской границы, перед рубежом Бобр – Нарев – Висла были развернуты:

1) Оперативная группа в составе двух дивизий и двух кавалерийских бригад между Сувалками и Ломжей;

2) Модлинская армия в составе четырех дивизий и двух кавалерийских бригад по обе стороны от Млавы.

В коридоре расположилась Поморская армия, включавшая пять дивизий и одну кавалерийскую бригаду.

У германской границы от Варты до словацкой границы сосредоточилось три армии:

1) Познанская армия в составе четырех дивизий и двух кавалерийских бригад в западной части Познанского воеводства;

2) Лодзинская армия в составе четырех дивизий и двух кавалерийских бригад в районе Велюни;

3) Краковская армия в составе шести дивизий, одной кавалерийской и одной моторизованной бригады между Ченстоховой и Новы-Таргом.

За последними двумя армиями стояла Прусская армия в составе шести дивизий и одной кавалерийской бригады в районе Томашув – Кельце.

Наконец, Карпатская армия в эшелонированном построении, составленная в основном из резервных частей и батальонов национальной обороны, должна была прикрывать глубокий фланг вдоль карпатской границы.

Резервная группа (армия генерала Пискора), включавшая три дивизии и одну моторизованную бригаду, оставалась на Висле в районе Модлин – Варшава – Люблин. Кроме того, восточнее Буга уже в ходе кампании была сформирована независимая Полесская группа, вероятно для обороны от нападения со стороны России.

Как оказалось впоследствии, когда началось немецкое наступление, Польша еще не закончила развертывания своих сил, и, видимо, поэтому оно так и не было доведено до конца в соответствии с вышеизложенным планом.

Трудно определить, в чем состояли стратегические цели развертывания польских сил, если только в его основе не лежало желание «закрыть все» и ничего не отдавать добровольно. Обычно такой образ действий приводит к поражению более слабой стороны. Всего через несколько лет Гитлеру пришлось убедиться в этом на собственном опыте, но он не вынес из него никаких уроков.

Итак, сложность стратегического положения Польши, заключавшаяся в слабости польских вооруженных сил, а также в особенностях границы, которые давали Германии возможность наступать с двух, а позднее и с трех сторон одновременно, была совершенно очевидна. И если польское Верховное командование все же отважилось на попытку «удержать все», это показывает только то, как трудно совместить психологические и политические сдержки с твердо установленными военными фактами.

Вероятно, за исключением маршала Пилсудского и еще нескольких трезвомыслящих политиков, никто в Польше не отдавал себе полного отчета, в сколь опасной ситуации оказалась страна в результате необоснованных территориальных претензий к соседним государствам – России и Германии. При этом Польша насчитывала всего лишь 35 миллионов жителей, из которых поляков было только 22 миллиона, а остальные принадлежали к немецкому, украинскому, белорусскому и еврейскому меньшинствам, которые без исключений в той или иной степени подвергались притеснениям.

Кроме того, Польша, полагаясь на французских союзников, в годы военной слабости Германии (и Советского Союза) слишком долго мечтала о возможности атаковать Германское государство. Одни желали бы напасть на изолированную Восточную Пруссию или – в результате пропаганды Польской повстанческой лиги – на немецкую Верхнюю Силезию; другие даже обдумывали поход на Берлин либо по кратчайшему пути через Познань и Франкфурт, либо, после захвата Верхней Силезии, путем наступления на столицу западнее Одера.

Конечно, эти мечты потерпели крах сначала в результате строительства немецких укреплений в Восточной Пруссии и бассейне Одер – Варта, а позднее перевооружения Германии. Но маловероятно, чтобы агрессивные идеи подобного рода полностью исчезли из головы польских политиков и военных, рассчитывавших на одновременное наступление французов на западе. Хотя изложенный выше план развертывания сначала мог иметь оборонительный характер, можно допустить, что его целью также было обеспечить возможность для наступательных действий впоследствии, как только Франция окажет реальную помощь.

Что до остального, то у польского Генштаба не было собственной военной доктрины, которая формируется в результате многолетнего опыта. С одной стороны, поляки по характеру более склонны к нападению, чем к обороне. Можно предположить, что в умах польских солдат все еще бродили, хоть и подсознательно, романтические представления старинных времен. К слову, мне вспоминается виденный как-то портрет маршала Рыдз-Смиглы, изображенного на фоне атакующих кавалерийских эскадронов. С другой стороны, недавно созданную польскую армию обучали французы. От них польские военные едва ли могли почерпнуть умение действовать быстро и гибко в силу того, что с 1918 года французская военная мысль основывалась на опыте позиционной войны.

Таким образом, легко прийти к выводу, что, не считая желания «ничего не отдавать», план развертывания польских войск не имел какой-либо четкой оперативной цели и представлял собой лишь компромисс между захватническими амбициями прошлого и необходимостью обороняться от превосходящих сил противника. В то же время поляки совершили ошибку, посчитав, что немцы будут вести наступление по французскому образцу и вскоре оно выродится в позиционную войну. В этой связи представляет интерес секретное сообщение, которое мы получили незадолго до начала войны, о том, что поляки, возможно, собираются предпринять наступление. Оно исходило из источника, до тех пор считавшегося совершенно надежным, в непосредственном окружении президента Польши или маршала Рыдз-Смиглы, и в нем говорилось, что поляки собираются развернуть войска для наступления и сосредоточить значительные силы в Познанской провинции. Самое примечательное то, что план кампании якобы предложили, если не потребовали, британцы! В тогдашних обстоятельствах мы сочли это предложение весьма неприемлемым. Однако впоследствии оказалось, что поляки действительно собрали сравнительно крупные силы в Познани, хотя сами они придерживались той точки зрения, что с этой стороны менее всего приходилось ожидать германского наступления. Познанской армии суждено было встретить свою гибель в боях на реке Бзуре.

На самом деле у Польши не было недостатка в разумных предложениях. Как пишет полковник Герман Шнейдер в «Милитервиссеншафтлихе рундшау» за 1942 год, генерал Вейган предложил перенести оборону за линию Неман – Бобр – Нарев – Висла – Сан. С оперативной точки зрения это был единственный верный совет, поскольку так устранялась вероятность окружения немецкими войсками, а также за счет препятствий в виде рек значительно облегчалась оборона от немецких танковых соединений. Вдобавок эта линия составляла в длину всего 600 километров в противоположность дуге в 1800 километров, которую описывала польская граница от Сувалок до карпатских перевалов. Разумеется, если бы предложение было принято, это потребовало бы оставить всю Западную Польшу, где сосредоточились самые ценные промышленные и сельскохозяйственные районы страны, и маловероятно, что какое-либо польское правительство смогло бы устоять после такого шага. Также нужно принять во внимание, что столь далекий отход в самом начале военных действий едва ли способствовал бы воинственности французов на западе, и по-прежнему оставалось неясным, не подвигла бы сдача Западной Польши немцам русских к немедленным действиям, чтобы, со своей стороны, обеспечить себе долю в восточных трофеях.

Вследствие этого, как говорит нам полковник Шнейдер, генерал Кутшеба, директор польской военной академии, в меморандуме, который он направил маршалу Рыдз-Смиглы в начале 1938 года, предложил иное решение. Он настаивал, что не может быть и речи о том, чтобы сдать «важнейшую стратегическую область Польши», охватывавшую и промышленные районы Лодзи и Верхней Силезии, и ценные сельскохозяйственные районы в Познани, Кутно и Кельце. Поэтому он предложил план развертывания войск, который, хотя и не предусматривал попыток удержать Польский коридор или Познанскую провинцию, в основном совпадал с тем планом, который и был окончательно принят в 1939 году. Для укрепления польской обороны следовало построить протяженную систему фортификаций южнее восточнопрусской границы, по широкой дуге от Грудзёндза до Познани и вдоль силезской границы от Острово, через Ченстохову до Цешина. В то же время генерал Кутшеба обращал внимание на необходимость подготовки «лазов» для последующего наступления на Восточную и Западную Пруссию и Силезию. Совершенно ясно, что строительство таких протяженных и достаточно мощных укреплений выходило за рамки возможностей Польши. Однако генерал Кутшеба признавал военное превосходство Германии перед Польшей. Также разумно он оценивал и французскую поддержку, поскольку считал, что, даже если Франция окажет военную помощь в максимальном объеме, в первые шесть – восемь недель Польша будет вынуждена обходиться собственными силами. Поэтому он предусматривал «стратегическую оборону» по западному периметру вышеупомянутой «важнейшей области», внутри которой планировалось собрать резервы для последующих решительных операций.

Как уже говорилось, развертывание, выполненное польской армией в 1939 году, весьма походило на план развертывания, рекомендованный генералом. Впрочем, он предлагал сосредоточить главные усилия в районе Торунь – Быдгощ – Гнезно, тогда как в 1939 году было два района такого сосредоточения: один по периметру Восточной Пруссии, другой против Силезии.

Польское развертывание 1939 года, задуманное с целью «прикрыть все», в том числе выступающую вперед Познанскую провинцию, неизбежно влекло за собой поражение ввиду превосходства Германии и ее возможностей к охвату с флангов. Каким же образом должна была действовать Польша, чтобы избежать поражения?

Прежде всего следовало решить, сдавать ли одну только упомянутую генералом Кутшебой «важнейшую стратегическую область» или – в результате окружения со стороны Восточной Пруссии, Силезии и Словакии – вместе с польской армией. Подобный же вопрос я не один раз задавал Гитлеру в 1943–1944 годах, когда он требовал от меня удержать Донбасс, Днепр и другие районы России.

По-моему, ответ на этот вопрос был предельно ясен. Командование Польши должно было строиться на том, чтобы польская армия любой ценой продержалась до того момента, пока наступление западных держав не вынудило бы немцев отвести основную массу войск с Польского театра военных действий. Даже притом что на первый взгляд утрата промышленных областей лишала Польшу способности вести продолжительную войну, существование польской армии как боеспособного соединения все-таки сохраняло возможность отвоевать их в будущем. Ни при каких обстоятельствах польская армия не должна была допустить окружения ее западнее Вислы или на обоих ее берегах.

Суть проблемы для Польши состояла в том, чтобы выиграть время. Очевидно, что решительная оборона могла быть организована только за линией Бобр – Нарев – Висла, хотя на южном фланге можно было выдвинуть фронт вверх до Дунайца с целью удержать центральный промышленный район Польши между Вислой и Саном.

В первую очередь необходимо было устранить всяческую возможность окружения германской армией со стороны Восточной Пруссии и Западной Словакии. Для этого следовало занять на севере линию Бобр – Нарев и вниз вдоль Вислы до Модлинской крепости или Вышеграда. Во всяком случае, эта линия представляла собой сильное естественное препятствие, а бывшие русские укрепления, хотя они и устарели, могли послужить дополнительной поддержкой. Кроме того, если и можно было ожидать немецкого танкового удара из Восточной Пруссии, то едва ли крупными силами.

На юге трудность состояла в том, чтобы предотвратить охват в глубоком польском тылу путем обороны карпатских перевалов. Безусловно, обе эти задачи можно было решить небольшими силами. Развертывание польских соединений в направлении линии Бобр – Нарев было такой же грубой ошибкой, как и выдвижение крупными силами в Польский коридор и выступающую Познанскую провинцию.

После того как северный и южный фланги были бы обеспечены от глубокого охвата, Польша получила бы возможность перейти на западе к маневренной обороне, не забывая о том, что главный немецкий удар следует ожидать со стороны Силезии. Во-первых, потому, что железнодорожная и дорожная сеть позволяла сосредоточить мощные силы здесь быстрее, чем в Померании или тем более в Восточной Пруссии; во-вторых, потому, что удар по Варшаве через Познань мог быть осуществлен только фронтально и, значит, в оперативном смысле был наименее эффективен и в силу этого маловероятен.

Сосредоточение польских сил должно было осуществляться не вблизи границы, как это происходило в 1939 году, но на достаточном удалении от нее, чтобы защитники могли определить направление главных ударов германской армии. Для этого необходимо было оставить минимум сил в коридоре и Познанской области, чтобы собрать основные силы для отражения главного удара со стороны Силезии и, прежде всего, иметь под рукой достаточные стратегические резервы. Если бы Польша обратила внимание на усиление бывших немецких укреплений на Висле между Торунью и Грудзёндзом, а не предавалась слишком долго мечтам о нападении на Германию, она, по крайней мере, могла бы задержать соединение немецких сил, наступающих из Померании и Восточной Пруссии; аналогично, должным образом укрепив Познань, она ограничила бы свободу действий немецких армий в этой провинции.

Кроме того, план использования внутренней линии обороны для нанесения контрударов на севере или юге Западной Польши, как того потребует развитие событий, на практике был едва ли осуществим. Для такого рода операций не хватало места, да и железнодорожная сеть Польши не выдержала бы напряжения. К тому же нужно было учитывать, что немецкая авиация и танковые соединения очень скоро могли воспрепятствовать передвижению крупных польских сил. Поэтому не оставалось ничего иного, как перенести жесткую оборону за линию Бобр – Нарев – Висла – Сан (или, возможно, и Дунаец), а перед ней вести бои только с целью выиграть время, не забывая о том, чтобы с самого начала сосредоточить главные силы против Силезии и одновременно обеспечить эффективную защиту северного и южного флангов.

Никто не сможет утверждать, что любая из этих мер спасла бы Польшу от окончательного поражения, если бы – как и оказалось в действительности – западные державы предоставили ее самой себе. Однако таким путем поляки не допустили бы столь легкого захвата приграничных районов, в результате чего польское командование не смогло ни организовать сопротивление на Висленской дуге, ни отвести армию за речные рубежи и занять подготовленную оборону.

С первого же дня Польше оставалось только тянуть время. Единственный возможный выход для нее состоял в том, чтобы противостоять немецкому наступлению – в конечном итоге за речными рубежами – до тех пор, пока союзное наступление на западе не вынудит немцев отвести войска. Поэтому польское военное командование должно было без обиняков заявить правительству страны, что вступать в войну с Германией, пока западные державы твердо не гарантируют начать наступление на западе всеми доступными силами сразу же после открытия военных действий, нельзя.

Учитывая, каким решающим влиянием обладал в то время польский главнокомандующий маршал Рыдз-Смиглы, ни одно правительство не пренебрегло бы этим предостережением. Пока позволяло время, оно должно было урегулировать вопрос о Данциге и коридоре, хотя бы ради того, чтобы оттянуть войну с Германией.

В 1940 году наши войска во Франции перехватили письмо, датированное 10 сентября 1939 года, направленное генералом Гамеленом польскому военному атташе в Париже. Очевидно, что это ответ на польский запрос о том, когда они могут ожидать эффективной военной помощи. Генерал Гамелен так отозвался на него для дальнейшей передачи маршалу Рыдз-Смиглы:

«Более половины наших кадровых дивизий на северо-востоке участвуют в военных действиях. После перехода границы немцы оказывают нам упорное сопротивление, несмотря на которое нам удалось продвинуться вперед. Однако мы связаны позиционной войной с противником, хорошо подготовленным к обороне, а я еще не получил всей необходимой артиллерии… С самого начала немецкая авиация взаимодействовала с операциями наземных сил, и у нас создается впечатление, что против нас действует значительная часть люфтваффе.

Таким образом, я досрочно выполнил свое обещание начать наступление главными силами через две недели после первого дня объявления мобилизации во Франции. Большего я сделать не мог».

Из этого вытекает, что Польша действительно имела гарантии французской стороны. Остается вопрос, могло ли польское командование удовлетвориться гарантиями, которые обязывали французов «начать наступление» только по истечении целых двух недель. Так или иначе, произошедшие с тех пор события показали, что это обещание отнюдь не гарантировало Польше ни быстрой, ни эффективной помощи.

Поражение Польши стало неизбежным следствием иллюзий, которые питало варшавское правительство относительно действий союзников, а также переоценки возможностей польской армии вести продолжительное сопротивление.

Когда на рассвете 1 сентября 1939 года наши войска перешли польскую границу, штаб нашей группы армий, разумеется, находился на своем посту в монастыре Святого Креста в Нысе. Монастырь, в котором обучались католические миссионеры, находился за чертой города и представлял собой идеальное помещение для высшего штаба благодаря своей вместительности и уединению, а также простой отделке классов и келий. Спартанское существование его обычных обитателей, которые уступили нам часть построек, накладывало определенный отпечаток и на нашу жизнь, тем более что наш комендант лагеря, хотя и служил раньше в знаменитой мюнхенской пивной «Левенброй», не выказывал большого желания нас побаловать. Естественно, что мы, как все остальные солдаты, получали ежедневный паек, да и на тушенку, которую нам готовили на обед в полевой кухне, жаловаться не приходилось. Однако мне очень сомнительно, что изо дня в день мы непременно должны были получать на ужин солдатский хлеб и твердую копченую колбасу, которую старшие из нас пережевывали с большим трудом. К счастью, время от времени монахи добавляли к нашему рациону зеленый салат и овощи со своего огорода. Иногда вечерами к командующему группой армий и штабным офицерам присоединялся настоятель и увлекательно рассказывал о самоотверженных трудах миссионеров в далеких краях. Эти рассказы помогали нам не без приятности отвлечься, хоть и ненадолго, от насущных вопросов, которые ставило перед нами ближайшее будущее.

Но 1 сентября положило конец нашим беседам. Отныне все свое время до последней минуты мы отдавали войне. Если в то утро мы так рано оказались на своих рабочих местах, то не потому, что в этом была практическая необходимость, а скорее из чувства, что мы должны быть в полной готовности с того момента, как наши войска придут в соприкосновение с врагом. Ведь мы точно знали, что пройдут многие часы, прежде чем мы услышим важные известия из подчиненных армий. Эти часы знакомы всем, кому приходилось работать в высших штабах, – часы, когда события уже идут своим чередом и можно лишь ждать их развития.

Фронтовой солдат знает, какое невероятное напряжение нарастает перед наступлением, когда на часах командира стрелки размеренно идут вперед вплоть до того мига, когда начинается бросок и напряжение спадает. Но с этой секунды бойца на передовой полностью захватывает бой и заставляет забыть обо всем остальном. В отличие от него у штабного офицера – и чем выше его звание, тем это вернее – в момент атаки начинается период ожидания, наполненного напряжением и тревогой. Вполне справедливо, что подчиненные соединения не любят получать запросы о ходе боя, которые не могут не понимать как признак нервозности. Поэтому лучше просто сидеть и ждать. Кстати, стоить заметить, что поговорка о худых вестях, которые не лежат на месте, редко подходит к военным событиям. Если дела идут хорошо, обычно новости приходят довольно быстро. Если же, наоборот, наступление завязает, фронт окутывает облако молчания либо из-за повреждения линий связи, либо потому что те, кому положено докладывать обстановку, предпочитают выждать, пока не смогут сообщить что-то более ободряющее.

Таким образом, напряжение спадает, только когда поступают первые донесения, будь они хорошие или плохие. А пока они не поступят, мы опять-таки можем только сидеть и ждать. Оправдают ли ожидания войска, на подготовку которых потрачено столько сил и труда, хотя она закончилась слишком быстро? А в особенности оправдают ли крупные танковые соединения, организация и применение которых представляли собой нечто совершенно новое, надежды генерала Гудериана, их создателя, и наши собственные? Смогут ли немецкие штабы, и в первую очередь нашей группы армий, овладеть ситуацией на первых этапах и довести дело до окончательной победы – уничтожить врага, пока он еще находится западнее Вислы, и тем самым устранить опасность войны на два фронта? Вот вопросы, не дававшие нам покоя в те часы напряжения и неизвестности.

План ОКХ предусматривал крупномасштабный обходной маневр против польской армии со стороны Восточной Пруссии и Силезии, который группа армий «Север» должна была осуществить, переправившись через Вислу после установления связи между Восточной Пруссией и Померанией и изгнания польских войск из коридора, чтобы с тыла атаковать основные силы противника на большой дуге Вислы.

Задача, назначенная группе армий «Юг», состояла в том, чтобы попытаться вынудить противника принять бой еще на Висле и сорвать его попытки отступить за линию Висла – Сан. С этой целью танковые соединения 10-й армии, непосредственно за которыми должны были следовать пехотные дивизии, должны собраться в кулак и опрокинуть войска неприятеля, вероятно сосредоточенные вблизи границы, и, по возможности опередив его, захватить переправы через Вислу от Демблина до Варшавы. Кроме того, 14-я армия, наступающая через Галицию, должна была как можно быстрее достичь и форсировать Сан. В случае, если враг намеревался оказать решительное сопротивление на Сане и Висле, 14-я армия могла немедленно внести беспорядок в неприятельскую оборону на речных рубежах и глубоко в тылу врага соединиться с восточным флангом группы армий «Север», подходящей с севера. Задача 14-й армии облегчалась тем, что ее правый фланг, далеко выдвинутый в Восточную Словакию, непосредственно угрожал глубокому флангу вражеских войск, сконцентрированных в районе Кракова, и тем самым исключала возможность долговременной обороны Галиции.

Таков был замысел, который лег в основу операций группы армий «Юг» в Польше. Она всеми силами стремилась завязать бой с противником и уничтожить его основные силы перед Вислой, но в то же время в любой момент была готова предотвратить попытки врага не вступать в решительный бой, пока он не отойдет за линию Сан – Висла.

Вместо того чтобы описывать каждый день операций, как бы ни был полезен подробный обзор этой «молниеносной» кампании, я предпочел бы ограничиться кратким пересказом ее основных этапов. Эти этапы, отчасти изложенные в хронологическом порядке, отчасти происходившие одновременно, таковы: тяжелые пограничные бои в Галиции и последующее преследование разбитого противника до Львова и за реку Сан силами 14-й армии; прорыв 10-й армии к Висле и сражение с окруженным противником в районе Радома; бой на Бзуре под непосредственным руководством штаба группы армий «Юг», в результате которого 8-я и 10-я армии уничтожили сильнейшую группировку вражеских войск; наступление на Варшаву и заключительные бои, явившиеся результатом частых изменений в договорах между руководителями Германии и Советского Союза, войска которого к тому времени вошли в Восточную Польшу, перейдя польскую границу 17 сентября 1939 года.

Операции группы армий «Юг» в ходе

Первой задачей 14-й армии было окружение значительных сил неприятеля, которые, как мы полагали, находились в районе Кракова. Армия уже начала маневр широким развертыванием из Силезии через район Моравска – Остравы (Мериш-Острау) в направлении на Карпаты.

В то время как 8-й корпус (командующий генерал Буш, в составе 8-я и 28-я пехотные дивизии и 5-я танковая дивизия) должен был прорваться за сильные пограничные укрепления поляков на востоке Верхней Силезии и затем наступать на Краков по северному берегу Вислы, 17-й корпус (командующий генерал Киниц, в составе 7-я и 44-я пехотные дивизии) подходил к Кракову из Моравии южнее Вислы.

Следующие армейские корпуса получили задание обойти с флангов вражеские силы, ожидавшиеся в районе Кракова:

22-й танковый корпус (командующий генерал фон Клейст, в составе 2-я танковая и 4-я легкая дивизии) должен был наступать на Краков с юга из долины Оравы в Западных Карпатах, а 18-й горнострелковый корпус (командующий генерал Байер, в составе 2-я и 3-я горнострелковые дивизии) должен был прорваться через долину Попрада восточнее Высоких Татр с целью нанести удар через Новы-Сонч (Ной-Зандец) на Бохню (западнее Тарнува) и выйти в тыл противнику в районе Кракова.

Словацкие войска, впоследствии выпущенные ОКХ, должны были наступать далее на восток, через перевал Дукла, хорошо известный еще со времен Первой мировой. 1-я горнострелковая Баварская дивизия, закаленная в боях, и две резервные дивизии получили задание позднее также принять участие в действиях на этом окружающем фланге.

Хотя первые бои 14-й армии – в частности 8-го силезского корпуса за польские пограничные укрепления – шли тяжело, судьбу этих пограничных районов в оперативном отношении уже решил обходной маневр со стороны Карпат. Правда, намеченное окружение группировки противника у Кракова не удалось осуществить в точности, поскольку враг распознал грозящую ему опасность и вовремя оставил Западную Галицию. Однако его главные силы все же были разгромлены в этих первых боях и во время дальнейшего преследовании, в ходе которого 22-му танковому корпусу удалось настичь отступающего врага. Правый фланг армии – 18-й горнострелковый корпус и 17-й корпус – продвинулись до Львова и крепости Перемышль, которые оба были взяты. Левый фланг, состоявший из 22-го танкового корпуса, 8-го корпуса и приданного группой армий 7-го корпуса, смог пересечь Сан выше места его впадения в Вислу, и, хотя в последующих боях, местами ожесточенных, неприятель храбро оборонялся, остальные его войска, подошедшие частично из Варшавы или с фронта группы армий «Север», были полностью разбиты. В надлежащее время наша группа армий соединилась с левым флангом группы армий «Север».

К 15 сентября пали Львов и Перемышль и преследование противника в основном было завершено, хотя здесь и восточнее Сана еще продолжались бои на уничтожение остатков польских частей.

В то время как основная задача 14-й армии – помимо уничтожения войск врага, развернутых в Западной Галиции, – состояла в преследовании и захвате отступающего врага с целью любой ценой помешать ему остановиться за Вислой для подхода свежих сил, две армии, наступающие из Силезии, должны были вынудить противника принять решительную битву до выхода к реке. Ключевая роль отводилась более сильной из двух – 10-й армии, которой со своими мощными бронетанковыми соединениями поручалось нанести удар через Вислу, тогда как более слабая 8-я армия должна обеспечить защиту северного фланга операции от вражеских войск, расположенных, по нашим сведениям, в районе Калиш – Лодзь и в Познанской провинции.

10-я армия выступила из Верхней Силезии – левый фланг из района Кройцбурга – четырьмя корпусами. Начиная с правого фланга, это были: 15-й моторизованный корпус (командующий генерал Гот, 2-я и 3-я легкие дивизии), 4-й корпус (командующий генерал фон Шведлер, 4-я и 46-я пехотные дивизии), 16-й танковый корпус (командующий генерал Хепнер, 1-я и 4-я танковые дивизии, 14-я и 31-я пехотные дивизии) и 11-й корпус (командующий генерал Лееб, 18-я и 19-я дивизии). Следом шел 14-й моторизованный корпус (командующий генерал фон Витерсхейм, 13-я и 29-я моторизованные дивизии и 1-я легкая дивизия).

Следом за армией в качестве резерва группы армий шли 7-й корпус (командующий генерал фон Шоберт, в составе 27-я и 68-я пехотные дивизии) и 62-я пехотная дивизия.

8-я армия в составе 13-го корпуса (командующий генерал фон Вейхс, 10-я и 17-я пехотные дивизии и моторизованная дивизия «Лейбштандарт») и 10-го корпуса (командующий генерал Улекс, 24-я и 30-я дивизии) должна была наступать глубокоэшелонированным построением в направлении Лодзи. За армией также следовали две дивизии (213-я и 221-я) в качестве резерва группы армий.

Сразу после того, как на рассвете 1 сентября 1939 года немецкие армии перешли границу, завязалось яростное сражение, в ходе которого враг был отброшен. В следующие несколько дней перед нами настоятельно встал вопрос, будет ли он по-прежнему пытаться принять решающий бой по эту сторону Вислы, или он поставил себе цель выиграть время, чтобы успеть отвести свои силы за реку. Сначала, во всяком случае, некоторые признаки свидетельствовали о том, что в горной местности Лыса-Гора в районе Кельце, Радома и Лодзи формируются сильные группировки противника.

Однако в первые несколько недель войны решающими для исхода боев стали два фактора, впервые проявившиеся в этой кампании.

Первый из них заключался в том, что вражеский фронт был прорван танковыми соединениями, глубоко проникшими в его тыл, хотя нашим пехотным дивизиям приходилось прикладывать все усилия, чтобы двигаться наравне с ними.

Второй состоял в том, что в результате успешных действий немецких военно-воздушных сил была почти полностью уничтожена авиация противника и парализована транспортная сеть и коммуникации. В силу этих причин полякам не удалось наладить централизованное управление операциями.

Исходя из обстановки, сложившейся со стороны противника, штаб нашей группы армий счел необходимым поставить перед 10-й армией две задачи. Правофланговая группа (в составе 14-го моторизованного корпуса и 4-го корпуса), а также следовавший за нею 17-й корпус (лишь позднее переподчиненный 14-й армии) должны были атаковать и разгромить вражеские группировки, сосредоточенные в районе Радома. На вторую, левофланговую группу, имевшую в составе 16-й танковый корпус, 14-й моторизованный корпус и 11-й корпус, была возложена задача преградить противнику путь к отступлению из района Лодзи к Варшаве, в то время как 8-я армия должна была нанести удар с запада.

В ходе выполнения приказа 10-я армия сумела завязать бой с радомской группировкой врага в лесистой и гористой местности Лыса-Гора, в то время как мобильный 15-й моторизованный корпус выдвинулся между этой группировкой и переправами через Вислу в Опатуве и Демблине, а 14-й моторизованный корпус, действовавший в составе левофланговой группы на севере, также преграждал путь на Варшаву. 9 сентября закрылся первый котел этой войны, в который попала вражеская армия. Хотя бои в районе Кельце – Радом продолжались до 12 сентября, поскольку враг стремился прорвать сомкнувшееся вокруг него кольцо, судьба его была решена. В конце сражения в наших руках оказалось 60 тысяч пленных и 130 орудий, а поляки лишились семи дивизий. Даже если бы врагу удалось перейти через Вислу, он не избегнул бы этой судьбы, так как в день, когда закончились бои под Радомом, 1-я горнострелковая дивизия 14-й армии уже стояла у врат Львова, а левый фланг армии перешел низовья Сана и потому был в состоянии сорвать оборону противника на Висле.

Между тем 16-й танковый корпус левофланговой группы 10-й армии с боями пробился к переправе через Вислу у Гора-Кальвария южнее Варшавы, а бронетанковая дивизия в составе корпуса вышла на ее юго-западные окраины. Для взятия столь укрепленного города, как Варшава, эти силы были недостаточны, и бронетанковую дивизию пришлось вывести из города. Однако факт остается фактом: путь к столице с запада был для врага отрезан.

В то время как в районе Радома еще продолжались бои, хотя победа, казалось, уже не за горами, наше внимание было приковано к северному флангу группы армий вследствие инициативы, проявленной здесь противником.

В первые девять дней кампании события происходили настолько гладко и планомерно, что возникало искушение поверить, будто ничто уже не сможет прервать или коренным образом изменить запланированный ход операции. Однако меня не покидало смутное ощущение того, что на северном фланге группы армий что-то готовится. Ведь нам было ясно, что враг собрал в Познанской провинции крупные силы, которые еще не обнаружили себя. В силу этого 8 и 9 сентября я неоднократно указывал начальнику штаба 8-й армии на то, что он должен уделить особое внимание разведке на северном фланге. В ходе обсуждения с командованием сухопутных сил относительно местонахождения познанских группировок 9 сентября мы получили из командования телеграмму о том, что противник отводит эти войска на восток всеми находящимися в его распоряжении транспортными средствами и что, следовательно, можно не опасаться угрозы глубокому флангу 8-й армии. Тем не менее, по нашим расчетам, южнее Вислы, между Лодзью и Варшавой, находилось около десяти дивизий противника.

Следует вспомнить, что группа армий планировала блокировать силами 10-й армии путь к Варшаве для группировки врага, состоявшей из пяти или шести дивизий, расположенных, по нашим сведениям, в районе Лодзи, в то время как 8-я армия получила приказ ударить по ней с запада. Первоначальная задача 8-й армии – защита операции группы армий на северном фланге глубокоэшелонированным построением – естественно, оставалась в силе.

При этом создавалось впечатление, что штаб 8-й армии больше заботился о выполнении первой из упомянутых задач, чем о событиях на севере, так как рано утром 10 сентября оттуда поступило донесение о том, что 30-я дивизия подверглась неожиданному нападению значительно превосходящих сил противника. Ситуация становилась критической, так как попытки армии восстановить положение контратаками терпели неудачи одну за другой. Однако командование армии все же рассчитывало на то, что врага удастся остановить, – безусловно, это были крупные силы, предположительно в основном переброшенные из Познанской провинции, – и с этой целью приказало всем корпусам занять оборону фронтом на север. Тем не менее оно запросило срочно перебросить для подкрепления армии танковый корпус, чтобы предотвратить прорыв врага в южном направлении на Лодзь, которая 9 сентября была занята без боя.

Однако штаб группы армий ни в коей мере не был расположен восстанавливать положение 8-й армии переброской подкреплений на ее фронт. Даже если здесь возник бы местный кризис – пусть даже серьезный, – он не имел бы никакого влияния на ход операции в целом. Напротив, он давал нам шанс превратить его в большую победу ввиду того, что крупные силы противника были задействованы в бою западнее Вислы, а он, если бы мы приняли верные меры, обязательно окончился бы их разгромом.

Поэтому, вместо того чтобы выполнить просьбу 8-й армии о подкреплении в составе танкового корпуса, штаб группы армий начал готовиться к окружению противника. С запада подходили две дивизии, следовавшие за 8-й армией в качестве резерва. Их можно было бросить против западного фланга неприятеля, атакующего 8-ю армию с севера. С той же целью одна легкая дивизия получила приказ выйти из боя в районе Радома, который как раз приближался к концу. В первую очередь штаб группы армий планировал заставить врага вступить в бой перевернутым фронтом. С этой целью штаб отдал 10-й армии приказ развернуть 16-й танковый корпус, находившийся тогда на южной границе Варшавы, и 11-й корпус, следовавший за ним, чтобы с востока вступить в бой, который вела 8-я армия. Задача самой 8-й армии состояла в том, чтобы отражать непрекращающиеся атаки врага, но, как только они начнут ослабевать, перейти в наступление.

Основываясь на тех впечатлениях, которые сложились у генерал-полковника фон Рундштедта и у меня самого при посещении штаба 8-й армии в то время (на одном из них присутствовал и Гитлер), штаб нашей группы армий решил взять на себя непосредственное руководство операцией. Наступление двух корпусов 10-й армии, вступившей в бой с юга и юго-запада, должен был возглавлять сам генерал-полковник фон Рейхенау, в то время как штабу 8-й армии поручалось руководить действиями обоих его корпусов, сражавшихся фронтом к северу, и окружением противника с запада. Наконец, по просьбе нашей группы армий из группы армий «Север», форсировавшей Вислу с севера в тылу врага, был выведен 3-й корпус для завершения охвата. Когда в ходе битвы стало ясно, что крупные соединения противника пытаются отойти вдоль Вислы к Модлинской крепости, штаб группы армий вывел 15-й моторизованный корпус из-под Радома, чтобы отрезать врагу и этот последний путь к спасению.

После тяжелых боев, в которых враг пытался прорваться сначала на юг, затем на юго-восток и, наконец, на восток, 18 сентября его сопротивление было окончательно сломлено. К 20 сентября 10-я армия сообщила о захвате 80 тысяч пленных, 320 орудий, 130 самолетов и 40 танков. 8-я армия сообщила о 90 тысячах пленных и огромном количестве захваченной техники, еще не подсчитанном. Были разгромлены девять вражеских пехотных дивизий, три кавалерийские бригады и части еще десяти дивизий – фактически гораздо больше соединений, чем мы ожидали.

Бой на Бзуре был крупнейшей самостоятельной операцией Польской кампании и явился ее кульминационным, если не решающим моментом.

Говоря в оперативном отношении, решающим было глубокое окружение всех польских сил группой армий «Север» на севере и 14-й армией на юге. Вызван ли этот единственный крупномасштабный контрудар надеждой польского командования изменить исход сражения в Висленской дуге, или он лишь преследовал цель расчистить дорогу к Варшаве для войск противника, находившихся южнее Вислы, – он уже не мог изменить судьбу польской армии.

Пусть даже битва на Бзуре по своим результатам не может сравниться с боями с окруженным противником, которые имели место позже в России, на тот момент она была одним из самых крупных сражений. Это сражение нельзя было спланировать заранее как следствие прорыва через вражеский фронт мощными танковыми соединениями, оно возникло как результат контрударов немецких войск, наносившихся в тот момент, когда враг своими собственными действиями предоставил нам счастливую возможность.

После сражения на Бзуре и ряда боев в лесистой местности южнее Модлина с разрозненными частями врага, пытавшимися отойти из крепости на Варшаву, наша группа армий получила задание захватить столицу. До сих пор отдельные ее соединения перебрасывались на запад, где, к большому нашему удивлению, французы и британцы лениво взирали на гибель своего польского союзника.

Мы уже доложили ОКХ о том, что подготовку к штурму Варшавы невозможно закончить раньше 25 сентября, поскольку хотели стянуть к нам всю армейскую артиллерию, в том числе артиллерию 14-й армии.

Однако после начала советской интервенции 17 сентября и установления демаркационной линии по Висле Гитлеру не терпелось как можно скорее завладеть Варшавой, и он приказал взять город в последний день месяца. Конечно, в том, что политики ждут от военных победы, нет ничего необычного, но когда они назначают и точную дату победы – это, безусловно, нечто доселе невиданное.

Кроме того, штаб группы армий стремился осуществить наступление с наименьшими потерями в людской силе. По большому счету, единственная причина этого наступления состояла в том, что противник сосредоточил всю армию для обороны города и польский главнокомандующий объявил, что город будет держаться до последнего.

Штаб группы армий ясно понимал, что при сложившихся обстоятельствах внезапное наступление на город не даст ожидаемого результата. Однако он ни в коем случае не собирался вести сражение в самой Варшаве, какие бы причины этого ни требовали, поскольку оно неизбежно привело бы к огромным жертвам как среди наступающих войск, так и среди мирного населения.

Вследствие этого 8-я армия, которой было поручено занять город, получила приказ ограничиться тем, чтобы образовать вокруг крепости плотное непрерывное кольцо войск, примерно совпадающее с линией окружной железной дороги. Тогда город будет вынужден сдаться под воздействием артиллерийского обстрела и бомбардировок с воздуха либо, если не добьются результата, из-за нехватки продовольствия и воды. Кстати, следует упомянуть, что ранее штаб группы армий успешно противостоял желанию Гитлера бомбардировать город с воздуха, поскольку в то время воздушные атаки не имели прямой связи с военными действиями и никак не способствовали бы их успешному проведению. Однако в данном случае те же причины послужили для оправдания бомбардировки.

25 сентября был открыт огонь по внешним фортам и укреплениям, а также важным базам снабжения. В то же время начались локализованные атаки для выхода на намеченную линию осады. 26 сентября мы сбросили листовки с предупреждением о предстоящем обстреле города и призывом к гражданам сдаться. Так как польские войска продолжали упорное сопротивление, вечером того же дня начался настоящий обстрел.

В полдень 27 сентября генерал-полковник фон Рундштедт и я узнали во время посещения 18-й дивизии, которой я раньше командовал, что она только что заняла два форта и враг предложил капитуляцию. Мы немедленно прекратили обстрел.

На следующий день польский главнокомандующий и генерал-полковник Бласковиц, командир нашей 8-й армии, подписали акт о капитуляции. Он предусматривал немедленное оказание помощи гражданскому населению и раненым противника, а также полностью соответствовал военной чести отважного противника, хотя и потерпевшего поражение. Стороны согласились, что у офицеров сохранятся их шпаги, а унтер-офицеры и рядовые будут взяты в плен только на тот срок, который требуется для выполнения необходимых формальностей.

По данным полномочного представителя Польши, в Варшаве сдалось 120 тысяч офицеров и солдат.

Подписывая акт о капитуляции, польский генерал сказал: «Колесо всегда вертится». В конце концов он оказался прав, хотя – что касается дальнейшей судьбы его родины – едва ли в том смысле, какой имел в виду сам.

Хотя главная часть вражеских сил, сосредоточенных перед Вислой, была уничтожена в ходе сражения на Бзуре и при взятии Варшавы, в районе действий 14-й армии в Восточной Галиции и на дальнем берегу нижнего течения Сана все еще продолжались многочисленные бои, порой тяжелые, с отдельными группировками врага, которому пока еще удавалось избежать уничтожения. Тем временем корпус 10-й армии также форсировал Вислу у Демблина для наступления на Люблин. В ходе тех боев мы получили внезапный приказ Верховного командования (!) передать Советам Львов, который только что капитулировал перед войсками 14-й армии, и по всему фронту группы армий отойти за демаркационную линию, согласованную Риббентропом в Москве. Она проходила от перевала Ужок до Перемышля и далее вдоль Сана и Вислы до пункта севернее Варшавы. Таким образом, бои, которые группа армий «Юг» вела по ту сторону этих рек, оказались совершенно напрасными и принесли выгоду только Советам!

Чтобы отойти через Сан, нам пришлось выйти из боя с вражескими группировками, насчитывавшими две-три дивизии и одну-две кавалерийские бригады. Эти войска проявили непоколебимое мужество, но при этом полное непонимание ситуации в целом и сами перешли в атаку и попытались отрезать нашим 7-му и 8-му корпусам путь отхода к реке. Здесь, только вследствие политических торгов между немецким и советским правительствами, снова прошли тяжелые бои. Об этом лучше всего свидетельствует факт, что 1 октября снова произошло изменение демаркационной линии. На этот раз мы получили приказ опять занять Люблинское воеводство. Поэтому 14-й моторизованный корпус снова форсировал Вислу и принял капитуляцию последней неприятельской группировки, с боями отходившей к реке перед теснившими ее советскими войсками.

Польская кампания была закончена. В ходе кампании группа армий «Юг» захватила 523 236 пленных и 1401 легкое полевое орудие, 7600 пулеметов, 274 самолета, 96 бронемашин и неисчислимое количество другой военной техники. Безусловно, человеческие потери врага были огромны, ибо он сражался с достойной восхищения отвагой и решимостью держаться до конца даже в самом безнадежном положении.

Наша группа армий понесла следующие потери: офицеры: 505 убитыми, 759 ранеными, 42 пропавшими без вести; унтер-офицеры и рядовые: 6049 убитыми, 19 719 ранеными, 4002 пропавшими без вести.

5 октября в Варшаве Гитлер принял парад победы, отдав честь всем стоявшим в городе и окрестностях дивизиям, которые маршировали мимо него по большому проспекту, ведущему от Бельведера к замку. К сожалению, парад окончился неприятным случаем, который лишь ясно показал отношение Гитлера к руководству сухопутных сил.

Было оговорено, что перед обратным полетом в Германию Гитлер встретится с командующими и офицерами войск, принимавших участие в параде, и с этой целью в ангаре накрыли стол, где они должны были отведать супа из полевой кухни. Однако, когда Гитлер вошел в ангар и увидел на столе белую скатерть и букеты осенних цветов, он резко развернулся и вышел к войскам у полевой кухни. Съев несколько ложек супа и поговорив с обступившими его солдатами, он прямиком направился к самолету. Очевидно, таким образом он пытался продемонстрировать свою «преданность народным массам». Однако я сильно сомневаюсь, что наши бравые гренадеры действительно одобрили его поступок. Уверен, что они вполне поняли бы, что глава государства после одержанных побед оказал честь всем войскам, почтив посещением их командиров. Он же проявил пренебрежительное отношение к командирам, которое в тот момент не могло не заставить задуматься.

Вскоре Польская кампания получила название блицкриг – «молниеносная война». Действительно, по скорости исполнения и результатам она являлась почти единственной в своем роде, пока немецкое наступление на востоке не привело к подобным же событиям даже в еще большем масштабе.

Однако, чтобы правильно ее оценить, нужно вспомнить сказанное в предыдущей главе о перспективах, открывавшихся в этой войне перед Польшей.

По существу, немцы не могли не победить в этой кампании в силу превосходства и гораздо более благоприятной начальной обстановки, при выполнении двух условий: во-первых, если бы немецкое командование пошло на большой риск на западе, чтобы заручиться необходимым превосходством на востоке; во-вторых, если бы западные державы не воспользовались этим рискованным действием, чтобы оказать Польше своевременную помощь.

Не может быть никаких сомнений в том, что события могли развиться совсем по-другому, если бы западные державы предприняли наступление на западе как можно раньше. Конечно, это требовало гораздо больше здравого смысла от польского командования, которое, вместо того чтобы с самого начала растрачивать ресурсы в попытке удержать то, что удержать было нельзя, могло бы сосредоточить силы на ключевых участках и систематически стараться выиграть время, необходимое для того, чтобы перед Германией встала реальная угроза ведения войны на два фронта. Храбрость, с которой польские войска сражались до конца, уверенно гарантировала им возможность продержаться до того момента, пока союзники выйдут на Рейн и заставят германское командование всерьез задуматься о прекращении Польской кампании.

Таким образом, и на этот раз побежденная сторона внесла свою лепту в победу своего противника, как однажды выразился граф Шлифен. С другой стороны, также нужно признать, что в конечном счете быстротой и полнотой нашего успеха в Польше мы обязаны – наряду с оперативными преимуществами вначале и численным превосходством, достигнутым благодаря большому риску на западе, – более эффективному руководству и более высоким боевым качествам немецких войск.

Важнейшую роль в том, как быстро мы достигли успеха, сыграло нетрадиционное применение крупных, самостоятельно действующих танковых соединений при поддержке авиации, обладающей значительным превосходством. Но что по-настоящему решило дело, помимо стойкости, отваги и преданности немецкого солдата, – это дух, пронизывавший немецких командиров и боевые войска. Конечно, успешное техническое переоснащение произошло в большой степени благодаря стараниям Гитлера, однако техническое превосходство само по себе ни в коей мере не могло гарантировать столь быстрой и окончательной победы.

Но самым важным все же было то, что наш маленький рейхсвер, на который когда-то многие смотрели сверху вниз, возродил великие немецкие традиции в области обучения и руководства войсками, сумев спасти их после поражения в 1918 году. Новая немецкая армия – вермахт, детище того рейхсвера, – нашла способ не дать войне выродиться в позиционную войну – вероятно, единственная, кому это удалось, – или, как выразился генерал Фуллер в отношении последнего этапа Первой мировой войны, в «скобяную торговлю». Немецкому вермахту удалось с помощью новых средств вновь овладеть истинным искусством ведения маневренной войны. Самостоятельность поощрялась вплоть до самого нижнего унтер-офицерского чина или солдата пехоты, чему не было примеров ни в одной другой армии, в этом и лежал секрет нашего успеха. Новая армия с честью выдержала свое первое испытание. Пока еще командование армии могло действовать без вмешательства со стороны. Пока еще командующие сохраняли всю полноту власти. Пока еще войска могли вести действия чисто военного характера, и потому война еще носила рыцарский характер.

Считается, что отстранение ОКХ и Генерального штаба сухопутных сил от влияния на курс ведения войны на суше произошло в тот момент, когда Гитлер сместил фельдмаршала фон Браухича и взял на себя командование не только вооруженными силами в целом, но и сухопутными. В действительности же, однако, Генеральный штаб был практически, если не формально, лишен влияния еще в те недели, которые последовали непосредственно за Польской кампанией.

После моей поездки в Цоссен 21 октября 1939 года, где я получил «оперативной директивой «Желтый план» для группы армий «А», как теперь называлась группа армий «Юг», я записал в своем дневнике: «Аккомпанемент Хальдера, Штюльпнагеля и Грейфенберга производит чрезвычайно удручающее впечатление». В то время генерал фон Штюльпнагель был первым оберквартирмейстером и правой рукой Хальдера, начальника Генерального штаба, а полковник Грейфенберг возглавлял оперативное управление ОКХ.

Из высказываний этих трех господ было совершенно ясно, что ОКХ приняло план ведения войны, навязанный Гитлером. Очевидно, что они, как и командующий сухопутными силами, крайне отрицательно относились к мысли о наступлении на западе. Кроме того, по их словам можно было понять, что они считают, что германская армия не сможет одержать решающую победу на западе. Это впечатление подтверждалось и оперативной директивой, которая будет рассмотрена в свое время, и в ходе посещений штаба нашей группы армий командующим сухопутными силами и начальником его Генштаба, несколько раз бывавшими у нас впоследствии.

Теперь стало совершенно ясно, что взгляды на целесообразность и перспективы немецкого наступления на западе могли расходиться – особенно поздней осенью и зимой 1939 года. Меня приводило в ужас, как резко снизился статус сухопутного командования в высшем руководстве вооруженных сил. И это сразу же после того, как оно провело одну из самых блестящих кампаний немецкой истории!

Правда, Гитлер уже однажды не посчитался с мнением ОКХ, во время судетского кризиса. Но тогда на карте стояло нечто совершенно иное – вопрос не о руководстве военными операциями, а о политическом решении. Разногласия Гитлера с ОКХ – главным образом с начальником Генерального штаба Беком – касались не проведения операций сухопутных сил, но вопроса о том, приведут ли действия против Чехословакии к вмешательству западных держав и тем самым к войне на два фронта, вести которую германская армия не смогла бы. Однако в конечном счете решение этого вопроса было делом политического руководства, которое имело возможность принять необходимые политические шаги, чтобы избежать войны на два фронта. Таким образом, хотя командующий сухопутными силами принял на себя тяжелую ответственность, признав тогда главенство политических соображений, он ни в коей мере не отказался от прерогативы осуществлять военное руководство в своей конкретной области.

Во время польского кризиса до нас не доходили сведения о подобном расхождении взглядов между Гитлером и ОКХ. Сказать по правде, я склонен думать, что после того, как в случае с Чехословакией Гитлер оказался прав в политической оценке западных держав, командование надеялось, что то же случится и осенью 1939 года. Как бы то ни было, я полагаю, что во все те решающие дни конца августа ОКХ, как и мы в группе армий «Юг», до последнего считало, что дело снова кончится политическим урегулированием, аналогичным достигнутому в Мюнхене соглашению. Во всяком случае, если не учитывать предложения Гитлера относительно развертывания наших сил в Восточной Пруссии, с которыми командование согласилось, нельзя сказать, что Гитлер вмешивался в ведение операции в Польше.

Однако теперь создалось совершенно иное положение. Конечно, с тем, что вопрос продолжения войны после разгрома Польши был вопросом военного курса в целом и в конечном итоге должен был решаться Гитлером, как главой государства и Верховным главнокомандующим вооруженными силами, спорить не приходилось. Но вопрос заключался в наступлении сухопутных сил на запад, его решение должно было целиком зависеть от того, будут ли готовы эти силы справиться с поставленной задачей, а также как и когда. По этим трем пунктам главенство командования сухопутных сил было неоспоримо.

И тем не менее по всем трем пунктам Гитлер поставил командование сухопутных сил перед свершившимся фактом, когда 27 сентября – без предварительной консультации с командующим сухопутными силами – сообщил командующим всех трех родов войск о том, что намерен той же осенью предпринять наступление на западе, нарушив этим нейтралитет Голландии, Бельгии и Люксембурга. Спустя некоторое время его решение выразилось в директиве ОКВ от 9 октября 1939 года.

По получении оперативной директивы «Желтый план» на основе высказываний трех вышеупомянутых офицеров я пришел к выводу, что ОКХ подчинилось этому capitis diminutio[6]. Оно отдало директиву о наступлении, которое по-прежнему не одобряло и в успехе которого сомневалось, по крайней мере в том, что он будет решительным. Учитывая соотношение сил на Западном фронте, приходилось согласиться с тем, что сомнения были небеспочвенны.

Поэтому я мог только заключить, что на этот раз ОКХ отказалось от притязаний на руководство в качестве органа, ответственного за ведение войны на суше, и смирилось с ролью чисто технического, исполнительного органа. Случилось то, что мы с генерал-полковником Беком когда-то старались предотвратить нашими рекомендациями о разумном распределении ответственности во время войны. Мы призывали создать единую инстанцию, которая действовала бы в качестве консультанта по вопросам ведения войны при главе государства и объединила бы руководство всеми операциями на суше и вооруженными силами в целом, – во всяком случае, на время, необходимое для одержания победы на континенте, либо командующий сухопутными силами должен был взять на себя руководство вооруженными силами в целом, либо начальник имперского Генерального штаба, ответственный за операции вооруженных сил в целом, должен был одновременно руководить действиями сухопутных сил. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы два разных Генштаба – вооруженных сил и сухопутных сил – имели влияние на руководство последними.

Именно это, казалось, и произошло. Гитлер со своим ОКВ решали не только какие операции следует проводить сухопутным силам, но также когда и как. ОКХ оставалось только разрабатывать соответствующие приказы независимо от его согласия или несогласия с тем, что от него требовали. Командующий сухопутными силами был низведен с поста военного советника главы государства до уровня подчиненного командира, обязанного лишь беспрекословно подчиняться. Вскоре, как только ОКВ создало театр военных действий в Норвегии, это стало совершенно ясно.

Почему ОКХ было подобным образом отодвинуто на задний план – ответ на этот вопрос можно найти как в личных взаимоотношениях, так и в том, как решался вопрос о продолжении войны после разгрома Польши.

Главная причина вышеописанных событий заключалась в личности Гитлера, в его ненасытной жажде власти и огромном самомнении, которое породили его бесспорные успехи и поддерживало лизоблюдство партийных боссов и некоторых лиц из ближайшего окружения. В отношении несогласных военных деятелей ему весьма способствовало то, что он был не только главой государства, но и Верховным главнокомандующим вооруженными силами, значит, их непосредственным начальником. Вдобавок он обладал особым талантом вдруг обрушить на своих военных сотрудников мощь экономических и политических аргументов, которые они не могли сразу же опровергнуть, поскольку государственному деятелю во всяком случае положено лучше разбираться в убедительности этих аргументов.

Однако в конечном итоге именно жажда власти Гитлера заставила его узурпировать роль высшего военачальника вдобавок к роли главы государства и политического вождя. В этой связи весьма примечателен один разговор, который состоялся у нас в 1943 году. Это был один из тех многих случаев, когда я пытался склонить Гитлера к разумной организации командования – иными словами, отдать руководство военными операциями в руки облеченного полнотой ответственности начальника Генерального штаба. В том разговоре Гитлер с жаром отрицал, что желает «играть в полководца», хотя, несомненно, его привлекала слава, связанная с этим. Напротив, утверждал он, по-настоящему решающее значение имеет то, чтобы он, и только он обладал властью и авторитетом добиваться исполнения своей воли. Он верил только во власть, а свою волю считал ее воплощением. Кроме того, есть основания предполагать, что после Польской кампании Гитлер опасался, что заслуги генералов могут нанести урон его авторитету в глазах народа, и поэтому он с самого начала так диктаторски отнесся к ОКХ в вопросе о ведении кампании на западе.

Такому человеку, неразборчивому в средствах, обладающему выдающимся умом и неукротимой волей, были вынуждены противостоять генералы фон Браухич и Гальдер. Он не только был всенародно признанным главой государства, но и занимал высшее положение в военной иерархии.

Поистине, борьба велась неравными силами, даже если бы оппонентами Гитлера в армии были другие люди.

Будущий фельдмаршал фон Браухич был очень способным офицером. Хотя он не достигал уровня таких генералов, как Арон фон Фрич, Бек, фон Рундштедт, фон Бок и Риттер фон Лееб, по положению он, несомненно, шел непосредственно за ними и, как показали события, тоже обладал всеми качествами, необходимыми для командующего сухопутными силами.

Что касается характера фон Браухича, то его поведение отличалось безупречностью. Не стал бы я отрицать и его силу воли, даже если, по моему опыту, она чаще негативно выражалась в некоторой негибкости, чем в конструктивной решимости. Он предпочитал выслушивать чужие решения, а не принимать их и добиваться их исполнения самому. Фактически он зачастую уклонялся от принятия решения, надеясь избежать борьбы, к которой не чувствовал себя готовым. Много раз фон Браухич упорно отстаивал интересы армии – например, когда добивался, чтобы Гитлер публично реабилитировал генерал-полковника фон Фрича, хотя хорошо понимал, что этим навлекает на себя немилость Гитлера в дальнейшем. Его смелость проявилась в приказе по войскам, который он отдал в связи со смертью фон Фрича. Однако в глубине души борцом он не был. Он никогда не относился к тем людям, которые умели добиться своего одной силой характера. Между прочим, генерал-полковник Бек однажды с горечью посетовал мне на то, как вяло фон Браухич отстаивал точку зрения ОКХ во время чешского кризиса и предоставил ему, Беку, выпутываться из трудного положения в полном одиночестве. С другой стороны, когда такие люди, как бывший посол в Риме фон Хассель, упрекают фон Браухича за нерешительность в вопросе о насильственном свержении Гитлера, они забывают о том, какая существенная разница между заговором, который подготавливает государственный деятель за письменным столом, уже не взваливая на свои плечи никакой ответственности (как герр фон Хассель), и участием руководителя армии в государственном перевороте, который в мирное время может повлечь за собой гражданскую войну, а в военное – отдать победу внешнему врагу.

Фельдмаршал фон Браухич, элегантный мужчина с печатью аристократизма, всегда вел себя исключительно как достойный человек. Он отличался вежливостью, обходительностью и даже обаянием, хотя его любезность не всегда производила впечатление внутренней теплоты. Насколько ему не хватало напора, который внушает уважение противнику или, по крайней мере, заставляет его действовать осторожно, настолько же он не производил впечатления волевой и творческой личности. В общем, от него веяло холодной сдержанностью. Он часто казался немного замкнутым и определенно был довольно щепетилен. Эти качества завоевали поддержку ближайших подчиненных, которые уважали в нем «джентльмена», но их было недостаточно, чтобы обеспечить ему полное доверие войск, которым пользовался, например, барон фон Фрич, да и на людей такого типа, как Гитлер, они не производили впечатления. Правда, генерал фон Зеект был еще холоднее в обращении, до такой степени, что казался неприступным. Но все чувствовали преисполнявший его внутренний огонь и железную волю, делавшую его вождем. Ни одним из этих свойств не обладал фон Браухич, и он не отличался воинской отвагой фон Фрича, которая завоевывала сердца солдат.

Что касается отношений фон Браухича с Гитлером, я убежден, что борьба с человеком этой непреклонной воли морально истощила фельдмаршала. Характер, происхождение и воспитание не позволяли ему в спорах с Гитлером прибегать к тому же оружию, которое Гитлер, будучи главой государства, использовал без всяких зазрений совести. Браухич подавлял раздражение и гнев, тем более что в полемике он не был достойным соперником Гитлеру. И так это продолжалось до тех пор, пока болезнь сердца не заставила его уйти в отставку, которая пришлась Гитлеру как раз ко времени.

Справедливости ради нужно добавить, что с самого начала Браухич находился в гораздо менее выгодном положении по отношению к Гитлеру, чем его предшественник. Прежде всего, после ухода Бломберга с поста главнокомандующего вооруженными силами, Гитлер стал не только руководителем государства, но верховным военачальником. Военный министр Бломберг нанес армии окончательный удар, когда предложил Гитлеру самому принять командование вооруженными силами – хотя, конечно, можно было говорить, что Гитлер все равно пришел бы к этому решению, с подачи Бломберга или нет.

Прежде всего, к тому моменту, как фон Браухич вступил в должность, Гитлер занял совсем иную позицию по отношению к армии и, в частности, к ОКХ, чем в предшествовавшие годы. Бесспорно то, что сразу после прихода к власти Гитлер еще оказывал уважение руководителям армии и ценил их профессиональные способности. Это отношение он до конца сохранил к фельдмаршалу фон Рундштедту, хотя за время войны дважды снимал его с руководящего поста.

Два фактора в особенности привели к тому, что Гитлер изменил отношение к армии в последние мирные годы.

Во-первых, он отдавал себе отчет, что под командованием генерал-полковника барона фон Фрича (как и фон Браухича) армия не отступала от традиционных понятий простоты и благородства, а также солдатского понимания чести. Хотя Гитлер не мог упрекнуть армию в нелояльности к государству, было очевидно, что она не собирается выбросить за борт свои военные принципы в обмен на нацистскую «идеологию». Также очевидно было и то, что именно поэтому армия снискала популярность среди народа. Вначале Гитлер не желал прислушиваться к клеветническим обвинениям, которые распространяли против военных руководителей различные источники в партии, но в конце концов травля армии, развязанная главным образом такими личностями, как Геринг, Гиммлер и Геббельс, принесла плоды. Результаты этих подстрекательств стали ясны весной 1939 года из обращения Геринга к группе высокопоставленных военачальников якобы в качестве «старшего офицера вооруженных сил». В своей речи он бесцеремонно упрекнул армию, противопоставив ее двум остальным родам войск, в том, что она погрязла в старых традициях и не соответствует национал-социалистическому строю. Такой речи генерал-полковник фон Браухич, присутствовавший при этом, никак не мог стерпеть.

Вторая причина натянутых отношений Гитлера с ОКХ состояла в том, что позднее он называл «вечной генеральской нерешительностью».

Под этим он подразумевал два фактора. Во-первых, он имел в виду упорное стремление ОКХ сдерживать чрезмерные темпы перевооружения, поскольку их постоянное ускорение отрицательно сказывалось на качестве войск. Во-вторых, Гитлер утверждал, что всех своих успехов во внешней политике он добился вопреки сопротивлению генералов, которые раз от раза слишком осторожничали. Ответить на это можно тем, что генерал-полковник фон Фрич – и ОКХ в его лице – не возражал против планов Гитлера ни по введению всеобщей воинской повинности, ни по оккупации Рейнской области[7]. Также не возражал и генерал Бек (тогда фон Браухича не было в Берлине), когда Гитлер решил вторгнуться в Австрию.

Именно военный министр Бломберг сначала возражал против введения всеобщей воинской повинности по внешнеполитическим соображениям, от которых позднее отказался. И именно Бломберг во время занятия Рейнской области рекомендовал Гитлеру – без ведома ОКХ – увести немецкие гарнизоны с левого берега Рейна, когда французы объявили частичную мобилизацию. Тот факт, что Гитлер едва не последовал этому совету и что его переубедило лишь замечание министра иностранных дел фон Нейрата о том, что не время терять выдержку, мог еще больше усугубить, как постоянное напоминание о минуте своей слабости, неприязнь Гитлера к высшему офицерству. И если в годы перевооружения ОКХ не раз предупреждало его, что армия по-прежнему отнюдь не готова к войне, то этим оно лишь выполняло свой долг. Официально Гитлер всегда соглашался с этой точкой зрения, хотя она могла лишь усилить его антипатию к ОКХ.

Впервые внешняя политика Гитлера столкнулась с официальным противодействием на том совещании с министром иностранных дел и главами трех родов войск 5 ноября 1937 года, на котором Гитлер огласил свои намерения относительно Чехословакии. То, что он встретил сопротивление министра иностранных дел фон Нейрата, военного министра фон Бломберга и командующего сухопутными силами барона фон Фрича, определенно подвигло его к тому, чтобы он при первом удобном случае избавился от этих провозвестников беды.

В наше время многие считают, что согласие генералитета с отставкой генерал-полковника фон Фрича показало Гитлеру, что отныне он может обходиться с ОКХ как ему вздумается. Не стану утверждать, что он именно тогда пришел к такому выводу. Если и так, то он явно заблуждался насчет мотивов, которыми руководствовались генералы. Их отношение отнюдь не являлось признаком слабости, но происходило из незнания истинных обстоятельств, их неспособности как честных солдат поверить в то, что руководители государства способны на столь подлые интриги, и практической невозможности в тогдашних условиях совершить государственный переворот.

Наконец, нет никаких сомнений в том, что, говоря с Гитлером, вышеупомянутые партийные деятели без умолку бубнили о «вечной генеральской нерешительности».

Поэтому ясно, что в отношениях с Гитлером фон Браухич с самого начала очутился в чрезвычайно трудном положении. К тому же, вступая в должность, он прислушался к дурному совету и пошел на уступки касательно кадровых перестановок, в частности на одну совершенно неоправданную отставку нескольких генералов, имевших блестящий послужной список, и назначение брата генерала Кейтеля начальником Управления личного состава сухопутных сил. Для фон Браухича этот шаг оказался роковым.

Сокрушительный удар по ОКХ был нанесен во время судетского кризиса, когда благодаря уступчивости западных держав Гитлер оказался прав, вопреки всем опасениям и возражениям армии. То, что фон Браухич пожертвовал из-за этого своим начальником штаба, естественно, лишь еще больше ослабило его авторитет в глазах Гитлера.

Второй личностью в ОКХ, которой приходилось иметь дело с Гитлером после отставки Бека, был генерал-полковник Гальдер, по своей профессиональной квалификации равный фельдмаршалу Браухичу. Во всяком случае, они оба сотрудничали в духе полного доверия, и я склонен думать, что фон Браухич соглашался с рекомендациями Гальдера по убеждению. Как большинство офицеров, начавших карьеру в баварском Генеральном штабе, Гальдер прекрасно разбирался в разнообразных функциях штаба и в придачу был неутомимым работником. Слова Мольтке о том, что «гений – это усердие», вполне могли быть его девизом. Но все-таки этого человека не озарял священный огонь, который, как говорят, воодушевляет истинного полководца. Хотя о свойственном ему большом чувстве ответственности говорит то, что, готовясь к Русской кампании, он поручил «набросать» план операции первому оберквартирмейстеру генералу Паулюсу на основании данных, предоставленных начштабами групп армий, факт остается фактом: главная концепция плана кампании должна вызреть в голове того человека, кому придется ею руководить.

Внешней выправке Гальдера не хватало элегантности фон Браухича. Его замечания отличались неподкупной объективностью, и я лично слышал, как он с полной откровенностью критиковал Гитлера. Тогда же мы были свидетелями того, как горячо он отстаивал интересы армии и как переживал вместе с ней, когда ей навязывались неверные решения.

К сожалению, объективность и сдержанность сами по себе не внушали Гитлеру большого уважения, да и любовь к армии оставляла его совершенно равнодушным.

По моему мнению, в конце концов Гальдера погубила двойственность его убеждений. Перенимая должность у Бека, он уже был известен как заклятый противник Гитлера. По словам Вальтера Гёрлица в книге «Германский Генеральный штаб», Гальдер, вступая в должность, сказал фон Браухичу, что согласился на нее только ради того, чтобы бороться с Гитлером. Ему приписывают многочисленные планы свержения Гитлера, хотя трудно сказать, какой исход ждал их в действительности.

С другой стороны, Гальдер был начальником германского, а потом и гитлеровского Генерального штаба, после того как Гитлер принял командование сухопутными силами. Быть может, политическому деятелю и пристало играть двойственную роль ответственного советника и заговорщика, но солдаты обычно не годятся для подобных дел. Прежде всего, по немецким традициям немыслимо, чтобы начальник Генштаба не состоял в доверительных отношениях со своим командующим. Даже если, в свете действий Гитлера, допустить, что начальнику Генштаба позволительно подготавливать свержение главы государства и Верховного главнокомандующего в мирное время, то во время войны двойственная роль начальника Генштаба и заговорщика неизбежно создавала неразрешимую дилемму. В качестве начальника Генштаба Гальдер должен был все силы отдавать на победу армии, за руководство которой он нес ответственность вместе с другими лицами, то есть работать над успешным осуществлением военных операций его командующего. Однако во второй своей роли он не мог желать этой победы. Нет ни малейшего сомнения, что, когда Гальдер встал перед этим трудным выбором, он предпочел исполнить воинский долг и сделал все, что было в его силах, чтобы верно послужить германской армии в ее нелегкой борьбе. В то же время его другая роль требовала, чтобы он любой ценой оставался на своем посту, с тем чтобы, как он надеялся, когда-нибудь получить возможность свергнуть Гитлера. Но для этого он вынужден был покориться решениям последнего в том, что касалось ведения войны, даже если не был с ними согласен. Прежде всего, он оставался на своем посту потому, что надеялся таким способом, как никаким другим, защитить армию от последствий военных ошибок Гитлера. Но за это ему пришлось расплатиться выполнением приказов, с которыми по военным убеждениям он не мог согласиться. Это противоречие не могло не истощить его внутренние ресурсы и в конце концов привело его к провалу. Ясно одно: генерал-полковник Гальдер так долго держался за свою должность начальника Генерального штаба не в своих личных интересах, а ради того, что стояло на карте.

Я попытался набросать портреты двух человек, при которых осенью 1939 года достиг своей кульминации процесс, который можно назвать только упадком ОКХ. Из сказанного мною ясно, почему оба этих, бесспорно, блестящих офицера не годились в соперники такому человеку, как Гитлер. Наряду с этим то, что низведение ОКХ до роли чисто исполнительного органа фактически произошло после его триумфов в Польше, также было вызвано расхождениями во взглядах Гитлера и ОКХ на дальнейшее ведение войны.

До и сразу после начала войны Германия, что вполне естественно, готовилась к обороне на западе. Кто бы мог предвидеть, что западные державы так постыдно бросят Польшу на произвол судьбы, после того как дали ей гарантии помощи? Их слабое наступление вдоль Саара на передовую полосу линии Зигфрида, после чего они тут же отошли на территорию Франции, нельзя было посчитать даже подготовкой для какого-либо крупного наступления в дальнейшем.

Пока были основания ждать этого наступления, оставалось только выжидать, удастся ли остановить его на линии Зигфрида или – в случае, если бы оно велось в направлении Рура через Люксембург и Бельгию, – нанести контрудар, как только из Польши освободятся необходимые силы. Однако бездействие западных держав создало совершенно иную ситуацию. Даже если учесть французские методы ведения войны и время, необходимое британцам для начала действий, нельзя было ожидать, что после разгрома Польши и освобождения всей германской армии для Западного фронта западные державы перейдут в наступление в ближайшем будущем. Судьба Польши решилась не позднее 18 сентября, когда закончился бой на Бзуре. Значит, не позже этого срока Гитлер и командующий сухопутными силами должны были обменяться мнениями по поводу ведения дальнейших действий на западе. И все же, судя по опубликованным к настоящему моменту книгам (особенно книгам генерала фон Лоссберга, в то время начальника оперативного управления ОКВ, и министерского советника Грейнера, ведавшего журналом боевых действий ОКХ), такого обмена не произошло.

Можно предположить, что реакция на блестящие военные успехи в Польше и неожиданное бездействие западных держав категорически разнилась у Гитлера и руководителей ОКХ. То, что англо-французские силы не предприняли наступления, Гитлер явно истолковал как признак слабости, позволяющей ему в свою очередь занять наступательную позицию на западе. К тому же польские события убедили его в том, что отныне для германской армии нет невыполнимых задач. Как станет понятно ниже, ОКХ отнюдь не разделяло этих взглядов. С другой стороны, позиция западных держав позволяла сделать вывод, что они вступили в войну только ради сохранения лица и потому с ними возможно договориться. Кроме того, генерал Гальдер, возможно, питал надежду подготовить почву для такой договоренности устранением Гитлера, и, следовательно, германское наступление на западе в тот момент было совершенно ни к чему.

Так или иначе, ОКХ могло быть уверено, что до той поры, даже после падения Польши, Гитлер не рассматривал мысли о наступлении на западе. Зимой 1939/40 года я получил тому неопровержимое доказательство. В очередной раз, когда Гитлер отдал приказ о готовности к выдвижению войск в районы сосредоточения, ко мне явился начальник штаба воздушного флота, назначенного для поддержки группы армий «А», генерал Шперрле и сообщил, что его соединения не смогут взлететь с размытых водой аэродромов. На это я возразил, что у люфтваффе было несколько месяцев на постройку взлетно-посадочных полос с твердым покрытием, но Шперрле заверил меня, что Гитлер еще раньше категорически запретил любые работы по подготовке к будущему наступлению. В той же связи можно отметить, что производство боеприпасов не достигало уровня, необходимого для наступления на западе.

Очевидно, ОКХ ошибочно оценило умонастроение Гитлера, когда сочло его неизменным. Грейнер отмечает, что во вторую половину сентября, когда события в Польше подходили к концу, ОКХ поручило подготовить документ о дальнейшем ведении войны на западе генералу Генриху фон Штюльпнагелю. Он приходил к выводу, что до 1942 года германская армия не будет располагать достаточной материально-технической базой для прорыва линии Мажино. Он не рассматривал возможности обойти ее через Бельгию и Голландию, так как правительство Германии лишь недавно заверило эти страны, что не нарушит их нейтралитета. В свете этого документа и предыдущей позиции Гитлера ОКХ, по всей видимости, пришло к выводу, что курс действий на западе по-прежнему будет носить оборонительный характер. В соответствии с этим по окончании Польской кампании оно приказало усилить оборонительные позиции сухопутных сил на западе, явно без предварительного согласования с Гитлером.

В совершенно новой обстановке, создавшейся вследствие окончательного разгрома Польши, такой образ действий был равносилен передаче Гитлеру инициативы в отношении всех будущих планов. Безусловно, для военных руководителей это был неверный путь, если они желали сохранить влияние на дальнейший ход войны, какую бы форму она ни приняла. Кроме того, выводы фон Штюльпнагеля нельзя было рассматривать как решение проблемы будущего военного курса Германии. Если бы мы стали дожидаться 1942 года, чтобы прорвать линию Мажино, западные державы, по всей вероятности, ликвидировали бы отставание в производстве оружия. Кроме того, успешный прорыв за линию Мажино невозможно было бы развить в решающую операцию. Против как минимум ста дивизий противника, которыми он обладал еще с 1939 года, этот способ не годился для достижения окончательного успеха. Даже если бы враг действительно выделил значительные силы на защиту линии Мажино, у него все же остался бы стратегический резерв в 40–60 дивизий, достаточный для того, чтобы немедленно остановить прорыв укрепления даже широким фронтом. Боевые действия, без всякого сомнения, выродились бы в окопную войну без убедительного результата. Германская стратегия не могла ставить перед собой такую цель.

Конечно, нельзя предполагать, что генерал-полковник фон Браухич и его начальник Генерального штаба ожидали добиться чего-то исключительно оборонительными действиями. И все же они сначала надеялись либо на соглашение с западными державами, либо на то, что те в конце концов сами перейдут в наступление. К сожалению, в первом случае они не обладали полномочиями принимать решения, а надежда на наступление, как покажет время, была пустой. Фактически с военной точки зрения весна 1940 года была не только самым ранним сроком, но и самым поздним, когда Германия могла надеяться на проведение успешного наступления на западе.

По словам Грейнера, Гитлера не ставили в известность о меморандуме Штюльпнагеля, но он наверняка знал, что ОКХ намерено и дальше придерживаться на западе оборонительного курса. Вместо своевременного обсуждения будущего ведения войны, которое должно было состояться не позднее середины сентября, Гитлер вдруг поставил командующего сухопутными силами перед фактом своего решения от 27 сентября и последовавшей 9 октября директивы ОКВ вооруженных сил. Без каких-либо предварительных консультаций с командующим он не только приказал перейти к наступательным действиям на западе, но и решил, как и когда вести эти действия. Все эти вопросы никоим образом нельзя было решать без участия командующего сухопутными силами. Гитлер требовал начать наступление как можно раньше, во всяком случае до конца осени. По словам генерала фон Лосс-берга, первоначально он определил срок 15 октября. Это значило, что танковые части и авиацию нужно перебросить из Польши не позже завершения боя на Бзуре. Больше того, Гитлер указал, как, по его мнению, будет проходить наступательная операция, а именно в обход линии Мажино через Бельгию и Голландию.

Командующему сухопутными силами оставалось только взять на себя техническое исполнение операции, по поводу которой намеренно не было выслушано его мнение и решительного успеха которой он никак не мог гарантировать, во всяком случае осенью 1939 года.

Те, кому кажется удивительным, как командующий сухопутными силами мог согласиться с таким capitis diminutio, уступив планам Гитлера, вероятно, смогут найти правильный ответ в книге Грейнера «Руководство вооруженными силами Германии». Он полагает, что фон Браухич понимал, что едва ли добьется чего-то прямым сопротивлением. Он рассчитывал, что если вначале он для вида согласится с Гитлером, то потом сможет отговорить его от плана. Кстати, того же взгляда придерживается и генерал фон Лоссберг, основываясь на личном знакомстве с Гитлером и его тогдашней позиции. Кроме того, фон Браухич мог рассчитывать, что, когда настанет срок, неблагоприятная погода сделает невозможным наступление поздней осенью или зимой. Если, таким образом, решение вопроса было бы отсрочено до следующей весны, то, возможно, нашлись бы способы и средства прекратить войну путем политического компромисса.

Если командующий сухопутными силами и начальник Генштаба действительно придерживались этого мнения, то относительно погоды, безусловно, оказались правы.

Однако попытки «отговорить» Гитлера от такого принципиального решения, даже если переговорщиком выступил бы генерал фон Рейхенау, которого в свое время отправило с этой миссией ОКХ, по-моему, были безнадежны. Оставалась только надежда, что ОКХ предложит другое, лучшее решение, убедительное для Гитлера.

Что касается возможности на том этапе закончить войну мирными переговорами, то она так и не представилась. Мирное предложение, направленное Гитлером западным державам после кампании в Польше, встретило категорический отказ. Кроме того, Гитлер, скорее всего, не согласился бы с разумным урегулированием польского вопроса, которое позволило бы достигнуть понимания с Западом. Так или иначе, подобное урегулирование было практически немыслимо после того, как Советская Россия поглотила восточную половину Польши. Также весьма сомнительным представляется то, что в то время Германии удалось бы добиться почетного мира без Гитлера. Как можно было его свергнуть? Если в октябре 1939 года генерал Гальдер и планировал новую военную акцию против Берлина, то я могу лишь сказать, что в войсках он нашел бы еще меньше сторонников, чем осенью 1938-го.

Начать с того, что генерал-полковник фон Браухич поддержал план Гитлера, и ОКХ составило оперативную директиву «Желтый план» в соответствии с установленными Гитлером принципами. Правда, 27 октября командующий сухопутными силами при поддержке своего начальника штаба попытался убедить Гитлера, исходя из соображений военного характера, отложить наступление до более благоприятного времени, по всей видимости до весны 1940 года. По словам Грейнера, несколькими днями раньше то же рекомендовал Гитлеру генерал фон Рейхенау – вероятно, по просьбе фон Браухича. Хотя Гитлер не отверг все без исключения представленные ему аргументы, он оставил в силе дату начала наступления, назначенную им еще 22 октября, а именно 12 ноября.

5 ноября фон Браухич снова сделал попытку переубедить Гитлера. Это был день, когда – при условии, что наступление действительно начнется 12 ноября, – следовало отдать приказ по войскам о выдвижении к районам сосредоточения.

Хотя разговор проходил с глазу на глаз (Кейтель был приглашен ближе к концу), его подробности стали известны, а в результате произошло то, что я бы назвал разрывом между Гитлером и генералами. Как узнал Грейнер от Кейтеля, фон Браухич прочел Гитлеру меморандум, где излагались все причины возражения против осеннего наступления. Помимо некоторых бесспорных фактов, как, например, состояние погоды и неподготовленность вновь созданных соединений, он выдвинул один довод, который привел Гитлера в бешенство. Это была критика действий немецких войск в Польской кампании. Фон Браухич выразил мнение, что пехота не проявила такого воинственного духа, как в 1914 году, и что дисциплина и стойкость боевых частей в связи с чрезмерными темпами перевооружения не всегда отвечали требованиям. Если бы фон Браухич обращался к высшему офицерству, они разделили бы его точку зрения. Конечно, он был не прав, обвиняя пехоту в отсутствии воинственного духа в отличие от 1914-го – по крайней мере, в том обобщенном виде, в каком фон Браухич высказался. Его довод продиктован непониманием того, как изменилось пехотное наступление за истекшие годы. Принципы наступления 1914 года отныне стали немыслимы. С другой стороны, нельзя было отрицать, что – как это бывает с необстрелянными войсками в начале любой войны – отдельные части иногда проявляли признаки нервозности, особенно в боях в населенных пунктах. И более того, штабы нескольких высших соединений были вынуждены принимать крутые меры против нарушителей дисциплины. Это неудивительно, учитывая, что всего за несколько лет рейхсвер увеличился со 100 тысяч человек до миллионной армии, причем большинство солдат встали под знамена лишь в ходе всеобщей мобилизации. Но в свете польских побед не было достаточных оснований прийти к выводу, что армия не способна вести наступление на западе. Если бы только генерал-полковник фон Браухич ограничился подчеркиванием того факта, что вновь сформированные дивизии в силу недостаточной подготовки и сплоченности пока еще не готовы идти в бой и что наступление нельзя осуществлять одними лишь опытными дивизиями, его заявление было бы не менее убедительно, чем довод о неблагоприятном времени года. Однако вышеупомянутое обобщение меньше всего следовало выдвигать в качестве аргумента в разговоре с Гитлером, видевшим себя создателем того самого нового вермахта, чьи боевые качества теперь ставились под вопрос. Фактически Гитлер был прав в том смысле, что без его политической смелости в упорном осуществлении перевооружения, без возрождения воинского духа, вызванного к жизни национал-социализмом в тех слоях общества, откуда его изгнали во времена Веймарской республики, эта армия никогда не достигла бы той мощи, которой обладала в 1939 году. Но Гитлер упускал из внимания тот факт, что успехи прежней армии полностью соответствовали его собственным успехам. Ибо, если бы офицеры и унтер-офицеры, вышедшие из прежнего рейхсвера, не отдали все свои силы на его планировку и материальную подготовку, Гитлер никогда не получил бы вооруженных сил, которые считал своим «созданием», и не смог бы одержать победы в Польше.

Приводя подобные возражения в присутствии Гитлера, диктатора с давно раздутым самомнением, фон Браухич добился ровно противоположного тому, на что рассчитывал. Отметив все деловые доводы фон Браухича, Гитлер рассердился на критику, направленную, как он решил, против его заслуг, и резко оборвал разговор. Он настаивал на дате начала операции 12 ноября.

К счастью, тут вмешался бог погоды и заставил отложить начало наступления – что до конца января повторится еще пятнадцать раз.

Поэтому, хотя ОКХ в конечном счете и оказалось правым в споре с Гитлером относительно возможной даты начала операций, в результате вспыхнул кризис руководства, последствия которого со всей страшной очевидностью проявятся в дальнейшем ходе войны. Его немедленным следствием стало то, что Гитлер и фон Браухич перестали встречаться.

Начальник оперативного управления Генерального штаба, будущий генерал Хойзингер, 18 января 1940 года сказал мне, что фон Браухич не виделся с Гитлером с 5 ноября – неприемлемая ситуация для сложившегося состояния дел. Одним из последствий разрыва была речь, с которой Гитлер 23 ноября обратился к собравшимся в рейхсканцелярии командующим и начальникам штабов всех групп армий, армий и корпусов. Считаю излишним вдаваться в ее подробности, так как она хорошо известна из других публикаций. Главными пунктами его речи были подчеркнутая им непоколебимость решения как можно раньше начать наступление на западе, а также сомнения, уже тогда высказанные им, относительно того, как долго государство будет избавлено от угрозы нападения в тылу с востока.

Что касается объяснения принципиальной необходимости начать наступление на западе, то Гитлер представил обдуманные и, по-моему, убедительные доводы, не считая вопроса о сроке. В остальном его речь представляла собой сплошные нападки не только на ОКХ, но и в общем на генералов сухопутных сил, которых он обвинил в том, что они постоянно строят препоны его инициативе. В этом отношении его речь была самой предвзятой из тех, что мне доводилось слышать от Гитлера. Командующий сухопутными силами сделал единственно возможный выбор и подал в отставку. Гитлер отказался ее принять, хотя понятно, что таким образом кризис не мог разрешиться. ОКХ все так же находилось в том прискорбном положении, когда оно вынуждено было готовиться к наступлению, которого не одобряло. Советы командующего по вопросам общего ведения войны по-прежнему отвергались, а сам он был низведен до положения генерала-исполнителя.

Если разобраться, почему между главой государства и руководителями сухопутных сил возникли подобные отношения, то решающую роль в этом сыграли жажда власти и растущее самодовольство Гитлера, разжигаемые интригами всяческих герингов и гиммлеров. Однако нужно все-таки сказать, что ОКХ само в немалой степени приложило руку к обострению отношений с Гитлером своим подходом к проблеме ведения войны после окончания Польской кампании.

Решив и дальше занимать на западе оборонительные позиции, ОКХ отдало инициативу в руки Гитлера, хотя, безусловно, именно ОКХ должно было в первую очередь давать главе государства рекомендации, тем более после того, как армия при эффективной поддержке авиации так быстро разгромила Польшу.

Осенью 1939 года ОКХ, разумеется, имело полное право придерживаться той точки зрения, что неблагоприятное время года и неподготовленность новых соединений на тот момент делали наступление нежелательным. Но ни простое утверждение этого факта, ни меры, принятые для усиления оборонительных позиций на западе, не давали убедительного ответа на вопрос, как успешно завершить войну в военном смысле. ОКХ должно было ответить на него, если хотело и дальше влиять на стратегию ведения войны в целом.

Конечно, командующий сухопутными силами был уполномочен рекомендовать курс на политическое урегулирование с западными державами. Но что, если перспективы урегулирования так и не возникнут? Человеку такого типа, как Гитлер, было особенно необходимо – даже если наступление на западе казалось в то время нецелесообразным, – чтобы ОКХ тогда же указало способы завершения войны в военном смысле.

В связи с этим после завершения Польской кампании встала необходимость ответить на три вопроса.

Во-первых, можно ли довести войну до благоприятного окончания, если придерживаться оборонительной тактики, или этой цели можно достигнуть только путем победоносного наступления германских войск на западе?

Во-вторых, если наступление необходимо, когда следует начинать его с перспективой на решительный успех?

В-третьих, как его следует вести, дабы обеспечить окончательную победу на континенте?

Ответ на первый вопрос открывал две возможности.

Первая состояла в том, чтобы после падения Польши Германия достигла соглашения с западными державами. ОКХ не могло не относиться к этому скептически, отчасти в силу национального британского характера, который практически не оставлял шансов на уступки со стороны Великобритании, а отчасти потому, что после разгрома Польши Гитлер не был готов разумно урегулировать вопрос о немецко-польской границе в духе компромисса. В конце концов ради того, чтобы достичь согласия с западными державами, Гитлеру пришлось бы восстановить Польшу в прежних границах, а это было невозможно после передачи ее восточной части Советскому Союзу. Этот свершившийся факт не смогло бы устранить никакое иное немецкое правительство даже после свержения Гитлера.

Вторая возможность успешно завершить войну при сохранении оборонительной позиции на западе могла представиться в том случае, если бы в конце концов западные державы решили предпринять наступление. Тогда для Германии открылась бы перспектива нанести контрудар и одержать победу на западе. Та же мысль высказывается в книге «Беседы с Гальдером», где процитированы его слова об «ответной операции». Однако, как говорит генерал Хойзингер, ОКХ лишь гораздо позже стало рассматривать подобный вариант – точнее, примерно в декабре, а не в период с сентября по октябрь, столь важный для его положения.

Бесспорно, мысль об ответной операции была очень заманчива, поскольку возложить на плечи противника тяжелое бремя наступления на линию Зигфрида или бесчестье нарушителя нейтралитета Люксембурга, Бельгии и, быть может, даже Голландии казалось весьма соблазнительным. Но не самообман ли это, выдающий желаемое за действительное, во всяком случае в том, что касалось ближайшего будущего? Можно ли думать, что западные державы, не посмевшие начать наступление в тот момент, когда основная часть германских войск была связана в Польше, отважатся на него теперь, когда им противостоят все вооруженные силы Германии? Я не считаю сейчас, как не считал и тогда, что для ответной операции германской армии существовали какие-либо основания.

Это мнение нашло убедительное подтверждение в «военном плане», составленном в то время по приказу главнокомандующего союзными войсками генерала Гамелена. Основные мысли этого документа, позднее попавшего в руки немецких войск, таковы:

до весны 1941 года вооруженные силы союзников не успеют накопить достаточную материальную силу для агрессии против Германии с запада. Чтобы достигнуть численного превосходства сухопутных сил, нужно будет заручиться поддержкой новых союзников;

британцы не готовы принять участие в крупномасштабном наступлении до 1941 года, если не произойдет частичного краха Германии. (Это замечание, явно выразившее надежду на революцию, показывает, чего нам приходилось ждать в случае государственного переворота);

главная задача западных держав в 1940 году заключается в обеспечении целостности французской территории и, разумеется, незамедлительной помощи Бельгии и Голландии в случае немецкого нападения;

кроме того, следует приложить все усилия для создания дальнейших театров военных действий с целью истощения Германии. Называются северные государства и – при условии нейтралитета Италии – балканские. Естественно, продолжатся попытки привлечь на сторону союзников Бельгию и Голландию;

и наконец, союзники постараются лишить Германию жизненно важных поставок как за счет вышеупомянутого создания новых театров военных действий, так и за счет смыкания блокады путем нажима на нейтральные страны.

Из этого «военного плана» со всей очевидностью следует, что западные державы собирались вести войну на истощение – на стольких театрах военных действий, на скольких будет возможно – до тех пор, когда не достигнут явного превосходства, позволяющего им начать наступление на западе, но никак не раньше 1941 года.

Хотя в то время ОКХ еще не могло знать об этом плане союзников, было вполне понятно, что западные державы постараются затянуть войну согласно вышеуказанным установкам.

Ввиду кровопролития, которое повлечет за собой наступление на линию Зигфрида, ОКХ едва ли могло основывать свои решения на надежде, что народы Франции и Великобритании устанут от этой «странной войны». Германия ни в коем случае не могла дожидаться, пока враг будет накапливать вооружение (а в свете позиции Рузвельта нужно учитывать помощь со стороны США), пока не получит превосходство на суше, на море и в воздухе. Тем меньше Германия могла позволить себе это, притом что у нее за спиной стоял Советский Союз. После того как на этот раз он получил от Гитлера все, на что рассчитывал, у него не осталось общих с рейхом жизненных интересов, и чем сильнее становились западные державы, тем более рискованным становилось положение Германии.

Следовательно, в отношении военного руководства после Польской кампании дело обстояло следующим образом: на первый из указанных выше трех вопросов – то есть можно ли довести войну до успешного завершения, придерживаясь оборонительной тактики на западе, – следовало ответить отрицательно, если только политическое руководство не достигнет компромисса с западными державами. Право командующего сухопутными силами рекомендовать Гитлеру политический компромисс не подлежит никакому сомнению, хотя бы только из-за риска для армии в случае продолжения войны. Естественно, это потребовало бы временно занять выжидательную позицию на Западном фронте. Однако, независимо от этого, направлять Гитлера по военным вопросам было и обязанностью, и правом военачальников. Они должны были сказать ему, какие меры военного характера нужно предпринять, если нельзя разрешить конфликт политическими методами!

Иными словами, ОКХ должно было представить Гитлеру альтернативный военный план на тот случай, если бы достижение политического компромисса с западными державами, на который в первую очередь, очевидно, надеялся даже Гитлер, оказалось невозможным. Не нужно было ни думать, будто Гитлер по-прежнему будет отказываться от наступления на западе после разгрома Польши, ни ждать, пока он сам примет решение о дальнейших военных действиях.

Рекомендации военных по ведению операций ни в коей мере не могли сводиться к сохранению оборонительных позиций на западе, за исключением того случая, если бы удалось поставить Великобританию на колени путем воздушной и подводной войны, но для этого допущения не было никаких реальных оснований.

Поэтому с военной точки зрения, при условии, что политическое согласие оказалось бы недостижимым, можно было рекомендовать только наступательные действия на западе. Больше того, дав эту рекомендацию, командование сухопутных сил должно было обеспечить себе инициативу в принятии решения об их сроках и методах.

Что касается сроков, то ОКХ придерживалось одного мнения со всеми командующими Западного фронта: начало наступления поздней осенью или зимой не принесет решительного успеха.

Ключевой причиной было время года. Осень и зима не позволят вооруженным силам Германии в полной мере применить два своих главных козыря – танки и авиацию. Кроме того, малая продолжительность светового дня в это время года фактически исключает возможность добиться тактического успеха в течение одного дня, тем самым снижая скорость проведения операции.

Другая причина заключалась в недостаточном уровне подготовки новых соединений, сформированных в начале войны. Осенью 1939 года единственными по-настоящему годными к бою войсками были кадровые дивизии. Все остальные не имели достаточного опыта в огневой подготовке, не могли еще слаженно действовать в качестве составных частей более крупных соединений, а также не обладали необходимой сплоченностью. К тому же еще не закончилось переоснащение бронетанковых соединений после Польской кампании. Если начало наступления на западе планировалось на осень 1939 года, то нужно было раньше освободить находившиеся в Польше механизированные дивизии, но этот довод не приходил в голову Гитлера. Кроме того, и в авиации имелись свои серьезные недостатки.

Таким образом, было ясно, что наступление на западе до весны 1940 года неоправданно. То, что это давало время для политического решения конфликта, было благоприятно с точки зрения армии, хотя Гитлер не разделял ее после того, как в начале октября его мирное предложение было отвергнуто.

Поскольку вопрос методов, а именно стратегической подготовки наступления на западе, является темой следующей главы, здесь мне нет смысла вдаваться в подробности.

Могу лишь предварительно заметить следующее. План наступления, выдвинутый Гитлером 9 октября, был полумерой. Вместо того чтобы поставить целью окончательный успех на континенте, он – во всяком случае, вначале – преследовал лишь предварительную цель.

Это-то и давало ОКХ возможность донести до Гитлера, что его военные советники могут предложить кое-что получше половинчатого решения, ради которого не стоило и рисковать. Конечно, только при условии, что ОКХ само верило в возможность достижения решительного успеха на континенте.

До сих пор неизвестно, что заставило руководителей ОКХ занимать столь уклончивую позицию по вопросу о дальнейшем ведении операций на западе в те важнейшие недели после окончания Польской кампании и отдать инициативу в принятии решений военного характера в руки Гитлера. Возможно, ими двигало вполне понятное желание вынудить его к поискам политического компромисса. Возможно также, что оно справедливо не желало снова нарушать бельгийский нейтралитет со всеми вытекающими последствиями. Однако в то время у стороннего наблюдателя создалось бы впечатление, что руководители ОКХ вообще считают решительный успех немецкого наступления по меньшей мере сомнительным.

Как бы то ни было, ОКХ предоставило Гитлеру самому принимать решения в военной области. Подчиняясь и дальше воле Гитлера и отдавая оперативную директиву, с которой внутренне оно было не согласно, ОКХ, как руководящий орган, практически сняло с себя ответственность за ведение сухопутных операций.

Когда вскоре после этого выдвинутые штабом группы армий «А» оперативные предложения дали ОКХ возможность вернуть себе потерянные позиции, оно снова ее упустило.

Когда успех наступления на западе, благодаря тем же предложениям, превзошел даже первоначальные ожидания Гитлера, тот вообще перестал считаться с ОКХ сухопутных сил даже в вопросах общевойсковой тактики.

Гитлер взял на себя функции, с которыми, как считал Шлифен, в наш век лучше всего справляется триумвират из короля, государственного деятеля и полководца. Наконец, Гитлер узурпировал и роль полководца. Но правда ли, что на его голову пала «капля Самуилова елея», которую Шлифен считал необходимой по крайней мере для одного из членов триумвирата?

Только после окончания войны широкой публике стало известно что-то о подоплеке плана, который заменил первоначально изданную ОКХ оперативную директиву «Желтый план» от 19 и 29 октября 1939 года в качестве основы нашего наступления на западе. Именно по этому плану мы одержали столь быструю и убедительную победу над англо-французскими армиями и вооруженными силами Бельгии и Голландии. Первым раскрыл историю возникновения этого «нового» плана, вероятно, Лиддел-Гарт, связавший его с моим именем согласно заявлениям фельдмаршала фон Рундштедта и генерала Блюментритта, нашего начальника оперативного отдела в вышеупомянутый период.

Поскольку в этом вопросе меня можно считать главным генератором, мне кажется правильным на основании имеющихся у меня данных попытаться показать, как возник план, тем более что впоследствии он сыграл определенную роль. В конце концов, в основе плана лежат мои мысли, так как я составил все памятные записки для ОКХ, с помощью которых мы стремились к тому, чтобы план операции базировался на единственно верных, по нашему мнению, принципах, гарантирующих решительный успех на западе. Наконец, именно я – уже после ухода с должности начальника штаба группы армий – имел возможность лично изложить Гитлеру мысли по поводу некоторых действий, которых наш штаб так долго ждал от ОКХ. Всего через несколько дней ОКХ издало новую оперативную директиву, основанную на наших рекомендациях!

В то же время я хочу подчеркнуть, что мой командующий генерал-полковник фон Рундштедт, как и мои сотрудники Блюментритт и Тресков, всецело согласились с моими взглядами, а фон Рундштедт скрепил их своей подписью. Без его санкции мы бы ни при каких обстоятельствах не продолжили попыток повлиять на мнение командования, неоднократно направляя ему меморандумы.

Военный историк или штудирующий военную историю офицер может счесть полезным изучение интеллектуальной борьбы за оперативный план во всех ее подробностях. Но в рамках этой книги я ограничусь тем, что для начала опишу план, разработанный ОКХ, и поясню, что я считал недостатками стратегической концепции командования (или, точнее, Гитлера). Затем путем сопоставления с планом ОКХ остановлюсь на главных тезисах, которые группа армий положила в основу своих стратегических соображений. Наконец, я кратко покажу, как после долгого ряда неудач первоначальный оперативный план был исправлен – безусловно, по указанию Гитлера – в соответствии с предложениями нашего штаба.

Если меня попросят охарактеризовать в свете оперативных директив, изданных ОКХ, основные стратегические установки, которых оно (и Гитлер) собиралось придерживаться на западе, я бы определил их следующим образом.

В соответствии с директивой Гитлера от 9 октября ОКХ предлагало направить усиленный правый фланг немецких армий через Голландию в Северную Бельгию и разбить ожидавшиеся там англо-французские силы вместе с бельгийскими и голландскими армиями. Иными словами, достижение решающего успеха осуществлялось прежде всего мощным ударом правого фланга. Этот ударный фланг состоял из армейской группы «Н» (армейская группа – Armee-Abteilung – представляет собой небольшую армию из двух-трех армейских корпусов) и группы армий «Б» (командующий генерал-полковник фон Бок) и сосредотачивался на Нижнем Рейне и Северном Эйфеле. В состав группы армий «Б» входили три подчиненные армии. Всего северный фланг насчитывал тридцать пехотных дивизий и большую часть подвижных соединений (девять бронетанковых и четыре пехотные дивизии). В целом на Западном фронте находилось 102 немецких дивизии, следовательно, группировка северного фланга составляла почти половину от их общего числа.

В то время как задачей армейской группы «Н» было выведение Голландии из войны, трем армиям группы армий «Б» предстояло нанести удар в направлении Северной Бельгии, пройдя севернее и южнее Льежа. Здесь решающую роль при попытке смять позиции врага должны были сыграть крупные танковые соединения.

29 октября эта первая оперативная директива была исправлена с тем, чтобы на первом этапе оставить Голландию в стороне. Возможно, это было сделано из-за возражений ОКХ.

Теперь группа армий «Б» должна была наступать по обе стороны от Льежа двумя армиями в первом эшелоне (4-й и 6-й) и двумя армиями во втором (18-й и 2-й). Однако позже Голландия снова была включена в район проведения операции, на этот раз задачу по ее выведению получила 18-я армия.

План немецкого наступления на западе по замыслу ОКХ

Решительный удар группы армий «Б» должна была прикрывать на южном фланге группа армий «А». Группе, состоявшей из двух армий (12-й и 16-й) и в целом насчитывавшей двадцать две дивизии (при этом ни одной механизированной), поручалось наступать через Южную Бельгию и Люксембург после сосредоточения на Южном Эйфеле и Хунсрюке. 12-я армия должна была следовать левее группы армий «Б», организуя по ходу систему эшелонированной обороны с целью обеспечения защиты от противника дальнейшее продвижение группы армий «Б».

16-я армия должна была пройти Люксембург и повернуть на юг для защиты глубокого фланга всей операции, заняв оборонительную позицию, проходящую в непосредственной близости от линии Мажино, севернее ее западного края между Сааром и Маасом, восточнее Седана.

На группу армий «Ц» в составе двух армий и восемнадцати пехотных дивизий была возложена задача по удерживанию линии Зигфрида от люксембургской границы до Швейцарии. В качестве резерва сухопутных сил оставались семнадцать пехотных и две мобильные дивизии.

Цель этой операции определялась в первом пункте оперативной директивы ОКХ от 19 октября в разделе «Общие намерения» (в исполнение директивы ОКВ, изданной по указанию Гитлера 9 октября). Она состояла в том, чтобы «разгромить по возможности наибольшие соединения французской и союзнических армий и одновременно занять возможно большую территорию Голландии, Бельгии и Северной Франции как базу для успешного ведения воздушных и морских операций против Великобритании и широкой полосы обеспечения для Рурского района».

Во втором пункте оперативной директивы указывалось, что ближайшей целью наступления обеих групп армий, которое должно было координироваться под руководством командующего сухопутными силами фон Браухича, было: «При ликвидации вооруженных сил Голландии разгромить возможно больше соединений бельгийской армии в районе пограничных укреплений и быстрым сосредоточением крупных танковых сил создать основу для немедленного продолжения наступления усиленным правым флангом и быстрой оккупации бельгийского побережья».

В упомянутых выше изменениях директивы от 29 октября ОКХ несколько расширяло задачу группы армий «Б», изменив формулировку «Общих намерений». Теперь они состояли в «захвате и уничтожении по возможности наибольших частей французской армии в Северной Франции и Бельгии, создав тем самым благоприятные условия для продолжения войны против Великобритании и Франции на суше и в воздухе».

В пункте «Боевой состав и задачи» ОКХ назначало группе армий «Б» следующую цель: «Уничтожить группировки союзных сил севернее Соммы и выйти на побережье Ла-Манша».

Роль группы армий «А», прикрывающей действия группы армий «Б», в основном оставалась оборонительной, но была расширена с тем, чтобы ее правофланговая армия (12-я) форсировала Маас в районе Фюме и южнее, а затем направилась через французскую укрепленную пограничную зону в общем направлении Лана.

Оперативные намерения обеих директив лучше всего выражаются следующим образом: мощный прямой удар правофлангового кулака должен был разбить части англо-французских армий, по нашим расчетам находившиеся в Бельгии, в то время как его прикрывал левофланговый (более слабый) кулак. Целью операции в территориальном отношении было побережье Ла-Манша. Что последует за первым ударом, нам не было сообщено.

Примечательно, что моя первая реакция на план, изложенный в этих двух оперативных директивах, была скорее эмоциональной, чем сознательной. Мне показалось, что стратегические замыслы ОКХ в основном повторяют знаменитый план Шлифена 1914 года. Я посчитал унизительным, если не сказать больше, что наше поколение не могло придумать ничего лучшего, чем скопировать старый рецепт, пускай даже его автор такой человек, как Шлифен. Чего можно добиться, действуя по старому военному плану, который наши противники уже отрепетировали и к повторению которого обязательно подготовятся, приняв все меры предосторожности? Ведь любой военный специалист ясно понимал, что немцы еще меньше хотят – или могут – наступать на линию Мажино в 1939 году, чем на укрепления Верден – Туль – Нанси – Эпиналь в 1914-м.

Однако этой первой довольно эмоциональной реакцией я был несправедлив к ОКХ. Во-первых, потому, что план исходил от Гитлера, во-вторых, потому, что в действительности он отнюдь не повторял план Шлифена. Распространенное мнение о похожести двух планов верно только в двух отношениях – а именно что и в 1939 году, как и в 1914-м, главные силы немецкого наступления сосредотачивались на северном фланге. Кроме того, оба плана подразумевали поход через Бельгию. В остальном планы 1914 и 1939 годов значительно различались.

Прежде всего, обстановка была совершенно иная. В 1914 году еще было можно рассчитывать – как это и сделал Шлифен – на оперативную внезапность. Во всяком случае, это относилось к сосредоточению немецких сил на крайнем правом фланге, если и не к наступлению через Бельгию. В 1939 году скрыть от противника подобные намерения Гитлера было невозможно.

Кроме того, в 1914 году были основания надеяться – как надеялся Шлифен – на то, что французы окажут нам «услугу», начав преждевременное наступление на Лотарингию. В 1939 году на такой вариант рассчитывать не приходилось. Враг немедленно бросит крупные силы навстречу нашим наступающим через Бельгию и Голландию войскам, и с ними – в отличие от 1914 года – нам придется вести главным образом фронтальные бои. Вместо преждевременной инициативы в центре фронта французы, скорее всего, нанесут мощный ответный удар по южному флангу наших главных сил во время их продвижения через Бельгию. Иными словами, план Шлифена просто нельзя было повторить.

К тому же я вскоре понял, что ни ОКХ, ни Гитлер не собирались копировать план Шлифена во всей полноте его замысла. Шлифен составил свой план в расчете на полный и окончательный разгром всей французской армии. Его целью было обойти врага с северного фланга широкой правой дугой, а затем, очистив всю Северную Францию, наступать западнее Парижа и преследовать неприятельскую армию до фронта, проходившего от Меца через Вогезы до швейцарской границы, и в конце концов заставить его капитулировать. Чтобы добиться этого, он пошел на риск начальных неудач в Эльзасе, в то же время надеясь, что враг началом своего наступления в Лотарингии сам поспособствует полному успеху обходной операции германской армии.

С другой стороны, оперативный план 1939 года не содержал четкого намерения довести кампанию до победного конца. Очевидно, что его цель состояла в частной победе (разгром сил союзников в Северной Бельгии) и территориальном выигрыше (овладение побережьем Ла-Манша в качестве плацдарма для дальнейших операций).

Может быть, когда генерал-полковник фон Браухич и его начальник штаба составляли оперативную директиву в 1939 году, они вспомнили слова Мольтке, написавшего во введении к трудам Генштаба о войне 1870–1871 годов: «Ни один оперативный план не может с уверенностью предвидеть ход кампании после первого столкновения с основными силами врага. Только дилетант может полагать, что развитие операции последовательно и во всех подробностях исполняет принятый план вплоть до его заранее продуманного окончания».

Если этот тезис действительно лежал в основе плана ОКХ, значит, оно оставило за собой право решать, когда и какими средствами продолжать наступление сразу по достижении первых его целей – частной победы на правом фланге в Северной Бельгии и овладения побережьем Ла-Манша.

Однако, судя по услышанному при получении оперативной директивы в Цоссене, я мог лишь предположить, что ОКХ считало возможность достижения решительных успехов на Французском театре военных действий маловероятной, если не призрачной. Мое впечатление впоследствии подтвердилось во время многих посещений нашего штаба командующим сухопутными силами и его начальником штаба, которые никогда всерьез не рассматривали наши постоянные утверждения о том, что нужно стремиться к полной победе. Также я сомневаюсь, что в то время Гитлер сам верил в возможность полного устранения Франции из войны в ходе предполагаемой операции. Вероятно, больше всего его заботило воспоминание о том, что после неудачи нашего наступления в 1914 году мы оказались в ситуации, когда у нас отсутствовала даже необходимая база для подводной войны против Великобритании. Вот почему он теперь придавал такую важность получению этой базы – другими словами, овладению побережьем Ла-Манша.

Теперь было совершенно ясно, что операцию, нацеленную на полный разгром Франции, нельзя было выполнить одним ударом, как планировал Шлифен. Как я уже объяснял выше, больше не существовало необходимых условий. Однако если предполагалось – как только будет одержана частная победа, обозначенная ОКХ, – продолжать операцию с целью полного устранения Франции как противника, то первоначальную операцию нужно было хотя бы связать с этой конечной целью! Во-первых, она должна была стремиться к полному уничтожению северного фланга противника с целью установления решительного превосходства для следующего хода, который должен будет разгромить остальные силы западных держав во Франции. Во-вторых, одновременно она должна была создать благоприятную оперативную обстановку для начала этого второго удара.

По моему мнению, составленный вышеуказанным образом план операции не давал никаких гарантий выполнения этих двух существенных требований.

После вторжения в Бельгию ударная группа немецких войск – группа армий «Б», насчитывавшая в целом сорок три дивизии, – столкнулась бы с двадцатью бельгийскими, а после вступления в войну Голландии еще с десятью дивизиями. Как бы эти силы ни уступали германским в количественном отношении, мощные укрепления (по обе стороны от Льежа и вдоль Альберт-канала) и естественные препятствия (в Бельгии Альберт-канал, доходящий до крепости Антверпена, и укрепленный рубеж реки Маас с опорным пунктом в Намюре; в Голландии многочисленные водные пути) создавали для них благоприятные перспективы сопротивления. К тому же через несколько дней к этим силам подошли бы англо-французские армии (в том числе все их танковые и моторизованные дивизии), уже сосредоточенные на франко-бельгийской границе на случай германского вторжения.

Следовательно, немецкий ударный фланг не смог бы, как в 1914 году, добиться оперативной внезапности крупномасштабным обходным маневром. С подходом англо-французских сил ему пришлось бы сражаться с не менее сильным противником и притом атаковать его в лоб. Успех этого первого удара, таким образом, должен быть достигнут тактическими методами, поскольку стратегический план наступления его не предусматривал.

Если бы враг эффективно руководил своими силами, то смог бы добиться успеха и избежать в Бельгии немедленного поражения. Даже если ему не удалось бы удержать укрепленную линию Антверпен – Льеж – Маас (или Семуа), все же следовало предполагать, что он прорвется за нижнюю Сомму, сохранив в достаточной степени боевой порядок. Там он мог бы собрать мощные резервы для создания нового фронта. К тому времени немецкое наступление уже начало бы терять наступательный порыв, и группа армий «А» в силу имеющихся у нее войск и их расположения не смогла бы помешать врагу создать оборонительный рубеж от конечного пункта линии Мажино восточнее Седана до нижней Соммы. Так германская армия попала бы в ситуацию, аналогичную ситуации 1914 года по окончании осенних боев. Ее единственное преимущество заключалось бы в обладании более широким плацдармом вдоль побережья Ла-Манша. Следовательно, мы не достигли бы ни ликвидации вражеских сил в Бельгии – что было необходимо для создания достаточного превосходства на решающем этапе, – ни обеспечения благоприятной оперативной обстановки для конечных боев. Операция, спланированная ОКХ, принесла бы лишь частную победу, и ничего больше.

Будущее показало, что в 1940 году в Бельгии противник был опрокинут широким фронтом благодаря умелому руководству группы армий «Б», в результате вынудив к капитуляции бельгийские и датские армии. Но как бы мы ни верили в немецкое командование и ударную силу наших танков, эти успехи нельзя было считать следствием заранее разработанного плана. При более эффективном руководстве у противной стороны история могла бы иметь совсем другой конец.

Сокрушительное поражение, которое понес враг в Северной Бельгии, почти наверняка объяснялось тем, что в результате внесенных в оперативный план изменений танковые соединения группы армий «А» смогли отрезать его от коммуникаций и оттеснить от Соммы.

Наконец, было еще одно обстоятельство, не учтенное в плане ОКХ, – возможности для маневра, которыми мог бы воспользоваться смелый и решительный полководец противника. Мы не имели права предполагать, что враг не располагает подобным руководством, тем более что генерал Гамелен пользовался у нас хорошей репутацией. Он произвел превосходное впечатление на генерала Бека, который посетил его перед войной. Смелый командующий вражескими войсками мог бы остановить намеченное продвижение немецких армий по Бельгии и одновременно перейти в крупномасштабное контрнаступление против южного фланга немецких сил, действовавших на северном фланге. Даже если бы в Бельгию были переброшены силы, предназначенные для поддержки бельгийцев и голландцев, пятьдесят или шестьдесят дивизий для этого контрудара нашлось бы на линии Мажино, которая легко могла без них обойтись. Чем дальше бы продвигалась группа армий «Б» в направлении Ла-Манша и устья Соммы, тем более действенный удар могло бы нанести вражеское командование по глубокому флангу немецких сил с северной стороны. Нельзя утверждать, что у группы армий «А» с ее двадцатью двумя дивизиями хватило бы сил, чтобы отразить его. Как бы ни обстояло дело, подобное развитие операций едва ли в стратегическом смысле могло привести к окончательной победе на Западном театре военных действий.

Возражения, изложенные выше по мере того, как они возникали у меня при изучении оперативной директивы ОКХ, послужили основой для предложений, которые мы представили в ряде меморандумов, стремясь убедить руководителей вооруженных сил в нашей правоте. Поскольку эти предложения, естественно, до некоторой степени повторяли друг друга, я лишь подведу им итог, в то же время пояснив, в чем они противоречили оперативным замыслам ОКХ:

План немецкого наступления на западе, предложенный группой армий «А»

1. Целью наступления на западе, утверждал я, должно быть одержание решительной победы на суше. Попытки достичь частных целей, намеченных в оперативных директивах ОКХ, не оправдывают риска ни с политической точки зрения (нарушение нейтралитета трех стран), ни с военной. Наступательная мощь германской армии является нашим самым веским козырем на континенте, и растрачивать его на полумеры недопустимо, хотя бы только из-за Советского Союза.

2. Главный удар нашего наступления должна наносить группа армий «А», а не группа армий «Б». Группа армий «Б» будет наносить предполагаемый удар по подготовленному к нему противнику, причем в основном фронтально. Даже если бы сначала удар достиг определенного успеха, на Сомме он может потерпеть неудачу.

Настоящие шансы имела группа армий «А», они состояли во внезапном ударе через Арденны, где враг наверняка не ожидает появления танков в силу особенностей рельефа местности, в направлении низовий Соммы, с тем чтобы перед Соммой отрезать вражеские силы, переброшенные в Бельгию. Только таким способом было возможно разгромить весь северный фланг неприятеля в Бельгии, подготавливая почву для одержания окончательной победы во Франции.

3. Группе армий «А» не только выпал главный шанс, в ее же действиях заключалась и главная опасность для немецкого наступления.

Если враг будет действовать правильно, то он постарается избежать неблагоприятного для него столкновения в Бельгии, возможно, отходом за Сомму. Одновременно он развернет все имеющиеся в его распоряжении силы для большого контрнаступления против нашего южного фланга с целью окружения основного корпуса германской армии в Бельгии или на подступах к Нижнему Рейну. Можно было не верить в подобное смелое решение французского Верховного командования, против которого наверняка возражали бы французские союзники, все же эту возможность не стоило сбрасывать со счетов.

Если бы наше наступление через Северную Бельгию было остановлено на нижней Сомме, противнику с имеющимися у него резервами, по крайней мере, удалось бы создать сплошной оборонительный фронт. Он мог бы начинаться у северо-западного окончания линии Мажино восточнее Седана и затем вплоть до Ла-Манша по течениям Эны и Соммы.

Чтобы предотвратить этот вариант, нужно было разгромить все силы противника, сосредотачивающиеся на нашем южном фланге, еще до их укомплектования, либо на обоих берегах Мааса, либо между Маасом и Уазой. В первую очередь нужно было прорвать вражеский фронт на этом участке с целью дальнейшего обхода линии Мажино.

4. Группа армий «А», на чью долю выпала главная тяжесть операции (даже если вначале ввиду доступного места группа армий «Б» могла собрать больше дивизий), должна получить не две армии, а три.

Одна армия продвинется через Южную Бельгию и Маас, как намечено, но затем нанесет удар в направлении нижней Соммы, чтобы выйти в тыл неприятельским войскам, действующим против группы армий «Б».

Вторая армия должна быть брошена в юго-западном направлении с задачей обеспечить оборону и разгромить все силы противника, сконцентрированные западнее Мааса для контрнаступления на наш южный фланг.

Третья армия, как намечено, должна прикрывать глубокий фланг всей операции севернее линии Мажино между Сьерком и Музоном (восточнее Седана).

Для переноса направления главного удара с группы армий «Б» на группу армий «А» мы запросили:

1) одну дополнительную армию (которая должна находиться в нашем распоряжении с самого начала, даже если ее невозможно будет ввести в строй до начала наступления);

2) крупные бронетанковые соединения.

Таковы в общих чертах основные положения, многократно повторенные в меморандумах, направляемых ОКХ нашей группой армий «А».

Естественно, что в октябре 1939 года заранее подготовленный план операций не очутился вдруг у меня в руках. Простому смертному, прежде чем он добьется своей цели, всегда приходится трудиться не покладая рук. Произведение искусства не может выйти из его головы в готовом виде, как Афина Паллада из головы Зевса.

И все-таки уже первые предложения группы армий, направленные в ОКХ (датированные 31 октября 1939 года) по поводу ведения операций в случае немецкого наступления, содержали основные принципы «нового плана».

Говоря точнее, разговор идет о двух документах. Первый – письмо командующего группой армий командующему сухопутными силами по принципиальному вопросу проведения немецкого наступления в сложившейся на тот момент обстановке.

Для начала фон Рундштедт подчеркнул, что наступление, планируемое в соответствии с оперативными директивами от 19 и 29 октября, не могло оказать решающего влияния на ход войны. Соотношение сил Германии и ее противников не давало оснований рассчитывать на полную и окончательную победу, а кроме того, операция ввиду фронтального характера не позволит ударить во фланг и тыл противника. Вероятно, ее итогом станет фронтальный бой на Сомме. В то же время фон Рундштедт указывал на трудности, мешающие эффективному применению наших двух козырей – танков и авиации – в осенне-зимний период.

Тем не менее наступление все же должно проводиться, если его успех создаст необходимые предпосылки для начала действий нашего флота и авиации против Великобритании. Опыт Первой мировой войны показал, что недостаточно владеть лишь частью берега Ла-Манша: для этого мы должны контролировать все побережье Северной Франции до самой Атлантики.

Растратить наступательный потенциал германской армии на частную победу, имея в тылу Советский Союз, было недопустимо. Этот потенциал являлся решающим фактором на континенте, и только наличие готовой к наступлению армии гарантировало Германии дружественные отношения с Советским Союзом.

Пока же наступательный потенциал нашей армии заключался исключительно в кадровых дивизиях, и это положение сохранится до тех пор, пока вновь сформированные соединения не достигнут необходимого уровня подготовки и сплоченности. Однако же нельзя осуществить наступление, ставящее целью одержание решительного успеха, одними кадровыми дивизиями.

Возможно, западные державы сами предпримут наступление под воздействием нашей авиации на Великобританию, хотя даже в том случае, если бы Великобритания потребовала этого наступления, оставались сомнения, что боевой дух французов не спасует перед человеческими жертвами, которые оно повлечет за собой. По нашему мнению, желательно было предоставить врагу самому взять на себя бремя нападения на укрепленные позиции и позор нарушения бельгийского (и голландского) нейтралитета. В то же время нельзя было ждать до бесконечности, пока Великобритания восполнит пробелы в вооружении и производстве самолетов.

С военной точки зрения войну против Великобритании можно выиграть только на море и в воздухе. На суше ее можно только проиграть, если растратить ударную силу армии в боях, не имеющих решающего значения.

Таким образом, письмо фон Рундштедта, по сути, предостерегало от преждевременного начала немецкого наступления – то есть в осенние или зимние месяцы. В этом отношении взгляды группы армий «А» и ОКХ совпадали. Однако они расходились в отношении методов проведения наступления, и командующий группой армий официально высказался против такого осуществления операций, какое предусматривалось в директивах ОКХ, а именно без гарантии окончательного успеха.

Второе письмо, направленное в ОКХ штабом группы армий «А» 31 октября, дополняло оценку фон Рундштедта некоторыми рекомендациями о том, как, по нашему мнению, следовало вести наступление. В этом документе, уже содержавшем основные положения «нового плана», подчеркивалась необходимость:

1) переноса главного направления удара операции в целом на южный фланг;

2) применения крупных моторизованных соединений с тем, чтобы они нанесли удар с юга в тыл союзных войск, находящихся в Северной Бельгии;

3) подключения дополнительной армии, которая возьмет на себя задачу по контрудару в случае крупномасштабного контрнаступления против нашего южного фланга.

Вряд ли можно было ждать какого-либо отклика на письмо к 3 ноября, когда нас посетил командующий сухопутными силами и его начальник штаба, хотя это посещение все же дало мне возможность по распоряжению генерал-полковника фон Рундштедта изложить наши соображения им лично. Однако генерал-полковник фон Браухич отказал мне в просьбе предоставить нам дополнительные силы (еще одну армию и крупные танковые соединения), заявив: «Если бы я только мог их выделить». Так мы со всей очевидностью поняли, что он по-прежнему категорически отвергает нашу точку зрения. Несмотря на это, он все-таки пообещал выделить нам из резервов командования сухопутных сил бронетанковую дивизию и два моторизованных полка.

К сожалению, наши гости не менее ясно дали нам понять, что сильно сомневаются насчет запланированного наступления на западе, особенно в том, что касается шансов одержать решительную победу. Естественно, они попросили наших командующих армиями и корпусами доложить о состоянии их соединений на тот момент, но по тому, как они отнеслись к жалобам, конечно многочисленным, на недостаточную подготовку вновь сформированных дивизий, создавалось впечатление, что сами они не придавали большого значения предстоящей операции.

Чтобы сгладить это впечатление, генерал-полковник фон Рундштедт несколько дней спустя лично обратился к генералам группы армий. Охарактеризовав оперативный замысел штаба, он показал, что в действительности есть все шансы добиться решающей победы на западе, хотя предпринимать наступление до начала весны нецелесообразно.

6 ноября, отвечая на запрос ОКХ по поводу наших намерений в рамках исполнения директив, мы снова высказали наши рекомендации, но не получили ответа.

Все это время гитлеровские «предсказатели погоды», метеорологи министерства авиации, весело скакали вверх-вниз по своим лестницам. Каждый раз, как они предсказывали хотя бы краткий период хорошей погоды, Гитлер отдавал приказ о выдвижении войск в районы сосредоточения. Но каждый раз метеорологам приходилось отказываться от своих слов, и наступление отменяли.

12 ноября мы получили телеграмму следующего содержания, которая застала нас врасплох:

«По приказу фюрера сформировать третью группу подвижных войск на южном фланге 12-й армии или в районе, назначенном 16-й армии, с тем чтобы она наступала в направлении Седана и восточнее его, используя преимущество безлесной местности по обе стороны от Арлона, Тинтиньи и Флоранвиля. Состав группы: штаб 19-го корпуса, 2-я и 10-я танковые дивизии, одна моторизованная дивизия, «Лейбштандарт» и полк «Великая Германия».

В задачу группы входит:

1) разгромить подвижные силы противника, переброшенные в Южную Бельгию, и тем самым облегчить задачу 12-й и 16-й армий;

2) используя фактор внезапности, овладеть западным берегом Мааса в районе Седана или на юго-востоке от него и создать тем самым благоприятные условия для последующих этапов операции, в особенности в случае, если бронетанковые части, действующие в составе 6-й и 4-й армий, не одержат успеха на своих участках».

Вслед за телеграммой последовало соответствующее дополнение к оперативной директиве ОКХ. Из текста сообщения становилось ясно, что передача 19-го корпуса группе армий «А» сделана по приказу Гитлера. Что заставило его так поступить? Быть может, эта мысль родилась у него после имевшего место незадолго до того доклада командующего 16-й армией генерала Буша. Генерал был знаком с моими взглядами и мог упомянуть о нашем желании получить бронетанковые части для быстрого наступления через Арденны. Также возможно, что Гитлер сам пришел к этому решению. Он умел разглядеть тактические возможности и подолгу стоял над картами. Он мог понять, что проще всего форсировать Маас у Седана, тогда как выше танковые соединения 4-й армии столкнутся при переправе с большими трудностями. Он, вполне вероятно, увидел, что переправа через Маас у Седана создает благоприятные условия (в том смысле, что оно открывало возможности для южного фланга группы армий «А») и хотел угнаться сразу за всем. Все же на практике, как бы мы ни радовались получению танкового корпуса, это привело бы к рассредоточению наших бронетанковых сил. Поэтому командующий 19-м танковым корпусом генерал Гудериан сначала весьма отрицательно отнесся к новой роли своего соединения, поскольку всегда утверждал, что танки нужно применять таким образом, чтобы наносить мощный удар единовременно на одном участке. Только после того, как я объяснил ему оперативные соображения нашей группы армий, стремящейся сместить основную тяжесть всего наступления на южный фланг, и обратил его внимание на заманчивую перспективу выйти к дельте Соммы в тылу врага, Гудериан превратился в горячего приверженца нашего плана. В конечном счете именно его пыл вдохновил наши бронетанковые части на стремительный бросок к побережью Ла-Манша в тыл врага. Для меня, разумеется, было большим облегчением узнать, что Гудериан счел осуществимой мою мысль о прорыве значительными танковыми силами через столь труднопроходимую местность, как Арденны.

Если вернуться к передаче нам 19-го танкового корпуса, то нет сомнений, что Гитлер видел в ней лишь тактическую меру, облегчавшую переправу через Маас для группы армий «Б».

Да и в дополнении к директиве ОКХ ни словом не упоминалось о новых целях. Оно не содержало ни единого намека на осуществление или хотя бы подготовку к одержанию окончательной победы за счет охвата сил противника группой армий «А» в направлении устья Соммы.

21 ноября командующий сухопутными силами и начальник Генерального штаба снова посетили нас в Кобленце. Помимо командующих армиями в составе группы армий «А», на совещании также присутствовали командующий группой армий «Б» генерал-полковник фон Бок и его командующие армиями.

В силу одного обстоятельства этот случай заслуживает отдельного упоминания. Фон Браухич пожелал выслушать соображения командующих армиями и группами армий, а также узнать, какие они распоряжения отдали в исполнение директивы ОКХ. Однако, когда пришла наша очередь, он предложил высказаться только командующим армиями. По-видимому, он хотел устранить всякую возможность того, что группа армий «А» огласит свои разногласия с оперативной директивой.

Поэтому нам не осталось иного выбора, кроме как передать руководителям ОКХ еще один подготовленный нами меморандум с соображениями относительно того, как следует проводить операцию.

Как и в двух предыдущих обращениях в командование от 31 октября и 6 ноября, а также в четырех последующих, от 30 ноября, 6 декабря, 18 декабря и 12 января, в нем излагались принципиальные положения, на которых основывался план операции группы армий «А» в целом. Все меморандумы, по существу, развивали те же концепции, что уже были изложены выше, поэтому воздержусь от их повторения.

Между тем Гитлер, по-видимому, обдумывал вопрос о действиях 19-го танкового корпуса на участке группы армий «А», а также о том, как ввести дополнительные силы для ее поддержки в том случае, если удар танковых сил в составе группы армий «Б» все же не достигнет ожидаемого быстрого результата. Как говорит Грейнер, заведовавший журналом боевых действий ОКВ, примерно в середине ноября Гитлер запросил ОКХ, можно ли усилить танковые соединения Гудериана и каким способом, если возникнет такая необходимость. Также Грейнер сообщает, что около 20 ноября Гитлер отдал в ОКХ распоряжение о том, чтобы оно подготовилось к быстрому переносу главного направления удара с группы армий «Б» на группу армий «А» в случае, если последняя «достигнет более быстрого и далекоидущего результата».

Видимо, действуя в соответствии с этим указанием, в конце ноября ОКХ перебросило 14-й моторизованный корпус из пункта восточнее Рейна за район сосредоточения группы армий «А». Тем не менее корпус продолжал оставаться в резерве, притом что ОКХ оставило за собой право решать в соответствии с ситуацией, куда он будет передан: группе армий «А» или группе армий «Б».

Неясно, сам ли Гитлер пришел к мысли перенести направление главного удара на группу армий «А», или к тому времени ему уже стали известны наши взгляды.

24 ноября, на следующий день после того, как в Берлине он обратился с речью к руководителям трех родов войск, Гитлер принял у себя генерал-полковника фон Рундштедта и генералов Буша и Гудериана. Во время обратной поездки в Кобленц я узнал от Буша, что Гитлер проявил большой интерес к точке зрения группы армий «А». Если это так, то я думаю, что его, видимо, больше всего интересовало усиление бронетанковых соединений нашей группы армий с целью прорвать рубеж у Мааса в районе Седана для облегчения задачи группы армий «Б». Мне кажется маловероятным, что фон Рундштедт воспользовался этим случаем и представил Гитлеру наш предварительный план, тем более что фон Брау-хич в тот момент занимал весьма шаткие позиции.

Что касается утверждения Грейнера о том, что Гитлер уже в конце октября узнал о нашем плане от своего адъютанта Шмундта, это вызывает сомнения, по крайней мере в том, что касается даты. Правда, Шмундт действительно приезжал к нам по указанию Гитлера, чтобы удостовериться, действительно ли плохая погода и состояние местности препятствуют началу наступления, как о том говорилось в наших докладах. В тот раз полковник Блюментритт, наш начальник оперативного отдела, и генерал-лейтенант фон Тресков конфиденциально сообщили Шмундту, что группа армий представила ОКХ план наступления, который она считает более эффективным.

Через несколько дней Блюментритт с моего согласия (очень неохотного, хотя и с одобрения фон Рундштедта) послал полковнику Шмундту копию моего последнего меморандума. Передал ли тот его Гитлеру или хотя бы Йодлю, мне неизвестно. Во всяком случае, когда Гитлер вызвал меня 17 февраля 1940 года, чтобы выслушать мои соображения относительно наступления на западе, он ничем не дал мне понять, что видел хотя бы один из наших меморандумов, отправленных в ОКХ.

Возможно, что целью Гитлера в конце ноября было обеспечение возможности перенести направление главного удара из района группы армий «Б» в район группы армий «А» уже после начала операции. Тем не менее это ни в коей мере не означало отклонения от тогдашнего плана или принятия наших оперативных предложений. Несмотря на то что 14-й моторизованный корпус был переброшен за район сосредоточения нашей группы армий, оперативная директива полностью оставалась в силе. Как и раньше, успех должен был достигаться прежде всего за счет массированного удара группы армий «Б» через Северную Бельгию, тогда как за группой армий «А» по-прежнему оставалась ее защитная роль. Единственное различие заключалось в том, что Гитлер хотел иметь возможность перенести направление главного удара на более позднем этапе, если группа армий «Б» не добьется ожидаемого успеха либо если группа армий «А» достигнет более быстрого результата.

Это ясно следовало из ответа генерала Гальдера на новый меморандум, отправленный мною 20 ноября. Кстати сказать, первого ответа на наши обращения.

Суть наших замечаний состояла в том, что наконец, по всей видимости, наметилась новая цель наступления, а именно в районе действий группы армий «А», которое при условии успешного прорыва через Арденны повлечет за собой расширение масштаба операций, как мы и предлагали.

В своем ответе генерал Гальдер, признавая, что наши взгляды в большой мере совпадают с мнением ОКХ, все же утверждал, что приказ командования относительно 19-го и 14-го корпусов не определяет новое направление главного удара, а только предусматривает возможность его создания, если возникнет такая необходимость. «В результате влияния не зависящих от нас сил, – говорил далее он, – вопрос направления главного удара превратился из вопроса планирования в вопрос руководства операцией во время ее проведения».

Из вышесказанного можно сделать два вывода. Во-первых, что в намерения Гитлера входило оставить за собой право принимать ключевые решения также и во время фактического осуществления операции. Во-вторых, что он хотел поставить направление главного удара в зависимость от развития наступления и что, во всяком случае пока, он либо не знал, либо не собирался принимать план нашей группы армий.

Последнее впечатление подкрепил ответ генерала Гальдера, с которым мы имели телефонный разговор 15 декабря.

6 декабря я отправил ему еще одно личное письмо, в котором вновь перечислил все обстоятельства, говорившие в пользу нашего оперативного плана. В этом письме «новый план», по сути, излагался уже во всей его полноте. Не получив ответа Гальдера до 15 декабря, я позвонил генералу Штюльпнагелю, первому оберквартирмейстеру, и спросил его, собирается ли ОКХ и дальше игнорировать наши предложения. После этого состоялся вышеупомянутый телефонный разговор с Гальдером. Он заверил меня, что руководство полностью согласно с нами, но имеет строгий приказ о нанесении главного удара группой армий «Б» или, в качестве альтернативы, о возможности изменения его направления в ходе операции.

Искренне ли соглашалось с нами ОКХ или только на словах, в любом случае мысль о переносе направления главного удара в район действия группы армий «А» только после начала наступления была совершенно несовместима с нашими оперативными замыслами.

Кажется, это Наполеон сказал: «On s'engage partout et on voit»[8]. Для французов его изречение стало почти аксиомой, особенно после того, как оглушительно провалилась их лотарингская инициатива 1914 года. С этой же аксиомой, безусловно, могло согласиться Верховное командование союзных войск в 1940 году. Поскольку оно хотело возложить на нас тяжесть начала наступления, то было совершенно право, когда бездействовало, выжидая. Оно должно было избегать решительного сражения в Бельгии, чтобы затем насколько возможно крупными силами нанести контрудар по южному флангу наших наступающих войск.

Но в нашем случае и речи не могло быть о том, чтобы дожидаться удобного момента, когда мы сможем выложить наши козыри, так как оперативный план группы армий «А» основывался на факторе внезапности. Едва ли противник мог ожидать со стороны Арденн удара столь мощных бронетанковых сил, которые приведут за собой целую армию. Однако это наступление достигнет своей цели – низовий Соммы – только в том случае, если удастся опрокинуть силы неприятеля, переброшенные в Бельгию. Мы должны были переправиться через Маас одновременно с остатками этих сил, чтобы впоследствии зайти в тыл вражеским войскам, расположенным против группы армий «Б» в Северной Бельгии.

Подобным же образом попытка разгромить крупные вражеские резервы на нашем южном фланге – например, между Маасом и Уазой, – прежде чем они завершат развертывание, и создать тем самым благоприятные исходные условия для «второго действия», то есть уничтожения остальных сил противника, могла удаться только в том случае, если бы мы обладали достаточными силами для сохранения инициативы.

Выжидать, в какую сторону «прыгнет кошка», чтобы потом выбрать направление главного удара, практически означало отказ от возможности уничтожить вражеские силы в Северной Бельгии, обойдя их с юга. В то же время это значило позволить противнику развернуть свои силы для такого контрудара по нашему южному флангу, который предоставлял ему шансы на победу. Хотя Верховное командование противника этим шансом так и не воспользовалось.

А по поводу того, чтобы оттягивать с переброской в группу армий «А» дополнительных сил и поставить выбор направления главного удара в зависимость от того, удастся ли нам действовать внезапно и недостаточными силами, можно лишь процитировать слова Мольтке о том, что «ошибку, допущенную на первых этапах развертывания, нельзя исправить».

Следовательно, непозволительно было ждать, как будет развиваться наше наступление, сокрушит ли противника в Бельгии массированный удар группы армий «Б» или пробьется ли к Седану одинокий 19-й танковый корпус. Если будет принят план группы армий «А», то мы с самого начала должны получить необходимые танковые соединения и три армии, даже если третью армию нельзя будет ввести в действие до тех пор, пока в ходе наступления для нее не появится оперативный простор. Вот почему в моем меморандуме от 6 декабря я запросил не две армии в составе двадцати двух пехотных дивизий и только одного танкового корпуса, а три армии в составе сорока дивизий и двух мобильных корпусов. (Между прочим, именно столько нам и выделили после того, как вмешался Гитлер и наш план был принят.)

И потому нам пришлось продолжать борьбу. Теперь мы больше всего были озабочены тем, чтобы с первого же этапа операции не только перед 19-м танковым корпусом, но и перед 14-м моторизованным корпусом была поставлена задача нанести удар через Арденны, форсировать Маас у Седана и двигаться дальше в направлении нижней Соммы. Кроме того, необходимо было, чтобы нам с самого начала передали третью запрошенную нами армию, которая нанесла бы контрудар по противнику в случае развертывания вражеских войск на нашем южном фланге западнее Мааса.

Если бы мы могли заставить ОКХ выполнить оба наших требования – даже если бы оно в целом не согласилось с нашим планом, – наступление неизбежно пошло бы по тем рельсам, которые ведут к окончательной победе, чего мы и добивались.

Конечно, и наш оперативный план – по словам Мольтке – не мог предопределить ход кампании после первого столкновения с основными силами противника, и меньше всего в том случае, если бы из-за недостатка сил операция захлебнулась еще на начальном этапе.

Но там же Мольтке говорит, что военачальник должен смотреть дальше первого столкновения и «не упускать из виду конечную цель». Этой целью, как мы ее себе представляли, могла быть только окончательная победа на Европейском континенте. Именно эту цель и должно ставить перед собой немецкое наступление с начала и до конца, даже если для ее достижения нужно действовать в два отдельных этапа.

Процитированное выше правило Наполеона, к которому в конечном итоге и сводились сомнения Гитлера по поводу направления главного удара, в другой обстановке могло бы дать прекрасные результаты. А для нас оно означало целиться слишком близко, даже не рассчитывая на окончательную победу.

18 декабря, после того как мое письмо начальнику штаба от 6 декабря не произвело желаемого результата, я представил фон Рундштедту «проект оперативной директивы» о наступлении на западе, основанный на нашей оперативной концепции. Он должен был послужить ему в качестве основы для доклада командующему сухопутными силами и, если тот его одобрит, Гитлеру. Беседа с фон Браухичем состоялась 22 декабря, но с Гитлером фон Рундштедт не встречался. Также письменную копию вышеуказанного проекта мы направили в ОКХ, так как я надеялся, что в такой четкой форме наши соображения скорее убедят оперативное управление ОКВ, чем чисто теоретические рассуждения, имевшие место до сих пор. Только после войны мне стало известно, что оперативное управление так и не получило от Гальдера ни одного из наших меморандумов.

Из-за погоды во второй половине декабря о наступлении не могло быть и речи. Так или иначе, нам представлялось желательным, чтобы прошло некоторое время, прежде чем мы возобновим попытки изменить оперативный план, тем более что мы уже предоставили командованию достаточно пищи для размышлений. Поэтому я смог поехать домой на Рождество. Во время возвращения в Кобленц из Лигница я заехал в ОКХ в Цоссене, чтобы узнать, что там думают о нашем проекте. Генерал Штюльпнагель снова заверил меня, что ОКХ во многом согласно с нами, но связано приказом Гитлера о том, чтобы решение о направлении главного удара оставалось открытым.

По-прежнему было неясно, говорил ли командующий сухопутными силами о наших рекомендациях Гитлеру. Это казалось маловероятным, так как генерал-лейтенант Хойзингер, тогдашний начальник 1-го отдела оперативного управления, сказал, что фон Браухич не был у Гитлера с 5 ноября.

После Нового года гитлеровские «предсказатели погоды» снова оживились. Мороз при ясном небе обещал период хорошей погоды, которая позволит задействовать авиацию, хотя холод, сопровождавшийся снегопадом, после чего Эйфель и Арденны оказались под толстым слоем снега, ни в коей мере не благоприятствовал танкам. Во всяком случае, Гитлер снова отдал приказ, который заставил войска двинуться к районам сосредоточения для начала наступления.

Невзирая на это, 12 января мы послали в ОКХ еще один меморандум, озаглавленный «Наступление на западе». В нем снова, уже в который раз, излагалось мнение о необходимости того, чтобы наступление имело целью решительную победу. Хотя в тот момент мысль об изменении оперативной директивы была исключена, мы рассчитывали, что наши взгляды все же будут приняты во внимание после фактического начала операции. Во всяком случае, приказ о начале наступления отменялся уже столько раз, что мы имели разумные основания надеяться на его отмену и на этот раз, что дало бы время внести в план коренные изменения.

Однако для этого нам нужно было устранить камень преткновения, который до сих пор мешал принятию нашего плана. В чем он заключался? Согласно тому, что мы слышали в ОКХ, дело было в Гитлере. ОКХ неоднократно подчеркивало, что, хотя оно в большой мере и согласно с нами, его связывает приказ Гитлера, требующий не определять главное направление удара до того, как начнется операция. Но докладывало ли ОКХ Гитлеру о нашем плане, который так сильно расходился с его вариантом? Может быть, Гитлера удастся убедить, если представить ему план, преследующий не только частные цели, но и такую возможность, какой ни он, ни главы ОКХ фактически никогда всерьез не рассматривали, – возможность окончательной победы на западе?

Чтобы покончить с этим вопросом раз и навсегда, мы сопроводили меморандум письмом генерал-полковника фон Рундштедта, которое оканчивалось следующим предложением:

Это требование, с которым я предложил обратиться в командование и которое генерал с готовностью скрепил своей подписью, в какой-то степени противоречило армейским традициям Германии, предписывавшим, что только командующий сухопутными силами или его начальник штаба имеет право давать обращаться с рекомендациями к Верховному главнокомандующему.

Однако, если ОКХ действительно было согласно с нашим мнением, ничто не мешало ему принять наш оперативный план и передать его Гитлеру от своего имени. Таким образом командование получило бы возможность произвести на него впечатление и, быть может, реабилитироваться в его глазах в качестве высшей инстанции по всем вопросам, касающимся операций сухопутных сил. Никто не был бы рад этому больше меня, поскольку я, будучи на посту заместителя начальника Генштаба, вместе с генерал-полковником фон Фричем и генералом Беком с таким трудом добивался того, чтобы ОКХ вернуло свое положение[9].

Если, с другой стороны, ОКХ уже сделало неудачную попытку убедить Гитлера принять предложения, совпадающие с нашими, то представление плана по инициативе генерал-полковника фон Рундштедта, о котором Гитлер был столь высокого мнения, значительно укрепило бы позиции ОКХ.

Не исключено, что Гитлера еще можно было бы отговорить от того, чтобы ставить направление главного удара в зависимость от хода операций, а это – по крайней мере, именно так внушало нам ОКХ – было главным препятствием, мешавшим принятию нашего плана.

Ответ, который мы получили на меморандум, нас разочаровал. В нем говорилось, что мы ошибочно предполагали, будто ОКХ стремится только к частным целям, поскольку остальные цели будут поставлены своевременно. Приняты меры к тому, чтобы передать группе армий «А» дополнительные силы и один штаб армии, но фактические сроки остаются на усмотрение командующего сухопутными силами. Также было сказано, что командующий сухопутными силами в основном согласен с положениями нашего меморандума, но возможности доложить его Гитлеру не представилось.

Это уверение в согласии командующего все же не могло скрыть от нас его нежелание отстаивать перед Гитлером рекомендованные нами коренные изменения оперативного плана.

Напротив, оперативная директива оставалась в силе в неизменном виде. Исход сражения в Бельгии должен был решать фронтальный удар группы армий «Б», на участке действий которой, по крайней мере на первом этапе операции, должны были сосредоточиться главные усилия.

Группа армий «А» по-прежнему должна была прикрывать эту операцию. Ее задача никак не была расширена в отношении удара в направлении нижней Соммы и обхода с тыла вражеских войск, фронтально остановленных в Северной Бельгии группой армий «Б».

Перераспределение главного усилия немецкого наступления по-прежнему находилось в зависимости от хода операции. Группа армий «А» не получила бронетанковых соединений, включение которых в ее состав с самого начала операции, согласно нашему плану, позволило бы захватить противника врасплох в Южной Бельгии и обойти его с тыла в направлении устья Соммы. Также группа армий не была уверена в получении дополнительной армии, необходимой для контратаки с целью прикрытия нашего удара по перешедшему в контрнаступление противнику.

Иными словами, мы упорствовали в той самой неисправимой «ошибке на первых этапах развертывания». Лица, облеченные властью, не желали сделать шаг, который генерал Йодль в феврале 1940 года назвал «окольной дорожкой, на которой можно попасться в руки бога войны».

Не вполне сознавая это, Верховные командования Германии и союзников пришли к общему выводу, что безопаснее атаковать друг друга в лоб в Северной Бельгии, чем ввязываться в рискованную операцию – с немецкой стороны в случае принятия плана группы армий «А», а со стороны союзников в случае уклонения от решающего боя в Бельгии для нанесения мощного удара по южному флангу немецкого наступления.

Роль, которую мне предстояло сыграть в осуществлении наступления на западе, была настолько незначительна, что в этих воспоминаниях можно было бы о ней и не упоминать.

Я делаю это, прежде всего затем, чтобы отдать долг благодарности отваге и выдающимся подвигам войск, служивших под моим началом. Другая причина в том, что действия 38-го корпуса после успешного прорыва немецких сил на Сомме послужат иллюстрацией преследования, которое продолжалось через Сену до самой Луары и не давало противнику ни минуты передышки вплоть до его окончательного разгрома.

В те месяцы, когда другие разрабатывали планы, за которые я боролся, передо мной стояла скромная задача наблюдать за тем, как формируется штаб моего корпуса и вспомогательный полк связи в Штеттине. Время от времени я получал указание проинспектировать процесс формирования новых дивизий в Померании и Познани.

10 мая 1940 года в Лигнице, куда я ненадолго приехал, по радио узнал о начале немецкого наступления. Излишне говорить, что в несколько следующих дней все мои пожелания и пламенные надежды были с нашими войсками, наступавшими через Арденны. Сумеют ли они пройти через Люксембург и прорвать бельгийскую оборону по обе стороны от Бастони, прежде чем туда подойдут крупные французские силы? Удастся ли сохранить наступательный порыв танков в ходе переправы через Маас у Седана и создания основы для окружения северного фланга противника?

Читателю нетрудно понять, что я не чувствовал особой признательности к инстанции, отправившей меня в глубокий тыл в то самое время, когда на западе начал осуществляться план, за который я так долго и упорно боролся.

Вечером 10 мая поступил приказ штабу 38-го корпуса выдвигаться в Брауншвейг. Оттуда следующий перевод привел нас в Дюссельдорф, где мы поступили в распоряжение группы армий «Б». Следующие несколько дней мне нечем было заняться, кроме как слоняться по округе, осматривая мощные бельгийские позиции, взятые первым же штурмом на Маасе у Маастрихта и Альберт-канала, а также отвечающий всем современным требованиям форт Эбен-Эмаэль, захваченный внезапным ударом и по-прежнему обстреливавшийся дальнобойными бельгийскими батареями. Кроме того, я бывал в штабах группы армий «Б» и 6-й армии, чтобы узнать о ходе операции. Насколько я понял, они еще не составили ясного представления о намерениях врага. Этого представления, видимо, не было и у ОКХ, поскольку оно продолжало хранить молчание по поводу своих замыслов и ограничилось тем, что удлинило границу между двумя группами армий на северо-запад.

Продвижение 38-го корпуса от Соммы до Луары

16 мая штаб нашего корпуса вошел в состав группы армий «А», а на следующий день я прибыл в Бастонь для доклада своему бывшему командиру генерал-полковнику фон Рундштедту. Он, так же как и мой преемник, генерал фон Зоденштерн, и остальной персонал штаба, радушно встретил меня, и там я наконец-то узнал, как прошло наступление через Арденны и Маас. Наш корпус должен был перейти под начало 12-й армии, которая продолжит наступать на запад в направлении нижней Соммы, в то время как новая 2-я армия будет введена между 12-й и 16-й армиями фронтом на юго-запад.

Сразу же по прибытии в штаб 12-й армии я на собственном опыте испытал вмешательство Гитлера в руководство военными операциями. Действуя по указанию Гитлера, ОКХ отдало приказ о том, что танковая группа Клейста не должна продвигаться дальше Уазы, 12-я армия должна развернуться на юго-запад и перейти в оборону. 2-й армии предписывалось войти между 4-й и 12-й армиями и продолжать дальнейшее наступление на запад. Приказ объяснялся тем, что фюрер стремился любой ценой избежать пусть даже временной неудачи, которая могла бы поддержать уже упавший дух французского народа. Он опасался этой неудачи в том случае, если 12-я армия продолжит запланированное наступление на запад в направлении нижней Соммы и западнее Мааса с юга во фланг ей ударит французское контрнаступление.

Иными словами, пропагандистские интересы политического деятеля уже начинали вмешиваться в дела Верховного главнокомандующего. С одной стороны, было ясно, что, останавливая танковую группу Клейста на Уазе, мы рисковали упустить шанс разгромить силы противника в Северной Бельгии, которым танковая группа должна была выйти в тыл. В то же время приказ 12-й армии перейти в оборону фронтом на юго-запад означал отказ от инициативы в районе между Маасом и Уазой. Фактически же не было оснований ожидать крупномасштабного контрнаступления французов на этом участке. Как представлялось группе армий «А», противнику требовалось еще не меньше недели, чтобы сосредоточить необходимые для контрнаступления силы, – и это притом что у него вообще были такие намерения. А между тем именно та мысль, что наше наступление должно прикрывать южный фланг войск, прорывающихся к нижней Сомме, являлась одним из ключевых пунктов, с которыми наша группа армий неоднократно обращалась к ОКХ зимой.

Теперь стало очевидно, что Гитлер, не обладая достаточной смелостью взять на себя временный риск на южном фланге немецкого наступления, уже претендует на право самолично руководить операциями сухопутных сил, вмешиваясь даже в частности.

Однако, если в тот момент он мотивировал вмешательство призраком даже временной неудачи, быть может, это объясняется тем, что ОКХ – вопреки прежним рекомендациям группы армий – не ввело 2-ю армию в прорыв, как только первые немецкие части форсировали Маас. Она могла войти либо между 4-й и 12-й армиями, чтобы продолжить наступление на нижнюю Сомму, либо между 12-й и 16-й армиями для наступления на юго-запад между Маасом и Уазой. Причиной этого упущения не могла быть недостаточная ширина фронта для введения новых дивизий, так как прежде всего было необходимо вовремя назначить армейский штаб для противоположных по направлению ударов. Тогда, после расширения района операций, своевременно появилось бы место для введения новых дивизий.

Этот пример еще раз служит иллюстрацией того, что никакой оперативный план не может быть полностью реализован так, как его представляют себе авторы, даже если для отступления от плана нет убедительных оснований.

Хотя на этот раз вмешательство Гитлера не нанесло серьезного ущерба операции (как произошло впоследствии, когда танковая группа Клейста была остановлена перед Дюнкерком), оборонительная задача, поставленная им перед 12-й армией, еще позволила врагу создать на реке Эне новый фронт, который пришлось снова взламывать ценой тяжелых боев на второй фазе Французской кампании. Возможность окончательно разорвать французскую оборону на этом решающем участке фронта путем дальнейшего наступления была напрасно потеряна. А ведь именно это – наряду с окружением северного фланга противника – было одним из краеугольных камней наших оперативных предложений ОКХ с учетом неизбежного перехода ко второй фазе немецкого наступления.

Тем временем наш штаб был переведен в Клерф, живописный городок в Люксембурге. После этого мы перестали быть наблюдателями и получили задачу руководить несколькими дивизиями, следовавшими в арьергарде 2-й армии. Малоинтересная задача, особенно в тот момент, когда наметился решительный разгром северного фланга неприятеля.

Примерно тогда же я получил известие о том, что мой шурин Эгберт фон Лёш, командир эскадрильи пикирующих бомбардировщиков, пропал без вести под Брюсселем. Эгберт, один из младших братьев моей жены, несколько лет прожил с нами в Дрездене и Магдебурге, когда еще ходил в школу. Моя жена всегда любила его больше других братьев, он стал дорог нам, как сын, а теперь его молодая жена жила с нами в Лигнице. Последовали долгие недели, когда она, ее мать и моя жена мучились тревогой и неизвестностью, так как о судьбе экипажа и самолета Эгберта не было никаких известий. Какая-то доля уверенности была только в том, что он был сбит, когда эскадрилья Эгберта повела атаку. Только после окончания Французской кампании я смог как следует разобраться в этом деле, и после долгих поисков обломки самолета обнаружились в окрестностях Брюсселя. Опрос жителей ближайшей деревушки показал, что самолет был подбит прямым попаданием зенитной артиллерии при входе в пике. Двум членам экипажа удалось выпрыгнуть с парашютом, но обоих застрелили бельгийские солдаты, одного еще в воздухе, другого после приземления. Мой шурин и еще один член экипажа разбились вместе с самолетом.

25 мая мой штаб получил приказ сменить штаб 14-го танкового корпуса, который генерал фон Клейст оставил вместе с 9-й танковой и 2-й моторизованной дивизиями для защиты своего тыла на нижней Сомме, на участке Аббевиль – Амьен. Мы заступили 27 мая.

На тот момент на нижней Сомме еще не было устойчивого фронта. 2-я моторизованная дивизия 14-го танкового корпуса (которую должна была сменить 57-я пехотная дивизия) удерживала плацдарм в районе Аббевиля на левом – или южном – берегу реки. 9-я танковая дивизия выполняла ту же задачу в Амьене. В районе между городами находились только патрули.

До тех пор и врагу не удавалось стянуть достаточно сил для формирования нового фронта вдоль нижней Соммы. По всей видимости, напротив нашего Амьенского плацдарма стояла французская колониальная дивизия и сколько британских частей, а напротив Аббевильского плацдарма – британская дивизия.

Наша задача заключалась в том, чтобы удержать оба плацдарма. Первоначально 9-я танковая дивизия и 2-я моторизованная дивизия, которая должна была быть сменена в Аббевиле, оставались севернее Соммы в качестве подвижного резерва. Однако вскоре после этого их вполне разумно подтянули к побережью Ла-Манша для участия в боях.

Генерал фон Витерсхейм, командующий 14-м танковым корпусом, сказал мне при передаче приказа, что не ожидает со стороны врага никаких крупных операций. Через час после его отъезда поступило донесение о яростных атаках противника на обоих плацдармах и появлении на обоих участках вражеских танков. Однако во второй половине дня обе атаки были отбиты, после того как под Амьеном наши войска подбили несколько тяжелых французских танков, а под Аббевилем – тридцать легких и средних британских танков. Девять из последних подбил артиллерист по фамилии Брингфорт. Он был первым рядовым, которого я представил к Рыцарскому кресту.

Тем не менее я считал эти атаки явным доказательством того, что враг либо надеялся отправить поддержку своему упорно теснимому северному флангу, либо собирался создать новый фронт на нижней Сомме. Это ставило перед нами тот же вопрос, о котором я говорил выше в связи с приказом Гитлера по 12-й армии. Следует ли нам по-прежнему оставаться на нижней Сомме в обороне или попытаться удержать инициативу?

Оборонительная тактика, которой, по-видимому, было приказано придерживаться 14-му танковому корпусу, неизбежно позволила бы противнику создать новую сильную линию обороны вдоль нижнего течения Соммы. Более того, проблематичной была сама возможность удержать Амьенский и Аббевильский плацдармы после того, как противник стянет туда свежие силы. Две механизированные дивизии, предварительно оставленные в резерве севернее Соммы, совершенно не годились для боя на плацдармах, поскольку их нельзя было ни ввести туда для укрепления обороны плацдармов, ни использовать для контрудара до того, как противник сровняет плацдармы с землей, уничтожит находящиеся внутри дивизии и перейдет через Сомму.

Тогда же я пришел к выводу – и несколько раз представлял его генералу фон Клюге, командующему 4-й армией, в состав которой мы тогда входили, – что мы должны обеими механизированными дивизиями (либо двумя сменившими их пехотными дивизиями) внезапно форсировать реку между двумя плацдармами и нанести удары с флангов по наступающим на плацдармы силам противника. Я имел в виду маневренный бой южнее реки – то есть перед ней – до тех пор, пока не закончится сражение в Северной Бельгии и северный фланг немецких войск не сможет развернуться и перейти через Сомму. Мы должны поставить себе целью удержать открытый участок и не дать врагу сформировать непрерывный фронт. Конечно, нельзя было отрицать, что при такой тактике, пока корпус ведет отдельный бой южнее реки, он может оказаться в затруднительном положении. Приходилось идти на этот риск, чтобы в интересах стратегической непрерывности операции избежать нелегких боев на Сомме, где у врага будет время стабилизировать и укрепить фронт.

Но, к сожалению, командующий 4-й армией не обратил внимания на наши неоднократные представления и не дал дивизий второго эшелона, предназначенных для форсирования реки. Было ли это продиктовано его личным мнением или распоряжением ОКХ, мне неизвестно. В итоге нам не осталось иного выбора, кроме как продолжать оборонительные бои на плацдармах, пока противник имел возможность создавать сплошную линию фронта между плацдармами вдоль Соммы. Фактически обычно считается, что можно вести оборонительный бой за рекой или удерживать ее с помощью стационарных плацдармов. Однако ни в одном учебнике не сыщешь сведений о том, что бой за речной рубеж можно вести подвижно и перед рекой.

В течение нескольких следующих дней противник продолжал атаковать оба плацдарма, и время от времени в районе Амьена создавалось тревожное положение. Однако, осмотрев тамошние части, я убедился, что все в порядке. Особенно проявил себя, обороняя плацдарм, 116-й пехотный полк, которым тогда командовал мой старый товарищ по 3-му гвардейскому пехотному полку, будущий генерал Херрляйн.

Под Аббевилем, с другой стороны, 29 мая дело приняло серьезный оборот. Там 2-ю моторизованную дивизию сменила 57-я дивизия, проделавшая ряд напряженных маршей и пока не имевшая боевого опыта. Вскоре после ее прибытия атака противника при поддержке сильных танковых частей британцев прорвала немецкий фронт на нескольких участках и привела к тяжелым потерям не только убитыми и ранеными, но и, как оказалось позднее, взятыми в плен. Я сам прибыл в Аббевиль вовремя, чтобы встретить немецкий батальон, который, видимо, вследствие неправильно понятого приказа оставил свои позиции и уже маршировал через город. Я повернул его назад, и вскоре дивизии удалось овладеть положением.

Так как генерал фон Клюге официально предоставил нам право выйти из боя на обоих плацдармах, если возникнет необходимость, он категорически отклонил нашу новую просьбу о разрешении форсировать Сомму по обе стороны Аббевиля и взять атаковавшего там противника в клещи. Было ясно, что командование не желает идти ни на малейший риск, пока не будет окончено сражение в Северной Бельгии и не будет возможности выполнить «планомерное» развертывание против нового, создаваемого врагом фронта.

Излишне говорить, что противник воспользовался бы этой передышкой, чтобы подтянуть резервы и создать новый фронт от конечного пункта линии Мажино в районе Кариньяна до устья Соммы. Между Уазой и Маасом Гитлер добровольно отдал инициативу врагу, тем самым дав противнику возможность сформировать фронт на Эне. Таким образом, любые попытки сохранить инициативу южнее Соммы были отвергнуты.

Если в первую фазу Западной кампании я по большей части был обречен на роль наблюдателя, по крайней мере, вторая фаза дала мне опыт участия в действиях в качестве командира соединения.

Все наши попытки убедить командование разрешить нам форсировать Сомму до того, как враг организует за ней сплошную оборону, оказались тщетными. Первые дни июня были посвящены подготовке запланированного наступления, которое должна была начать 4-я армия утром 5 июня.

Участок по обе стороны Аббевиля занимал 2-й корпус (под командованием генерала графа Брокдорфа). Между ним и 38-м корпусом в Айи стоял 15-й танковый корпус генерала Хота. Амьенский плацдарм вместе с 9-й танковой дивизией занял 14-й танковый корпус (под командованием генерала фон Витерсхейма), который одновременно перешел в подчинение соседней армии. Таким образом, для 38-го корпуса осталась полоса наступления шириной менее 50 километров по обе стороны от Пикиньи. Для первой атаки назначались две дивизии – 46-я Судетская пехотная дивизия (под командованием генерал-майора фон Хазе) справа и 27-я Швабская дивизия (под командованием генерал-лейтенанта Бергмана) слева. 6-я Вестфальская дивизия (под командованием генерал-майора фон Бигелебена)[10] сначала оставалась в резерве с тем, чтобы участвовать только в завершении прорыва после того, как дивизии первого эшелона форсируют реку.

В то время как возвышенная местность на нашей стороне была холмистой, плавно понижалась к Сомме и за отсутствием лесов не давала эффективного укрытия войскам, южные берега круто поднимались вверх и предоставляли противнику широкий обзор наших позиций. Однако сама долина реки шириной всего в несколько сот метров скрывала две противостоящие передовые линии друг от друга за густыми зарослями у воды. На южной стороне – в долине – располагалось несколько деревень, в частности Брейи, Айи и Пикиньи, где, по-видимому, в большом количестве находился противник. Как в большинстве французских деревень, там были массивные дома и стены, представлявшие собой превосходные опорные пункты для обороняющегося. На возвышенности за крутым южным берегом, в глубине вражеской полосы обороны, несколько деревень и обширные леса создавали для врага удобные узлы сопротивления и прикрытие для артиллерии.

Наш корпус стоял напротив двух французских дивизий – колониальной дивизии и 13-й (Эльзасской) дивизии. По данным разведки, вражеская артиллерия численно не уступала нашей, а может быть, и превосходила ее. Ввиду характера местности и соотношения сил я считал, что для достижения успеха лучше всего воспользоваться элементом неожиданности. В связи с этим наша артиллерия получила приказ не открывать огонь до начала атаки. Только тогда сильный огонь должен был обрушиться на южный берег и находящиеся в долине деревни, чтобы устранить всякое сопротивление при переправе через реку.

Пехота наших обеих дивизий, снабженная резиновыми лодками, понтонами и мостиками, была выдвинута к прибрежным зарослям в ночь перед атакой. Перед ними стояла задача внезапно форсировать реку на рассвете и обойти деревни.

Переправа на рассвете 5 июня удалась на всем фронте, захватив противника врасплох. Однако потом он усилил сопротивление на крутом берегу и в расположенных на реке деревнях.

Противник сражался отважно: африканцы с характерной кровожадностью и презрением к человеческой жизни, эльзасцы со стойкостью, неудивительной в этой германской народности, в Первую мировую подарившей Германии столько хороших солдат. Подлинная трагедия – встретиться с этими немецкими парнями как с врагами в бою. Когда я разговаривал с пленными, многие из них рассказывали мне – и не без гордости, – что их отцы служили в германской армии, гвардии или военном флоте. После их рассказов в моей памяти всплывали многие эльзасские новобранцы, которых я сам обучал в 3-м гвардейском полку и которые в большинстве своем были прекрасными солдатами, как, например, мой тогдашний дальномерщик, младший капрал Дешанг.

За началом атаки я наблюдал на командном пункте корпуса, расположенном в роще недалеко от линии фронта. Как только мы удостоверились, что переправа прошла успешно, я выехал вперед на своей машине. Началась борьба за овладение господствующими высотами и деревнями поблизости от реки. Нас удивила, в частности, относительная бездеятельность вражеской артиллерии, совершенно несоразмерная количеству установленных нами батарей. Очевидно, над французскими артиллеристами еще слишком довлела идея линии Мажино. Их огонь был недостаточно маневренным, а скорость, с которой они сосредотачивали сильный огонь, значительно отставала от той, которая требуется в маневренной войне. Больше того, они не владели техникой наблюдения с передового наблюдательного пункта в той степени, в какой использовали ее мы, а их специалисты в этой области сильно уступали нашим дивизионам артиллерийской инструментальной разведки. Как часто случается, победитель 1918 года, видимо, слишком долго почивал на лаврах. Во всяком случае, для нас было приятным сюрпризом то, что действия вражеской артиллерии несравнимы с теми, что пришлось испытать нам в условиях позиционной войны в Первую мировую.

И тем не менее переход через долину Соммы оказался довольно рискованным, поскольку наведенный нами мост еще находился в пределах досягаемости вражеского огня из деревни Брейи. Несмотря на это, мне удалось благополучно добраться до 63-го пехотного полка 27-й дивизии, который под началом своего превосходного командира, полковника Грейнера, только что занял высоты на противоположном берегу – хотя и с тяжелыми потерями. Особенно поразило меня самообладание раненых, которым приходилось на мертвом пространстве ждать машин, неспособных подойти и увезти их с поля на этом этапе недавно начавшегося боя. Затем я вернулся на другой берег Соммы и по другой переправе добрался до 40-го пехотного полка той же дивизии, стоявшего на левом фланге корпуса. Он залег перед лесом Нейи, который большей частью располагался на участке действий соседнего 14-го танкового корпуса и все еще удерживался врагом. К несчастью, здесь мы тоже понесли значительные потери, так как полк обстреливался с тыла из деревни Айи, по-прежнему находившейся в руках противника. Однако и здесь мы овладели высотой, господствовавшей над долиной.

46-я пехотная дивизия, действовавшая справа, также успешно переправилась через реку и овладела высоким противоположным берегом. Таким образом, результаты первого дня можно было считать удовлетворительными, хотя бои за деревни около реки продолжались за полночь.

Что касается корпусов, действовавших с обеих сторон от нашего, то 15-й танковый корпус также форсировал реку, но в течение некоторого времени не мог продвинуться вперед, так как противник упорно сражался за крупный населенный пункт Аррен и тем самым блокировал необходимую для бронемашин дорогу.

14-й танковый корпус, слева от нашего, наступавший с Амьенского плацдарма после артподготовки, видимо, столкнулся с серьезным препятствием в виде минных полей противника. Поэтому он получил распоряжение повернуть на юг, и в итоге мы потеряли с ним связь на время нашего дальнейшего продвижения.

Наступление 5 июня позволило нам овладеть таким пространством южнее реки, что ночью мы смогли доставить за Сомму первые батареи. Однако по-прежнему оставалось неясным, признает ли враг свое поражение или продолжит упорно сопротивляться и дальше. В подобных ситуациях обычно совершенно отсутствуют донесения разведки, способные пролить свет на этот важнейший вопрос. Туман неопределенности, неизменно сопутствующий войне, окутал положение и намерения противника. В таких случаях излишняя поспешность может привести к серьезному поражению, а задержка в несколько часов может дать врагу возможность создать новый фронт, прорыв которого снова повлечет за собой тяжелые потери.

Военачальнику, который будет дожидаться, пока бесспорные данные разведки прояснят ситуацию, не стоит надеяться, что ему улыбнется военная удача. Поэтому ранним утром 6 июня я прибыл на командный пункт 46-й дивизии, выдвинутый на южный берег реки. Убедившись, что после напряженных событий предыдущего дня войска еще не успели окончательно проснуться, я указал на необходимость немедленно начать преследование, так как дивизия, по всей видимости, не входила в прямое соприкосновение с врагом. Затем я поехал на передовую линию, где стояли части 42-го полка, не имевшего приказа; хотя спереди доносился грохот сражения, я приказал им двигаться вперед. После этого я прибыл в правофланговый полк корпуса. Хотя фактически полк был готов выступить вперед, он ждал, к какому результату приведет артобстрел лежащей впереди деревни Куази, прилегающих высот и опушек леса. Данных разведки не было. Поскольку у меня сложилось впечатление, что ни деревня, ни высоты, ни лес не заняты противником, я приказал полковому командиру начинать наступление широким фронтом, но в рассредоточенных боевых порядках. Если впереди еще засел враг, он обнаружит себя и будет разгромлен артиллерией, находившейся в боевой готовности. Кроме того, при наступлении указанным мной порядком полку не угрожали тяжелые потери. Поскольку командир явно сомневался в правильности моей оценки положения, я отправился вперед в своем «Кюбельвагене»[11]. На въезде в Куази дорогу нам преградила баррикада, но защитников не было. Из деревни слышались отдельные выстрелы, очевидно, стреляли отставшие солдаты. После короткой ближней разведки мы въехали в деревню и обнаружили, что противник действительно ее оставил, как и высоты и край близлежащего леса. С этими сведениями я вернулся в полк, готовый к выступлению, и предложил ему в будущем самому производить разведку. Хотя командующий корпусом не обязан выполнять работу разведывательного дозора, я посчитал, что в тех обстоятельствах нужно было показать решительный пример, тем более что войска еще не знали меня, и я был убежден, что эффективность преследования зависит от инициативы командиров. Я с радостью увидел, что мой адъютант лейтенант фон Швердтнер и молодой шофер фельдфебель Нагель в восторге от нашей неожиданной разведывательной поездки.

После полудня я посетил два полка 27-й дивизии, принимавшие участие в бое за деревню Сезмон. Без всякого умысла я оказался на переднем крае фронта и разговорился с одним ротным командиром. Проинформировав меня об обстановке, он, видимо, решил воспользоваться присутствием высокого начальства, и в итоге мне пришлось разложить свою большую карту и, лежа на животе, подробно доложить ему о сражении, насколько я сам его знал. Только после того, как я утолил его жажду знаний, я смог вернуться в корпус, взяв с собой одного раненого, который также страстно заинтересовался моим рассказом об обстановке. К счастью, обратно мы ехали недолго, так как тем временем мой тактический штаб уже переехал в лесок рядом с фронтом.

7 июня 6-я пехотная дивизия, уже форсировавшая реку накануне, вступила в бой на крайнем правом фланге корпуса. Стойкие вестфальцы – из которых всегда выходили хорошие солдаты – показали достойный восхищения пыл, и когда после полудня я посетил дивизию, то оказалось, что крутой склон на участке Пуа, который мог служить противнику хорошим укрытием, уже захвачен, городок Пуа в наших руках и полк наступает на деревню на противоположной стороне участка. Тем не менее Пуа и ведущая к нему дорога находились под весьма неприятным огнем дальнобойной артиллерии. Немного развлек нас один эпизод, когда шофер грузовика с боеприпасами, оказавшись под артиллерийским обстрелом, решил спрятаться под своим же грузовиком, хотя он вез снаряды!

Во второй половине дня мне пришлось побывать еще в одном полку 46-й дивизии, который залег перед участком Пуа. К вечеру ему тоже удалось перейти рубеж, установив необходимую связь с тяжелыми орудиями и артиллерией, которая, как я полагаю, сначала не была установлена.

27-я дивизия, на долю которой выпала главная тяжесть боя, могла быть переведена во второй эшелон, так как преследование шло полным ходом. Ее место на левом фланге корпуса должна была занять только что назначенная 1-я кавалерийская дивизия.

8 июня преследование продолжилось, и вестфальцы опять задавали темп. 46-я дивизия доложила о концентрации ста неприятельских танков, и пикирующие бомбардировщики получили приказ вылететь против них. К сожалению, захватить танки с помощью пикирующих бомбардировщиков не удалось. Они скрылись, хотя более быстрые действия, вероятно, привели бы к желаемому результату.

В ходе боев 7 и 8 июня у штаба корпуса создалось впечатление, что наш сломленный противник не в состоянии оказывать сопротивление на открытой местности, кроме как на отдельных участках и в течение непродолжительного времени. Можно было предположить, что он попытается собрать оставшиеся силы и отвести их за нижнее течение Сены. Там, с помощью резервов, которыми он еще мог располагать, противник, вероятно, возобновил бы попытки отбиться. Поэтому корпус должен был сделать все возможное для того, чтобы быстро форсировать реку, прежде чем враг получит время или возможность организовать оборону. Тогда, хотя вечером 8 июня корпус находился еще примерно в 70 километрах от Сены, дивизии первого эшелона получили приказ не только достичь реки передовыми моторизованными частями, но и форсировать ее к следующему дню. Основная часть пехоты и артиллерии на конной тяге должна была следовать за ними в быстром темпе, чтобы 9 июля также дойти до Сены. 6-я дивизия была направлена к переправе у Лез-Андели, 46-я дивизия – у Вернона.

От войск, которые четыре дня подряд вели упорные бои с врагом, требовалась чрезвычайная выдержка, но на войне бывают минуты, когда старший командир должен ставить самые суровые требования, если не хочет упустить благоприятный случай, за который позднее его солдатам придется заплатить еще дороже.

Помимо прочего, в данном случае весь ход операции говорил в пользу быстрых действий. Казалось, что французы до сих пор были решительно настроены защищать Париж. Значительные силы неприятеля сосредоточились в системе обороны столицы, протянувшейся от Уазы до Марны севернее города. Если бы удалось форсировать Сену ниже Парижа, то упомянутые оборонные укрепления можно было бы взломать, и находящимся там войскам не осталось бы иного выбора, кроме как поспешно оставить город, чтобы не быть отрезанными.

Таким образом, положение корпуса диктовало высокие требования к войскам. Оно требовало от командиров всех уровней необычайной инициативы и скорости. За такую благоприятную возможность надо было хвататься обеими руками.

С раннего утра до позднего вечера 9 июня я разъезжал между дивизиями первого эшелона, обеспечивая выполнение поставленных перед ними задач. Я с удовольствием отмечал, что, несмотря на перенесенные тяготы, наши пехотинцы были готовы отдать и с радостью отдавали все свои силы ради достижения цели – Сены.

Естественно, встречались обычные помехи, хотя в 6-й дивизии все шло гладко. Рано утром я встретился с двумя дивизионными командирами, а затем посетил 46-ю дивизию. Когда позднее, около полудня, я прибыл на место переправы 6-й дивизии у Лез-Андели, я обнаружил, что батальон разведки к тому времени достиг реки и дивизионный штаб уже готовится к переправе, назначенной на вторую половину дня. К сожалению, мост был взорван еще до прибытия разведчиков. Живописный городок Лез-Андели, взгромоздившийся на утесе, пылал после налета бомбардировщиков, что было совершенно нежелательно, так как сообщало о нашем прибытии.

Однако 46-я дивизия столкнулась с несколькими трудностями. Во-первых, она выступила на три часа позже, чем планировалось. К тому времени, как я вернулся туда после посещения 6-й дивизии, она потеряла всякую связь со своим батальоном разведки, который находился где угодно, только не на Сене. Мне не осталось ничего иного, как только предложить командиру 46-й дивизии встретиться со мной вечером у Вернона, на переправе.

Между тем я вернулся в Лез-Андели, где переправа 6-й дивизии шла в трех точках полным ходом перед лицом весьма слабого сопротивления. Пехота и артиллерия на конной тяге напрягали все силы, чтобы вовремя достичь Сены.

По возвращении в Вернон около 7 часов вечера я обнаружил, что дивизионный командир действительно прибыл туда с батальоном разведки. К сожалению, и здесь враг успел разрушить мост. Так как Вернон находился под сильным пулеметным огнем с южного берега реки, я приказал разведывательным частям переправляться ночью под прикрытием темноты.

Во время этой бешеной погони я не мог использовать 1-ю кавалерийскую дивизию, прибывшую тем временем на участок корпуса, как мне бы того хотелось. Она все еще была далеко позади, и армия передала ее в мое распоряжение с недвусмысленным условием, что я отправлю ее на Уазу для прикрытия левого фланга от возможной угрозы со стороны Парижа. Кстати сказать, из дивизии мне доложили, что еще дальше от моих передовых дивизий ее атаковали сильные бронетанковые части противника. Очевидно, что это были танки, ранее ускользнувшие от 46-й дивизии и теперь разорявшие наш растянутый фланг.

Когда после короткого сна ночью 10 июня я рано утром вернулся в Вернон, 46-я дивизия уже успела перебросить свои первые части через реку. Таким образом, 38-й корпус первым твердо занял позиции на южном берегу. Войска могли по праву гордиться осуществленным преследованием, а я, со своей стороны, был счастлив сознавать, что благодаря быстрым действиям корпусу удалось избежать тяжелых боев за переправу через Сену.

И все же положение 38-го корпуса было незавидным. Он один стоял на южном берегу реки. 15-й корпус на правом берегу достиг Сены только 10 июня и затем был направлен в Гавр. Следовавший за ним 2-й корпус пока еще находился довольно далеко. На левом берегу, как большой вопросительный знак, возвышался Париж, где скрывалось неизвестное количество войск противника. Кроме того, 38-му корпусу были нужны еще два дня, чтобы переправить все свои силы через реку. Два легких понтонных моста в Лез-Андели и Верноне постоянно подвергались налетам британской авиации, которой удалось-таки временно вывести из строя мост в Верноне. Если бы вражеское командование еще имело резервы на своем фланге и смогло проявить инициативу, то его целью неизбежно стал бы 38-й корпус, изолированно стоявший южнее реки.

Командир 4-й армии, генерал-полковник фон Клюге, в начале наступления сообщил мне, что оперативная задача, поставленная перед ним ОКХ, состояла в том, чтобы «захватить плацдармы южнее Сены». Хотя Верховное командование планировало искать решения второй фазы Французской кампании не путем разворота сильного северного фланга западнее Парижа по примеру плана Шлифена, как предусматривал я, а ударом массированных танковых частей на юг восточнее Парижа – и весьма успешно, как показало время, – все же задача, поставленная перед 4-й армией, казалась несоразмерной. Ибо, даже если предполагалось добиваться решения за счет нанесения удара восточнее Парижа, причем прорывы группы армий «Ц» за линию Мажино и наступление группы армий «Б» через нижнюю Сомму, вероятно, являлись не более чем вспомогательными мерами, нам необходимо было сохранить инициативу. Группа армий «А» начала свое наступление через Эну только 9 июня, но и тогда еще оставался вопрос, принесет ли оно ожидаемый успех. В то же время нужно было предполагать, что противник – тоже помня о плане Шлифена – не упустит из виду опасность широкого охвата через нижнюю Сену и своевременно примет контрмеры. Тем больше у нас было причин удерживать инициативу на правом фланге немецких армий и не давать противнику времени развернуться здесь для обороны или для контратаки. Если, следовательно, стратегическая роль 4-й армии – как я себе ее представлял – требует энергичного продолжения наступления южнее реки, по моему мнению, 38-й корпус не должен был, засев на плацдарме, ждать, пока враг не сосредоточит против нас превосходящие силы.

Итак, я запросил у армии разрешения нанести удар в южном направлении, как только артиллерия моего корпуса форсирует реку, вместо того чтобы удерживать плацдарм, который мы тем временем расширили до Эра. В качестве предосторожности 27-я пехотная дивизия также была переброшена на южный берег Сены. Кроме того, 11 июня я запросил согласия на то, чтобы перебросить на южный берег Сены 1-ю кавалерийскую дивизию с ее позиций на Уазе, где она в этот же день одержала убедительную победу над упоминавшимися выше танковыми соединениями врага. В данных обстоятельствах мне казалось совершенно естественным, чтобы единственная кавалерийская дивизия, находившаяся в нашем распоряжении, возглавила преследование. По моему плану она должна была как можно быстрее отрезать железнодорожные пути и дороги на Париж.

К сожалению, мои предложения были отвергнуты на том основании, что армия сначала должна дождаться приказов о дальнейших действиях. 1-я кавалерийская дивизия затем была отобрана у меня и передана в подчинение 1-му корпусу второго эшелона наступления, получив указание по-прежнему прикрывать фланг на Уазе и постоянно находиться севернее Сены. И так, к моему большому сожалению, эта замечательная дивизия лишилась той роли, которая соответствовала ее особым качествам.

Вечером 11 июня произошли два инцидента, которые, по моему мнению, оправдывали делавшиеся нами запросы. 59-й пехотный полк 6-й дивизии сбил вражеского летчика, у которого нашли приказ об отступлении противника широким фронтом. Во-вторых, 46-я дивизия доложила, что подвергается яростной атаке танков противника – признак того, что наше присутствие южнее реки было для него весьма неприятным. Дальнейшее бездействие с нашей стороны могло только улучшить его положение.

46-я дивизия отбила атаку вечером того же дня, хотя и ценой значительных потерь. Рано утром следующего дня она донесла, что противник снова готовится к атаке (называлось количество танков – 110), и срочно запросила помощи. Я решил атаковать на собственный страх и риск всеми тремя дивизиями. Однако едва я отдал соответствующие приказы, как появился сам командующий армией. Хотя он и одобрил мое решение, но считал, что должен по-прежнему тянуть время в отсутствие каких-либо новых оперативных директив ОКХ. Очевидно, больше всего его тревожило, что я со своим корпусом могу выступить вперед самостоятельно. В связи с этим он строго запретил продолжать наступление за линией Эврё – Паси. Для верности это указание было повторено тем же вечером в приказе по армии.

В то время как наступление 27-й дивизии слева успешно продвигалось, 46-я дивизия доложила, что по-прежнему не в состоянии выступить по причине недостаточного количества артиллерии, боеприпасов и продовольствия на южном берегу. Но, несмотря на это, ей удалось отразить танковую атаку – правда, в атаке участвовало, как оказалось, не более 50–60 танков.

В следующие несколько дней снова продолжалось преследование. 13 июня 2-й корпус форсировал Сену справа от нас. В тот день мы остановились на ночлег в маленьком замке, принадлежавшем известной романистке Колетт д'Арвиль, которая, к сожалению, отсутствовала. Так я переночевал в спальне хозяйки: как и будуар, спальня была обставлена с большой элегантностью и имела отдельный выход в парк, видимо еще с веселых дней. Бассейн на открытом воздухе доставил нам большое удовольствие.

14 июня нас посетил командующий сухопутными силами. Я известил его об успехах корпуса, которые он принял к сведению, но ничего не сказал о дальнейших планах.

15 июня генерал-полковник фон Клюге сообщил мне, что 4-я армия получила задание захватить Ле-Ман, и подчеркнул, что нужно немедленно приступать к его выполнению, не обращая внимания на соседние соединения. Мне кажется, нашему корпусу такие советы не требовались.

16 июня дивизии корпуса снова столкнулись с организованным сопротивлением на рубеже Ферте – Сенонш – Шатонёф. Это были части 1, 2 и 3-й механизированных дивизий, которые после боев во Фландрии эвакуировались из Дюнкерка и снова высадились в Бресте. Также были установлены две бригады спаги и одна марокканская дивизия. К вечеру вражеское сопротивление было сломлено. Здесь тоже большое впечатление произвели на меня солдаты 6-й дивизии, которую я посетил во время объезда.

Тем же вечером мы получили приказ по армии, который назначал нам направление удара на Ле-Ман – Анжер. 1-й корпус, которому была передана 46-я дивизия, должен был выступить слева от нас. 15-й танковый корпус, за исключением дивизии, получившей приказ взять Шербур, должен был наступать на нижнюю Луару и «создать там плацдармы». По всей видимости, в этом и заключался план от начала до конца.

17 июня было объявлено об отставке Рейно и назначении маршала Петена. Постарается ли старый маршал заново организовать сопротивление, или политики хотят предоставить этому прославленному ветерану Первой мировой подписать капитуляцию?

18 июня мы получили приказ фюрера безжалостно преследовать врага, что для нас опять-таки не было новостью. Кроме того, он требовал занять «старые имперские области Туль, Верден и Нанси», завод Крезо и порты Бреста и Шербура. Мы совершили форсированный марш, во время которого один из наших полков прошел почти 80 километров, а моторизованный батальон разведки под командованием полковника Линдемана достиг района западнее Ле-Мана. Я провел ночь в средневековом замке Боннетабль. С его рвом и подъемным мостом, четырьмя башнями на фронтальной стене толщиной почти 3 метра и роскошными садами, позади которых высились еще две башни, он был, не считая замков на Луаре, грандиознейшим сооружением подобного рода, которые мне довелось видеть во Франции. Внутреннее убранство отличалось таким же великолепием, в замке даже находилась часть домашней прислуги. К сожалению, его владелец, господин де Рошфуко, герцог Дудэньский, скрылся.

19 июня я проехал 50 километров до батальона разведки Линдемана, не встретив ни одного немецкого солдата. В ЛеМане, куда семьдесят лет назад мой дед вошел с победой, я осмотрел великолепный собор. По дороге нам попались отряды безоружных французских солдат, двигавшихся на восток, и целый артиллерийский полк, который сдался Линдеману со всеми орудиями и машинами. Очевидно, что войска противника распадались. Несмотря на это, оказалось, что батальон Линдемана был остановлен на участке у Майенны в районе Лион-Данжера. На дальнем берегу были замечены вражеские танки и пулеметы, обстреливавшие мост. Линдеман тщетно пытался отбросить противника одной моторизованной 100-миллиметровой батареей, которой он располагал. Спустившись к переднему краю у реки, на некотором расстоянии от моста, я обнаружил, что противник, очевидно, присутствует только у моста, во всяком случае, в стороне от него могли быть лишь незначительные силы. Я заметил командира роты, видимо выжидавшего на берегу, пока противник добровольно оставит мост, и посоветовал ему переправиться ниже по течению. И если он хочет, я с удовольствием пойду с ним. Предложение подействовало. Вскоре вся рота, раздевшись донага, прыгнула в реку и невредимой добралась до противоположного берега. Мост был взят – хотя на подступах к нему с нашей стороны, к несчастью, уже лежали тела немецких солдат. Я оставался с разведчиками, пока они не возобновили продвижение на противоположном берегу, а затем вернулся на командный пункт к себе в корпус. Поскольку противник восемь часов удерживал разведывательный отряд на Майенне несколькими танками и пулеметами, я отправил моего первого адъютанта лейтенанта Графа к Линдеману со строгим приказом еще ночью перейти Луару. Конечно, Граф застал войска, пока они готовились ко сну на нашей стороне реки. Однако он добился того, что той же ночью батальон форсировал реку, причем Граф сам переправился на первой резиновой лодке.

Еще до рассвета в штаб корпуса прибыли донесения обеих дивизий о том, что разведывательные отряды переправились через Луару. Я немедленно выехал вперед и был потрясен размерами реки. На западной переправе мощное течение несло ее воды, а расстояние между берегами составляло около полукилометра. Два пролета высокого арочного моста были взорваны, и через этот пролом нужно было навести понтонный мост. Из-за разницы в высоте почти 9 метров пришлось устанавливать крутые мостки. Ехать по такому мосту было опасно даже на легковой машине, но тяжелые машины все равно надо было переправить на ту сторону – нелегкая задача, учитывая ширину реки, сильное течение и многочисленные песчаные отмели.

На другой переправе, у Шалона, положение было легче, так как здесь река разделялась на три рукава. Мосты через два северных рукава попали в наши руки невредимыми, в связи с чем нам оставалось навести мост через 150 метров. Там мне довелось стать свидетелем весьма необычного поединка. Французские войска, замеченные на противоположном берегу утром, были безоружны, но после полудня показались танки. Те части, которые мы успели переправить, не могли их остановить, так как еще не было возможности доставить на тот берег орудия. Так, у моста на шалонской переправе я увидел, как наше 88-миллиметровое зенитное орудие и тяжелый французский танк одновременно занимают позиции на противоположных берегах и так же одновременно открывают огонь. К сожалению, наше орудие было сейчас же подбито. Однако через миг ее сменило легкое противотанковое орудие, которому повезло немного больше. После прямого попадания в уязвимое место 32-тонного неприятельского танка его тут же объяло пламенем.

Вечером того же дня я переехал в замок Серран под Шалоном. Это было громадное здание внушительного вида в окружении массивных башен, подковой окаймлявшее парадный двор. Вокруг замка пролегал ров с водой. Замок принадлежал герцогу Тремуйю, принцу Тарентскому, – владельцу одного из первейших имен старой Франции. Последний титул герцоги унаследовали, породнившись с семейством Анжу из Неаполя около 1500 года. Однако им не удалось сесть на неаполитанский трон, на который взошел Фердинанд Католик. Один из герцогов вместе с Баяром пользовался уникальным правом носить титул «рыцаря без страха и упрека». Помимо замечательной библиотеки, в замке имелась настоящая сокровищница исторических документов, в том числе еще тех времен, когда его обладатели были сторонниками Стюартов. Первый этаж был закрыт, так как в этом замке, как и в нескольких других, хранилась мебель, перевезенная из Версальского дворца. Сам я занял комнату на верхнем этаже одной из башен, которая была обставлена для церемонии «grand lever»[12], с королевским ложем под восьмиметровым балдахином. С ней соединялась не менее великолепная гардеробная с чудесным кессонным потолком в виде цилиндрического свода. Замок, внешние стены которого были отделаны белым песчаником, а башни сложены из серого камня, располагался посреди огромного парка. Великолепная лестница под сводчатым потолком эпохи Возрождения вела в залы второго этажа, обшитые красивыми панелями и увешанные картинами и прекрасными гобеленами. Надо ли говорить, что и здесь, как и во всех других местах, мы уважали чужую собственность и относились к ней в высшей степени бережно.

К 22 июня нам удалось переправить через Луару 6-ю и 27-ю дивизии. Их передовые отряды продвинулись немного дальше, встречая множество французских солдат, сдававшихся в плен.

23 июня мы узнали, что накануне в Компьене было подписано перемирие. Французская кампания закончилась. В приказе по корпусу я посчитал нужным поблагодарить подчиненные мне дивизии – из которых ни одна, как сказал я, не имела ни танкового прикрытия, ни механизированного транспорта – за самопожертвование, отвагу и сплоченность. Благодаря успешной наступательной операции они смогли осуществить 500-километровое преследование, которое с полным правом можно было назвать «марш-броском на Луару»!

Колесо повернулось. Дорога из Компьеня 1918 года в Компьень 1940-го была долгой. Куда она поведет нас отсюда?

Тот день, когда французы сложили оружие, стер одно из самых черных воспоминаний в памяти немцев – о капитуляции 11 ноября 1918 года, подписанной в вагоне маршала Фоша в Компьене. Теперь Франции придется самой подписать капитуляцию в том же месте и том же вагоне.

22 июня 1940 года Гитлер достиг вершины своего успеха. Франция, чья военная мощь грозила Германии с 1918 года, прекратила существование как противник рейха вслед за ее восточными сателлитами. Великобритания, хотя и не потерпела окончательного поражения, была изгнана с континента. И хотя Советский Союз – теперь сосед Германии – представлял собой потенциальную угрозу с востока, несмотря на московский пакт, едва ли он решился бы на агрессию против рейха в ближайшем будущем, учитывая немецкие победы в Польше и Франции. Если Кремль когда-либо действительно обдумывал возможность использовать то, что Германия была связана на западе, для усиления экспансии, то, по всей видимости, свой шанс он упустил. Очевидно, там не рассчитывали на такие быстрые и решительные победы германских вооруженных сил над армиями союзных держав.

Если германская армия добилась такого успеха в Польше и Франции, это ни в коей мере не означало, что ее главы подготавливали реванш с первых же дней после Компьеня. Вопреки всем заявлениям враждебной пропаганды, совершенно ясно то, что – благодаря трезвой оценке опасностей, угрожавших Германскому государству в случае войны, – Генеральный штаб в период с 1918 по 1939 год не планировал развязывать агрессивной или реваншистской войны, а старался обеспечить безопасность государства. Конечно, военное руководство в конечном итоге позволило Гитлеру переиграть его, точно так же, как оно признало главенство политики – пусть даже той политики, с которой оно не соглашалось, но могло предотвратить ее только с помощью государственного переворота.

Что касается остального, масштабы перевооружения, осуществленного Гитлером, являлись далеко не единственной причиной одержанных нами побед. Конечно, учитывая разоружение, навязанное Германии Версальским договором, перевооружение было необходимейшим условием для успешного ведения войны. Но ни в коей мере нельзя было говорить о том, что германские вооруженные силы обладали таким же превосходством, каким позднее обладал Советский Союз в сухопутных войсках, а западные державы в авиации. В действительности в отношении количества соединений, танков и орудий западные державы были равны, а в некоторых отношениях и превосходили германскую армию. Не сила оружия решила исход кампании на западе, но более высокие боевые качества немецких войск и эффективное руководство ими. Германская армия просто кое-чему научилась с 1918 года, не забывая при этом непреложных законов войны.

После заключения перемирия ОКХ приняло меры по демобилизации значительного числа дивизий. В то же время некоторые пехотные дивизии переформировывались в бронетанковые или моторизованные.

Первоначально штаб 38-го корпуса был переведен в район Сансера на средней Луаре, где мы занимались переформированием нескольких этих дивизий. Так мы поменяли великолепный замок Серран, наполненный историческими воспоминаниями, на небольшое шато, которое выстроил себе фабрикант знаменитого куантро на вершине крутого холма, глядящего на долину Луары.

Наш новый дом должен был изображать старинную цитадель и отличался всеми признаками дурного вкуса, который типичен для подобного рода подражаний. Башня рядом с жилым домом, построенная в виде развалин, ничуть не улучшала вид. Да и маленькие пушки на террасе совсем не походили на военные трофеи, как надеялся их владелец – ликеродел. Единственное, что здесь было прекрасно, – это вид, открывавшийся с верхушки холма на просторную, плодородную долину Луары.

О вкусах и склонностях этого выскочки свидетельствовала, в частности, большая картина в его кабинете. На ней были изображены европейские монархи рубежа веков, сидящие за круглым столом: германский кайзер, старый император Франц-Иосиф, королева Виктория и так далее. К сожалению, у всех них был такой вид, будто они выпили лишнего. Рядом стоял сам владелец, триумфально потрясавший стаканом своего ликера. Первым делом, въехав в его «замок», мы сняли эту безобразную мазню.

19 июля все высшие руководители вооруженных сил были вызваны в Берлин для участия в заседании рейхстага, на котором Гитлер объявил об окончании кампании на западе. Тогда же он выразил благодарность народу тем, что оказал почести некоторым военным руководителям, причем размах этих почестей говорил о том, что Гитлер считает войну фактически выигранной. Хотя немецкий народ воспринял почести, оказанные заслуженным военачальникам, как естественное признание их заслуг, нам, солдатам, казалось, что это излитое на нас признание выходило за рамки необходимого как по форме, так и по размаху.

Гитлер одновременно присвоил звание двенадцати фельдмаршалам и одному гроссадмиралу, и это не могло не ударить по престижу ранга, который раньше считался в Германии самым почетным. До сих пор условием его получения (не считая нескольких фельдмаршалов, назначенных кайзером Вильгельмом II в мирное время) нужно было лично возглавить кампанию, выиграть сражение или взять крепость.

После Польской кампании, в ходе которой командующий сухопутными силами и два командующих группами армий выполнили эти требования, Гитлер не посчитал нужным выразить свою благодарность армии возведением их в ранг фельдмаршалов. Теперь же он в один присест назначил целую дюжину. В их число (кроме командующего сухопутными силами, который провел две блестящие кампании) входил главнокомандующий ОКВ, который сам не командовал и не занимал должность начальника Генерального штаба. Еще был один статс-секретарь по делам военно-воздушных сил, который, несмотря на все свои организационные заслуги, никак не мог стоять на одной доске с командующим сухопутными силами.

Самым вопиющим образом позиция Гитлера сказалась в том, как он возвысил Геринга над руководителями сухопутных и военно-морских сил, назначив его рейхсмаршалом и наградив его одного Большим крестом Железного креста. При сложившихся обстоятельствах такой способ распределения почестей можно было рассматривать только как сознательное неуважение к фон Браухичу, и он совершенно ясно показал отношение Гитлера к ОКХ.

В день заседания рейхстага я узнал, что штаб нашего корпуса получил новую задачу. Мы были переведены на побережье Ла-Манша для подготовки вторжения в Англию, для чего в наше распоряжение были переданы три пехотные дивизии. Мы разместились в Ле-Туке, элегантном морском курорте под Булонью, где англичане владели многими прелестными виллами. Штаб занял один из немыслимо роскошных отелей, а я вместе с несколькими ближайшими сотрудниками поместился на небольшой вилле, принадлежавшей французскому судовладельцу. Хозяин сбежал, оставив дом на прислугу, поэтому мы нашли на месте всех, кто присматривал за домом и охранял мебель и прочее имущество. В отличие от того, что позднее происходило в Германии, нам не приходило в голову строить из себя господ и распоряжаться чужой собственностью по собственному усмотрению. Напротив, мы строго наблюдали за тем, чтобы в занятых немецкими войсками домах сохранялся порядок, и вывозу всей мебели или присвоению ценностей в качестве «сувениров», разумеется, не было места в кодексе поведения германской армии. Однажды я проезжал мимо виллы, где недавно стояла немецкая часть и оставила ее в большом беспорядке. На следующее же утро старшине роты пришлось отправиться туда с командой солдат и лично навести порядок.

Вследствие безупречного поведения наших войск отношения с гражданским населением у нас в те шесть месяцев, что я провел во Франции, ничем не омрачились. Французы, при всей своей вежливости, сохраняли сдержанное достоинство, которое могло вызвать лишь наше уважение. По-моему, все мы были очарованы этой благословенной страной с ее прекрасными пейзажами и богатством памятников древней культуры – не говоря уж о шедеврах ее знаменитой кухни! А какой выбор товаров в магазинах! Правда, наша покупательная способность была ограниченна, так как лишь процент денежного содержания выплачивался в местной валюте. Это правило строго соблюдалось в армии и тем самым сдерживало естественную страсть к покупкам, что было крайне желательно для сохранения престижа германской армии. Но все-таки денег хватало на то, чтобы время от времени съездить в Париж и провести один день, наслаждаясь очарованием французской столицы.

Во время пребывания на побережье мы имели возможность купаться в море до середины ноября: этим удовольствием мой новый адъютант лейтенант Шпехт, верный водитель Нагель и конюх Рунге наслаждались не меньше, чем конными прогулками по берегу. Но однажды мы упустили из внимания, что разница между приливом и отливом может достигать 8 метров. Кстати сказать, это обстоятельство сыграло важную роль при обсуждении возможностей высадки на английском побережье, а также времени входа в порты во время вторжения. Забывшись, мы заплыли далеко в море, как вдруг волны стали заливать наш «мерседес», оставленный на пляже. Только в последний миг с помощью тягача нам удалось вытащить его из мягкого песка и отбуксировать от полосы прибоя.

Но ни радость и удовольствие от пребывания в этой прекрасной стране, ни отдых после успешной кампании не позволили нашим солдатам распуститься, что нередко случается с оккупационными войсками. Этой пагубной тенденции противостояла необходимость готовить наши части к запланированному вторжению, что само по себе являлось совершенно новой задачей. Каждый день войска проходили обучение в дюнах и на прибрежных заболоченных участках, которые во многом походили на предполагаемый район высадки. После прибытия первого оборудования для переправы – перестроенные баржи с Рейна и Эльбы, небольшие рыболовные суда и моторные лодки – мы смогли в тихую погоду проводить учения по посадке и высадке совместно с военным флотом. Когда десантное судно неумело подходило к берегу, в половине случаев кому-то приходилось принимать холодную ванну. Молодым флотским курсантам тоже еще предстояло научиться выполнять свою задачу. Трудно упрекнуть их в отсутствии энтузиазма, ведь командовать речной баржей – не то же самое, что служить на шикарном крейсере или подводной лодке, тем более не всегда было легко ужиться с бывалыми речниками, владельцами баржей и траулеров, которые стояли тут же на мостиках экстравагантных десантных транспортов. И тем не менее все охотно и с усердием обучались выполнять свою непривычную задачу, и мы были убеждены, что справимся с нею, как и со всем остальным.

Мне представляется уместным сделать несколько критических замечаний относительно гитлеровского плана вторжения и причин, заставивших его отказаться от этого плана.

Если после падения Франции Гитлер действительно считал, что уже выиграл войну и теперь остается только внушить это Великобритании, он не мог заблуждаться сильнее. Ледяное равнодушие, с которым британцы встретили его мирное предложение – и без того весьма туманное, – показало, что ни правительство страны, ни ее народ не готовы поддаться его убеждению.

Тогда перед Гитлером и ОКВ встал вопрос: «Что делать дальше?»

Эту проблему вынужден решать любой государственный деятель или Верховный главнокомандующий в военное время, когда в результате военных неудач или неожиданного развития политической ситуации – например, вступления в войну новой державы на стороне врага складывается совершенно новая обстановка. Тогда, возможно, у него не остается иного выбора, как только отказаться от существующего «военного плана». В то же время может возникнуть искушение упрекнуть этого деятеля в переоценке собственных сил или недооценке сил противника либо в ошибочной оценке политической обстановки.

Но когда глава государства или вооруженных сил задается вопросом, что делать дальше, после того как военные операции полностью оправдали – или, в данном случае, намного превзошли – ожидания, разгромив одного противника и заставив другого отступить на свою островную крепость, нельзя не задуматься, а существовала ли вообще у Германии такая вещь, как «военный план».

Конечно, никакая война не идет по твердо установленной программе одной из сторон. Но если Гитлер в сентябре 1939 года пошел на риск войны с Францией и Великобританией, он был обязан заранее взвесить варианты действий с этими странами в разных непредвиденных обстоятельствах. Очевидно, что до кампании во Франции – или даже после ее начала – германское Верховное командование не имело никакого «военного плана», определяющего необходимые шаги после одержания предполагаемой победы. Гитлер надеялся, что Великобритания уступит. Что касается его военных советников, то они явно считали нужным ждать «решений фюрера».

Все вышесказанное с поразительной ясностью показывает, к чему приводит нецелесообразная организация высшего военного командования, сложившаяся в Германии после того, как Гитлер взял в свои руки верховное руководство, не создав при этом имперского Генерального штаба, ответственного за общую стратегию.

По сути дела, кроме главы государства, принимающего политические решения, не было параллельного военного органа, который взял бы на себя ответственность за стратегию в целом.

С самого начала Гитлер низвел ОКВ до положения военного министерства. Во всяком случае, его глава Кейтель не мог давать Гитлеру никаких рекомендаций по вопросам стратегии.

Что касается командующих трех родов войск, то Гитлер практически не давал им возможности влиять на общую стратегию войны. Иногда они могли высказать мнение по вопросам ведения войны при личном разговоре, но в конечном итоге Гитлер принимал решения только исходя из собственных соображений. Он неизменно утверждал свое право на инициативу в вопросах военного курса, и мне не известно ни одного примера – кроме вопроса о Норвегии, по которому Редер, по всей видимости, первый выступил с предложением, – когда бы важное решение, определяющее ведение войны в целом, исходило от какого-то из трех родов войск.

Поскольку никто не имел права составлять «военный план», то на практике это приводило к тому, что все полагались на «интуицию фюрера». Одни, как Кейтель и Геринг, делали это со слепым раболепием; другие, как Браухич и Редер, опустив руки. То, что штабы всех трех родов вооруженных сил, разумеется, составили собственное мнение по вопросам долгосрочного планирования, ни на что не влияло. (Например, еще зимой 1939/40 года гроссадмирал Редер поручил оперативному штабу военно-морских сил изучить технические возможности и требования операции по высадке десанта на побережье Англии.) Так и не нашлось ни военной инстанции, ни человека в качестве подлинного руководителя Генерального штаба, которого Гитлер признал бы не только специалистом и исполнителем, но и руководителем, ответственным за общее ведение войны.

Итогом подобной организации руководства было то, что после окончания кампании на западе, как я уже сказал, перед нами встал вопрос о дальнейших действиях.

Помимо этого, немецкое Верховное командование столкнулось с двумя фактами: во-первых, существованием непобежденной Великобритании, явно не склонной договариваться; во-вторых, опасностью интервенции со стороны нашего нового соседа, Советского Союза, как бы миролюбиво он ни действовал до сих пор. На эту угрозу указывал Гитлер еще в ноябре 1939 года, подчеркивая необходимость быстрого достижения победы на западе.

В свете этих двух фактов было ясно, что неотложной задачей государства должно стать окончание войны с Великобританией в самый короткий срок. Только тогда можно было надеяться, что Сталин упустил возможность использовать разногласия европейских стран в собственных экспансионистских целях.

Если не удастся найти путь к взаимопониманию, то Германия должна разобраться со своим последним противником – Англией – силой оружия.

Трагедия этого короткого периода, когда решалась судьба Европы на много лет вперед, состояла в том, что ни одна сторона не искала способа мирно урегулировать вопрос на разумной основе. Можно уверенно сказать, что Гитлер предпочел бы избежать кровопролитной борьбы с Британской империей, поскольку его истинные цели лежали на Востоке.

Но способ, выбранный им, чтобы представить свое столь неопределенное мирное предложение на заседании рейхстага после окончания Французской кампании, едва ли мог вызвать благоприятный отклик. Кроме того, сомнительно, что Гитлер, уже опьяненный верой в свою непогрешимость, был готов согласиться на мир, основанный на разуме и справедливости, даже если бы противная сторона сделала ему серьезное предложение. К тому же теперь он уже оказался в плену собственных дел. Он отдал половину Польши и Прибалтики Советскому Союзу – поступок, обратный ход которому он мог дать только ценой новой войны. Он открыл дорогу для Италии, жаждавшей захватить территории, находившиеся под властью Франции, и тем самым поставил себя в зависимость от своего союзника. Наконец, после Праги он потерял доверие мировых держав, которые уже не стали бы полагаться ни на какие подписанные им соглашения.

Но, невзирая ни на что, Гитлер мог бы получить бурное признание среди широких народных масс, если бы после разгрома Франции дал им разумный, достигнутый путем переговоров мир. Народ не стремился присоединить к Германии области с преимущественно польским населением и отнюдь не симпатизировал тем, кто, в плену фантазий о далеком прошлом, претендовал на эти области на том основании, что когда-то они входили в состав Священной Римской империи. К идее нации господ, которой подобает владычествовать над Европой и даже всем миром, в Германии никогда не относились всерьез, за исключением нескольких партийных фанатиков. Гитлеру нужно было только усмирить свою свору пропагандистов, чтобы народ мог свободно выразить одобрение миру на разумной основе.

С другой стороны, возможно, что британский национальный характер, столь полно воплотившийся в фигуре Уинстона Черчилля, помешал Великобритании серьезно задуматься о разумном соглашении на том или хотя бы на более позднем этапе войны. Британцы снова проявили свое достойное восхищения упорство, которое заставляет их доводить до конца любую начатую борьбу, каким бы угрожающим ни было их положение в отдельные моменты. В довершение всего, ожесточение их «безоговорочной» ненависти к Гитлеру и его режиму (и «прусскому духу» у некоторых политических вождей) мешало им увидеть еще более порочную систему и еще большую опасность, грозившую Европе в лице Советского Союза. Также предвзятость британской политики объяснялась традиционным стремлением к равновесию сил в Европе, ради восстановления которого Великобритания в первую очередь и вступила в войну, поскольку оно требовало поражения Германии, ставшей слишком могущественной на материке. Британцы закрывали глаза на то, что в изменившемся мире надо было восстанавливать мировое равновесие сил, имея в виду, какую мощь приобрел Советский Союз и какие опасности следуют из его преданности идее мировой революции.

К тому же Черчилль, по всей видимости, обладал слишком бойцовским духом. Его ум целиком занимала война и окончательная победа, мешая ему увидеть за военной целью политическое будущее. Всего через несколько лет, когда русские подходили к Балканам, вечному источнику раздражения для Великобритании, Черчилль распознал опасность такого поворота событий. Но тогда он уже не мог повлиять на Рузвельта и Сталина. А пока он верил в стойкость своего народа и в то, что США во главе со своим президентом в конце концов вступят в войну на стороне Великобритании – как бы мало американцы ни склонялись к этому, несмотря на всю свою неприязнь к Гитлеру.

К тому же такой человек, как Черчилль, не мог не понимать скрытой опасности, исходившей для Германии от Советского Союза. Что касается войны, то он видел в ней выгоду для Великобритании. С другой стороны, мысль о договоре с Германией не находила места в его рассуждениях, так как за ним, по всей вероятности, вскоре последовала бы борьба за власть между двумя тоталитарными государствами. Хотя здравая оценка сильных и слабых сторон обеих держав наверняка привела бы его к выводу, что ни одна из них не сможет одержать полную победу над другой и что, скорее всего, они на долгое время свяжут друг друга этой войной, которая повлечет за собой взаимное истощение. Такое положение дел автоматически превратило бы англосаксонские державы в мировые империи – не говоря уже о том, что борьба между двумя тоталитарными государствами, возможно, окажется роковой для обоих режимов.

В эпоху диктатур, идеологий и «крестовых походов», в эпоху, когда безудержная пропаганда распаляет массы, слово «разум», к сожалению, никогда не пишется с заглавной буквы. И потому, в ущерб обоим народам и к несчастью для Европы, получилось так, что ни Великобритания, ни Германия не разглядели иного способа решить спор, как только силой оружия.

Итак, на вопрос о том, что делать после окончания кампании на западе, германское Верховное командование ответило решением продолжать войну с Великобританией. Но тот факт, что по вышеизложенным причинам у Германии не существовало никакого «военного плана», определяющего действия после окончания Европейской кампании, имел серьезные последствия. Когда Гитлер начал обдумывать план (еще не приняв окончательного решения) вторжения в Великобританию, не были начаты никакие практические приготовления. Вследствие этого мы упустили наилучшую возможность немедленно воспользоваться слабостью Великобритании. Те единственные подготовительные меры, которые были приняты, требовали столько времени, что успех высадки был сомнителен хотя бы из-за одних только метеорологических условий.

Этот последний факт, помимо прочих, к которым мы еще вернемся в свое время, дал Гитлеру основание – или, скорее, предлог – отказаться от намеченного вторжения и, отвернувшись от Великобритании, нанести удар по Советскому Союзу. Что из этого вышло, хорошо известно.

Прежде чем рассмотреть причины этого коренного изменения фронта, я считаю нужным проанализировать возможности, которые могли возникнуть в том случае, если бы Гитлер был готов довести войну с Великобританией до конца.

Перед нами лежало три пути. Во-первых, попытаться поставить Великобританию на колени, отрезав ее трансокеанские коммуникации. В этом смысле Германия имела весьма благоприятные перспективы в силу того, что она овладела побережьями Норвегии, Голландии, Бельгии и Франции в качестве баз для ведения воздушной и подводной войны.

Что касается необходимых для этого ресурсов, то тут положение было менее благоприятно.

До сих пор военно-морской флот отнюдь не располагал даже приблизительно достаточным количеством подводных лодок, не говоря уже о тяжелых кораблях, в особенности авианосцах, с которыми они могли бы взаимодействовать. К тому же было ясно, что нам не удалось бы преодолеть противолодочную оборону британцев до тех пор, пока не будут разгромлены британские военно-воздушные силы. Что касается немецкой авиации, то перед ней были бы поставлены следующие задачи:

1) завоевать господство в воздухе, по крайней мере в той степени, чтобы лишить британские ВВС возможности вести действия против подводных лодок;

2) парализовать британские порты;

3) эффективно взаимодействовать с подводными лодками в борьбе против вражеских кораблей.

На практике все сводилось к тому, чтобы уничтожить британскую авиацию и ее производственные центры.

Ход битвы за Англию показывает, что в 1940 году немецкая авиация была еще недостаточно сильна для выполнения поставленной задачи. Вопрос о том, были бы результаты такими же, если бы погодные условия в августе и сентябре не оказались неожиданно столь неблагоприятными и если бы немецкое командование в критический для противника момент не отказалось от борьбы с британской авиацией в пользу нападения на Лондон, не имеет решения.

Во всяком случае, летом 1940 года ввиду весьма ограниченного числа бомбардировщиков и отсутствия дальних истребителей было невозможно быстро достигнуть цели: разгромить британские военно-воздушные силы и их производственные базы. Любое сражение, которое приходится вести за счет одних материальных ресурсов, всегда требует больше времени и гораздо больше сил, чем предполагалось. Быстрый исход битвы между примерно равными противниками обычно решается за счет эффективного руководства и реже за счет борьбы на прочность, как неизбежно случилось бы в данном случае.

Поэтому нам с самого начала следовало готовиться к долгой войне. Как был увеличен подводный флот для обеспечения успеха, так же нужно было увеличить военно-воздушные силы.

Нужно признать, что идея быстро поставить на колени такую большую страну, как Великобритания, путем «стратегических воздушных операций», как их задумывал генерал Дуэ, была – по крайней мере, в то время – пустой иллюзией. То же можно сказать о последующей воздушной войне союзников против Германии.

Во всяком случае, как только было решено поставить Великобританию на колени за счет блокады ее трансокеанских коммуникаций, нужно было обратить все силы немецкой военной промышленности на усиление подводного и воздушного флота. В этой связи незаменимым было сокращение армии для высвобождения промышленной рабочей силы.

Опасность таилась в самой продолжительности войны. Никто не мог знать, как долго еще будут бездействовать Советы. Если бы Германия сократила сухопутную армию и отдала всю свою воздушную мощь на борьбу против Англии, Советский Союз получил бы возможность, даже не вступая в войну, по меньшей мере прибегнуть к политическому шантажу.

Еще одна опасность заключалась в том, что американцы, которые вряд ли стали бы спокойно смотреть на то, как Германия медленно душит Великобританию, могут вмешаться в войну еще на начальном этапе. Они могли вступить в эту битву воздушных и морских флотов сравнительно рано, однако в случае настоящего немецкого вторжения в Англию они наверняка опоздали бы. Тем не менее – если бы Германия действительно имела стратегический курс – не было бы ничего невероятного в том, чтобы вступить на этот путь с перспективами успеха. Разумеется, не забывая об угрозе вмешательства со стороны Советского Союза или США. И конечно же только при условии, что строго ограничится целью уничтожения британской авиации и последующей блокады британских морских коммуникаций. Любые отступления в сторону туманных идей о воздействии на моральное состояние вражеского народа путем налетов на города могли только уменьшить перспективы победы.

Вторым возможным способом одержать победу над Великобританией я назвал бы борьбу за Средиземноморье. Гитлера – да и все военное руководство Германии – упрекают в том, что они не смогли выйти за рамки «континентального» образа мыслей и не сумели правильно оценить значение Средиземноморского региона как жизненно важного для Британской империи.

Быть может, это правда, что Гитлер мыслил понятиями континента. Однако остается вопрос, действительно ли, с одной стороны, потеря Средиземноморья заставила бы Великобританию отказаться от борьбы, и, с другой стороны, какие последствия имело бы для Германии завоевание Средиземноморского региона.

Бесспорно, потеря Средиземного моря стала бы для Великобритании тяжелым ударом. Это могло бы серьезно повлиять на ситуацию с Индией и Ближним Востоком и, следовательно, на поставки нефти. Более того, окончательная морская блокада на ее судоходных путях значительно бы усугубила продовольственные трудности Великобритании.

Но был бы этот удар смертельным? Как представляется мне, нет. Великобритания все же сохранила бы связь с Дальним и Средним Востоком через мыс Доброй Надежды, блокировать который было возможно только в одном случае: если сомкнуть блокаду вокруг Британских островов с помощью подводных лодок и авиации – иными словами, вышеописанным способом. Но это связало бы все ресурсы люфтваффе, и для Средиземноморья ничего не осталось бы! Какой бы ни была болезненной для Великобритании потеря Гибралтара, Мальты и позиций в Египте и на Ближнем Востоке, она ни в коей мере не была бы смертельной. Напротив, учитывая британский характер, можно предположить, что это лишь укрепило бы волю всей нации. Британский народ не смирился бы с этими потерями и продолжал бы сражаться лишь еще ожесточеннее. По всей видимости, он опроверг бы утверждение о том, что Средиземное море имеет жизненно важное значение для Британской империи. Также весьма сомнительно, что доминионы отказали бы ей в поддержке.

Второй вопрос состоит в том, какие последствия для Германии повлекла бы эта решающая борьба за Средиземное море.

Во-первых, следует заметить, что, хотя Италия могла стать хорошей базой для операции, ее вооруженные силы внесли бы в войну лишь весьма скромную лепту. Это не требовалось доказывать событиями: все уже было очевидно.

В частности, нельзя было ожидать, что итальянский флот сможет изгнать британцев из Средиземного моря.

Таким образом, на Германию легло бы главное бремя войны, которое никак не облегчил бы тот факт, что ее союзник считал бы Средиземное море своим частным владением и, соответственно, претендовал бы на господствующее положение в этом регионе.

Если мы хотели лишить Великобританию ее позиций в Средиземноморье в надежде нанести ей смертельный удар, то нужно было отнять у нее Мальту и Гибралтар и изгнать британцев из Египта и Греции. Едва ли можно было сомневаться в том, что если бы Германия перенесла центр своих стратегических замыслов в Средиземноморский регион, то она была бы вынуждена решать эту задачу военными средствами.

Но на этом бы дело не кончилось. Захват Гибралтара потребовал бы обязательного согласия Испании – которое, между прочим, так и не было получено, – либо пришлось бы оказать давление на испанцев. Любой из этих вариантов привел бы к прекращению нейтралитета Испании. Германии бы не осталось иного выбора, кроме как взять на себя – с согласия или против воли Мадрида и Лиссабона – защиту всего побережья Пиренейского полуострова, а также обеспечить снабжение этого района. Можно было ожидать, что обе страны будут сопротивляться, особенно Португалия, чьи колонии Англия немедленно оккупировала бы. Так или иначе, Пиренейский полуостров надолго поглотил бы значительную часть германской армии, а реакция США и Латинской Америки на насильственную оккупацию Испании и Португалии была бы для нас катастрофической.

Если бы не удалось достичь настоящего соглашения с Францией, о чем не могло быть и речи ввиду итальянских и испанских претензий на французские колонии, в конечном итоге пришлось бы оккупировать французскую Северную Африку, если мы хотели помешать державе, обладающей таким превосходством на море, как Великобритания, вернуть ее позиции в Средиземноморском регионе.

Если бы мы изгнали британцев из Египта – а также из Греции, если бы они перебрались туда, – рассматриваемый здесь образ действий на востоке Средиземноморского региона неизбежно привел бы к странам Ближнего Востока, особенно с учетом того, что нам требовалось бы отрезать для Великобритании пути снабжения нефтью. Бытовало мнение, что создание базы на Ближнем Востоке дало бы Германии два преимущества: во-первых, возможность угрожать Индии и, во-вторых, позицию на фланге Советского Союза, что удержало бы его от вступления в войну против Германии. Мне кажется, что эти доводы нереалистичны. Не говоря уже о том сомнительном действии, которое произвело бы на ближневосточные народы укрепление немецких войск в их странах, нельзя забывать и о еще двух обстоятельствах: операции против Индии или Советского Союза из Ближневосточного региона уже по одной причине снабжения не могли проводиться в том объеме, который гарантировал бы решающий успех. Великобритания, будучи морской державой, имела бы там большие преимущества; появление Германии на Ближнем Востоке отнюдь не удержало бы Советский Союз от действий против Германии, напротив, оно заставило бы его вмешаться еще быстрее.

По моему мнению, суть средиземноморского вопроса заключается в следующем: потеря позиций в этом регионе не была бы роковой для Великобритании.

Продолжая эту мысль, решительная борьба за господство в Средиземноморском регионе на долгое время связала бы столь значительные немецкие силы, что чрезмерно увеличило бы искушение для Советского Союза вступить в войну против Германии. Это тем более верно, если вспомнить, что в таком случае трофеи, которые могли интересовать Советский Союз – Балканы и господствующее влияние на Ближнем Востоке, – он мог получить только в войне с Германией.

Добиваться поражения Великобритании через Средиземноморье, по сути дела, означает пойти окольным путем, который можно сравнить с путем, предпринятым Наполеоном, рассчитывавшим нанести смертельный удар Великобритании в Индии через Египет. Эта дорога надолго отвлекла бы немецкие войска на нерешающее направление. Кроме того, она дала бы британской метрополии возможность перевооружиться, а Советскому Союзу поистине благоприятные перспективы против Германии.

Фактически средиземноморский путь был уклонением от решения вопроса, который мы не рассчитывали решить открытой войной против британской метрополии.

Это подводит нас к третьему пути, обсуждавшемуся в 1940 году, то есть вторжению на Британские острова.

Прежде чем перейти к нему, нужно отметить в отношении нашей стратегии в Средиземноморском регионе и ее практического результата, что – как потом часто происходило в России – Гитлер никогда не направлял силы туда, где они требовались, в нужное время. Во всяком случае, его кардинальной ошибкой был отказ от попытки захватить Мальту, что почти наверняка было осуществимо на первых этапах войны. Этот отказ можно с разумным основанием считать важнейшим фактором, сыгравшим решающую роль в нашем окончательном поражении в Северной Африке со всеми вытекающими последствиями.

Как бы то ни было, в июне 1940 года Гитлер составил план вторжения в Великобританию (как я сказал выше, не приняв еще твердого решения) и приказал начать соответствующую подготовку.

Операция должна была готовиться под кодовым названием «Морской лев», но проводиться только при наличии определенных предпосылок. О том, как планировалось ее проведение, и возникших в связи с этим бесконечных спорах – в основном между штабами сухопутных и военно-морских сил – уже рассказали другие лица. Также известны и причины – или предлоги, – которые должны были в конечном итоге оправдать отказ от этого проекта.

Поэтому здесь я коснусь лишь трех главнейших вопросов:

1. Могло ли вторжение в Англию заставить ее прекратить борьбу и, при условии его успеха, принести нам победу?

2. Действительно ли мы могли надеяться на успех вторжения и каковы были бы последствия его провала?

3. Каковы были причины, заставившие Гитлера отказаться от плана (тем самым от мысли силой разрешить вопрос с Великобританией) и повернуться против Советского Союза?

Ответ на первый вопрос состоит в том, что вторжение было бы самым быстрым способом одержать победу над Великобританией. Два других описанных выше способа не могли принести быстрого решения. Но была бы эта победа окончательной? Надо сказать, что, возможно – и даже вероятно, – даже после завоевания Британских островов правительство Черчилля попыталось бы продолжить войну из Канады. Последовали бы за ней другие доминионы или нет, неизвестно. И однако завоевание метрополии еще не означало полного поражения империи[13].

Суть заключается в следующем: завоевание Британских островов Германией лишило бы противника незаменимой – во всяком случае, на тот момент – базы для наступления с моря на Европейский континент. Осуществить наступление из-за Атлантики, не имея возможности использовать остров в качестве трамплина, было в то время немыслимо, даже если бы в войну вступили Соединенные Штаты. Едва ли можно сомневаться, что после оккупации Великобритании, разгрома ее военно-воздушных сил, изгнания флота за Атлантику и уничтожения британского военного потенциала Германия смогла бы без особых трудностей решить вопрос на Средиземном море.

Значит, можно утверждать, что, даже если британское правительство попыталось бы продолжить войну после потери метрополии, едва ли оно имело шансы ее выиграть. Продолжали ли бы доминионы оказывать ей поддержку в этих обстоятельствах?

К каким последствиям привела бы скрытая угроза Германии со стороны Советского Союза, если бы Советы уже не могли рассчитывать на открытие второго фронта в обозримом будущем? Не отозвался ли на это Сталин тем, что обратился бы – с согласия Гитлера – к Азии? Выступили бы США в свой «крестовый поход» против Германии, если бы понимали, что должны в одиночестве нести тяжесть войны?

Сегодня, да и в то время тоже, на эти вопросы нельзя дать убедительных ответов.

Конечно, Германия тоже не могла бы навязать мир по ту сторону океана. И все же в одном можно быть уверенным: ее положение после успешного вторжения на Британские острова было бы несравнимо более выгодно, чем в любой момент на том пути, который избрал Гитлер.

Итак, с военной точки зрения вторжение в Великобританию летом 1940 года, притом что у него были перспективы успеха, безусловно, было верным решением. Какие шаги было возможно или нужно предпринять в случае победы Германии для достижения мира путем переговоров, который всегда должен был быть целью разумной немецкой политики, – этот вопрос лежит за рамками данного военного исследования.

Лучше снова обратимся к военной стороне дела и постараемся установить, имело ли шансы на успех вторжение в Великобританию в 1940 году.

Думаю, мнения по этому вопросу всегда будут разделяться. Операция «Морской лев», бесспорно, была связана с большим риском.

Тем не менее недостаточно сослаться на то громадное количество технических средств, которое понадобилось союзникам для высадки в 1944 году, чтобы доказать неминуемый провал немецкого вторжения, требовавшего значительно более примитивных переправочных средств. Также недостаточно сослаться на абсолютное превосходство союзников в воздухе и на море в 1944 году, каким бы важным оно ни было и в том и в другом случае.

С другой стороны, хотя летом 1940 года Германия не обладала ни одним из этих превосходств, у нее было то решающее преимущество, что с самого начала ей не пришлось бы столкнуться с организованной обороной британского побережья в лице достаточно хорошо вооруженных, обученных и управляемых войск. Нет сомнений, что в отношении своих сухопутных сил Великобритания была почти беззащитна летом 1940 года. И ее беззащитность была бы полной, если бы Гитлер не дал британцам эвакуироваться из Дюнкерка.

Успех вторжения в Великобританию летом 1940 года зависел от двух факторов:

1. От как можно более раннего осуществления операции, дабы воспользоваться преимуществами незащищенности Великобритании и метеорологических условий лета. (По нашему опыту, в июле, августе и начале сентября в проливе почти всегда было тихо, как в пруду.)

2. От возможности нейтрализовать британские военновоздушные и военно-морские силы в районе Ла-Манша на период во время переправы и сразу же после высадки.

В то же время ясно, что в силу неопределенного состояния погоды и неуверенности в том, что немецкая авиация способна обеспечить себе превосходство в воздухе над проливом хотя бы в необходимой мере, операция «Морской лев» была связана с огромным риском. Вероятно, ввиду этого риска ответственные инстанции вооруженных сил взялись за подготовку операции со многими сомнениями и мысленными оговорками.

Уже тогда было ясно, что у самого Гитлера сердце не лежало к этой операции. На всех уровнях подготовки не хватало той энергии со стороны руководящих органов, которая обычно была столь очевидна. Генерал Йодль, начальник штаба оперативного руководства вооруженных сил, рассматривал попытку вторжения как шаг отчаяния, в целом неоправданный в сложившейся ситуации.

Командующий военно-воздушными силами Геринг, которого Верховное командование, как обычно, не смогло удержать в узде, отнюдь не считал свое воздушное наступление на Великобританию неотъемлемой частью – хотя и важнейшей – объединенной операции по вторжению, осуществляемой всеми вооруженными силами. Напротив, то, как он использовал и, в конечном счете, растратил ресурсы авиации, показывает, что он видел в воздушной войне против Британских островов самостоятельную операцию и соответственно ее проводил.

Военно-морское командование, первая инстанция, поднявшая вопрос о вторжении в Великобританию, в своем исследовании практических трудностей проведения операции пришло по меньшей мере к выводу осуществимости операции при наличии определенных предпосылок. Но, несмотря на это, оно лучше, чем кто-либо, осознавало недостатки своего технического оснащения.

Наиболее положительной точки зрения придерживалось высшее руководство сухопутных сил, хотя, по всей видимости, оно не рассматривало мысль о вторжении до победы над Францией.

Одно можно сказать точно: именно те, кому предстояло в первую очередь рисковать собой во время операции «Морской лев», – соединения сухопутной армии, предназначенные для ее выполнения, – проявляли наибольшее рвение и уверенность при ее подготовке. Я думаю, что имею право говорить это, поскольку 38-й корпус, которым командовал я, должен был переправиться в первом эшелоне из участка между Булонью и Этаплем в район побережья Бексхилл – Бичи-Хед. Мы были уверены в успехе, не преуменьшая опасности. В то же время мы, возможно, не до конца осознавали, чего опасаются два других рода вооруженных сил, особенно военно-морской флот.

Как хорошо известно, две причины – или предлога – заставили Гитлера отказаться от плана «Морской лев».

Одна заключалась в том, что подготовка заняла так много времени, что первый эшелон вторжения смог бы пересечь Ла-Манш не раньше 24 сентября. А в это время и позже уже невозможно было – даже в случае успеха первого эшелона – рассчитывать на продолжение периода благоприятной погоды, необходимой для последующих этапов операции.

Вторая, и самая веская, причина состояла в том, что даже к этой дате авиация не сумела достичь необходимого господства в воздухе над Великобританией.

Даже если согласиться с тем, что два этих обстоятельства могли являться основанием для отмены вторжения в сентябре 1940 года, все же это не дает ответа на вопрос, было ли осуществимо немецкое вторжение, если бы немецкое командование подошло к нему по-другому. Однако именно на них и должны основываться мы, оценивая решение Гитлера избежать смертельной битвы с Великобританией, чтобы обратить армии против Советского Союза.

Итак, вопрос стоит о том, были ли оба вышеназванных фактора – откладывание операции «Морской лев» и нерешенный исход битвы за Англию – неизбежны или нет.

Что касается первого – откладывания даты высадки на конец сентября, – этого вполне можно было бы избежать. Если бы существовал военный план, имевший целью разгром Великобритании, то значительную часть технической подготовки к вторжению можно было закончить еще до окончания кампании на западе. Существование такого плана исключило бы всякую возможность того, что Гитлер – по каким бы то ни было мотивам – позволил бы британскому экспедиционному корпусу уйти из Дюнкерка. В худшем случае дату высадки не пришлось бы откладывать до тех пор, пока не начнется осень, если бы немецкое руководство приняло решение вторгнуться в Великобританию по меньшей мере в момент падения Франции – то есть в середине июня, – а не через месяц после того, в середине июля. Подготовка к вторжению, выполнявшаяся в рамках изданного в июле приказа на пределе человеческих сил, была закончена к середине сентября. Если бы решение было принято на четыре недели раньше, то это дало бы возможность форсировать пролив в середине августа.

Что же касается неудовлетворительного хода битвы за Англию, явившегося второй причиной для отказа от операции «Морской лев», то я мог бы сказать следующее.

Мысль достичь превосходства в воздухе над Великобританией за счет изолированной воздушной войны, начатой за несколько недель до наиболее раннего срока вторжения, была ошибкой руководства.

Оно предполагало гарантировать успех вторжения достижением господства над Великобританией еще до его начала. Однако в результате немецкая авиация лишь преждевременно растратила силы в боях, проводившихся при неблагоприятных условиях.

Здравая оценка соотношения собственных и неприятельских сил должна была, по крайней мере, внушить штабу военно-воздушных сил большие сомнения в том, хватит ли у него ресурсов для успешных действий против британской авиации и ее производственных баз в боях над Великобританией.

Прежде всего, руководство немецких ВВС недооценило силы британской истребительной авиации и переоценило действия своей бомбардировочной авиации, к тому же полной неожиданностью для него явилось наличие у противника эффективной радиолокационной системы.

Кроме того, как было известно, дальность полета и глубина проникновения бомбардировщиков и тем более истребителей не отвечали требованиям. В результате британские ВВС смогли уклониться от ударов, наносившихся по ним с целью уничтожения. Не говоря уже о том, что немецким истребителям над Англией неизбежно приходилось действовать в менее благоприятных условиях, чем противнику. Бомбардировщики, со своей стороны, в большинстве случаев не имели соответствующего прикрытия истребителей, так как совершали полеты, превосходившие радиус действия сопровождающих истребителей.

Одно это соображение должно было побудить командование военно-воздушных сил отказаться от открытого столкновения с британскими ВВС до тех пор, пока противник не будет вынужден вести бой на равных условиях – то есть над проливом или его побережьем, – в непосредственной оперативной связи с фактически начатым вторжением.

Наконец, немецкое командование допустило еще одну ошибку, изменив оперативную цель воздушного наступления в тот самый момент, когда – несмотря на отчасти предвиденные, отчасти неожиданные, неблагоприятные для люфтваффе условия борьбы с британскими ВВС – его исход висел на волоске. 7 сентября основное направление атак было перенесено на Лондон – цель, не имевшая никакого оперативного влияния на подготовку к вторжению.

Каким бы желательным ни было достижение превосходства в воздухе до начала вторжения, все же тщательный анализ всех факторов должен был заставить немецкое Верховное командование использовать авиацию для решительного удара только в непосредственной связи с вторжением.

Конечно, можно возразить, что при этом на военно-воздушные силы было бы возложено слишком много задач, а именно: налеты на британские воздушные базы на юге Англии; прикрытие посадки десантов во французских портах; защита транспортов при пересечении Ла-Манша; поддержка первого эшелона войск вторжения во время высадки; а также воспрещение действий британского флота во взаимодействии с военно-морским флотом и береговой артиллерией.

Но не все эти задачи нужно было решать одновременно, хотя их и следовало решать быстро одну за другой.

Исход зависел бы от результата большого воздушного сражения, которое завязалось бы над Ла-Маншем или Южной Англией, сразу после начала вторжения сухопутных сил и флота. В этом сражении немецкая авиация находилась бы в гораздо более благоприятных условиях, чем во время налетов в глубь страны.

Естественно, такой образ действий означал бы, что все поставлено на одну карту. Однако такой ценой приходилось платить в тех обстоятельствах, если уж вообще стоило идти на риск вторжения.

Когда в сентябре 1940 года Гитлер по вышеописанным причинам отверг план вторжения в Англию, в то время они действительно могли казаться убедительными. Тот факт, что эти причины вообще могли возникнуть, объясняется отсутствием в германском Верховном командовании кого-либо – кроме Гитлера как политика, – кто отвечал бы за общую стратегию. Не было властной инстанции, которая бы своевременно разработала военный план, предусматривающий вторжение в Великобританию, и была в состоянии эффективно руководить им как объединенной операцией всех трех родов вооруженных сил.

Если германское командование таким образом упустило шансы довести поединок с Великобританией до окончательной победы, то причины нужно искать не только в недостатках организации командования, но прежде всего в политических взглядах Гитлера.

Не приходится сомневаться, что Гитлер с самого начала хотел избежать войны с Великобританией и Британской империей. Он часто заявлял, что уничтожать Британскую империю не в интересах Германии. Он восхищался ею, видя в ней политическое достижение. Даже если не принимать эти заявления за чистую монету, по крайней мере одно можно сказать наверняка: Гитлер знал, что в случае уничтожения Британской империи ее наследниками будут не он и не Германия, а США, Япония и Советский Союз. Он не хотел и не ждал войны с Великобританией. Поэтому он как можно дольше старался избегать решающего столкновения.

Эта позиция, а также и то, что он не ожидал столь блестящей победы над Францией, объясняют, почему Гитлер не имел военного плана, ставившего целью разгром Великобритании после победы над Францией. Все дело в том, что он не хотел высаживаться в Великобритании. Его политические замыслы противоречили стратегическим требованиям, следовавшим из победы на западе. Роковую роль в этом сыграло то обстоятельство, что его замыслы не встретили никакой поддержки в Великобритании.

С другой стороны, отношение Гитлера к Советскому Союзу было совершенно иным, несмотря на соглашение, заключенное со Сталиным в 1939 году. Он одновременно и не доверял русским, и недооценивал их. Он опасался их традиционных экспансионистских стремлений – хотя сам открыл для них дорогу на запад, подписав московский пакт.

Гитлер понимал, что эти два тоталитарных режима, став соседями, рано или поздно должны скрестить оружие. Больше того, он только об этом и думал. Он считал, что должен обеспечить немецкому народу «жизненное пространство» – Lebensraum. А его он мог найти только на востоке.

Хотя обе эти идеи никоим образом не мешали отложить схватку с Советским Союзом на более позднее время, они не могли не овладеть таким человеком, как Гитлер, с новой силой, когда после падения Франции он фактически превратился в хозяина Европы. Его мнение лишь укрепили угрожающие скопления советских войск на восточной границе Германии – и эта тенденция не могла не внушать опасения относительно будущей политики Кремля.

Теперь перед Гитлером встал вопрос о вторжении в Англию. Он осознавал, какую высокую степень риска имеет это предприятие. Если вторжение потерпело неудачу, то Германия лишилась бы участвовавших в нем армии и флота и даже авиация была бы значительно ослаблена. В то же время с чисто военной точки зрения провал операции не смог бы нанести германской военной мощи непоправимый ущерб. Более далекоидущими оказались бы политические последствия: с одной стороны, неудача немедленно придала бы британцам решимости продолжать войну, с другой стороны, она повлияла бы на позиции США и Советского Союза. Но в первую очередь столь впечатляющий военный провал серьезно подорвал бы престиж диктатора как в Германии, так и во всем остальном мире.

Этой опасности диктатор не мог себя подвергать. Он хотел избежать опасностей решающей битвы с Великобританией. Вместо того чтобы уничтожить ее как государство, он рассчитывал убедить ее в необходимости соглашения тем, что – по его собственным словам – выбьет из ее рук последний меч, который она, возможно, надеялась обратить против Германии на материке.

Но, отказываясь от военного и политического риска, Гитлер совершил еще большую ошибку. Ибо одно было ясно. Если Гитлер не решился начать битву с Великобританией в самый благоприятный для него момент, то рано или поздно Германия окажется в невыгодной позиции. Чем дольше будет затягиваться война с Великобританией, тем больше будет становиться опасность, грозившая Германии с востока.

После того как летом 1940 года Гитлер не отважился нанести решительный удар по Великобритании и упустил свой единственный шанс, он уже больше не мог играть на выжидание. Именно тогда он был вынужден пойти на попытку уничтожить Советский Союз путем превентивной войны, пока еще на западе не было такого противника, который представлял бы для него опасность на континенте.

На самом деле это значило, что из-за нежелания идти на риск вторжения Гитлер пошел на еще больший риск войны на два фронта. В то же время из-за постоянного откладывания и, в конечном итоге, отказа от плана вторжения он потерял целый год, который мог бы окончательно решить исход войны для Германии. Эту потерю времени так и не удалось возместить.

После отмены операции «Морской лев» в конце сентября 38-й корпус вернулся к обычной подготовке. Переброшенные для нас переправочные средства вывели из портов Ла-Манша, уже подвергшихся налетам британской авиации. В то время еще ничего не было известно о намерениях Гитлера в отношении Советского Союза, поскольку окончательное решение о нападении было принято гораздо позже. Первые намеки на приближавшиеся события я услышал только весной 1941 года, после получения новой задачи.

Если я теперь попытаюсь рассказать о крымских боях 11-й армии и ее румынских соратниках, то главным образом затем, чтобы почтить память моих товарищей по Крымской армии. В то же время я бы хотел дать тем, кто вышел живым из этих боев, общую картину событий, о которых тогда они могли иметь лишь отрывочные представления.

Эти люди в период 1941–1942 годов совершили героические подвиги в следовавших один за другим боях с противником, почти всегда имевшим численное превосходство. В атаке и преследовании их воинственный дух не имел себе равных; и когда положение казалось безнадежным, они стояли непоколебимо и сражались до конца. Часто они могли и не знать, что вынуждало нас предъявлять к ним казавшиеся невыполнимыми требования и почему их бросали из одного боя в другой, с одного фронта на другой. И все-таки на пределе своих сил они выполняли эти требования, оправдывая доверие своих командиров.

Но Крымская кампания 11-й армии заслуживает внимания не только ее непосредственных участников, ибо это один из немногих случаев, когда армия еще имела возможность действовать самостоятельно на отдельном участке театра военных действий, полагаясь на собственные технические средства и свободная от вмешательства Верховного командования. В эту кампанию за десять месяцев непрерывных боев имели место как наступательные, так и оборонительные сражения, маневренная война при полной свободе действий, десант противника, имевшего господство на море, бои с партизанами и штурмы обороняемых крупными силами крепостей.

Наконец, кампания интересна тем, что она проходила на черноморском полуострове, который даже и по сей день сохраняет следы греков, готов, генуэзцев и татар. Раньше, во время войны 1854–1856 годов, полуостров уже был в центре исторических событий, и названия мест, сыгравших роль тогда – Альма, Балаклава, Инкерман и Малахов курган, – прозвучат в этой книге еще не один раз. Однако с оперативной точки зрения война 1854–1856 годов не идет ни в какое сравнение с кампанией 1941–1942 годов. В первом случае западные державы пользовались превосходством на море и всеми вытекавшими из него преимуществами, тогда как в Крымской кампании 1941–1942 годов именно русские господствовали на Черном море. Нашей 11-й армии не только пришлось завоевывать Крым и Севастополь, но и бороться со всеми теми возможностями, которые открывало перед русскими их господство на море.

17 сентября 1941 года я прибыл в штаб 11-й армии, располагавшийся в Николаеве, русской военно-морской базе в устье Буга, и принял командование.

Мой предшественник генерал-полковник Риттер фон Шоберт накануне был похоронен в городе. Во время одного из ежедневных посещений фронта его «Физелер-Шторьх» приземлился на русском минном поле, и они погибли вместе с пилотом. В его лице германская армия потеряла честного офицера и одного из опытнейших фронтовых командиров, пользовавшегося полным доверием своих войск.

Штаб 11-й армии, чей оперативный отдел позднее вошел в штаб группы армий «Дон», почти без исключения состоял из превосходных солдат, и я с благодарностью вспоминаю многих блестящих офицеров, с которыми мне довелось работать за два с половиной трудных года войны. Мы отлично поладили, и, когда в 1944 году я передал командование, многие из них не захотели остаться в штабе.

Новизна моего нового положения не ограничилась расширением моих властных полномочий от армейского корпуса до армии. Только по прибытии в Николаев я узнал, что, помимо 11-й армии, в моем подчинении будет прикрепленная к ней 3-я румынская армия.

По политическим причинам вертикаль управления в этой части Восточного фронта трудно поддается систематизации.

Командование союзными силами, присланными из Румынии – 3-й и 4-й румынскими армиями и 11-й немецкой армией, – было поручено главе Румынии маршалу Антонеску, но в то же время он был связан директивами группы армий «Юг» под командованием фельдмаршала фон Рундштедта. Штаб 11-й армии являлся связующим звеном между маршалом и штабом группы армий и давал ему рекомендации по оперативным вопросам.

Однако к моменту моего прибытия сложилось такое положение, что Антонеску сохранил в распоряжении только 4-ю румынскую армию, которой он приказал наступать на Одессу. Другая румынская армия, участвовавшая в кампании, 3-я, поступила в распоряжение 11-й армии, находившейся в непосредственном подчинении штаба группы армий «Юг».

Даже в лучшие времена штабу армии затруднительно командовать, кроме своей, еще и другой самостоятельной армией, но задача становится вдвое труднее, если речь идет об армии союзников. Положение усугублялось тем, что между двумя армиями существовали не только определенные различия в организации, подготовке и руководстве – как всегда бывает у союзников, – но и значительное отличие в боевых качествах. Иногда это вынуждало нас держать наших союзников в ежовых рукавицах.

Если же, вопреки этим трудностям, нам удавалось сотрудничать с румынским командованием и войсками без особых трений, то главным образом этим мы обязаны лояльности командующего 3-й румынской армией генерала (впоследствии генерал-полковника) Думитреску. Немецкие группы связи, прикрепленные ко всем румынским штабам вплоть до дивизионного уровня, также способствовали сотрудничеству, действуя иногда тактично, а при необходимости и твердо.

Однако больше всех в этой связи заслуживает упоминания маршал Антонеску. Как бы ни оценили потомки его деятельность как политика, Антонеску был подлинным патриотом, хорошим солдатом и, конечно, нашим самым верным союзником. Это был солдат, который, связав судьбу своей страны с судьбой Германского государства, до самого своего свержения делал все возможное, чтобы эффективно использовать военную силу и потенциал Румынии на нашей стороне. Если это не всегда удавалось ему так, как он надеялся, то причину нужно искать во внутренних особенностях его государства и режима. Во всяком случае, о нашей совместной работе я могу говорить только с благодарностью.

Что касается румынской армии, то у нее, безусловно, были существенные недостатки. Хотя румынский солдат – обычно происходивший из крестьян – отличался непритязательностью и, как правило, был толковым и храбрым, но низкий уровень общего образования в Румынии по большей части не позволял обучить его как самостоятельного бойца, способного проявить инициативу во время боевых действий, и уж тем более унтер-офицера. В тех случаях, когда представители немецкого меньшинства достигали этого необходимого уровня, национальные предубеждения румын зачастую препятствовали их продвижению по служебной лестнице. Да и такие устаревшие порядки, как порка, едва ли могли повысить боевые качества солдат. Скорее они приводили к тому, что румынские солдаты немецкого происхождения всеми способами старались попасть в немецкие вооруженные силы или – поскольку их было запрещено принимать – в войска СС.

Одним из недостатков, обусловливавшим внутреннюю неустойчивость румынских войск, было отсутствие унтер-офицерского состава в нашем понимании. К несчастью, в современной Германии готовы легко позабыть, чем мы обязаны в прошлом нашему великолепному унтер-офицерскому корпусу.

Кроме того, существенное значение имел тот факт, что большая часть румынских офицеров высшего и среднего звена не соответствовала требованиям. Больше всего румынским войскам не хватало той тесной связи между офицерами и солдатами, на которую в германской армии, как правило, смотрели как на нечто само собой разумеющееся. То, как они руководили своими людьми, совершенно не соответствовало «прусской традиции».

Из-за недостатка военного опыта боевая подготовка румын не отвечала требованиям современной войны. Это влекло за собой ненужные потери, которые, в свою очередь, не могли не подрывать боевой дух солдат.

Руководство войсками, находившееся с 1918 года под французским влиянием, по-прежнему оставалось в плену идей Первой мировой войны. Вооружение и техника отчасти устарели, а отчасти были недостаточны. Это особенно касалось противотанковых орудий, поэтому нельзя было ожидать, что румыны удержатся на позициях под натиском советских танков. На вопрос, могла ли германская армия оказать им более действенную помощь в этом отношении, я предоставлю ответить другим.

Наконец, еще одним фактором, затруднявшим применение румынских войск на Восточном фронте, было их поразительное уважение к русским. В трудных ситуациях это обязательно приводило к панике. Нельзя не учитывать эту проблему, если речь идет о войне против России с участием народов Юго-Восточной Европы. Что касается болгар и сербов, то их ненадежность усугубляется из-за чувства славянского родства.

Нельзя было пренебрегать и еще одним обстоятельством, оценивая боеспособность румынских войск. К тому времени, о котором мы говорим, Румыния уже достигла своей цели в войне, отвоевав Бесарабию. Даже Транснистрия, область между Днестром и Бугом, которую уговорами навязал румынам Гитлер, в действительности находилась за рамками их притязаний. Понятно, что мысль о продвижении дальше в глубь России, внушающем им такой ужас, не приводила в восторг большинство румын.

Однако, несмотря на все перечисленные недостатки и оговорки, румынские войска выполняли долг по мере своих возможностей. Прежде всего, они всегда с готовностью подчинялись немецкому военному руководству и, в отличие от многих наших союзников, не ставили соображения престижа выше практической необходимости. Безусловно, решающее влияние оказал здесь солдатский склад ума маршала Антонеску.

Итог вышесказанного заключался в следующем: в случае значительных потерь 3-я румынская армия потеряет способность вести наступательные действия, а к обороне будет способна только при поддержке немцев.

Участок фронта, которым я должен был командовать, находился на южном краю Восточного фронта. В общих чертах он охватывал Крым и часть днепровской излучины южнее Запорожья. У нас не было непосредственного контакта с основными силами группы армий «Юг», наступавшей севернее Днепра, что лишь увеличивало большую свободу операций 11-й армии. После лесов Северной России, где мне довелось действовать непригодным для такой местности танковым корпусом, я оказался на широких степных равнинах, почти лишенных естественных препятствий, впрочем, как и укрытий. Это была идеальная местность для танков, но, к сожалению, танков-то у 11-й армии и не было.

Единственное, что нарушало однообразие местности, – это мелкие речушки, русла которых летом высыхали, образуя глубокие овраги с крутыми берегами, называвшиеся балками. Все же в самой монотонности степей таилась странная, ни на что не похожая прелесть. Каждый подпадал под очарование бескрайнего простора, по которому можно было ехать часами – часто следуя только компасу – и не встретить ни малейшего холмика, не остановить глаз ни на одном человеке, ни на одном жилище. Далекий горизонт казался горной грядой, за которой мог скрываться рай, но он лишь убегал все дальше и дальше. Одни лишь столбы англо-иранской телеграфной линии, построенной за несколько лет до того компанией «Сименс», нарушали бесконечное однообразие ландшафта. Но на закате степи охватывало ослепительное зарево ярких красок. В восточной части Ногайской степи, вокруг Мелитополя и северо-восточнее его попадались прелестные деревушки с такими немецкими названиями, как Карлсруэ и Хелененталь. Они лежали среди пышных фруктовых садов, их прочные каменные дома свидетельствовали о былом процветании. Их жители по-прежнему говорили на чистейшем немецком языке, в основном это были старики, женщины и дети. Мужчин депортировали советские власти.

В то время как из-за трудностей со снабжением подготовка 54-го корпуса к наступлению на Перекопский перешеек затянулась до 24 сентября и продолжалась перегруппировка наших сил по вышеописанному плану, 21 сентября появились признаки того, что обстановка на Восточном фронте армии начинает меняться.

Бои на Азовском море и прорыв на Перекопском перешейке (осень 1941 г.)

Противник занял подготовленные позиции вдоль рубежа от пункта западнее Мелитополя до изгиба Днепра, и в результате преследование пришлось прервать. Тем не менее командование армии продолжало вывод немецкого горнострелкового корпуса с этого участка, отдав приказ остающимся немецким соединениям смешаться с соединениями 3-й румынской армии, чтобы до минимума уменьшить связанный с этим риск. Румынский кавалерийский корпус на южном участке фронта вошел в 30-й немецкий корпус, а в подчинение 3-й румынской армии на севере поступила 170-я немецкая пехотная дивизия, чтобы усилить румынский горнострелковый корпус.

24 сентября 54-й корпус был готов выступить на штурм Перекопского перешейка. Даже при максимальной поддержке артиллерии 45-й и 73-й пехотным дивизиям приходилось сражаться в самых тяжелых условиях, так как они наступали под слепящими лучами солнца по безводным солончакам, лишенным какого бы то ни было прикрытия. Неприятель превратил перешеек в мощную систему оборонительных укреплений глубиной 15 километров и яростно дрался за каждый окоп и каждый опорный пункт.

Тем не менее, отбив сильные контратаки неприятеля, корпус взял перешеек и перешел Татарский ров 26 сентября. Еще три дня интенсивных сражений, и корпусу удалось прорваться за оборонительные укрепления противника и, захватив сильно укрепленный пункт Армянск, выйти на более открытую местность. Противник отошел за ишуньские озера с большими потерями в людской силе, оставив в наших руках 10 тысяч пленных, 112 танков и 135 орудий.

Но нам не удалось пожать плоды этой так нелегко давшейся нам победы – окончательно прорваться в Крым. Несмотря на то что враг понес тяжелые потери, количество дивизий, противостоявших корпусу, достигло тем временем шести. По всей вероятности, попытка захватить с ходу узкий Ишуньский перешеек превосходила возможности наших войск, учитывая соотношение участвующих сил и огромные жертвы, которые это потребовало бы от немецкого корпуса.

Что касается предложения 11-й армии о том, чтобы подвести к этому моменту подкрепления в виде горнострелкового корпуса и дивизии «Лейбштандарт», то противнику уже удалось сорвать этот план. Очевидно, предвидев наше намерение быстро занять Крым, он стянул новые силы на фронт между Азовским морем и Днепром.

26 сентября противник ударил по восточному фронту нашей армии двумя новыми армиями, 18-й и 9-й, в составе двенадцати дивизий. Конечно, первой же атакой он не добился успеха в бою против нашего 30-го корпуса, хотя там и сложилась весьма напряженная обстановка, но на участке 3-й румынской армии он смял подчиненную ей 4-ю горнострелковую бригаду и пробил брешь во фронте армии в 15 километров шириной. Бригада потеряла большую часть артиллерии и, казалось, почти исчерпала свои возможности. Две другие румынские горнострелковые бригады также понесли тяжелые потери.

Тогда у нас не осталось иного выбора, как только приказать немецкому горнострелковому корпусу, уже подходившему к перешейку, развернуться вправо и восстановить позиции 3-й румынской армии. Кроме того, в то же время 11-я армия практически лишилась помощи своего единственного подвижного соединения, дивизии «Лейбштандарт», так как Верховное командование отдало приказ в ближайшее время перевести ее в 1-ю танковую группу, в составе которой она будет участвовать в наступлении на Ростов. Таким образом, нам пришлось отказаться от использования «Лейбштандарта» для развития успеха на перешейке, и дивизия получила приказ вернуться на восточный фронт.

Чтобы находиться недалеко от обоих фронтов, 21 сентября ее оперативный отдел штаба армии разместил командный пункт в Ногайской степи в Аскания-Нова, принадлежавшей когда-то немецкому семейству Фальц-Фейн.

Раньше это было известное по всей России образцовое хозяйство, теперь оно преобразовалось в колхоз. Усадебные постройки были запущены, отступающие советские войска разрушили всю технику, а также залили бензином и подожгли горы обмолоченной пшеницы, лежавшей под открытым небом. Пшеница тлела еще несколько недель, и нам никак не удавалось ее потушить.

Усугубившаяся обстановка на фронте армии заставила нас 29 сентября разместить небольшой тактический штаб ближе к опасному участку. Такая мера всегда является целесообразной в критический момент хотя бы потому, что не позволяет подчиненным штабам раньше времени удалиться от фронта и тем самым произвести неблагоприятное впечатление на войска. В данном случае она была особенно кстати, так как многие румынские штабы имели склонность преждевременно менять расположение.

В тот же день немецкий горнострелковый корпус и дивизия «Лейбштандарт» нанесли удар по южному флангу войск противника, прорвавшего фронт 3-й румынской армии, но не сумевшего в полной мере воспользоваться первоначальным успехом. В то время как на этом участке оказалось возможным восстановить положение, наметился новый кризис на северном фланге 30-го корпуса, где не выдержала румынская кавалерийская бригада. Потребовалось мое энергичное вмешательство, чтобы предотвратить поспешное отступление. Угроза прорыва была устранена переброской «Лейбштандарта».

Какая бы напряженная ситуация ни сложилась на нашем Восточном фронте в результате вышеизложенных событий, она также таила одну блестящую возможность. Противник наносил неоднократные фронтальные удары, чтобы сорвать наши планы в отношении Крыма, и тем связал обе свои армии, а также, очевидно, у него не осталось резервов, чтобы прикрыть себя со стороны днепровских переправ у Запорожья и Днепропетровска, откуда 1-я танковая группа генерала фон Клейста могла нанести удар по его северному флангу. Через несколько дней после того, как я изложил командованию группы армий «Юг» свои соображения в пользу вмешательства с этого участка фронта, 1 октября были отданы соответствующие приказы. В то время как 11-я армия упорно отражала непрекращающиеся атаки неприятеля, танковая группа постепенно увеличивала давление на него с севера. Наконец противник дрогнул, и 1 октября пришла пора перевести в наступление 30-й корпус и 3-ю румынскую армию. Следующие несколько дней во взаимодействии с 1-й танковой группой нам удалось окружить основные силы обеих вражеских армий в районе Большой Токмак – Мариуполь – Бердянск или уничтожить во время их отступления. На этот раз мы захватили около 65 тысяч пленных, 125 танков и более 500 орудий.

После сражения у Азовского моря на южном крыле немецкого фронта произошла перегруппировка сил. По всей видимости, Верховное командование поняло, что армия не способна одновременно проводить две операции: одну в направлении Ростова, другую в Крыму, – после чего задачу наступления на Ростов получила 1-я танковая группа, а 11-й армии было приказано передать ей 49-й танковый корпус и дивизию «Лейбштандарт».

Перед 11-й армией была поставлена единственная задача: занять Крым двумя оставшимися корпусами. В состав 30-го корпуса входили 22, 72 и 170-я пехотные дивизии, а 54-го корпуса – 46, 73 и 50-я пехотные дивизии (треть этой дивизии еще находилась в районе Одессы).

На 3-ю румынскую армию, перешедшую под командование маршала Антонеску, возлагалась единственная задача по обороне побережий Черного и Азовского морей. Однако после моего прямого обращения к маршалу он согласился с тем, чтобы штаб румынского горнострелкового корпуса с одной кавалерийской и одной горнострелковой бригадой перешел под наше начало для защиты восточного побережья в Крыму.

Однако теперь, когда задача 11-й армии свелась к одной цели, занятию Крыма, Верховное командование стало еще настойчивее требовать, чтобы один корпус был как можно скорее переброшен через Керченский пролив на Кубань.

Поняв по этому требованию, насколько Гитлер недооценивал врага, командование 11-й армии посчитало необходимым указать, что предварительным условием проведения подобной операции должно быть полное очищение Крыма от войск противника. Несомненно, он будет драться за полуостров до последнего и скорее оставит Одессу, чем Севастополь.

Действительно, пока Советы хотя бы одной ногой стояли в Крыму, не могло быть и речи о переброске части 11-й армии – у которой и так осталось всего два корпуса – через Керчь на Кубань. Во всяком случае, мы воспользовались этой возможностью, чтобы запросить дополнительный корпус в составе трех дивизий, и через несколько недель – видимо, в первую очередь в связи с вышеупомянутым требованием Гитлера – армия была усилена за счет 42-го корпуса, 132-й и 24-й пехотных дивизий. Ввиду того, что русские отчаянно пытались удержаться в Крыму, эти подкрепления были незаменимы уже в боях за полуостров.

Однако ближайшая трудность заключалась в том, чтобы возобновить бои за подступы к Крыму и открыть дорогу через Ишунь. Казалось бы, обычная наступательная операция. Однако эта десятидневная битва выходит из ряда обычных наступлений как яркий пример воинственного духа и самопожертвования немецкого солдата.

В этой битве мы не располагали почти ни одним из тех преимуществ, которые обычно считаются необходимыми для наступления на укрепленные позиции.

Численное превосходство было на стороне обороняющихся Советов, а не нападающих немцев. Шесть дивизий 11-й армии очень скоро столкнулись с сопротивлением восьми советских стрелковых и четырех кавалерийских дивизий, так как 16 октября русские эвакуировали крепость Одессы, до тех пор подвергавшуюся многократным и безуспешным атакам 4-й румынской армии, и перебросили защищавшую ее армию в Крым по морю. Несмотря на утверждение немецких военно-воздушных сил о том, что были затоплены суда тоннажем 32 тысячи, основная часть транспортов из Одессы продолжала входить в Севастополь или порты на западном побережье полуострова. Первые дивизии Красной армии появились на переднем крае фронта вскоре после начала нашего наступления.

Немецкая артиллерия, безусловно, имела превосходство перед вражеской и эффективно поддерживала наступающую пехоту. Но со стороны неприятеля на северо-западном побережье Крыма и южном берегу Сиваша вмешались бронированные береговые батареи, пока что недоступные для немецкой артиллерии. И в то время как у русских было достаточно бронетанковой техники для продолжения контратак, 11-я армия не располагала ни единым танком.

Но в первую очередь старшие командиры практически не имели возможности облегчить войскам их тяжелую задачу за счет тактических маневров. В той ситуации невозможно было захватить врага врасплох, поскольку ему оставалось всего лишь сидеть в своих хорошо оборудованных полевых укреплениях и дожидаться начала наступления. Как и на Перекопе, море с одной стороны и Сиваш с другой исключали всякую возможность охвата с фланга или хотя бы обстрела противника продольным огнем. Напротив, наступление должно было проводиться исключительно фронтально по трем узким полоскам земли, на которые озера делили перешеек.

Ширина этих полосок земли позволяла нам ввести в бой только три дивизии 54-го корпуса (73, 46 и 22-ю), а 30-й корпус мог вступить в бой только после того, как южнее будет завоеван некоторый простор.

Солончаковые степи перешейка, плоские как блин и лишенные растительности, не предоставляли нападающему никакого прикрытия. А в небе господствовала советская авиация, чьи истребители и бомбардировщики беспрестанно атаковали любую обнаруженную цель. Окапываться должны были не только пехота на переднем крае и полевые батареи: пришлось даже вырыть окопы для всего транспорта и лошадей в тыловой зоне, чтобы защитить их от вражеских самолетов. Положение ухудшилось до того, что зенитные батареи не отваживались открывать огонь, иначе их немедленно подавляли с воздуха. Лишь в последние дни наступления, после того как на помощь армии вызвали Мёльдерса с его эскадрильей истребителей, он смог очистить небо – но только на светлое время суток. Ночью даже Мёльдерс ничего не мог сделать.

Прорыв у Ишуни и взятие Крыма (осень 1941 г.)

При таких условиях боя, перед лицом противника, упорно защищавшего каждую пядь земли, к наступающим частям предъявлялись слишком высокие требования, и они несли значительные потери. Все то время я постоянно находился в разъездах, чтобы лично ознакомиться с обстановкой и понять, какую помощь можно оказать боевым частям в их тяжелых боях.

Я с тревогой наблюдал, как падает боевая мощь. Дивизии, выполнявшие это трудное задание, еще раньше понесли тяжелые потери на Перекопе и в сражении у Азовского моря, и наконец пришло время спросить себя, можно ли добиться успеха в боях за узкие перешейки и, в случае если нам удастся прорваться, хватит ли у нас сил, чтобы отбить Крым у противника, чья сила неуклонно нарастала.

25 октября казалось, что войска слишком измотанны, чтобы продолжать наступление. Уже дважды командир одной из лучших дивизий докладывал, что полки под его началом выбились из сил. Это был час, который, как правило, рано или поздно наступает в таких сражениях, когда исход битвы висит на волоске. Час, который должен показать, действительно ли решимость атакующего дойти до предела своих физических возможностей ради победы сильнее, чем решимость обороняющегося продолжать сопротивление.

Только командир в своем сердце может вести борьбу за решение, потребовать ли от войск последнего, наивысшего усилия, рискуя, что все эти жертвы в конце концов окажутся напрасными. Но эта борьба не имела бы смысла, если бы ее не поддерживало доверие войск и их решимость не отступать в бою.

После всего того, что командованию 11-й армии пришлось потребовать от боевых частей, оно не могло в последнюю минуту отказаться от победы из-за собственной слабости. И оказалось, что несломленный боевой дух немецких войск преодолел даже упорную решимость врага не сдавать позиций. Прошел еще день тяжелых боев, и 27 октября мы добились окончательного успеха. 28 октября, через десять дней яростных боев, советская оборона пала. 11-я армия смогла начать преследование.

Начавшаяся погоня являет собой еще один блестящий пример смелости и инициативы, проявленных командирами всех уровней, и самоотверженности солдат. При виде этих полков, ослабленных тяжелыми потерями, измотанных до предела беспрецедентными требованиями и все-таки стремящихся к заветной цели на южном побережье Крыма, на память приходят солдаты другой армии, которые в 1796 году штурмом брали обещанные им Наполеоном поля Италии.

К 16 ноября яростное преследование завершилось, и весь Крым, за исключением укрепленного района Севастополя, был в наших руках. Шесть дивизий 1-й армии уничтожили большую часть двух неприятельских армий, насчитывавших в целом двенадцать стрелковых и четыре кавалерийские дивизии. Из 200 тысяч человек, которыми первоначально располагал противник, в битве за два перешейка и дальнейшем преследовании он потерял более 100 тысяч пленными, а также 700 орудий и 160 танков. Лишь остатки войск без тяжелых орудий смогли спастись через Керченский пролив или в Севастополе. Если укрывшиеся в крепости войска удалось немедленно переформировать в полноценные части, то только благодаря господству неприятеля на море, которое давало ему возможность получать пополнения и снабжение в скорейшее время.

В то время как отдел тыла штаба 11-й армии переехал в Симферополь, в целом русифицированную столицу Крыма, расположенную в живописном окружении у северных склонов Яйлы, наш тактический штаб разместился в Сарабузе, большом поселке севернее города, где мы удобно расположились в одной из новых школ, построенных Советами почти во всех более-менее крупных населенных пунктах. Я сам поселился с начальником штаба в небольшом здании плодового колхоза, где у каждого из нас было по скромной комнатке. Обстановка моего пристанища состояла из кровати, стола, стула, табуретки с тазом для умывания и нескольких одежных вешалок. Естественно, мы могли бы перевезти кое-какую мебель из Симферополя, но у нас в штабе было не в обыкновении пользоваться удобствами, без которых должен был обходиться обычный солдат.

Мы оставались в этой скромной квартире до августа 1942 года и покидали ее лишь дважды: когда останавливались на командном пункте Керченского фронта и когда наш тактический штаб находился под Севастополем. После кочевой жизни, которую мы вели до сих пор, для нас это стало совершенно новым, хотя и не всегда приятным опытом. Когда штаб соединения прикован к одному месту, в результате не только неизбежно устанавливается ежедневная рутина, но вновь начинается «бумажная война». Той зимой я вел свою «бумажную войну» в школьном классе, сидя между двумя маленькими кирпичными печками, которые мы сложили на русский манер, поскольку отопительная система, естественно, была разрушена Советами.

Теперь перед 11-й армией стояла задача штурмовать последнюю твердыню врага в Крыму – Севастополь. Чем скорее мы приступим к ее выполнению, тем меньше времени останется у противника на организацию обороны и тем больше будет у нас шансов на успех. Кроме того, тем меньше будет вероятность вмешательства противника с моря.

По нашим расчетам, необходимые передвижения войск и подвоз боеприпасов должны были закончиться к 27 или 28 ноября. Соответственно, на этот срок мы назначили начало наступления.

Тут-то нас застала русская зима, и ее воздействие оказалось тем более разрушительным, что оно приняло две разные формы. В Крыму начались дожди и очень скоро превратили в непролазное месиво все дороги без твердого покрытия. С другой стороны, на севере, на материке, уже властвовал суровый мороз, который вскоре вывел из строя четыре из пяти паровозов, имевшихся тогда в нашем распоряжении южнее Днепра. Вследствие этого снабжение 11-й армии часто сокращалось до одного-двух эшелонов в день. Хотя на Днепре уже стал лед, он был еще тонок, а тогда еще не существовало переправочных средств, которые можно было использовать при наличии льда.

Так подготовка к наступлению затягивалась. Вместо 27 ноября мы смогли начать артиллерийскую подготовку только 17 декабря. Наконец, после трехнедельной задержки, которая в конечном итоге оказалась решающей, 54-й и 30-й корпуса были готовы к наступлению на северном и южном участках. Но перед этим командованию 11-й армии пришлось принять нелегкое решение. 17 октября из-за кризиса, создавшегося в районе Ростова, командование группы армий отдало приказ о немедленной передаче ей 73-й и 170-й дивизий. Несмотря на все наши объяснения о том, что это не позволит нам штурмовать Севастополь, командование оставило нам только 170-ю дивизию, которая пока еще продвигалась вдоль берега на соединение с 30-м корпусом и все равно не могла прибыть к Ростову вовремя. Однако эта уступка не изменила того, что, лишившись 73-й дивизии, войска на северном участке остались без необходимого для наступления резерва, и мы были вынуждены отвечать на вопрос, имеет ли смысл вообще начинать наступление в таких обстоятельствах. В конце концов мы решили рискнуть.

Здесь у меня нет возможности описать ход наступления в подробностях. В первую очередь мы должны были внезапным ударом с востока выбить противника из передового района между Качей и Бельбеком и одновременно захватить его опорные пункты в долине Бельбека и на его возвышенном южном берегу. Оттуда наступление можно было вести вперед уже через крепостной гласис южнее Бельбека вплоть до бухты Северной. Основную тяжесть боя несла отважная 22-я (Нижнесаксонская) пехотная дивизия под началом ее выдающегося командира генерал-полковника Вольфа. Она очистила от войск противника передовой район между Качей и Бельбеком, штурмовала высоты на юге долины Бельбека вместе со 132-й пехотной дивизией и проникла в укрепленную зону южнее долины. Но клин наступления неуклонно сужался, по мере того как 50-я и 24-я пехотные дивизии, имевшие задачу наступать в направлении бухты Северной с востока, едва продвинулись по труднопроходимой горной местности, частично заросшей почти непроницаемым кустарником. Тяжелые бои за долговременные огневые сооружения, упорно обороняемые противником, изматывали наши войска, а начавшийся лютый мороз требовал максимального напряжения сил. Тем не менее в последние дни декабря – бои продолжались все Рождество – головной отряд ударной группы приблизился к форту Сталин, взятие которого по меньшей мере обеспечило бы нашей артиллерии господствующее положение для обзора над бухтой Северной. Если бы мы нашли свежие войска, то обязательно совершили бы прорыв к бухте. Но их как раз и не было, поскольку 73-ю дивизию нам пришлось отдать, и даже решительное сосредоточение наступающих дивизий в клин не могло восполнить потерю.

В такой-то обстановке и высадились советские десанты сначала у Керчи, затем у Феодосии. Они грозили нам гибелью в момент, когда все силы армии, за исключением одной немецкой дивизии и двух румынских бригад, вели боевые действия под Севастополем!

Было ясно, что необходимо в кратчайшие сроки перебросить силы из-под Севастополя на участки, находившиеся под угрозой. Малейшая задержка могла стать роковой. Но стоило ли отказываться от наступления на Севастополь, когда, казалось, хватило бы одного удара, чтобы полностью овладеть бухтой Северной?

Кроме того, вывести силы из-под Севастополя после успеха на северном фронте будет, безусловно, легче, чем в том случае, если бы мы преждевременно ослабили натиск на врага.

Вследствие этого командование 11-й армии решило пойти на риск, увеличивавшийся с каждым часом задержки высвобождения войск из-под Севастополя. Сначала только 30-й корпус получил приказ прекратить наступление, а 170-я дивизия была направлена на Керченский полуостров. В то же время с согласия командира 54-го корпуса и командиров подчиненных ему дивизий должна была быть предпринята последняя попытка прорваться к цели на северном фронте – бухте Северной.

Как и всегда, войска отдали на выполнение задачи все силы, и 16-му полку в авангарде 22-й дивизии под командованием полковника фон Хольтица действительно удалось проникнуть за внешнее кольцо укреплений форта Сталин. В это время наши войска исчерпали все свои силы, и 30 декабря командиры наступающих дивизий доложили, что дальнейшие попытки продолжать наступление не приведут к успеху. После того как мы срочно доложили по телефону в штаб группы армий о необходимости остановить наступление, в чем убедился даже Гитлер, штаб 11-й армии отдал такой приказ. К тому же нам пришлось скрепя сердце вывести войска с северного участка фронта на высоты севернее долины Бельбека. Без этой меры нельзя было высвободить необходимые силы – не говоря уже о том, что в конечном итоге узкий клин наших войск оказался бы в таком положении, когда он не смог бы обороняться. То, что Гитлер не одобрял этого решения – хотя и не мог его отменить, – поскольку оно противоречило строгому запрету, недавно наложенному им на добровольное оставление позиций, мало что значило для меня в сравнении с ответственностью перед войсками, принесшими такие жертвы.

Итак, первая попытка штурмом взять Севастопольскую крепость потерпела крах.

Высадка советских войск на Керченский полуостров, заставшая 11-ю армию в тот момент, когда бой на северном участке Севастопольского фронта вошел в свою решающую фазу, вскоре оказалась не просто отвлекающим маневром со стороны противника. Советские радиостанции сообщили, что началось крупномасштабное наступление с целью возвращения Крыма, которое было спланировано и возглавлено лично Сталиным, и что оно не закончится, пока 11-я армия не будет стерта с лица земли. Скоро по количеству сосредоточенных войск неприятеля стало очевидно, что это заявление не было пустой угрозой. В этом факте и в том, как беспощадно расходовались войска, чувствовалась жестокая воля Сталина.

26 декабря, перейдя Керченский пролив, противник высадил две дивизии с двух сторон от города. Затем последовала высадка меньших десантов на северном берегу полуострова. 42-й корпус (под командованием генерала графа Шпонека), который мог рассчитывать только на 46-ю пехотную дивизию для обороны полуострова, оказался в явно незавидном положении. В связи с этим граф Шпонек запросил разрешения оставить полуостров, надеясь, что его можно будет наглухо закрыть у Парпачского перешейка. Командование 11-й армии не согласилось с ним, так как, если бы врагу удалось закрепиться в Керчи, в результате мы получили бы второй фронт в Крыму и создалась бы чрезвычайно опасная ситуация для всей армии, пока не будет взят Севастополь. Поэтому командование армии приказало 42-му корпусу нанести внезапный удар, пока еще можно было застигнуть противника врасплох после высадки, и оттеснить его в море. В то же время, чтобы полностью высвободить 46-ю дивизию для выполнения этой задачи, мы направили 4-ю и 8-ю румынские горнострелковые бригады, первая из которых находилась в районе Симферополя, а вторая охраняла восточный берег Крыма, в Феодосию с целью воспрепятствовать попытке врага высадить десанты на этом критическом участке. Одновременно командование отдало единственной полковой группе 73-й дивизии, еще находившейся в Крыму, – то есть усиленному 213-му полку, – приказ выступить на Феодосию из Геническа.

К 28 декабря 46-й пехотный полк фактически уничтожил оба вражеских плацдарма на севере и юге от Керчи, за исключением небольшого отряда войск, еще продолжавших бой на северном побережье. Несмотря на это, граф Шпонек снова запросил разрешения оставить Керченский полуостров. Командование армии категорически запретило ему делать это, так как по-прежнему было убеждено, что в результате сдачи Керченского полуострова может создаться такое положение, с которым армия не сможет справиться имевшимися в ее распоряжении силами.

Между тем 28 декабря 54-й корпус перешел в свое последнее наступление на Севастополь.

А противник тем не менее готовился нанести новый удар. Рано утром 29 декабря мы узнали, что ночью он высадил десант в районе Феодосии под прикрытием крупных военноморских сил. Находившиеся там наши незначительные силы (один инженерный батальон, противотанковые войска и несколько береговых батарей – румыны начали прибывать только на следующее утро) не смогли помешать высадке. Телефонная связь со штабом 42-го корпуса, стоявшим в центре полуострова, прервалась, но в 10 часов по радио мы получили сообщение о том, что граф Шпонек приказал немедленно оставить полуостров ввиду новых десантов противника в Феодосии. Хотя командование армии сразу же отменило его приказ, связисты 42-го корпуса так и не смогли его принять. Полностью понимая тревогу командования корпуса, опасавшегося оказаться отрезанным в районе Феодосии, мы все же полагали, что поспешный отвод войск ни в коей мере не улучшит положение.

Одновременно с отменой приказа об оставлении Керченского полуострова командование 11-й армии приказало румынскому горнострелковому корпусу немедленно сбросить в море высадившиеся у Феодосии войска противника силами двух вышеупомянутых бригад и румынского моторизованного полка, находившегося на подходе. Хотя мы не питали иллюзий относительно наступательного порыва румынских соединений, тем не менее противник не мог располагать у Феодосии реальными силами, и мы могли бы воспользоваться его невыгодным положением, нанеся решительный удар. Мы считали, что в худшем случае румыны смогут удерживать врага на узком плацдарме в районе Феодосии до тех пор, пока туда не подойдут немецкие войска.

Однако и эта надежда оказалась иллюзорной. Румынский горнострелковый корпус не только не добился успеха в наступлении на Феодосию, но, более того, позволил горстке советских танков оттеснить его вплоть до пункта восточнее Старого Крыма.

Совершив ряд форсированных маршей, 46-я дивизия все же сумела достичь узкого Парпачского перешейка. Однако после этого ей пришлось оставить большинство своих орудий на обледенелых дорогах, а ее войска совершенно выбились из сил. С небольшого плацдарма севернее Керчи противник немедленно начал преследование, а так как пролив замерз, то это позволило ему быстро получать подкрепления. Если бы советское командование в полной мере воспользовалось своим преимуществом, осуществив упорное преследование 46-й дивизии от Керчи и нанеся беспощадный удар по румынам, отступавшим от Феодосии, судьба 11-й армии в целом была бы решена. Но, по всей видимости, противник не сумел использовать благоприятный момент. Либо он не понимал своих возможностей, либо не отважился ими воспользоваться.

Таким образом, нам удалось силами измотанной 46-й дивизии, 213-го полка (тем временем прибывшего из Геническа) и румын создать фронт обороны – хотя и угрожающе непрочный – между северными склонами Яйлы у Старого Крыма и Сивашом западнее Ак-Моная. Чтобы усилить румынские войска и обеспечить сохранность их тяжелого оружия, к румынским частям были прикреплены все немецкие офицеры и рядовые, которых можно было высвободить, в том числе и из состава штаба 11-й армии.

К 15 января 30-й и 42-й корпуса были готовы к контрнаступлению на феодосийском фронте. Командованию нелегко было решиться на эту операцию, так как ее пришлось начинать тремя с половиной ослабленными немецкими дивизиями и одной румынской горнострелковой бригадой против врага, чьи силы тем временем увеличились до восьми дивизий и одной бригады. Кроме того, противник располагал некоторым количеством танков, тогда как у нас не было ни одного. На авиацию рассчитывать не приходилось из-за плохой погоды, мешавшей в последние несколько дней совершать налеты на Феодосию. Тем не менее мы были вынуждены пойти на риск и начать наступление.

Благодаря храбрости войск мы добились успеха и к 18 января овладели Феодосией. Помимо 6700 убитых, враг потерял 10 тысяч пленными, 177 орудий и 85 танков. Как выяснилось теперь, авиация, невзирая на нелетную погоду, все-таки неплохо потрудилась в феодосийском порту и затопила несколько транспортных судов.

Естественно, наш успех в Феодосии поставил перед нами вопрос, возможно ли немедленно использовать его для того, чтобы изгнать армии противника с Керченского полуострова. Однако, хотя это и было крайне желательно, командование 11-й армии после тщательного раздумья пришло к заключению, что для этого оно не располагает достаточными силами, в особенности теперь, когда первоначально обещанные нам танковый батальон и два бомбардировочных авиационных крыла – которые как раз требовались нам для выполнения этой задачи – должны были быть переданы в группу армий.

Таким образом, 11-я армия была вынуждена отказаться от быстрого использования своего успеха под Феодосией и ограничиться тем, чтобы отбросить противника в бутылочное горло Парпачского перешейка, где можно отрезать Керченский полуостров между Черным и Азовским морями. Разумеется, не малодушие заставило нас принять решение: мы всего лишь отдавали себе отчет в том, что после всего, что пришлось перенести нашим войскам, новые чрезмерные требования могли привести к полному провалу.

Хотя возвращение Феодосии и отсечение Керченского полуострова на Парпачском перешейке временно устранило смертельную угрозу, мы не льстили себе ложной надеждой на безопасность. В то самое время повсюду на Восточном фронте противник старался восполнить потери прошедшего лета и вернуть себе инициативу. Зачем ему делать исключение для Крыма, где господство на море обеспечивает ему исключительные преимущества? Достигнутый здесь успех мог иметь решающие последствия для ситуации на востоке в целом – политические в отношении Турции и экономические за счет возвращения баз для ведения воздушных операций против нефтяных месторождений в Румынии. Кроме того, надо было учитывать, что советская пропаганда так тесно связывала наступление на Крым с именем Сталина, что отмена его едва ли была вероятна.

И разумеется, вскоре мы обнаружили, что враг подтягивает подкрепления в Керчь. Овладев замерзшими проливами, он смог восполнить потерю феодосийского порта. Воздушная фоторазведка постоянно обнаруживала значительные концентрации войск врага в его черноморских портах и на аэродромах Северного Кавказа, и уже 29 января, по данным разведки, его силы на парпачском фронте составляли более девяти дивизий, двух стрелковых бригадных групп и двух самостоятельных танковых бригад.

На Севастопольском фронте тоже началось движение, особенно что касается артиллерии.

После нескольких недель кажущегося затишья, наполненного внутренним напряжением, 27 января противник наконец перешел в крупное наступление.

Последовали тяжелые бои на Парпачском перешейке и Севастопольском фронте, которые с неослабевающей яростью продолжались до 3 марта. Затем наступила изнуренная передышка на обеих сторонах фронта. На парпачском фронте нам наконец удалось остановить прорыв противника в северном секторе, успешно воспользовавшись болотами. Хотя теперь создался сплошной фронт, все же в северной части он довольно далеко отклонялся на запад.

13 марта противник начал новое массированное наступление, на этот раз восемью стрелковыми дивизиями и двумя отдельными танковыми бригадами в первом эшелоне. Хотя за первые три дня нам удалось подбить 136 танков, на многих участках ситуация обострялась. О том, какие яростные шли бои, можно судить по тому, что полки 46-й дивизии, на которых легла основная тяжесть наступления, за те же три дня отбили от 10 до 22 атак.

18 марта 42-й корпус был вынужден доложить, что он больше не в состоянии выдержать крупное наступление.

В связи с тем, что одновременно на этот фронт прибыла вновь сформированная 22-я танковая дивизия, которую ОКХ передало 11-й армии, мы решили, что чрезвычайно напряженная ситуация оправдывает ее использование для контрудара. Наша цель состояла в том, чтобы восстановить первоначальный передний край обороны, проходивший фактически вдоль Парпачского перешейка, и тем самым отрезать две или три вражеские дивизии, вклинившиеся в наш фронт на северном участке.

Вместе с небольшой группой офицеров тактического штаба я выехал на командный пункт близ находившегося под угрозой парпачского фронта, чтобы наблюдать за подготовкой к контрудару, организованной штабом 42-го корпуса.

Контрудар, предпринятый 20 марта, которому с обоих флангов должны были оказать поддержку 46-я и 170-я танковые дивизии, окончился провалом. Недавно прибывшая танковая дивизия в утреннем тумане наткнулась прямо на район сосредоточения советских войск. Очевидно, мы ошиблись, бросив ее в главный бой, не выявив прежде ее боеспособности в ходе учений в составе высшего соединения. Хотя в этот раз удар потерпел неудачу, пусть и наносился со сравнительно маловажной целью, та же дивизия всего несколько недель спустя, после подготовки в близких к боевым условиях в составе более крупного соединения, полностью оправдала возложенные на нее ожидания. Но что еще нам оставалось делать в тех обстоятельствах, как только не рискнуть и ввести ее в бой? По крайней мере, она дала противнику резкий отпор и задержала его подготовку к новому крупному наступлению в самый критический миг. Когда 26 марта оно осуществилось, то было отбито 42-м корпусом. На этот раз противник бросил в бой только четыре дивизии, либо потому, что другие соединения были временно истощены, либо потому, что предпочел ограничить свои задачи, после того как впервые обнаружил танки с нашей стороны.

Между тем, пока 22-я танковая дивизия отошла в тыл для отдыха и восстановления, на наш фронт прибыли передовые части 28-й легкой дивизии[16]. Теперь мы могли хладнокровно ожидать любого наступления противника.

Оно началось – и это была последняя попытка противника отвоевать Крым – 9 апреля силами шести – восьми стрелковых дивизий при поддержке 160 танков. К 11 апреля оно было отбито с тяжелыми потерями для врага. На этом его ударная сила на данном участке театра военных действий была окончательно исчерпана.

Стойкие дивизии, которые довели эту оборонительную битву до успешного конца, несмотря на чудовищное напряжение сил, теперь могли отдохнуть, хотя не могли отойти с фронта.

С другой стороны, командование армии после трудной зимы беспримерных испытаний и кризисов приступило к выполнению новой поставленной перед ним задачи – подготовки наступления с целью окончательного изгнания русских войск из Крыма.

Между предпоследним и последним боями на Керченском полуострове в Крым прибыл маршал Антонеску и вместе со мной объехал румынские дивизии и Севастопольский фронт. Его военная выправка производила прекрасное впечатление, и старшие румынские офицеры, казалось, смертельно его боятся. Я был особенно благодарен ему за обещание предоставить нам еще две румынские дивизии, так как, кроме двух уже прибывших немецких дивизий (22-й танковой и 28-й легкой), ОКХ не смогло дать нам дополнительных сил для предполагаемого наступления.

Согласно директивам ОКХ, окончательное изгнание Советов из Крыма, включая Севастополь, должно было послужить прологом к крупному наступлению, запланированному Верховным командованием на южном участке Восточного фронта.

Было очевидно, что главная задача 11-й армии состояла в уничтожении войск противника на Керченском полуострове. Во-первых, потому, что невозможно было предсказать, сколько времени понадобится для очистки Севастополя от врага, но главным образом ввиду того, что керченский фронт, где противнику было легче всего получать подкрепления, по-прежнему составлял основную угрозу для 11-й армии. Здесь противнику нельзя было давать времени оправиться от потерь, понесенных вследствие его бесплодных атак. Севастополь придется отставить на второй план до тех пор, пока советские силы не будут изгнаны с Керченского полуострова.

Однако соотношение советских и немецких сил в Крыму не давало оснований для особого оптимизма в отношении исхода этих двух крупных мероприятий. Противник обладал в Крыму тремя армиями под командованием штаба Крымского фронта, видимо лишь недавно сформированного и, по всей вероятности, находившегося в Керчи.

Крепость Севастополя по-прежнему обороняла Приморская армия, которая, по подтвержденным данным, в феврале насчитывала семь стрелковых дивизий, одну стрелковую бригаду, две бригады морской пехоты и одну спешенную кавалерийскую дивизию. Чтобы сдержать эти силы на северном и восточном участках фронта у крепости, во время нашего керченского наступления мы могли оставить 54-й корпус и недавно прибывшую 19-ю румынскую дивизию, переброшенную сюда, чтобы высвободить для Керчи 50-ю немецкую дивизию. На южном участке Севастопольского фронта оставалась лишь 72-я пехотная дивизия.

Повторное взятие Керченского полуострова (май 1942 г.)

Румынский горнострелковый корпус силами одной 4-й горнострелковой бригады должен был защищать все южное побережье Крыма от внезапных нападений с моря. Таким образом, 11-я армия была вынуждена снова обнажить другие фронты, чтобы собрать для наступления на Керчь все возможные силы.

На керченском фронте неприятель по-прежнему располагал своими 44-й и 51-й армиями. В конце апреля 1942 года в их состав входили семнадцать стрелковых дивизий, три стрелковые бригады, две кавалерийские дивизии и четыре самостоятельные танковые бригады – всего 26 соединений.

Против этих внушительных сил мы могли выставить только пять немецких пехотных дивизий (включая 50-ю дивизию из-под Севастополя) и 22-ю танковую дивизию. Их усилил вновь прибывший 7-й румынский корпус, состоявший из 19-й румынской дивизии, 8-й румынской кавалерийской бригады и 10-й румынской дивизии, переброшенной с западного побережья. Так как эти румынские силы обладали ограниченной наступательной способностью, численное несоответствие между нашими и вражескими войсками во время предстоящего наступления – получившего кодовое название «Охота на дроф» – еще больше увеличивалось.

Также нельзя забывать, что прорыв через Парпачский перешеек на первых этапах должен был вестись исключительно фронтально, поскольку моря с обеих сторон исключали возможность флангового обхода. Кроме того, противник организовал глубокоэшелонированную оборону. Каким же образом в таких условиях и с учетом превосходства вражеских сил не менее чем 2: 1 мы могли достигнуть своей цели и уничтожить обе его армии?

Одно было ясно: ни лобовой удар по двум неприятельским армиям, ни даже просто прорыв не могли ни к чему привести. Если, оставив свои парпачские позиции, противник сумеет сформировать где-либо другой фронт, наша операция неизбежно будет остановлена. Чем больше расширялся Керченский полуостров по мере продвижения на восток, тем больше у противника было возможностей использовать свое численное превосходство. Полных шести немецких дивизий хватило бы для наступления только через 18-километровый отрезок у Парпача, где противник не мог одновременно ввести в бой все свои силы. Но как сложится ситуация для нас дальше на востоке, когда придется вести бой на фронте шириной 40 километров? Значит, задача заключается не только в том, чтобы прорвать парпачский фронт противника и проникнуть вглубь, но и в том, чтобы уничтожить его главные силы или хотя бы значительную часть его соединений еще в ходе прорыва.

В этом отношении сам противник предложил нам решение. На южном участке своего фронта между Черным морем и Кой-Асаном он в основном по-прежнему занимал позиции за хорошо оборудованными укреплениями прежнего парпачского фронта. Северный участок его фронта с другой стороны широкой дугой, на западе доходящей до Киета, выдавался далеко за этот фронт. Он относился еще к тому времени, когда противник отбросил 18-ю румынскую дивизию.

Распределение войск противника ясно указывало на то, что советское командование учитывало вероятность наших попыток отрезать эту выступающую дугу. По донесениям нашей разведки, противник сосредоточил две трети сил – как на передовой, так и в резерве – на северном участке или за ним. Однако на южном остались только три дивизии на передовой и две или три в резерве. Вполне вероятно, что причиной такой группировки было безрезультатное наступление 22-й танковой дивизии, предпринятое с целью перерезать вражеский фронт западнее Кой-Асана.

Такова была обстановка, исходя из которой командование 11-й армии основывало план операции «Охота на дроф». Мы намеревались нанести решительный удар не на участке, где фронт противника дугой выдавался на запад, а ниже, на южном участке, вдоль черноморского побережья. Иными словами, в том месте, где враг его меньше всего ожидал.

Эта задача поручалась 30-му корпусу в составе 29-й легкой дивизии, 132-й и 50-й пехотных дивизий и 22-й танковой дивизии. Хотя на первом этапе 170-я пехотная дивизия оставалась в центре, чтобы ввести противника в заблуждение, в дальнейшем она также должна была последовать на юг.

План заключался в том, чтобы 30-й корпус прорвал парпачские позиции врага силами трех дивизий в первом эшелоне и развил прорыв по ту сторону глубокого противотанкового рва в восточном направлении, чтобы обеспечить 22-й танковой дивизии возможность преодолеть это препятствие. После того как она продвинется вперед, корпус должен развернуться на север и ударить во фланг и тыл сил противника, сконцентрированных на северном участке. Затем во взаимодействии с 42-м корпусом и 7-м румынским корпусом он в итоге должен окружить врага на северном побережье полуострова.

Прикрытие восточного фланга 30-го корпуса от ударов противника со стороны Керчи возлагалось на подвижное соединение – бригадную группу Гроддека, составленную из немецких и румынских моторизованных частей. Она должна была приступить к выполнению своей задачи наступательными действиями, быстро продвигаясь в направлении Керчи, чтобы тем самым одновременно предотвратить попытки вражеских частей отойти в тыл.

Чтобы облегчить себе трудную задачу прорыва на Парпаче, 11-я армия подготовила, вероятно, первую морскую десантную операцию подобного рода. В штурмовых лодках из Феодосии должен был прибыть пехотный батальон и на рассвете высадиться в тылу парпачских позиций.

Решительное наступление корпуса должно было поддерживаться не только крупными силами артиллерии, но и 8-м авиационным корпусом в полном составе.

В 8-й авиационный корпус также входили зенитные части, по своему составу он представлял собой самое мощное и обладающее наибольшей ударной силой соединение люфтваффе, которым мы располагали для поддержки армейских операций. Его командующий барон фон Рихтгофен, безусловно, являлся самым выдающимся авиационным командиром Второй мировой войны. Он предъявлял к подчиненным ему подразделениям высочайшие требования, но при этом лично наблюдал за всеми налетами, которые они совершали. Его постоянно можно было встретить на фронте, где он посещал передовые части, чтобы оценить возможности предоставления сухопутным операциям поддержки с воздуха. Мы всегда отлично ладили с ним, сначала в 11-й армии, а затем в группе армий «Юг». Я вспоминаю об успехах фон Рихтгофена и его авиационного корпуса с большим восхищением и благодарностью.

На остальных участках парпачского фронта 42-й корпус и 7-й румынский корпус должны были нанести отвлекающий удар, чтобы сковать войска противника. Сразу же по совершении прорыва на юге оба корпуса должны были влиться в главное наступление.

Успех операции зависел от двух факторов. Во-первых, от того, сумеем ли мы убедить противника, что главный удар будет наноситься в северном направлении, и держать его в этом заблуждении до тех пор, пока он не упустит время для выхода из западни или переброски своих резервов на южный участок. Во-вторых, от того, как быстро 30-й корпус – а в особенности 22-я танковая дивизия – выполнит бросок на север.

Первое из этих условий было обеспечено широкой программой тактических мер по дезориентации противника. Помимо радиодезинформации, мы предполагали ведение ложной артиллерийской подготовки на центральном и северном участках фронта, а также передвижение войск в том же районе. Видимо, эти мероприятия увенчались полным успехом, так как основные резервы противника оставались за его северным флангом до тех пор, пока не стало слишком поздно, чтобы перебросить их на другие участки.

Перед самым началом наступления мы попрощались с нашим опытным начальником штаба генералом Вёлером, оказавшим мне неоценимую поддержку предыдущей зимой и сыгравшим важную роль в подготовке операции «Охота на дроф». Нам обоим было особенно тяжело расставаться в тот самый час, когда наконец-то нам удалось снова взять инициативу в свои руки. Но Вёлер был назначен начальником штаба группы армий «Центр», и я, разумеется, не мог препятствовать его продвижению по службе.

Преемником Вёлера стал генерал Шульц, который впоследствии также оказался мудрым советчиком и другом. Он был для меня бесценным помощником в самые тяжелые дни зимней кампании 1943 года и на протяжении того времени, когда мы боролись за спасение 6-й армии. Кроме того, он отличался большой храбростью, стальными нервами и отличным пониманием нужд и забот наших боевых частей, а также очень уравновешенным характером. Уже будучи начальником штаба корпуса, он был награжден Рыцарским крестом за действия в чрезвычайно сложной ситуации. Позднее в качестве командующего корпусом группы армий «Юг» он оказался нашей надежной опорой.

8 мая 11-я армия начала операцию «Охота на дроф».

30-му корпусу удалось перейти противотанковый ров и проникнуть за передовые позиции врага, в то время как десант на штурмовых лодках в силу достигнутой внезапности оказал существенную поддержку нашему правому флангу, наступавшему вдоль берега. Тем не менее это был нелегкий бой. Плацдарма, отвоеванного по ту сторону рва, было недостаточно для обеспечения перехода танковой дивизией, а последовавшее наступление 42-го корпуса продвигалось с большим трудом. Но нам все же удалось связать в бою десять вражеских дивизий и разбить южный фланг противника, притом что ни один признак не говорил о переброске его резервов с северного фланга.

Только 9 мая мы смогли подтянуть и развернуть для наступления 22-ю танковую дивизию, но, прежде чем дивизия повернула на север, ей пришлось отбить сильную танковую атаку. Начался дождь, который не прекращался всю ночь и почти исключил возможность взаимодействия с соединениями авиационной поддержки или сколько-нибудь заметного продвижения танков утром 10 мая. Хотя после полудня небо расчистилось, суточная задержка не могла не сказаться на ходе операции, в большой степени зависевшей от темпа движения. Я утешался тем, что еще до начала дождя бригадная группа Гроддека смогла быстро продвинуться на восток, что впоследствии позволило сорвать все попытки противника сформировать фронт на тыловых позициях. Очевидно, враг не ожидал такого смелого броска в глубину своей тыловой зоны. К несчастью, доблестный полковник фон Гроддек, командир бригадной группы, был тяжело ранен в ходе операции и вскоре скончался.

Начиная с 11 мая операция проходила без серьезных задержек. 22-я танковая дивизия дошла до северного побережья, заперев при этом около восьми вражеских дивизий, и командование армии смогло отдать приказ о начале преследования. Войска, в том числе и румынские, прилагали все силы для его успешного выполнения, и к 16 мая Керчь пала перед 170-й дивизией и 213-м полком. Но и после этого еще пришлось вести тяжелые бои, чтобы ликвидировать остатки войск противника, просочившихся на восточное побережье.

Перед началом наступления я снова разместил командный пункт вблизи фронта и теперь целыми днями разъезжал по дивизионным штабам и войскам на передовой. У солдата эта яростная погоня оставляла какое-то неизгладимое впечатление. Все дороги были забиты машинами, танками и орудиями противника, и мимо постоянно тянулись длинные вереницы пленных. С холма под Керчью, где мы встретились с генералом фон Рихтгофеном, открывался захватывающий вид. Внизу, под нами, купаясь в ослепительных лучах солнца, лежал Керченский пролив – цель, о которой мы так долго мечтали. К берегу перед нами, забитому советскими машинами всевозможных типов, то и дело подходили моторные лодки противника, пытаясь взять на борт советских солдат, но каждый раз наши отгоняли их обстрелом. Чтобы избежать ненужных жертв среди нашей пехоты и заставить сдаться остатки частей противника, еще отчаянно отбивавшихся на берегу, мы обрушили массированный артиллерийский огонь на эти последние очаги сопротивления.

18 мая сражение за Керченский полуостров было окончено. Лишь мелкие группы врага под давлением нескольких фанатичных комиссаров еще держались в подземных пещерах вокруг Керчи. По официальным данным, мы захватили 170 тысяч пленных, 1133 орудия и 258 танков.

Пять немецких пехотных дивизий и одна бронетанковая вместе с двумя румынскими пехотными дивизиями и одной кавалерийской бригадой уничтожили две советские армии, состоявшие из двадцати шести соединений. Лишь незначительное количество войск противника смогло уйти через Керченский пролив на Таманский полуостров. Настоящая битва на уничтожение подошла к победоносному концу!

Перед 11-й армией по-прежнему стояла задача завоевания Севастополя.

Еще в середине апреля во время посещения ставки Гитлера я поставил его в известность о наших намерениях относительно штурма крепости. В тот раз я впервые встретился с ним после того, как изложил ему свое мнение по поводу ведения наступления на западе в феврале 1940 года. Но и на этой второй встрече у меня создалось впечатление, что он не только очень точно информирован обо всех подробностях прошедших боев, но и прекрасно понимал все представляемые ему оперативные соображения. Он внимательно выслушал меня и полностью согласился с командованием 11-й армии относительно проведения керченского наступления и штурма Севастополя. Он никак не попытался вмешаться в наши планы или, как часто случалось позднее, отклониться от темы и углубиться в бесконечное перечисление производственных цифр.

Однако мы не обсудили один важнейший вопрос: верно ли будет ввиду запланированного на Украине наступления связать всю 11-ю армию наступлением на мощную крепость Севастополя на неопределенно долгий срок, тем более теперь, когда победа на Керченском полуострове устранила угрозу в Крыму? Разумеется, решать эту проблему должно было Верховное командование, а не штаб нашей армии. Что касается меня лично, то я считал в то время и считаю до сих пор, что решение поставить перед 11-й армией задачу сначала взять Севастополь было верным. Если бы мы ограничились блокадой крепости, то добрых три или четыре немецкие дивизии и вдобавок румынские силы – другими словами, половина 11-й армии – так и были бы связаны в Крыму.

Однако решение Верховного командования после того, как Севастополь своевременно пал, вывести 11-ю армию с южного фланга Восточного фронта с целью использовать ее под Ленинградом и для заполнения брешей во фронте, без всякого сомнения, было ошибкой. После падения Севастополя армию нужно было – как планировалось вначале – перебросить через Керченский пролив на Кубань и отрезать путь силам противника, отходящим на Кавказ с нижнего Дона под натиском группы армий «А». Если для этого не хватало времени, то, во всяком случае, ее следовало бы оставить в резерве за южным флангом. Тогда сталинградской трагедии можно было бы избежать.

Сразу после завершения Керченской операции 11-я армия начала перегруппировку для наступления на Севастополь.

Взятие Севастополя (июнь – июль 1942 г.)

На 42-й корпус была возложена задача по охране Керченского полуострова и южного берега Крыма. Для ее выполнения в его распоряжении оставалась только 46-я дивизия, а также 7-й румынский корпус в составе 10-й и 19-й пехотных дивизий, 4-й горнострелковой дивизии и 8-й кавалерийской бригады. Все остальные силы были немедленно отправлены в Севастополь[17].

Не было ни тени сомнения в том, что наступление на крепость будет еще труднее, чем прошлогоднее декабрьское наступление, так как противник имел полгода для того, чтобы усилить укрепления, пополнить соединения и материальные запасы морем.

Севастопольская крепость была сильна скорее не современными фортификационными сооружениями – хотя они и существовали в определенном количестве, – а необычайно труднопроходимой местностью, усеянной многочисленными мелкими оборонительными сооружениями. Они образовывали густую сеть, покрывающую весь район от долины Бельбека до черноморского побережья.

Весь участок между долиной Бельбека и бухтой Северной представлял собой особенно хорошо оборудованный пояс укреплений.

Северный участок фронта проходил южнее Бельбека, хотя севернее реки противник также располагал крупным опорным пунктом у села Любимовка и севернее его. Сама речная долина и возвышающиеся на юге склоны гор продольно обстреливались батареей 305-миллиметровых орудий, размещенной на оборудованной по последнему слову техники огневой позиции, которую мы знали как «Максим Горький–1». Сами склоны были покрыты густой сетью полевых укреплений глубиной полтора километра, в том числе бетонных. За ними следовал ряд мощных, в основном бетонных опорных пунктов, которые в наших войсках называли «Сталин», «Волга», «Сибирь», «Молотов», «ГПУ» и «ЧК». Между собой их связывала цепь оборудованных в инженерном отношении позиций. Последняя преграда перед северным побережьем бухты Северной была сформирована полосой обороны, состоявшей из опорных пунктов «Донецк», «Дон», «Ленин», а также укрепленного населенного пункта Бартеневка, старого форта Северный и береговых батарей на Батарейном мысе. В скалах, выходящих на бухту, русские устроили помещения для складов боеприпасов и предметов снабжения.

Восточный участок фронта отходил от северного примерно в 2 километрах восточнее села Бельбек, точку схода участков защищали крутые склоны Камышлинского ущелья. Северный фланг Восточного фронта проходил через густой кустарник, покрывавший крутые отроги Яйлы. В этих кустарниковых зарослях находилось бесчисленное множество мелких очагов сопротивления – некоторые из них были выбиты в скалах, – почти недостижимых для артиллерии нападающего. Этот лесистый северный участок Восточного фронта заканчивался крутыми утесами южнее и юго-восточнее села Гайтаны.

Хотя дальше на юг леса прекращались, местность становилась все более труднопроходимой по мере приближения к берегу, где она переходила в скалистые горы.

Подступы к южному укрепленному району по обе стороны от шоссе, проходившего от южного берега до Севастополя, были преграждены рядом крутых куполообразных вершин, превращенных русскими в мощные опорные пункты. Ветераны крымских боев помнят такие названия, как «Сахарная голова», «Северный нос», «Гора часовни» и «Холм с руинами». Далее следовало сильно укрепленное село Камары и, наконец, скальный массив северо-восточнее Балаклавской бухты. Здесь противник сумел удержаться осенью 1941 года, когда 105-му пехотному полку удалось смелым штурмом взять Балаклавский форт. Проникновение за эту цепь укрепленных высот и скал еще больше осложнялось ввиду того, что с одной вершины всегда можно было вести фланкирующий огонь по другой.

На юге позади этой передовой полосы обороны, севернее шоссе на Севастополь, поднимался массив Федюхиных высот, протянувшийся на юг до прибрежных гор такими укрепленными пунктами, как Орлиная высота и укрепленное село Кадыковка. Все они образовывали своего рода предполье для мощнейших укреплений противника, организованных вдоль Сапун-горы. Эти высоты представляют собой гряду возвышенностей с крутыми восточными склонами, которая начинается у скал Инкермана и господствует над долиной реки Черной до района южнее Гайтан. Оттуда она поворачивает на юго-запад, преграждая путь на Севастополь, и наконец смыкается с морским побережьем через «Мельничный холм», западный отрог прибрежного горного хребта. Из-за крутых склонов и возможностей для ведения фланкирующего огня положение сапунских позиций чрезвычайно труднодоступно для пехотного наступления, и расположенные там артиллерийские наблюдательные пункты господствуют над всем крепостным районом, насколько может видеть глаз. Между прочим, во время Крымской войны по этим высотам проходил рубеж, который удерживали западные державы для прикрытия тыла своего наступления на Севастополь от бездействующей русской армии, деблокирующей город.

Но даже занятие командного положения на высотах не решало всех трудностей наступающего. Вдоль берега выстроились береговые батареи, в том числе «Максим Горький–2» в его бронированной огневой позиции. Кроме того, вокруг самого города широким полукругом протянулись сплошные укрепления, начинаясь у Инкермана в бухте Северной и снова соединяясь с ней через бухту Стрелецкую. Полоса укреплений состояла из противотанкового рва, проволочных заграждений и многочисленных долговременных огневых сооружений, также в нее входило Британское кладбище времен Крымской войны, расположенное на юго-востоке от Севастополя, которое русские превратили в укрепленную и хорошо оборудованную артиллерийскую огневую позицию.

И наконец, по периметру города проходила последняя линия укреплений, а также несколько траверсов преграждали подступ к Херсонесскому полуострову с востока. Русские всегда были известны своим умением планировать и маскировать полевые укрепления, а в Севастополе к тому же они обладали тем преимуществом, что участок удерживавшейся ими местности предоставлял прекрасные возможности для ведения фланкирующего огня. Кроме того, каменистая почва позволяла создавать столь узкие укрытия для орудий и минометов, что практически их можно было уничтожить только прямым попаданием. А раз уж мы имели дело с русскими, то, разумеется, обширные минные поля были установлены не только вдоль рубежа на разных участках обороны, но и в самой их глубине.

Рассматривая возможные методы ведения наступления на крепостной район, 11-я армия пришла в основном к тем же выводам, что и прошедшей зимой. Мы не могли надеяться на то, что нам удастся использовать центральный участок фронта осады для решительного наступления, поскольку в лесистой местности артиллерия и авиация – два наших главных козыря – не могли действовать с полной эффективностью, и мы понесли бы чрезмерно высокие потери. Таким образом, у нас не осталось иного выбора, кроме как наступать с севера и северо-востока, также на юге восточного участка.

На этот раз главный удар – по крайней мере, на первом этапе – также следовало наносить на севере, поскольку, несмотря на то что укрепления врага там были сильнее и многочисленнее, чем на южном участке, местность там была гораздо доступнее. А самое главное, на севере можно было применить артиллерию и авиацию намного эффективнее, чем в гористой местности южного участка.

Но конечно, наступление должно было проводиться и на юге. Во-первых, необходимо было рассеять оборону врага, атаковав его одновременно с нескольких сторон. Во-вторых, нужно было учитывать, что противник попытается удержаться в самом городе и на мысе Херсонес, даже если потеряет укрепленный район севернее бухты. Нельзя было забывать, что поставленная перед нами задача подразумевает не только взятие крепости, но и сражение с армией, которая соответствовала нам по численности, даже если и уступала в материальном отношении[18].

Однако фактор, который главным образом руководил нашими наступательными действиями зимой, а именно необходимость в кратчайший срок овладеть портом, имел не меньшую важность. До тех пор пока 11-я армия получала поддержку 8-го авиационного корпуса, враг не смог беспрепятственно доставлять снабжение по морю.

Таковы были соображения, которые легли в основу плана операции 11-й армии под кодовым названием «Лов осетра».

Мы намеревались наступать на Северном фронте и южном участке Восточного фронта, одновременно связав противника на центральном участке от Мекензии до Верхнего Чоргуня. На севере ближайшими целями были северный берег бухты Северной и высоты у Гайтан, на юге – овладение командными высотами сапунской позиции по обе стороны от дорог, ведущих от южного берега и Балаклавы до Севастополя.

Наступление на севере должен был выполнять 54-й корпус в составе 22, 24, 50 и 132-й пехотных дивизий (под командованием генералов Вольфа, барона фон Теттау, Шмидта и Линдемана) и усиленного 213-го пехотного полка. Корпус получил приказ жестко сосредоточить силы в направлении главного удара по высотам севернее восточной части бухты Северной. Все обойденные участки укрепленного района необходимо было накрыть огнем, с тем чтобы впоследствии взять как можно больше этих участков с тыла. Левый фланг корпуса должен был овладеть высотами у Гайтан и местностью юго-восточнее села, чтобы расчистить путь для последующего наступления на юг румынского горнострелкового корпуса.

Наступление на юге должен был проводить 30-й корпус в составе 72-й и 170-й пехотных дивизий, а также 28-й легкой дивизии[19]. Его ближайшая задача заключалась в том, чтобы занять исходную позицию и артиллерийские наблюдательные пункты для наступления в направлении Сапун-горы. С этой целью он должен был захватить переднюю линию обороны противника, составленную укрепленными пунктами «Северный нос», «Гора часовни», «Холм с руинами», Камары и «Высокий утес» южнее Камар, и лишить противника возможности вести фланкирующий огонь со скалистых высот на юге восточнее Балаклавы. Для разрешения этой задачи 72-я пехотная дивизия должна была наступать по обе стороны от шоссе на Севастополь, тогда как 28-я легкая дивизия – согласно своей особой роли – взять самые северные вершины горной гряды восточнее Балаклавской бухты. 170-я дивизия пока оставалась в резерве. Из-за необычайно пересеченной местности на этом участке изложенные задачи можно было выполнить только путем тщательно подготовленных локальных атак.

На зажатый между двумя крупными ударными группами румынский горнострелковый корпус на первом этапе была возложена задача сковать противника огнем на своем участке фронта. В частности, 18-я румынская дивизия должна была локальными атаками и артиллерийским обстрелом прикрывать левый фланг 54-го корпуса от фланкирующего огня с юга. Дальше на юг 1-я румынская горнострелковая дивизия должна была поддерживать северный фланг 30-го корпуса, захватив высоту «Сахарная голова».

Что касается проведения артподготовки перед наступлением, то 11-я армия отказалась от огневого налета. Ввиду особого характера местности и многочисленных укрепленных позиций неприятеля не приходилось рассчитывать на решающий успех такого мероприятия, да и боеприпасов было недостаточно. Вместо этого решено было начать подготовку за пять дней до наступления пехоты с воздушного налета и массированного артиллерийского обстрела по коммуникациям противника и пунктам, где, по нашим сведениям, он сосредоточил свои резервы. В течение пяти последующих дней наша артиллерия должна была подавить артиллерию противника систематическим корректируемым огнем и обработать позиции на его переднем рубеже. В это же время 8-й авиационный корпус должен был совершать непрерывные налеты на город, порт, склады снабжения и аэродромы.

Теперь несколько слов о силе нашей артиллерии.

Естественно, 11-я армия стянула для наступления все имевшиеся в наличии орудия, и ОКХ передало нам самые тяжелые артиллерийские средства.

В целом 54-й корпус (начальник артиллерии генерал Цукерторт) имел в своем распоряжении, помимо двух дивизионов противотанковых самоходных установок, пятьдесят шесть тяжелых и средних батарей, сорок одну легкую и восемнадцать минометных батарей, а также два батальона штурмовых орудий. Итого 121 батарея при поддержке двух дивизионов артиллерийской инструментальной разведки.

В состав тяжелой артиллерии входили батареи с орудиями до 19-миллиметрового калибра, а также отдельные батареи гаубиц и тяжелых гаубиц калибра 305, 350 и 420 миллиметров. Кроме того, имелись два специальных 600-миллиметровых орудия и знаменитая 800-миллиметровая «Большая Дора». Это чудище проектировалось для обстрела наиболее мощного участка линии Мажино, но не было закончено вовремя. Это было чудо техники. Ствол имел в длину около 30 метров, а высота лафета равнялась двухэтажному дому. Потребовалось шестьдесят поездов, чтобы доставить его на огневую позицию по специально проложенной железной дороге. Наготове при нем постоянно стояли два зенитных дивизиона. Безусловно, эффективность орудия не соответствовала вложенным в его производство усилиям и средствам. Тем не менее одним выстрелом «Дора» все-таки сумела разрушить большой склад боеприпасов, укрытый противником на 30-метровой глубине в скале на северном берегу бухты Северной.

Артиллерией 30-го корпуса командовал генерал Мартинек, выдающийся артиллерийский офицер, раньше занимавший ту же должность в австрийской армии. К сожалению, позднее он погиб на востоке, будучи командиром корпуса.

Всего корпус имел двадцать пять батарей тяжелой и средней артиллерии, двадцать пять батарей легкой артиллерии и шесть минометных батарей, а также один дивизион противотанковых самоходных установок и два дивизиона артиллерийской инструментальной разведки. Также к нему был прикреплен 300-й танковый полк, танки которого имели дистанционное управление и оснащались фугасными зарядами.

Румынский горнострелковый корпус для выполнения своей задачи по сковыванию врага располагал двенадцатью батареями среднего калибра и двадцатью двумя батареями легкой артиллерии.

Ценное дополнение к штурмовой артиллерии предоставил генерал фон Рихтгофен, командир 8-го авиационного корпуса, передав несколько своих зенитных полков для участия в наземных операциях.

Никогда больше во время Второй мировой войны немецкая сторона не сосредотачивала более внушительных артиллерийских сил – особенно что касается орудий большого калибра, – чем для наступления на Севастополь. И все же каким пустяком это кажется по сравнению с количеством орудий, которое позднее русские считали необходимым для осуществления прорыва на открытой местности! Под Севастополем наступающий располагал 208 батареями (исключая зенитные) на фронте длиной 35 километров, то есть в среднем менее шести батарей на каждый километр фронта, хотя, конечно, на участках, где фактически и велось наступление, их количество было больше. Наступательные действия советских войск в 1945 году исходили из отношения 250 орудий на каждый километр фронта наступления!

За несколько дней до начала операции я ненадолго заехал на южный берег, чтобы ближе познакомиться с подготовкой 30-го корпуса. Наш тамошний командный пункт размещался в прелестном небольшом дворце в мавританском стиле, который гнездился на крутом утесе над берегом Черного моря и когда-то принадлежал великому князю. В последний день своего пребывания там я совершил ознакомительную поездку вдоль берега до Балаклавы на нашем единственном судне, итальянском торпедном катере, чтобы удостовериться, в какой мере прибрежная дорога, по которой осуществлялся подвоз подкреплений и снабжения корпуса, просматривается с моря и может попасть под корректируемый огонь из этого участка. В конечном итоге – предположительно, из уважения к нашей авиации – советский черноморский флот не отважился на подобные действия.

На обратном пути у Ялты произошло несчастье. Как гром среди ясного неба на нас обрушился град пулеметных пуль и пушечных снарядов. Нас атаковали два советских истребителя, налетевшие со стороны солнца, а звук их моторов потонул в реве мощных двигателей нашего же катера. За несколько секунд семь из шестнадцати человек на борту погибли или получили ранения, возникла опасность, что в пламени взорвутся подвешенные по бортам торпеды. Капитан, молодой итальянский лейтенант, держался выше всяких похвал и с исключительным присутствием духа предпринимал необходимые шаги для спасения людей и своего судна. Несмотря на мины, мой адъютант Пепо нырнул в воду и доплыл до ближайшего берега, где – совершенно голый – остановил проезжавший мимо грузовик. На нем он помчался в Ялту и привел на помощь хорватскую моторную лодку, которая отбуксировала нас в порт. Это была скорбная поездка. Один итальянский унтер-офицер погиб, три матроса получили ранения. Погиб и капитан фон Ведель, комендант ялтинского порта. А у моих ног лежал тяжело раненный в бедро мой самый верный товарищ, водитель Фриц Нагель. Младший лейтенант, итальянец, разорвал рубашку, чтобы перевязать рану, но остановить кровь, хлеставшую из артерии, никак не удавалось.

Фриц Нагель был родом из Карлсруэ и служил моим водителем с 1938 года. Мы многое пережили и перевидали вместе, и однажды он уже был ранен рядом со мной во время нашего пребывания в 56-м корпусе. Долгие годы он был мне верным товарищем, а со временем стал настоящим другом. У него были ясные и честные карие глаза и ни капли подобострастия. Спортивный, в высшей степени порядочный, превосходный и веселый солдат, он одинаково легко завоевывал сердца товарищей и начальников. Как только мы причалили к берегу, я отвез его в полевой госпиталь. Его попытались прооперировать, но он потерял уже слишком много крови, и в ту же ночь звезда его юной жизни погасла. Мы похоронили его рядом с другими немецкими и итальянскими товарищами на ялтинском кладбище высоко над морем – может быть, в одном из красивейших мест на всем этом живописном берегу.

Родителям Фрица Нагеля я отослал копию речи, которую произнес над его могилой.

Через несколько дней тактический штаб 11-й армии, сокращенный до минимального количества сотрудников, организовал командный пункт на Севастопольском фронте в татарской деревне Юхары-Каралес, притаившейся в узкой горной долине среди скал. Русские, видимо, знали, что здесь разместилось командование с отделом связи, так как каждый вечер прилетал их «дежурный летчик» на старом самолете – который наши солдаты прозвали «швейной машинкой», – чтобы сбросить несколько бомб, к счастью не причиняя никакого вреда. На Черкес-Кермене, утесе, возвышавшемся над деревней, где готы когда-то возвели свою цитадель, мы устроили наблюдательный пункт и вечером 6 июня перешли туда, чтобы следующим утром наблюдать за наступлением пехоты по всему фронту. Именно здесь, в небольшом блиндаже, примыкавшем к наблюдательному посту со стереотрубами, мы с начальником штаба, начальником оперативного отдела, начальником разведки и Пепо провели несколько спокойных ночных часов перед наступлением. И снова именно Пепо вносил нотку веселья в этот безрадостный вечер.

Поступило предложение издать приказ по войскам, в котором я бы разъяснил значение предстоящего боя. Вообще говоря, я не люблю подобных увещеваний. Помимо того, что они редко выходят за стены батальонных канцелярий, нашим войскам излишне было напоминать, что зависит от них. Но поскольку в таких случаях это было принято, я в нескольких словах написал приказ на листке бумаги и отдал его Пепо для передачи по всем войсковым штабам. Чуть погодя он вернулся и доложил: «Господин генерал-полковник, я передал болтологию». Это была дерзость, но он всего лишь выразил типичный солдатский взгляд на эти воззвания, и мы все от души посмеялись.

Утром 7 июня, когда рассвет позолотил небо на востоке и прогнал ночные тени из долин, наша артиллерия во всей своей свирепости обрушилась на врага, предваряя наступление пехоты. Одновременно эскадрильи люфтваффе ринулись на поставленные цели. Перед нами раскинулось зрелище, не поддающееся описанию, ибо это был уникальный случай в современной войне, чтобы военачальник обозревал все поле битвы. На северо-западе глазу открывалась местность от лесов, скрывавших яростные бои на левом фланге 54-го корпуса, до самых высот южнее долины Бельбека, за которую нам предстояло драться столь ожесточенно. Повернувшись на запад, можно было увидеть Гайтанские высоты, а вдалеке за ними мерцала водная гладь бухты Северной в том месте, где она соединялась с Черным морем. В ясную погоду видны были даже отроги полуострова Херсонес, на которых мы впоследствии обнаружили следы эллинской культуры. На юго-западе угрожающе поднимались Сапун-гора и неровные утесы прибрежного горного хребта. Ночью в широком кольце крепости загорались всполохи орудийного огня, а днем разрывы тяжелых снарядов и бомб, сброшенных немецкими самолетами, взметали тучи каменных осколков и пыли. Поистине фантастические декорации для столь грандиозного спектакля!

Под Севастополем столкнулось нечто большее, чем наступающая армия и противостоящий противник, по меньшей мере численно равный ей, нечто большее, чем артиллерия и самолеты, отвечающие последнему слову техники, которые обрушивались на укрепления, закрытые сталью, бетоном и гранитом. Под Севастополем также проявился дух немецкого солдата – вся его смелость, инициатива и самоотверженность соперничала с яростным сопротивлением противника, чьи естественные преимущества заключались в особенностях рельефа местности, упорстве и стойкости русского солдата, усиленных железным принуждением советской системы. Невозможно описать эту борьбу, которая продолжалась около месяца в палящую жару (даже в утренние часы столбик термометра поднимался до сорока с лишним градусов), описать такими словами, которые воздали бы должное подвигу и нападающих, и защитников. То, что совершили наши войска во время этой битвы, достойно эпической поэмы, но здесь хватит места лишь для краткого отчета о сражении, беспрецедентного в своей ожесточенности.

Командование 54-го корпуса направило 132-ю дивизию на свой правый фланг для фронтального наступления через долину Бельбека в направлении южных командных высот, оставив неприятельский плацдарм в Любимовке. Слева 22-я пехотная дивизия получила задачу обеспечить продвижение по долине 132-й дивизии ударом с востока южнее Бельбека через Камышлинское ущелье. Еще левее 50-я пехотная дивизия, наступавшая через деревню Камышлы, должна была нанести удар в юго-западном направлении. На крайнем левом фланге корпуса, в лесистых горах, 24-й дивизии предстояло пробить себе дорогу к Гайтанским высотам, причем ее левый фланг прикрывала 18-я румынская дивизия.

При мощной поддержке крупных сил штурмовой артиллерии и непрерывных налетах 8-го авиационного корпуса мы смогли за первый же день преодолеть Камышлинское ущелье и долину Бельбека и закрепиться на командных высотах южнее ее.

Вторая фаза наступления, продолжавшаяся до 17 июня, ознаменовалась на обоих фронтах упорной борьбой за каждую пядь земли, каждое долговременное огневое сооружение, каждую траншею. Вновь и вновь начиная яростные контратаки, русские пытались отвоевать утерянные позиции. В своих крупных опорных пунктах, да и в небольших ДОСах, они часто сражались до последнего человека и последнего патрона. Хотя главную тяжесть боев несли пехотные и саперные войска, все же передовые наблюдательные пункты нашей артиллерии заслуживают отдельного упоминания, поскольку именно они в первую очередь корректировали огонь, который позволял захватывать отдельные опорные пункты и ДОСы. Они, наряду с самоходными артиллерийскими установками, были лучшими помощниками пехоты.

13 июня доблестный 16-й пехотный полк 22-й дивизии под командованием полковника фон Хольтица сумел взять форт Сталин, перед которым остановилось наступление прошлой зимой. Типичным образцом духа нашей пехоты служит один раненый солдат этого полка, который, показывая на свою раздробленную руку и перевязанную голову, прокричал: «Я могу и потерпеть, раз «Сталин» в наших руках!»

К 17 июня удалось, хотя и ценой тяжелых потерь, глубоко вклиниться в укрепленный район на севере. Сооружения второй линии обороны «ЧК», «ГПУ», «Сибирь» и «Волга» в наших руках.

К тому же дню 30-й корпус также смог вогнать клин в передовые оборонительные районы перед сапунскими позициями. В ходе тяжелых боев укрепленные пункты «Северный нос», «Гора часовни» и «Холм с руинами» пали под натиском 72-й дивизии, а 170-я дивизия заняла Камары. Севернее корпуса после серии безрезультатных атак 1-я румынская горнострелковая дивизия наконец захватила «Сахарную голову». 28-я легкая дивизия, с другой стороны, очень медленно продвигалась по неровным скалам прибрежной гряды, через высоты «Розовый холм» и «Киноварь-I и -II», поскольку единственный способ вести бой в этом лабиринте ущелий и расселин состоял в том, чтобы скачками перебрасывать штурмовые группы от одного пункта к другому, что влекло за собой значительные потери.

Несмотря на высокую цену, которую мы заплатили за этот успех, судьба наступления в следующие несколько дней, казалось, висела на волоске. Стойкость наших войск заметно уменьшалась. 54-й корпус был вынужден временно снять с фронта 132-ю дивизию, чтобы ее измученные усталостью полки сменила 46-я дивизия с Керченского полуострова. Место 46-й дивизии заняла 24-я дивизия, которую для этого пришлось вывести с левого фланга корпуса.

В то же время ОКХ настоятельно добивалось того, чтобы 11-я армия передала 8-й авиационный корпус для участия в наступлении на Украине, в том случае если нельзя рассчитывать на быстрое падение Севастополя. Штаб нашей армии, со своей стороны, утверждал, что необходимо продолжать наступление любой ценой до окончательного успеха, который, в свою очередь, зависел от постоянной поддержки 8-го авиационного корпуса. В конце концов нам удалось настоять на своем.

И все же кто мог в тот момент гарантировать быстрое падение крепости? Понимая, что силы наших войск могут преждевременно иссякнуть, штаб 11-й армии запросил предоставить ему три дополнительных пехотных полка – с чем ОКХ своевременно согласилось. Они, по крайней мере, должны были успеть к последнему этапу операции.

В тогдашней обстановке мы сочли целесообразным, чтобы оба наступающих корпуса воспользовались преимуществом ведущего наступление менять направление главного удара по своему усмотрению и тем самым застигать противника врасплох.

54-й корпус развернулся на запад, введя в бой 213-й пехотный полк и 24-ю дивизию. 213-й полк во главе с полковником Хитцфельдом захватил бронированную батарею «Максим Горький–1», у которой одно из орудий уже было выведено из строя прямым попаданием снаряда тяжелого орудия. Другое было взорвано нашими саперами, которым удалось забраться наверх. Однако гарнизон форта, насчитывавшего несколько этажей в глубину, не сдавался, пока наши саперы не проникли в башни и не подорвали их. В ходе одной из попыток прорваться из форта погиб командовавший фортом комиссар, после чего его солдаты сдались, призывая Бога дрожащими губами. После этого 24-я дивизия к 21 июня смогла очистить от врага весь оставшийся северный участок вдоль западного побережья вплоть до укреплений, охранявших вход в бухту Северную.

17 июня неожиданный перенос главного направления удара принес решительный успех и 30-му корпусу. Командование корпуса приняло решение приостановить продвижение через северный хребет прибрежных гор восточнее Балаклавы и сконцентрировать силы на главной дороге и непосредственно южнее ее для внезапного удара. На фланге со стороны берега корпус располагал только артиллерией. 72-й дивизии своевременно удалось захватить неприятельские позиции южнее дороги, а ее разведывательный батальон во главе с майором Бааке смело использовал начальное преимущество, прорвавшись прямо сквозь ряды растерянного врага до Орлиной высоты перед сапунскими позициями. Рано утром 18 июня батальону удалось занять мощно укрепленную Орлиную высоту и удерживать ее до тех пор, пока дивизия не смогла подтянуть подкрепления. Этот успех позволял нам расширить прорыв за вражескую систему обороны противника в северном направлении.

На следующем и третьем этапе успех снова был достигнут за счет внезапного изменения направления главного удара, особенно это касается артиллерии. На севере это означало, что мы полностью овладели первой целью наступления – бухтой Северной, – а на юге заняли исходные позиции для штурма сапунского рубежа.

На северном участке при поддержке сосредоточенного артиллерийского огня 24-й дивизии удалось захватить укрепленные узлы полуострова, господствовавшие над входом в бухту Северную. Среди них самым грозным, хоть и устаревшим был опорный пункт, известный как форт Северный.

22-я дивизия вдоль всего фронта наступления овладела скалами, выходящими на бухту Северную. Особенно тяжелые бои шли за железнодорожный туннель на границе между 22-й и 50-й дивизиями, откуда противник предпринимал яростные контратаки силами недавно прибывшей на крейсере бригады. В конце концов после обстрела входа в туннель он был захвачен. Из него вышли не только сотни солдат, но и еще большее количество гражданского населения, в том числе женщин и детей. Особенно трудно оказалось выжать противника из его последних укрытий на северном берегу бухты, где в сплошной каменной стене были выделаны глубокие штольни со стальными дверями для хранения резервов и боеприпасов. Поскольку засевшие в них солдаты под давлением своих комиссаров никак не обнаруживали намерения сдаться, мы были вынуждены предпринять попытку взорвать двери. Когда наши саперы приблизились к первому входу, внутри каземата раздался взрыв, обрушивший вниз огромную каменную плиту, которая похоронила под собой не только засевшего внутри противника, но и наш саперный отряд. Командовавший казематом комиссар взорвал его вместе с находившимися там людьми. В конце концов лейтенант штурмовой батареи, которому, несмотря на огонь противника с южного берега, удалось доставить свое орудие по прибрежной дороге, смог заставить противника открыть остальные казематы горизонтальным обстрелом амбразур. Оттуда толпами потянулись изможденные солдаты и гражданские лица, а командовавшие ими комиссары покончили с собой.

В-третьих, 50-я дивизия, на долю которой выпало вести тяжелые бои на покрытой густым кустарником местности, достигла восточной оконечности бухты Северной и овладела Гайтанскими высотами, господствовавшими над входом в долину реки Черной.

Слева от нее правый фланг румынского горнострелкового корпуса пробивал себе путь через лесистую местность в холмах юго-восточнее Гайтан. Генерал Ласкар, позднее сдавшийся в плен в Сталинграде, был душой и двигателем этого наступления.

30-й корпус также добился успеха за счет внезапного переноса направления главного удара. Воспользовавшись тем, что 72-я дивизия захватила Орлиную высоту, командование корпуса развернуло подошедшую с юга 170-ю дивизию для наступления на массив Федюхиных высот. Противник, взор которого был обращен на восток, вероятно, ожидал удара со стороны Сапун-горы и потому был застигнут врасплох, что позволило относительно быстро овладеть массивом. Тем самым мы обеспечили твердую опору для решительного штурма сапунского рубежа.

В те же несколько дней левый фланг румынского горнострелкового корпуса (1-я горнострелковая дивизия) также добился некоторого успеха.

Таким образом, к утру 26 июня 11-я армия почти полностью овладела внешним поясом крепостных сооружений. Противник был отброшен внутрь крепости, чей северный фронт образовывали опасные скалы вдоль южного берега бухты Северной, а восточный фронт проходил от высот Инкермана вдоль Сапунской гряды до утесов в районе Балаклавы.

Итак, перед командованием 11-й армии встал вопрос, как взломать это внутреннее кольцо укреплений. Не было никаких сомнений в том, что в Севастополе противник продолжит сопротивляться так же яростно, тем более что ни одно заявление его непосредственного командования, штаба Крымского фронта, никак не позволяло ему рассчитывать на эвакуацию.

С другой стороны, нужно было смотреть фактам в лицо: хотя противник мог в большой степени израсходовать свои резервы, ударная сила немецких войск тоже иссякала.

В последние недели я каждый день, до и после полудня, проводил в штабах корпусов, у артиллерийских командиров, в дивизиях, полках, батальонах и на артиллерийских наблюдательных пунктах. Я очень хорошо знал, в каком состоянии находятся наши части. В полках осталось всего по нескольку сот человек, и мне вспоминается одна рота, которая в момент окончания боя насчитывала одного офицера и восемь солдат.

Как же мы могли завершить битву за Севастополь, когда 54-й корпус стоял перед бухтой Северной и 30-му корпусу предстояли трудные бои за овладение Сапун-горой?

Оптимальным решением в тот момент было бы перенести направление главного удара всего наступления на 30-й корпус, находившийся на южном фланге. Однако на практике это было невыполнимо. Одна перегруппировка дивизий потребует нескольких дней, а за это время противник получит возможность восстановить силы. В прифронтовой полосе оба участка связывала только узкая дорога, с большим трудом проложенная нами сквозь горы прошлой зимой. Так или иначе, она не выдержала бы веса тяжелой артиллерии, а на завершение переброски того же числа орудий через Ялту и обеспечение их боеприпасами по достижении южного участка ушло бы несколько недель. Вдобавок нужно было иметь в виду, что Верховное командование намеревалось вывести 8-й авиационный корпус из Крыма в кратчайшие сроки.

Сразу же после того, как 22-я дивизия вышла в бухту Северную, я посетил ее полки и наблюдательный пункт на северном побережье, чтобы осмотреть общий вид местности. Передо мной простиралась водная гладь шириной 800–900 метров, где когда-то стоял на якоре целый флот. Справа, на противоположной стороне, лежал город Севастополь, а прямо впереди возвышались стены скал, усеянных вражескими позициями. Мне пришла в голову мысль, что отсюда – другими словами, с фланга – можно расшатать сапунские оборонительные сооружения, так как противник, по всей вероятности, в последнюю очередь ожидал наступления отсюда, со стороны бухты.

Когда я впервые обсудил этот план со штабом 54-го корпуса и некоторыми командирами подчиненных соединений, они почти все выразили большие сомнения. Как, спрашивали они, можно пересечь такую широкую бухту на штурмовых лодках под носом у внушительного строя орудийных батарей и укреплений, глядящих на южный берег? Как вообще можно доставить штурмовые лодки на берег и погрузить в них войска, если доступ к воде имеется только по дну нескольких глубоких ущелий, которые противник, естественно, будет держать под огнем с южного берега?

Однако именно благодаря причинам, по которым атака через бухту казалась невозможной, она вполне могла застичь противника врасплох и явиться ключом к успеху. Поэтому, несмотря на все возражения, я не отступал от своего замысла – хотя и нелегко было отдавать приказ о столь рискованном предприятии, в котором я сам в силу положения не мог принять участие.

Как только решение было принято, все участники с величайшим жаром взялись за его выполнение. В этой связи следует особо отметить саперов, которые наряду с пехотой уже прекрасно проявили себя во время боев за долговременные огневые позиции.

Генеральное наступление на внутренний район крепости должно было начаться рано утром 29 июня: 54-й корпус наступал через бухту Северную, а 30-й корпус штурмовал Сапунские высоты. Уже 28 июня 50-я дивизия смогла форсировать нижнее течение реки Черной и взять Инкерман. Здесь мы стали свидетелями трагедии, показавшей, с каким фанатизмом дрались большевики. Высоко над Инкерманом поднималась сплошная стена утеса, протянувшаяся далеко на юг. В ней размещались огромные пещеры, служившие погребами для фабрик крымского шампанского. Рядом с большими запасами вина большевики устроили склады боеприпасов, но теперь использовали эти помещения и для тысяч раненых и беженцев. Когда наши войска входили в Инкерман, вся скала позади него содрогнулась от чудовищного взрыва, и 30-метровая каменная стена откололась от участка скалы длиной около 300 метров и рухнула вниз, погребя под собой тысячи людей. Пусть это совершили несколько фанатичных комиссаров, но каково же было презрение к человеческой жизни, возведенное в принцип в этой азиатской державе!

В ночь с 28 на 29 июня, когда проходила подготовка к переправе через бухту Северную, всех участников операции охватило колоссальное напряжение. Чтобы заглушить шум с северного берега, 8-й авиационный корпус совершал непрерывные налеты на город. Вся артиллерия стояла наготове для ураганного обстрела скальных вершин южного берега, как только огонь оттуда показал бы, что враг разгадал наши намерения. Но на той стороне все было тихо, и трудный спуск на воду и погрузка штурмовых лодок прошли без сучка без задоринки. В час ночи отчалил первый эшелон в составе 22-й и 24-й дивизий и направился к противоположному берегу. Переправа, явно явившаяся неожиданностью для врага, увенчалась полным успехом, так как к тому времени, когда неприятельская оборона на скалах начала действовать, наши бравые гренадеры успели твердо закрепиться на берегу. Все обнаружившие себя вражеские орудия быстро уничтожались нашими войсками по мере их продвижения среди скал к плоской вершине. Таким образом, выгодная для врага сапунская позиция была ликвидирована с фланга.

На рассвете наши войска также атаковали ее фронтально.

На левом фланге 54-го корпуса 50-я дивизия и вновь прибывшая 132-я дивизия (составленная из пехотных полков 46-й дивизии) выступили с позиций в районе Гайтан и южнее, чтобы атаковать высоты у Инкермана и южнее его. С фланга ее поддержала артиллерия на северном берегу бухты, а также к атаке присоединился правый фланг румынского горнострелкового корпуса.

30-й корпус также перешел на рассвете в решительное наступление на сапунские позиции при поддержке дальнобойных батарей 54-го корпуса и массированной операции 8-го авиационного корпуса. Используя артиллерию для демонстрации наступления на широком фронте, 30-й корпус вывел ударную группу в лице 170-й дивизии на чрезвычайно узкий участок у Федюхиных высот, и та при поддержке штурмовых орудий, 300-го танкового батальона и огня прямой наводкой зенитного полка вскоре вышла на высоты по обе стороны от Севастопольского шоссе. Воспользовавшись создавшимся замешательством в рядах противника, дивизии удалось быстро овладеть обширным участком в северном, западном и южном направлении, что позволило корпусу вывести на высоты другие свои дивизии.

После успешной переправы через бухту, падения Инкерманских высот и прорыва за сапунские позиции 30-го корпуса судьба Севастопольской крепости была решена.

После этого произошел последний отчаянный бой, который не мог ни отсрочить окончательный разгром обороняющейся армии, ни принести Советам какие-либо преимущества с точки зрения оперативной ситуации в целом. Даже из соображений военной чести он был излишен, ибо русские солдаты, видит бог, сражались храбро! Но политическая система требовала продолжения этой тщетной борьбы.

Теперь, когда переправившиеся дивизии 54-го корпуса завладели скалами на южном берегу бухты, они уже находились в широком внешнем кольце укреплений. В то время как некоторые части корпуса уничтожали противника в южном направлении, основные его силы повернули на запад и атаковали окраинные укрепления и город. С занятием знаменитого Малахова кургана, этого бастиона, где было пролито столько крови в Крымскую войну, корпус вошел в укрепления самого Севастополя.

Тем временем еще до окончания 29 июня две тыловые дивизии 30-го корпуса, имевшие задачу демонстрировать лобовую атаку на широком фронте – 28-я легкая дивизия и 72-я дивизия, – успешно подошли вслед за 170-й дивизией.

Как только они вышли на уже взятые ею сапунские позиции, дивизии развернулись, чтобы начать движение в нескольких расходящихся направлениях и захватить Херсонесский полуостров.

28-я легкая дивизия прорвалась через внешнее кольцо укреплений юго-восточнее Севастополя, взяв Британкое кладбище. Русские превратили его в главный опорный пункт внешнего кольца укреплений, и мраморные памятники, воздвигнутые когда-то британским солдатам, теперь лежали в руинах. Новые солдаты, погибшие в этом бою, пали на развороченных снарядами могилах. Затем дивизия продолжила наступление южнее города, чтобы взять его с запада в том случае, если он будет обороняться, или, в ином случае, предотвратить прорыв из города вражеских сил.

Целью 170-й дивизии был маяк на западной оконечности Херсонесского полуострова – в том месте, откуда, быть может, вглядывалась Ифигения «с тоской ища греческую землю».

На 72-ю дивизию была возложена задача наносить удар вдоль южного побережья. Сокрушая сапунские позиции в южном направлении, сначала она овладела господствовавшей над местностью высотой «Мельничный холм» и тем самым обеспечила корпусу возможность продвигаться по шоссе на Севастополь. За ней последовала 4-я румынская горнострелковая дивизия, которая с тыла ворвалась в систему оборонительных сооружений в районе Балаклавы, захватив при этом 10 тысяч пленных.

Весь опыт изучения методов действия Красной армии подсказывал нам, что за окраинным кольцом севастопольских укреплений и, наконец, в самом городе противник будет стоять до конца. Неоднократно по радио передавался приказ Сталина о том, что защитники должны держаться до последнего человека и последнего патрона; также мы знали, что все гражданское население, способное носить оружие, было поставлено оборонять город.

Наш штаб пренебрег бы своим долгом по отношению к солдатам 11-й армии, если бы не учитывал этой возможности. Бой в городской черте повлечет новые и тяжелые потери со стороны наступающих. Чтобы сократить потери, штаб отдал приказ артиллерии и 8-му авиационному корпусу еще раз вступить в бой, прежде чем дивизии возобновят наступление. Нужно было показать врагу: он не может рассчитывать на то, что мы снова позволим ему проливать нашу кровь в уличных боях.

Итак, день 1 июля начался с массированной бомбардировки по периметру укреплений и вражеских опорных пунктов в черте города. Вскоре наш самолет-разведчик доложил, что больше серьезное сопротивление не ожидается. Обстрел прекратился, и дивизии вступили в город. Мы считали вероятным, что прошлой ночью противник вывел основную часть сил из города на запад.

Но борьба еще не окончилась. Хотя советская Приморская армия оставила город, она поступила так только затем, чтобы снова сопротивляться на укреплениях, отсекавших Херсонесский полуостров – либо в исполнение сталинского приказа держаться до последнего, либо в надежде ночью эвакуировать часть армии кораблями Красного флота из глубоких заливов западнее Севастополя. Как выяснилось впоследствии, торпедные катера забрали лишь нескольких высших командиров и комиссаров, в том числе командующего армией генерала Петрова. Когда его преемник попытался скрыться подобным же образом, его перехватил итальянский катер.

Таким образом, заключительные бои на Херсонесском полуострове продолжались до 4 июля. В то время как 72-я дивизия захватила бронированную огневую позицию «Максим Горький–2», которую обороняли несколько тысяч человек, другие дивизии постепенно оттесняли врага на крайнюю оконечность полуострова. Русские неоднократно делали попытки ночью прорваться на восток, вероятно в надежде соединиться с партизанами в горах Яйлы. Они бросались на наши линии целыми толпами, сцепившись руками, чтобы никто не отстал. Впереди, воодушевляя их, нередко шли женщины и девушки-комсомолки, тоже с оружием в руках. Вылазки подобного рода неизбежно влекли за собой чрезвычайно высокие потери.

В конце концов остатки Приморской армии укрылись в больших пещерах на берегу Херсонесского полуострова, где напрасно ждали эвакуации. Когда 4 июля они сдались, только из узкой оконечности полуострова вышло 30 тысяч человек.

Всего в крепости было взято более 90 тысяч пленных, а убитыми противник потерял в несколько раз больше, чем мы. Мы захватили столько трофеев, что не смогли их даже сразу сосчитать. Крепость, защищенная сильными естественными препятствиями, усиленная и укрепленная всеми возможными способами и обороняемая целой армией, пала. Армия защитников была уничтожена, и весь Крым оказался в наших руках. С оперативной точки зрения 11-я армия освободилась как раз вовремя для масштабного немецкого наступления на южном крыле Восточного фронта.

Вечер 1 июля я провел со своими ближайшими сотрудниками на нашем командном пункте: в маленькой татарской избе в Юхары-Каралесе. Советский «дежурный летчик», до этого имевший обыкновение сбрасывать несколько бомб на нашу долину на закате, так и не появился. Мысленно мы возвращались к боям прошедших месяцев и вспоминали товарищей, которых уже не было с нами.

И вдруг по радио зазвучали победные фанфары, возвестившие специальное сообщение о падении Севастополя. Вскоре после этого поступила следующая телеграмма:

«Главнокомандующему Крымской армией

генерал-полковнику фон Манштейну

В знак признательности и высокой оценки Ваших особых заслуг в победоносных боях в Крыму, увенчавшихся разгромом врага на Керченском полуострове и взятием мощной Севастопольской крепости, я присваиваю Вам чин фельдмаршала. Этим назначением и учреждением памятного знака для всех участников Крымской кампании любого звания я перед всем германским народом отдаю дань героическим подвигам сражавшихся под Вашим командованием войск.

Адольф Гитлер».

Битва за Сталинград по вполне понятным причинам рассматривается Советским Союзом как переломная в ходе войны. Британцы приписывают то же значение битве за Англию. Американцы склонны относить окончательный успех союзников на счет своего вступления в военные действия.

Также и в Германии многие вынужденно считают Сталинградскую битву решающим сражением Второй мировой войны.

По сути дела, то или иное отдельное событие не может считаться решающим. Исход войны зависел от совокупности факторов, самым значительным из которых, вероятно, тот, что вследствие политики и стратегии Гитлера Германия в конечном итоге оказалась безнадежно слабее своих противников.

Положение на южном крыле Восточного фронта в конце ноября 1942 г.: борьба за освобождение 6-й армии

Конечно, Сталинград явился поворотным пунктом в том смысле, что вал немецкого наступления разбился на Волге, чтобы откатиться назад, как волны отлива. Но сколь бы тяжела ни была утрата 6-й армии, она еще не означала, что война на Востоке – и тем самым война в целом – безвозвратно проиграна. Все еще были основания полагать, что нам удалось бы выйти из тупика, если бы немецкая политика и военное руководство изменились.

Причина разгрома 6-й армии, очевидно, заключается в том, что Гитлер – безусловно, в первую очередь из соображений престижа – отказался добровольно оставить город.

Однако то обстоятельство, что 6-я армия могла вообще оказаться в таком положении, объясняется оперативными ошибками, еще раньше допущенными Верховным командованием при подготовке и осуществлении наступления 1942 года, главным образом на его последних этапах.

Незавидное положение, в котором вследствие этих ошибок оказалось южное крыло немецких сил поздней осенью 1942 года, будет рассматриваться в главе о зимней кампании 1942/43 года. Здесь я намерен лишь прояснить некоторые моменты, обусловившие судьбу 6-й армии.

Благодаря тому, что при определении своих стратегических целей Гитлер руководствовался прежде всего нуждами военной экономики, немецкое наступление 1942 года разошлось в двух разных направлениях – Кавказском и Сталинградском. Поэтому, когда немецкое наступление остановилось, возник фронт, для удержания которого немецкая сторона не располагала достаточными силами. В довершение всего фронт не имел стратегических резервов, а Верховное командование рассредоточило 11-ю армию во всех мыслимых направлениях сразу же после того, как она освободилась в Крыму.

Группа армий «А» – фронтом на юг – стояла на севере Кавказа между Черным морем и Каспием. Группа армий «Б» удерживала фронт, обращенный на восток и северо-восток, начинавшийся от Волги южнее Сталинграда, поворачивавший назад севернее города, подходя к среднему течению Дона, и продолжался вдоль реки до пункта севернее Воронежа. Обе группы армий не обладали достаточными силами, чтобы удерживать столь протяженные фронты, особенно если учесть, что, несмотря на тяжелые потери, южное крыло противника смогло избежать уничтожения и отнюдь не было разбито. Помимо этого, враг располагал мощными стратегическими резервами на других участках, а также в глубоком тылу. И наконец, между обеими группами армий в калмыцких степях зиял разрыв шириной 300 километров, который охраняли лишь совершенно недостаточные силы одной дивизии (16-й моторизованной), стоявшей у Элисты.

Попытка удержать этот излишне растянутый фронт в течение длительного времени представляла собой первую ошибку, которая в дальнейшем поставила 6-ю армию в безнадежное положение в конце ноября 1942 года.

Вторая, и еще более губительная ошибка заключалась в том, что Гитлер заставил группу армий «Б» связать свою главную ударную силу – 4-ю танковую армию и 6-ю армию – в боях под Сталинградом и в самом городе. Между тем задача прикрытия глубокого северного фланга этой группы на Дону была возложена на 3-ю румынскую армию, одну итальянскую и одну венгерскую армии, а на воронежском участке на слабую 2-ю немецкую армию. Гитлер должен был знать, что даже за Доном союзные армии не способны противостоять энергичным наступательным действиям Советов. То же верно и в отношении 4-й румынской армии, которой было поручено обеспечение открытого правого фланга 4-й танковой армии.

После того как первый штурм привел к достижению частичного успеха, попытка получить господство над Волгой, овладев Сталинградом в ходе хорошо подготовленной операции, в лучшем случае была допустима лишь в течение короткого времени. Но, оставляя главные силы группы армий под Сталинградом на несколько недель при недостаточно защищенных флангах, командование допустило роковую ошибку. Тем самым мы фактически сами отдали инициативу в руки противника, отказавшись от нее на всем южном крыле, и прямо-таки пригласили его окружить 6-ю армию.

Третья ошибка состояла в том, что на южном крыле немецких сил сложился в высшей степени несообразный порядок подчиненности.

Группа армий «А» вообще не имела собственного командующего. Ею командовал Гитлер, так сказать, по совместительству.

В подчинении группы армий «Б» находилось не менее семи армий, включая четыре армии союзников. Ни один штаб группы армий не в состоянии управлять более чем пятью армиями, а когда большинство из них союзные, задача становится просто непосильной. Штаб группы армий «Б» разумно разместился в Старобельске, позади фронта обороны на Дону, чтобы лучше наблюдать за союзными армиями. Однако такой выбор местоположения вынуждал штаб находиться на чрезмерно большом расстоянии от правого фланга своего участка. Сюда же можно отнести и то, что частым вмешательством в ведение операций Гитлер в большой степени отстранил штаб группы армий от руководства 6-й армией.

Верно, что ОКХ учло эти трудности с руководством и подготовило план формирования новой группы армий «Дон» во главе с маршалом Антонеску. Однако новый штаб еще не был создан, так как Гитлер сначала хотел дождаться падения Сталинграда. То, что ОКХ не использовало румынского маршала, стало серьезной ошибкой. Конечно, его полководческие таланты еще не были испытаны, но он, безусловно, был хорошим солдатом. Во всяком случае, его присутствие придало бы больший вес нашим требованиям о выделении дополнительных сил для защиты флангов Сталинградского фронта. Ведь он был главой государства и союзником, с которым Гитлер был бы вынужден считаться больше, чем с немецкими командующими группами армий и армиями. Прежде всего, личность Антонеску способствовала бы укреплению духа старших румынских командиров, которые уважали этого человека не меньше, чем русских.

Как ясно следует из того взволнованного письма, которое он написал мне после моего вступления в должность командующего, маршал неоднократно привлекал внимание к опасному положению фронта в целом и 3-й румынской армии в частности. Однако, пока он не занимал ответственного поста на фронте, его замечания не могли иметь того веса, который они имели бы, если бы исходили от главы государства, одновременно несущего ответственность за находящийся под угрозой участок. Несомненно, что и группа армий «Б», и 6-я армия позаботились о том, чтобы предупредить командование о готовившемся крупном наступлении противника на прикрывающие фронты по обе стороны от Сталинграда.

Наконец, нужно упомянуть еще один факт, имевший серьезные последствия для 6-й армии и всего южного крыла Восточного фронта. Вся группа армий «А», а также 4-я танковая и 6-я армии, 3-я и 4-я румынские армии и итальянская армия опирались на единственную переправу через Днепр – железнодорожный мост в Днепропетровске. Ремонт железнодорожного моста в Запорожье и транспортных магистралей, ведущих через Украину до Крыма через Николаев и Херсон и оттуда через Керченский пролив, либо был приостановлен, либо еще не закончился. Также не существовало удовлетворительной связи между северной и южной частями немецкого фронта. Поэтому в вопросе подвоза новых войск или быстрой переброски сил за линией фронта немецкое Верховное командование постоянно находилось в невыгодном положении по сравнению с противником, располагавшим гораздо более эффективными коммуникациями во всех направлениях.

Всякий высший военачальник вынужден идти на риск, если хочет добиться успеха. Однако риск, на который пошло Верховное командование поздней осенью 1942 года, ни в коей мере не должен был состоять в том, чтобы на долгое время связать самые боеспособные силы группы армий «Б» под Сталинградом и одновременно удовольствоваться оставлением Донского фронта под прикрытием столь слабой защиты. В оправдание Верховного командования можно привести лишь тот довод, что оно не было готово к такому сокрушительному поражению союзных армий, какое случилось впоследствии. Но ведь румыны, по-прежнему наши лучшие союзники, сражались именно так, как показывал наш опыт в Крыму. Однако всякие иллюзии относительно боеспособности итальянцев, конечно, были совершенно непростительны.

Риск, на который должно было бы пойти немецкое командование, состоял в том, чтобы вернуться к маневренным операциям между Кавказом и средним Доном, своевременно использовав преимущества большой донской излучины, с целью не дать противнику перехватить инициативу. Но замена одного риска другим не соответствовала образу мыслей Гитлера. Не сумев принять соответствующие меры после того, как наступление захлебнулось, не принеся никаких определенных результатов, он собственными руками подготовил почву для сталинградской трагедии!

Приказ ОКХ, полученный 21 ноября штабом 11-й армии в районе Витебска, гласил, что с целью более четкой координации действий армий, участвующих в тяжелых оборонительных боях западнее и южнее Сталинграда, нам в качестве штаба группы армий «Юг» предписывается принять командование 4-й танковой армией, 6-й армией и 3-й румынской армией. Поскольку у нас не было отдела тыла, нам передавался тот, что уже был сформирован для штаба маршала Антонеску. Отдел возглавил полковник Финк, офицер Генштаба, его превосходный характер мог сравниться лишь с его необычайным талантом к организации снабжения и транспорта. К сожалению, организовать снабжение 6-й армии по воздуху было не в его компетенции. После моего отзыва в апреле 1944 года полковник Финк был переведен в штаб командующего войсками на Западе, где, как мне рассказывали, вскоре настолько хорошо наладил снабжение и транспорт, насколько это было возможно с учетом абсолютного господства противника в воздухе. Как один из вовлеченных в заговор против Гитлера, он был казнен после 20 июля 1944 года.

ОКХ на группу армий «Дон» возлагалась задача «остановить наступление противника и вернуть утерянные в ходе этого наступления позиции».

Сначала в качестве подкреплений нам были обещаны только штаб корпуса и дивизия, которые должны были прибыть в Миллерово, расположенное за позднее созданным фронтом правого фланга группы армий «Б».

Из формулировки нашей задачи и незначительности предложенных нам подкреплений ясно следовало, что, отдавая этот приказ, ОКХ по-прежнему не понимало всей опасности положения в районе Сталинграда, хотя именно в тот день и сомкнулось кольцо вокруг 6-й армии.

Новые сведения ждали меня в Витебске, а затем во время остановки поезда, когда я смог поговорить с фельдмаршалом фон Клюге и начальником его штаба генералом Вёлером. Из этих сведений я заключил, что крупные силы врага прорвали фронт 3-й румынской армии на Дону северо-западнее Сталинграда. В прорыве участвовали одна-две советские танковые армии, а также значительные силы кавалерии, в целом около тридцати соединений. То же случилось и под Сталинградом на фронте 4-й румынской армии, находившейся под командованием 4-й танковой армии.

Я отправил телеграфное сообщение начальнику Генштаба, в котором указывал, что ввиду количества вражеских сил, брошенных в действие, наша задача под Сталинградом не могла ограничиваться только возвращением укрепленного участка фронта. Для восстановления положения нам необходимы силы порядка армии, которым, по возможности, не следует начинать контрнаступление до тех пор, пока не будет полностью завершено их сосредоточение.

Генерал Цейцлер согласился со мной и пообещал, что постарается передать нам также бронетанковую дивизию и две или три пехотные дивизии.

Кроме того, я обратился в группу армий «Б» с просьбой о том, чтобы 6-я армия получила распоряжение решительно снять силы с оборонительных фронтов, чтобы обеспечить себе свободный тыл на переправе через Дон в районе Калача. Отдавалось ли когда-либо это распоряжение 6-й армии, мне узнать не удалось.

Только прибыв 24 ноября в штаб группы армий «Б» в Старобельске, мы смогли составить себе ясное представление о недавних событиях и текущей обстановке из разговора с командующим группой генерал-полковником фон Вейхсом и начальником его штаба генералом фон Зоденштерном.

Рано утром 19 ноября, после огневого налета огромной силы, противник перешел в наступление со своего Донского плацдарма под Кременской и форсировал реку западнее, чтобы одновременно атаковать левый фланг 6-й армии (XI корпус) и 3-ю румынскую армию (4-й и 5-й корпуса). Вместе с тем он начал наступление крупными силами на 4-ю танковую армию (под командованием генерал-полковника Хота) южнее Сталинграда, где она была смешана с 4-й румынской армией. В то время как левый фланг 6-й армии твердо держался на своих позициях, противнику удалось полностью опрокинуть румынские войска на обоих фронтах. На обоих участках прорыва на всю их глубину были немедленно брошены значительные советские танковые соединения – точно так, как научили их мы. К утру 21 ноября советские силы сомкнулись на Дону под Калачом, где в их руки невредимым попал мост, имевший огромную важность для снабжения 6-й армии. Таким образом, с утра того же дня замкнулось кольцо вокруг 6-й армии и немецких и румынских частей 4-й танковой армии, оттесненных в котел из района южнее Сталинграда. Всего в окружение попали пять немецких корпусов общим счетом в двадцать дивизий, два румынских корпуса, большая часть артиллерии сухопутных сил, за исключением находившейся на Ленинградском фронте, и значительное число инженерных подразделений. Штабу группы армий даже позднее не удалось получить точные данные об общем числе попавших в котел немецких солдат. Представленные 6-й армией данные колебались между 200 тысячами и 270 тысячами человек, но нужно принять во внимание, что установленные сведения о количестве состоящего на довольствии личного состава наряду с румынскими войсками включали также многие тысячи местных добровольцев – так называемых Hiwi, вспомогательных служащих вермахта на оккупированных территориях, – и военнопленных. Наиболее часто приводимое число, превышающее 300 тысяч, явно преувеличено. Некоторые войска зоны коммуникаций остались вне котла, так же как и часть транспортных средств. Эти остатки, позднее сформировавшие ядро большинства восстановленных дивизий 6-й армии, составляли примерно 1500–3000 человек на дивизию. Если принять во внимание, что дивизии в 6-й армии в ноябре уже понесли потери, то предположение, что в котле оказалось 200–220 тысяч человек, даже с учетом крупных сил артиллерии и инженерных войск армейского резерва, вероятно, является более или менее точным.

На 24 ноября сложилась приблизительно следующая обстановка.

Из невредимых соединений у 4-й танковой армии остались только 16-я моторизованная дивизия на ее южном фланге, широко растянутом по степи с обеих сторон от Элисты, и 18-я румынская дивизия на северном фланге. Все остальные румыны были либо отброшены в Сталинград, либо разбиты. Остатками собранных румынских соединений, а также несколькими немецкими тыловыми службами армия попыталась удержать оборонительную линию, занимаемую в чрезвычайной обстановке, перед Котельниковом и пока не подверглась атаке. Остатки 4-й румынской армии (включая штаб армии) перешли под командование генерал-полковника Гота. После разгрома румын 4-й корпус его армии, занимавший фронт южнее Сталинграда, развернулся фронтом южнее и юго-западнее Сталинграда и был подчинен 6-й армии.

6-я армия в составе 4, 8, 11 и 51-го армейских корпусов и 14-го танкового корпуса была окружена в районе Сталинграда. 11-й корпус и части 8-го корпуса были выведены с фронта, обращенного на север, по обе стороны Дона и переведены на вновь сформированный западный фронт окружения, самый выступающий пункт которого достигал района восточнее Калачевского моста. Новый Южный фронт был образован из резервов и отброшенных к Сталинграду частей 4-й танковой армии (или 4-й румынской). Котел имел около 50 километров в поперечнике с востока на запад и 40 километров с севера на юг.

Противник прорвал фронт 3-й румынской армии на обоих флангах. В центре группа в составе примерно трех дивизий под командованием того самого генерала Ласкара, который отличился под Севастополем, организовала бесстрашное сопротивление, но была окружена и, как затем полагали, захвачена в плен.

48-й танковый корпус, находившийся в резерве за фронтом, обращенным к Донскому плацдарму, нанес запоздалый контрудар, потерпевший неудачу. Обе его дивизии были окружены и получили приказ прорываться на запад. Командующий корпусом генерал Хейм уже был смещен по приказу Гитлера и вызван в ставку. Там Гитлер добился того, что военный трибунал под председательством Геринга приговорил его к смертной казни на том основании, что генерал Хейм виноват в поражении своего корпуса. Позднее Хейма реабилитировали, когда обнаружилось, что у него действительно было недостаточно сил для возложенной на него задачи. 48-й корпус состоял из недавно сформированной румынской танковой дивизии, вообще не имевшей боевого опыта, и 22-й танковой дивизии, явно не соответствовавшей стандартам с технической точки зрения.

У 3-й армии практически оставалось всего лишь около трех дивизий 1-го и 2-го румынских корпусов, не вводившихся в бой и расположенных вблизи итальянцев на Дону.

По мнению штаба группы армий «Б», 6-я армия имела, самое большее, боеприпасов на два дня и продовольствия на шесть дней. (Эти данные впоследствии оказались чрезмерно заниженными.) До сих пор снабжение по воздуху – насколько погода вообще позволяла его осуществлять – удовлетворяло только десятую часть потребностей армии в боеприпасах и горючем. Было обещано сто самолетов «Юнкерс» (200 тонн полезной нагрузки за вычетом неизбежных потерь), далее должны были последовать новые.

По донесениям разведки, противник бросил в прорыв во фронте южнее Сталинграда около двадцати четырех соединений (то есть дивизий и танковых или механизированных бригад). Они развернулись на север против южного фланга 6-й армии, который яростно атаковали.

В прорыв на фронте 3-й румынской армии противник также бросил около двадцати четырех соединений в направлении Калача, в тыл 6-й армии. Разведка донесла о еще примерно двадцати трех соединениях, наступавших западнее в южном и юго-западном направлении на Чир. Кроме того, в Сталинграде находились советские войска, стойко продержавшиеся против атак 6-й армии и теперь получавшие подкрепления из-за Волги, а также и между Волгой и Доном, против северного фронта 6-й армии, по-прежнему стояли превосходящие силы противника. Наконец, не подлежало сомнению, что враг непрерывно подвозит подкрепления по железной дороге. Уже 28 ноября в районе действий группы армий «Дон» было установлено в целом 143 крупных вражеских соединения (то есть дивизий, бронетанковых бригад и т. д.).

Силы, которые должны были сформировать группу армий «Дон» под моим командованием, имели следующий состав: во-первых, 6-я армия, окруженная втрое превосходящими силами противника в Сталинграде и состоявшая из двадцати изможденных немецких и двух румынских дивизий. Ее запасы боеприпасов, топлива и продовольствия подходили к концу, а регулярного снабжения она не получала. Не считая того, что армия находилась в окружении, она не имела никакой свободы действий, так как получила категорический приказ Гитлера до конца удерживать Сталинградскую крепость. Затем остатки 4-й танковой армии и двух румынских армий. Наконец, лучшие силы, которыми мы располагали в тот момент, а именно одна еще не участвовавшая в боях дивизия (16-я моторизованная), которую нельзя было снять с оборонительных позиций в степи, поскольку она составляла единственное прикрытие тыла группы армий «А», и четыре еще невредимые румынские дивизии, безусловно уступавшие русским в боеспособности.

Но подчинение 6-й армии штабу группы армий «Дон» в определенной мере являлось фикцией, так как на практике армия до сих пор подчинялась непосредственно ОКХ. Именно Гитлер связал ее в Сталинграде, когда она еще была в состоянии пробиться из окружения. Теперь в оперативном отношении она была обездвижена. Штаб группы армий не мог более «командовать» ею, он только лишь оказывал ей помощь. Кроме того, Гитлер по-прежнему осуществлял прямое управление 6-й армией через связного офицера Генштаба, который имел при штабе 6-й армии собственный отдел связи. Даже в вопросе снабжения Гитлер имел право решающего голоса, так как только у него были в распоряжении средства снабжать армию с воздуха.

Зимняя кампания 1942/43 г.: борьба группы армий «Дон» за обеспечение тылов группы армий «А»

Предусматривалось, что группа армий получит нижеприведенные новые силы для дальнейшего распределения следующим образом:

В штабе группы армий «Б» мне показали сообщение, радированное генералом Паулюсом, командующим 6-й армией, Гитлеру, насколько я помню, 22 или 23 ноября. В нем говорилось, что он и командиры его корпусов считают абсолютно необходимым прорыв армии на юго-запад. Однако, чтобы собрать нужные для этой операции силы, требовалось перегруппировать некоторые соединения в составе армии и с целью высвобождения необходимых сил сократить северный фронт, отведя его на новый рубеж. В штабе группы армий придерживались того мнения, что даже после немедленной санкции Гитлера прорыв мог быть начат не раньше 28 ноября.

Но Гитлер отклонил запрос Паулюса и запретил сокращать северный фронт. Чтобы проследить за выполнением своего приказа, он поручил командование всем упомянутым фронтом генералу фон Зейдлицу.

Штаб группы армий «Дон» не имел ни времени, ни возможности выяснить произошедшие в 6-й армии события. Очевидно, генерал Паулюс сделал все возможное в рамках приказа Гитлера, привязывавшего его к Сталинграду, чтобы вывести силы с тех фронтов его армии, которым пока не угрожала столь серьезная опасность. Подтянув 4-й корпус 4-й танковой армии, ему удалось организовать новый фронт на открытом южном фланге. Кроме того, он попытался обеспечить свой тыл, перебросив 14-й танковый корпус с восточного на западный берег Дона. К сожалению, западнее реки он натолкнулся на превосходящие советские силы. В то же самое время 11-й корпус, который еще удерживал свои позиции западнее Дона фронтом на север, был атакован с тыла. Эта ситуация привела к тому, что командование 6-й армии отвело оба корпуса назад на плацдарм западнее Дона и затем на восток за Дон, чтобы иметь возможность сформировать круговую оборону между Доном и Волгой.

Хотя эти шаги спасли 6-ю армию от уничтожения, постигшего ее соседей, они столь же неизбежно стали причиной ее окружения.

С другой стороны, нужно прямо сказать, что Верховное командование обязано было отдать приказ, который дал бы 6-й армии свободу действий и тем самым позволил бы ей избежать окружения. Дальновидное руководство должно было с самого начала понять, что сосредоточение всех наступающих немецких сил в районе Сталинграда и в самом городе при недостаточно защищенных флангах подвергало их смертельной опасности окружения. Когда 19 ноября Советы начали крупномасштабное наступление через Дон и южнее Сталинграда, немецкое руководство должно было понять надвигающуюся угрозу.

Не вдаваясь в подробности описания первых нескольких дней советского наступления, можно уверенно сказать, что окружение 6-й армии могло быть предотвращено только в том случае, если бы она на первых же этапах наступления попыталась прорваться из окружения либо перейдя Дон на запад, либо нанеся удар на юго-запад вдоль восточного берега реки. Верховное командование было обязано отдать такой приказ. Безусловно, и генерал Паулюс должен был самостоятельно принять решение выйти из Сталинграда, но он едва ли был в состоянии принять его быстро, не имея сведений об обстановке на участках соседних армий. 22 или 23 ноября, когда он все же запросил разрешение о прорыве, удобный момент уже был упущен. Другой вопрос, что он допустил серьезную психологическую ошибку, вообще обратившись с этим к Гитлеру. Паулюс знал мнение Гитлера относительно войны на востоке по зиме 1941 года, когда занимал должность первого оберквартирмейстера в ОКХ. Он знал, что Гитлер ставил себе в заслугу спасение той зимой германской армии от катастрофы, постигшей наполеоновскую армию при отступлении, тем, что приказал удерживать каждую пядь земли. Паулюс должен был понять, что после речи Гитлера о Сталинграде в Спортпаласте этот диктатор никогда не согласился бы оставить город. Само название Сталинград слишком тесно связывалось у Гитлера с военной репутацией. Таким образом, единственным верным решением было, выведя армию из-под Сталинграда, поставить Гитлера перед свершившимся фактом.

Конечно, можно предположить, что этот поступок мог стоить Паулюсу головы. Однако нельзя считать, что страх за себя помешал Паулюсу взять дело в свои руки и сделать то, что он считал нужным. Скорее верность Гитлеру заставила его обратиться за разрешением на прорыв армии, тем более что он имел прямую радиосвязь с ОКХ. К тому же, как уже говорилось выше, он вряд ли имел достаточно ясное представление об обстановке в целом. Трудность принятия решения о том, чтобы действовать по собственной инициативе, возможно, усугублялась и тем, что прорыв в тот момент означал больший риск для армии, чем организация позиций для круговой обороны в Сталинграде.

Пока штаб группы армий «Дон» не имел возможности повлиять на развитие событий собственными приказами. Штаб не мог полностью приступить к выполнению своих обязанностей до тех пор, пока я не прибыл в Новочеркасск, где намечалось разместить штаб нашей группы, с приемлемо работоспособным оперативным отделом и пока не были организованы необходимые каналы связи. И то и другое можно было выполнить лишь через несколько дней. (Наш самолет совершил вынужденную посадку из-за метелей на центральном участке, вследствие чего нам пришлось продолжить путь по железной дороге.)

Тем не менее, как будущий командующий группой армий, одно решение я должен был принять сразу же на основании сведений об обстановке, предоставленных нам 24 ноября. Должна ли 6-я армия, если это возможно, совершить пусть даже запоздалый прорыв, или в данное время, когда удобный момент для прорыва был несомненно упущен, будет лучше ждать встречного удара деблокирующих сил?

После тщательного раздумья и в полном согласии с начальником моего штаба генералом Шульцем и начальником оперативного отдела полковником Буссе я пришел к следующему выводу.

Во-первых, противник постарается сделать все возможное, чтобы уничтожить окруженную 6-ю армию. В то же время нам нужно было учитывать, что он попытается использовать разгром 3-й румынской армии и продвинуться механизированными силами через большую донскую излучину в направлении Ростова, где у него появится перспектива отрезать тыловые коммуникации не только 6-й и 4-й танковых армий, но и группы армий «А». Имевшиеся в распоряжении противника силы, которые он, безусловно, мог увеличить путем подвоза автомобильным и железнодорожным транспортом, позволят ему одновременно преследовать обе цели.

Во-вторых, я заключал, что первейшей задачей группы армий в любом случае должно быть освобождение 6-й армии. С одной стороны, на карте стояла судьба 200 тысяч немецких солдат. С другой, только при условии, что армия будет сохранена и в конце концов освобождена, остается надежда восстановить положение на правом фланге Восточного фронта. Одно было ясно: даже если удастся снять осаду и восстановить связь с 6-й армией, она ни в коем случае не должна оставаться под Сталинградом. Город не представлял для нас никакой ценности с точки зрения престижа. Напротив, если нам удастся освободить армию, необходимо будет срочно и максимально возможно использовать ее для стабилизации положения на южном крыле Восточного фронта с тем, чтобы это позволило нам благополучно продержаться в течение зимы.

Однако главный вопрос заключался в том, следует ли 6-й армии, уже упустившей реальную возможность пробиться из окружения, совершить новую попытку, не откладывая ее на будущее. Поскольку прошло два дня после запроса генерала Паулюса Гитлеру, то, по мнению штаба группы армий «Б», это могло быть сделано не раньше 29 или 30 ноября. Таким образом, противник получит больше недели, чтобы еще крепче сжать свой фронт окружения.

Армии останется выбирать из двух возможных путей прорыва, и в обоих случаях неприятель будет к ним готов. Во-первых, она могла бы прорваться в направлении переправы через Дон у Калача. Но даже если армии удастся пробиться за кольцо вражеского окружения в этом направлении, путь ей преградит Дон. Израсходовав большую часть боеприпасов в ходе первого прорыва, армии пришлось бы форсировать реку против мощных сил, наступающих западнее Дона в направлении Нижнего Чира при незначительном немецком сопротивлении. Возможность форсировать Дон без достаточного количества боеприпасов и под яростным натиском противника с севера, востока и юга казалась более чем сомнительной.

Чуть более благоприятными были бы условия прорыва 6-й армии к остаткам 4-й танковой армии в юго-западном направлении восточнее Дона – хотя враг будет учитывать и такой вариант. Недостатком этого варианта было то, что, даже если бы армия успешно осуществила прорыв, она не могла рассчитывать на то, что ее тотчас же встретят немецкие силы. За ней по пятам будут следовать советские армии, которые в данный момент противостоят ее восточному, северному и западному фронтам у Сталинграда, тогда как западнее Дона противник сможет следовать за ней на юг и воспрепятствовать любым ее попыткам переправиться через реку на запад. Вероятнее всего, рано или поздно у армии не останется иного выбора, как только остановиться и вступить в бой в степи без достаточного снабжения боеприпасами, горючим и продовольствием! Отдельные части, например танковые, смогут спастись, но судьба армии в целом будет предрешена. Освободятся советские силы, до той поры связанные ею, и это, в свою очередь, скорее всего, приведет к разгрому всего южного крыла немецкого фронта – включая группу армий «А», все еще находившуюся на Кавказе.

Как в интересах 6-й армии, так и положения на южном крыле в целом наша цель должна состоять в том, чтобы вывести армию из котла невредимой и боеспособной. Это могло быть сделано, если бы Верховное командование предоставило 6-й армии свободу действий сразу же, как только обозначилась возможность ее окружения. Теперь же, казалось, момент, когда армия могла освободиться и сохранить боеспособность без внешней помощи деблокировочных сил, упущен.

С другой стороны, можно было предположить, что после выступления двух деблокировочных групп положение 6-й армии в оперативном смысле значительно улучшится, даже если не для первого прорыва. Как только противник, наступающий западнее Дона, будет скован другими немецкими силами, 6-й армии, по крайней мере, не придется вести бои с этими конкретными войсками противника. Если же одновременно с наступлением 6-й армии другая деблокировочная группа нанесла бы удар в тыл советского фронта окружения восточнее Дона, то противник был бы вынужден ослабить его и тем самым облегчить окруженной армии первый прорыв.

В то же время нужно было отдавать себе отчет в том, что всякая задержка увеличивает опасность, поскольку дает противнику время укрепить свой фронт окружения. На этот риск можно было пойти только при условии, что Верховное командование гарантирует снабжение 6-й армии с воздуха в течение того времени, которое понадобится на ее освобождение.

Таковы были предпосылки к тому, чтобы не прибегать к отчаянному решению об изолированном прорыве 6-й армии, но ждать новых возможностей. Они должны были представиться, как только смогут вступить в действие деблокирующие группы.

В свете вышесказанного я по телефону сообщил начальнику Генерального штаба сухопутных сил следующее мнение командования группы армий.

Прорыв 6-й армии на юго-запад, вероятно, все еще возможен. Ее дальнейшее пребывание под Сталинградом представляет огромный риск ввиду недостатка боеприпасов и горючего.

Тем не менее, поскольку, как мы полагаем, наиболее благоприятная возможность для независимого прорыва уже упущена, в настоящее время предпочтительнее ждать, пока планируемые деблокировочные группы не выступят на помощь армии – при условии, что армия сможет рассчитывать на снабжение воздушным путем. Этот последний фактор, подчеркивали мы, имеет абсолютно решающую важность.

Операция по освобождению армии могла быть начата теми силами, которые должны были прибыть в начале декабря. Однако для достижения успеха потребуются непрерывные подкрепления, поскольку противник также будет вбрасывать крупные силы со своей стороны.

Изолированный прорыв 6-й армии еще может стать необходимым, если сильное давление противника помешает нам развернуть новые силы.

Необходимым условием того, чтобы пойти на риск отказа от немедленного прорыва из-под Сталинграда, был ежедневный подвоз по воздуху 6-й армии 400 тонн снабжения[22].

В этом разговоре я совершенно ясно выразился в том духе, что если не будет обеспечен подвоз снабжения, то нельзя рисковать дальнейшим, хотя бы и временным, оставлением 6-й армии в ее теперешнем положении.

Любой, кто был свидетелем последовавшей сталинградской трагедии – ослиного упрямства Гитлера, желавшего удержать город, сознательно отказав ОКХ воспользоваться последней возможностью (о чем будет подробнее сказано ниже), задержек при сосредоточении деблокирующей группы 4-й танковой армии и советского прорыва на фронте итальянской армии, который лишил группу Холлидта возможности предпринять какие-либо меры для деблокирования Сталинграда, – придет к выводу, что вернее было настаивать на немедленном прорыве 6-й армии.

Справедливо предположить, что по крайней мере отдельные части осажденной армии смогли бы пробиться к остаткам 4-й танковой армии – наверняка танковые соединения и, вероятно, несколько пехотных батальонов.

С другой стороны, едва ли армия сохранила бы боеспособность как целое соединение. Обстановка приняла слишком угрожающий оборот уже к первому моменту, когда можно было предпринять попытку прорыва.

Однако, в то время как деблокированные части 6-й армии могли бы соединиться с 4-й танковой армией, все блокирующие силы противника были бы освобождены. При этом, по всей вероятности, судьба всего южного крыла немецкого Восточного фронта, включая группу армий «А», была бы решена.

Тем не менее я хотел бы подчеркнуть, что последнее соображение не играло никакой роли в оценке наших возможностей на 24 ноября. Отнюдь не желая жертвовать 6-й армией ради сохранения южного крыла, мы надеялись, что она получит больше шансов на спасение, если будет действовать во взаимодействии с двумя группами, назначенными для ее освобождения, чем при попытке прорваться собственными силами – в данный, запоздалый момент.

Мной и моим штабом двигала надежда вывести из окружения не только обломки, но целую, по-прежнему боеспособную армию.

Поэтому в тот день мы воздержались от того, чтобы окончательно потребовать от Гитлера немедленного прорыва 6-й армии или отдать приказ на свой страх и риск. К этому можно прибавить, что генерал Паулюс, вставший перед дилеммой, подчиниться ли Гитлеру или штабу своей группы армий, едва ли смог бы решиться на последнее.

Что касается остального, нам было совершенно ясно, что, даже если деблокирующие группы смогут пробиться к 6-й армии, она не сможет и дальше оставаться под Сталинградом. Необходимо было обеспечить ей возможность сохранения максимальной боеспособности до того момента. Это было намного вероятнее в районе Сталинграда – при условии достаточного подвоза снабжения воздушным путем, – чем если бы армия завязла в степи при попытке выйти из окружения.

Однако критерий освобождения 6-й армии таким способом носил двойственный характер.

Во-первых, сможет ли авиация обеспечить насущные потребности армии? Во-вторых, сможет ли Верховное командование предоставить дополнительные деблокировочные силы – а если сможет, то захочет ли? Оба вопроса были ясно высказаны в нашем обращении ОКХ. Только Гитлер, обладавший в качестве главнокомандующего вооруженными силами властью над всеми войсками сухопутной армии и военно-воздушного флота на всех театрах военных действий, имел возможность судить о перспективах и принять необходимые решения. Если бы его решение было утвердительным, то мы бы имели все основания отсрочить такой отчаянный шаг, как изолированный прорыв 6-й армии, и оставить ее под Сталинградом.

Во второй половине дня 24 ноября мы продолжили путь из Старобельска в Новочеркасск. За десять лет до того мне уже довелось проехать той же дорогой в Ростов на маневры Красной армии на Кавказе. Сегодня же нам предстояла задача, относительно тяжести которой ни я сам, ни мой штаб не питали никаких иллюзий. Вновь и вновь мы возвращались мыслями к нашим осажденным под Сталинградом товарищам, вопреки всем усилиям моего адъютанта обер-лейтенанта Штальберга, старавшегося отвлечь нас хорошими грампластинками и разговорами на другие темы. Он прибыл к нам после смерти Пепо, его направил ко мне мой бывший сотрудник Тресков, которому Штальберг приходился племянником. Штальберг оставался моим постоянным спутником до самого конца войны. На протяжении всех этих лет он был мне верным помощником во всех личных делах.

Утром 26 ноября я прервал свою поездку в Ростов, чтобы повидаться с генералом Хауффе, начальником немецкой военной миссии в Румынии, он же первоначально был назначен на пост немецкого начальника штаба группы армий Антонеску. Касательно состояния двух румынских армий на Сталинградском фронте он нарисовал нам самую безотрадную картину. Как он рассказал нам, из двадцати двух первоначальных дивизий девять были полностью уничтожены, девять бежали и в настоящее время не могли быть введены в бой, а четыре еще сохранили боеспособность. Однако со временем он надеялся сформировать из остатков несколько новых соединений.

Полную противоположность сообщению Хауффе представляло собой письмо, написанное мне маршалом Антонеску. Он с горечью отзывался о немецком Верховном командовании, которое обвинял в том, что оно не уделяет должного внимания его неоднократным предупреждениям об опасности, надвигающейся на Кременецком плацдарме против фронта 3-й румынской армии, а также жаловался на то, как оно вечно откладывает его вступление в должность.

Далее маршал с полным правом указывал, что Румыния и он лично сделали наибольший вклад в общее дело из всех союзников Германии. Он добровольно передал двадцать две дивизии для кампании 1942 года и – в отличие от Италии и Венгрии – без оговорок подчинил их немецкому командованию, хотя с Германией его не связывали никакие договорные обязательства.

В его письме явно звучало справедливое разочарование солдата, который видит, как из-за чужих ошибок гибнут его войска.

Внутренне я не мог оспаривать справедливость критики маршала. Я написал ему, что, как человек, не принимавший участия в упомянутых событиях, не могу ничего ответить на его критику лично и передам его письмо Гитлеру, к которому, как я, разумеется, понимал, оно и было, по сути, обращено. Гитлеру отнюдь не повредит, если он прочтет эту неприкрашенную критику своего самого верного союзника. Кроме того, письмо затрагивало и один политический вопрос: вопрос доверия между союзниками. Антонеску упоминал, что его смертельный враг, вождь «Железной гвардии», с помощью Гиммлера оказался вне досягаемости маршала, и теперь в Германии его придерживают «на всякий пожарный». «Железная гвардия», радикальная политическая организация, в свое время организовала путч против режима Антонеску, и вначале ей удалось окружить официальную резиденцию маршала. Хотя в конечном итоге маршал сумел подавить восстание, вождь «Железной гвардии» все-таки сбежал за границу. Было понятно, что теперь Антонеску не может не считать предательством по отношению к нему, что Гиммлер покровительствует этому человеку. Подобные закулисные интриги едва ли укрепляли наши союзнические отношения.

Главная причина, побудившая Антонеску написать мне, заключалась в его недовольстве тем, как немецкие офицеры и рядовые, а также официальные инстанции грубо обращаются с румынскими солдатами и оскорбительно высказываются в их адрес. Хотя такие случаи можно было объяснить недавними событиями и неудачами многих румынских частей, я, естественно, немедленно принял необходимые меры. Как бы мы ни сочувствовали возмущению немецких войск, покинутых в беде соседними частями, происшествия подобного рода могли только повредить нашему общему делу.

Я уже говорил о том, чего можно и чего нельзя было ожидать от румынских войск в различных ситуациях. Но все же они были нашими лучшими союзниками и часто сражались по-настоящему храбро.

26 ноября мы прибыли в наш новый штаб в Новочеркасске. В качестве охраны в нашем распоряжении был только батальон добровольцев из казаков, которые явно считали особой честью караульную службу перед нашим служебным зданием. Поскольку наши главные линии связи к ночи были готовы, утром 27 ноября мы смогли принять командование группой армий «Дон».

Перед нами стояла задача двойственного характера. Прежде всего освобождение и спасение 6-й армии, от которого зависело все остальное. Помимо того, что это была приоритетная задача с человеческой точки зрения, она имела такую же важность и с оперативной точки зрения, главным образом потому, что почти не оставалось надежды восстановить положение на южном крыле Восточного фронта – и фактически на Восточном театре военных действий в целом – без сохранения сил 6-й армии.

Вторая сторона этой задачи, о которой нельзя было забывать ни на минуту, – уже существовавшая тогда опасность уничтожения всего южного крыла немецких армий. Если это случится, то, скорее всего, это будет означать конец борьбы на востоке и, следовательно, поражение в войне. Если русским удастся прорвать шаткий заслон – на тот момент составленный в основном из остатков румынских войск и немецких транспортных частей и подразделений для действий в чрезвычайной обстановке[23], – который, не считая так называемой Сталинградской крепости, представлял единственную защиту всего района между тылом группы армий «А» и Донским фронтом, то безнадежным станет не только положение 6-й армии. Группа армий «А» также попадет в более чем критическое положение.

Только благодаря командующему 4-й танковой армией генерал-полковнику Готу и недавно назначенному начальнику штаба 3-й румынской армии полковнику Венку нам вообще удалось в те критические дни конца ноября создать заслоны, которые закрыли огромные бреши между 6-й армией, группой армий «А» и Донским фронтом и помешали русским воспользоваться создавшейся обстановкой. Если бы в то время противник смог нанести удар быстро продвигавшейся армией до нижнего Дона у Ростова – для чего он, несомненно, располагал достаточными силами, – то мы вполне могли бы потерять не только 6-ю армию, но и группу армий «А».

Но хотя эта смертельная угроза для южного крыла сохранялась, командование группы армий бросило на спасение 6-й армии все силы до последнего человека и последнего снаряда, нужные для выполнения этой задачи. Пока еще оставалась небольшая надежда на успех, группа армий готова была дойти до предела своих сил ради освобождения армии. Для этого она была вынуждена идти на величайший риск.

И если в конечном итоге мы не смогли выполнить свою задачу, то прежде всего из-за невероятного превосходства сил противника и недостатка собственных сил. Дальнейшие препятствия возникли из-за погодных условий, которые существенно осложнили действия авиации, особенно воздушное снабжение 6-й армии, и ситуацию с транспортом, которая не позволила достаточно быстро доставить в район действий деблокировочные силы.

Верховное командование не пошло на риск ослабления других фронтов, чтобы отдать все силы на операцию по освобождению 6-й армии. При этом оно постоянно медлило с принятием решений первостепенной важности.

Из двух упомянутых мною задач, стоявших перед группой армий после принятия командования, первая – освобождение 6-й армии – фактически закончилась к Рождеству 1942 года, когда стало ясно, что 4-й танковой армии не удастся установить связь с окруженной армией. В то время как Гитлер по-прежнему цеплялся за Сталинград, штаб 6-й армии, вопреки распоряжению группы армий, в решительный час отказался от последнего шанса на спасение. Тем самым участь армии практически была решена. Вожделенная идея Гитлера о том, что армию еще можно будет освободить позднее, с подходом танкового корпуса СС из-под Харькова в январе, с самого начала была иллюзорной.

То, что произошло в Сталинградском котле после того, как остановилось наступление 4-й танковой армии, поистине было смертельной агонией 6-й армии. Однако ввиду того, что перед группой армий по-прежнему стояла и другая задача: предотвратить уничтожение всего южного крыла Восточного фронта, только на завершающей стадии этой агонии мы смогли предпринять оправданную попытку уменьшить потери и страдания обреченной армии предложением капитулировать.

Обстановка в группе армий в момент принятия командования почти не отличалась от обстановки, сложившейся на 24 ноября.

Противник, очевидно, бросил свои главные силы в первую очередь на окружение 6-й армии. Из 143 советских соединений, находившихся, по сведениям, в районе группы армий, по меньшей мере около шестидесяти с самого начала принимали участие в окружении армии. 28 ноября ее южный фронт подвергся яростной атаке, но ее удалось отбить. На всех других фронтах армии в конце ноября велись только бои местного значения, в ходе которых еще более укреплялась ее оборона. Однако было ясно, что любая попытка прорыва в тот момент натолкнется на сильное сопротивление, причем пока еще имевшиеся в котле запасы боеприпасов и горючего неизбежно будут израсходованы. Даже если бы удался первый прорыв, армия вышла бы к Дону без боеприпасов и горючего, тогда как деблокирующая группа еще не могла бы прийти ей на помощь.

Помимо того, противник старался нащупать дорогу сквозь тонкие заслоны, прикрывавшие бреши во фронтах южнее и западнее Сталинграда, за которыми должно было завершиться сосредоточение деблокировочных групп.

Ближайшая задача группы армий состояла в получении наиболее ясной картины состояния и намерений 6-й армии. Того, что группа армий смогла узнать от ОКХ и отстоящей на несколько сот километров группы армий «Б», было явно недостаточно.

Уже 26 ноября прилетевший из котла офицер передал мне письмо генерала Паулюса[24]. В нем Паулюс подчеркивал необходимость «свободы действий в чрезвычайной ситуации», поскольку со дня на день могло сложиться положение, требующее немедленного прорыва на юго-запад. Сведения о положении с запасами армии, о чем в письме умалчивалось, были предоставлены в донесении генерала авиации Пиккерта, который сам только что прибыл самолетом из котла. Командир 4-го воздушного флота генерал-полковник барон фон Рихтгофен поручил ему организацию воздушного снабжения армии.

По сведениям Пиккерта, армии хватит продовольствия – правда, при урезанных нормах снабжения – на 12 дней. Запас боеприпасов составлял 10–20 процентов от обычного, что соответствовало количеству, расходуемому в течение одного дня интенсивных боев! Горючего хватало лишь для небольших передвижений войск, но не для сосредоточения танков перед прорывом. Если эти данные были верны, можно только удивляться, каким образом 6-я армия предполагала осуществить план прорыва, о котором уведомила за четыре дня до того.

На основании этих сведений я решил вылететь в окруженную армию и лично переговорить с генералом Паулюсом. Однако начальник моего штаба и начальник оперативного отдела в конце концов убедили меня отказаться от этой мысли, так как, судя по состоянию погоды, казалось более чем вероятным, что мне придется задержаться там на два дня, а может быть, и больше. Мое столь длительное отсутствие было недопустимо ввиду сложившейся напряженной обстановки. Поэтому вместо себя я отправил в котел своего начальника штаба генерала Шульца, а позднее начальника оперативного отдела полковника Буссе.

Шульц должен был в первую очередь составить впечатление о положении и состоянии 6-й армии и ее командного состава, а также проинформировать ее командующего о планах ее деблокирования. Таким образом, генерал Паулюс смог бы высказать свое мнение относительно перспектив и сроков операции. Много зависело от согласования взглядов Паулюса с нашими, поскольку было ясно, что в отсутствие телефонной или надежной письменной связи группа армий могла лишь весьма условно влиять на решения 6-й армии. Потребность в полном взаимопонимании становилась еще настоятельнее, так как в силу присутствия в штабе армии офицера связи от ОКХ армия находилась под постоянным влиянием Гитлера.

Письмо Паулюса говорило о том, что он намерен прорываться из окружения, если возможность обороны будет исключена. Это могло произойти либо в результате того, что враг проникнет за оборону или даже прорвет один или несколько фронтов армии – так что в тактическом отношении будет исключена возможность обороны, – либо по той причине, что силы армии иссякнут. По моему мнению, в обоих случаях попытка прорыва могла окончиться лишь катастрофой. В сложившейся на тот момент ситуации первостепенную важность имели две задачи. Во-первых, организация упорной обороны для сохранения армии. Затем осуществление прорыва, но не в качестве последней надежды, а тщательно рассчитанного таким образом, чтобы армия имела силы для его выполнения и чтобы он совпал с деблокирующей операцией, предпринимаемой извне.

Такое мнение Шульц должен был изложить Паулюсу.

Общее впечатление, сложившееся у Шульца и позднее подтвержденное полковником Буссе, состояло в том, что 6-я армия, при условии снабжения по воздуху, отнюдь не расценивает свои шансы на сопротивление как неблагоприятные.

Таким образом, я подошел к вопросу, можно ли было считать осуществимой организацию воздушного снабжения 6-й армии.

В докладе ОКХ из Старобельска от 24 ноября я постарался показать важность этого вопроса. Только если воздушное снабжение будет гарантировано, утверждал я, мы можем позволить себе отсрочить прорыв до тех пор, пока подход деблокировочных сил не улучшит шансы армии на спасение.

Отклонив просьбу Паулюса о прорыве за день до моего телефонного разговора, Гитлер фактически уже дал ему эту гарантию. Его отказ основывался на заверениях Геринга, чье командование воздушных сил фактически было единственной инстанцией, имевшей возможность компетентно оценить способность авиации осуществить воздушное снабжение 6-й армии под Сталинградом.

Когда я принял командование группой армий «Дон», генерал-полковник фон Рихтгофен, чей 4-й воздушный флот оказывал нам поддержку и отвечал за снабжение 6-й армии с воздуха, сказал мне, что, по его мнению, с учетом преобладающих погодных условий он не может обеспечить достаточное снабжение с воздуха. Даже если погода улучшится, полагает он, снабжение нельзя будет поддерживать в течение длительного времени, о чем он уже поставил в известность Геринга. И прибавил, что он, конечно, не имеет возможности судить о других ресурсах, имеющихся в распоряжении Геринга.

Группа армий немедленно доложила о мнении фон Рихтгофена ОКХ, но единственное, что мы услышали в ответ, – это ссылка на будущее увеличение количества транспортных эскадрилий. Тот же ответ мы получали и на ежедневные сообщения о том, что снабжение окруженной армии по воздуху даже отдаленно не приближается к запланированному объему.

Таким образом, понятно, что обещание, данное Герингом Гитлеру 23 ноября – или даже раньше, – было совершенно необоснованным. В чем его причина: в неверной оценке возможностей авиации или легкомысленном желании похвастаться или угодить Гитлеру, я не могу сказать. Как бы то ни было, ответственность за это лежит на Геринге. Тем не менее Гитлеру следовало проверить надежность его заверений. Во-первых, он имел представление о личности Геринга, а также хорошо знал возможности авиации.

В отличие от Гитлера ни штаб группы армий, ни командующий 4-м воздушным флотом не были в состоянии проверить факты. К тому же не было никаких причин считать неосуществимым временное снабжение армии с воздуха. В конце концов, зимой 1941/42 года авиация снабжала 100 тысяч человек в Демянском котле всем необходимым.

Хотя, по правде сказать, сейчас в окружении находилось вдвое больше людей, но, по нашему мнению, дело состояло только в том, чтобы обеспечивать подвоз снабжения в течение нескольких недель. Как только деблокирующие группы подошли бы к котлу, 6-я армия в любом случае должна была прорваться. Не могло быть и речи о том, чтобы оставить ее под Сталинградом на более продолжительное время.

Командующему военно-воздушными силами нужно было только сделать простой расчет.

Минимальная потребность 6-й армии во всех видах снабжения составляла в целом 550 тонн в день или, по крайней мере, 400 тонн, пока в котле не будет исчерпан весь запас продовольствия.

Для доставки 550 тонн – при одном вылете самолета в день – понадобится 225 самолетов Ju-52 (или, соответственно, больше Не-111, которые могли поднять только полторы тонны).

Расстояния, которые нужно было преодолеть от воздушных баз в Морозовском и Тацинской, составляли 180 и 220 километров соответственно, однако в обоих случаях лишь последние 50 километров над вражеской территорией. (Оба аэродрома перешли в руки врага только после Рождества 1942 года, когда участь 6-й армии была уже решена.) При благоприятных погодных условиях можно было рассчитывать на два самолето-вылета в сутки.

Эти расчеты составляли предварительную основу, исходя из которой командующий военно-воздушными силами должен был оценить возможности снабжения 6-й армии с воздуха. Однако в дополнение к ним он должен был рассмотреть и другие факторы.

Во-первых, зимой существовала вероятность, что осуществляющие снабжение эскадрильи не смогут вылететь из-за нелетной погоды. Вследствие этого упущенное придется восполнять за счет дополнительной доставки в летную погоду – то есть соответствующим образом увеличивать количество самолетов. Заранее было трудно предсказать, в какой мере погода осложнит вылеты, но авиационные метеорологи должны были поднять данные предыдущей зимы.

Во-вторых, следовало учитывать, что в отдельно взятый день не все машины будут готовы к вылету. Об этом говорят статистические данные. Число вышедших из строя самолетов в большой степени зависело от наличия на авиационных базах средств и персонала наземного обслуживания. К этому вопросу я вернусь ниже.

И наконец, нельзя было забывать, что определенный процент транспортных самолетов будет сбит или потерпит крушение. Количество потерь от действий противника опять-таки в большой степени зависело от того, какое истребительное прикрытие могли предоставить военно-воздушные силы.

Таким образом, командующий люфтваффе, прежде чем уверенно давать обещания относительно воздушного снабжения армии, должен был как можно тщательнее обдумать два вопроса.

Есть ли у него возможность немедленно предоставить транспорт грузоподъемностью 550 тонн с учетом повышенных запросов в связи с нелетной погодой и невылетом самолетов по техническим причинам?

Мог ли он обеспечить это количество до того момента, когда предполагается освобождение 6-й армии, за счет постоянного возмещения потерь и прежде всего предоставления соответствующего числа истребителей и бомбардировщиков для сопротивления ожидаемой со стороны противника обороне?

Только Геринг был в состоянии найти верные ответы на эти вопросы. Никто, кроме него, не мог сказать, можно ли выделить необходимое количество самолетов и будет ли оправдано их использование в этой операции с учетом других задач военно-воздушных сил. Если же он не мог сделать ни первого, ни второго, то он был обязан прямо сказать об этом Гитлеру, когда принималось решение относительно 6-й армии – то есть около 22–23 ноября.

Также после того, как Гитлер приказал армии оставаться под Сталинградом, Геринг был обязан немедленно перебросить туда все оставшиеся резервы авиации в виде транспортных самолетов, истребителей и ремонтных средств.

Сомнительно, сделал ли Геринг в этом отношении все, что было в его силах, и в начале января в ответ на постоянные донесения группы армий о недостаточном воздушном снабжении Гитлер приказал фельдмаршалу Мильху взять эту задачу на себя. Так как Мильх располагал всеми силами и ресурсами находящейся в Германии авиации, он, безусловно, имел возможность улучшить эффективность воздушного снабжения.

К сожалению, уже было слишком поздно, чтобы его вмешательство принесло какую-то пользу. То же можно сказать и о воздушном снабжении как таковом, поскольку тем временем две вышеупомянутые базы были потеряны и снабжение приходилось подвозить с гораздо более дальних расстояний.

Хотя его обещание от 22–23 ноября и так уже было достаточно легкомысленным, Геринг еще больше усугубил положение тем, что не использовал все доступные ему возможности в первые важнейшие недели окружения. А ведь тогда еще оставались шансы на успешное освобождение 6-й армии.

Чем более спорным и запутанным становился вопрос воздушного снабжения, тем важнее было как можно скорее деблокировать 6-ю армию. По данным, предоставленным группе армий ОКХ, для этой цели оно выделяло следующие силы: а) в составе 4-й танковой армии: 57-й танковый корпус под командованием генерала Кирхнера (переведенный из группы армий «А») с 6-й и 23-й танковыми дивизиями и 15-й полевой дивизией люфтваффе. Эти силы должны были прибыть в район Котельникова к 3 декабря; б) развертывание на участке 3-й румынской армии: новая армейская группа Холлидта в составе 62, 294 и 336-й танковых дивизий; 48-й танковый корпус (под командованием генерала фон Кнобельсдорфа) с 11-й и 22-й танковыми дивизиями; 3-я горнострелковая дивизия; а также 7-я и 8-я полевые дивизии люфтваффе. Эта группа должна была находиться в готовности на верхнем Чире около 5 декабря.

2 декабря противник предпринял первое наступление на 6-ю армию. Как и последующие атаки 4-го и 8-го числа того же месяца, оно было отбито нашими храбрыми окруженными войсками с большими потерями для противника. К счастью, состояние снабжения 6-й армии представлялось более благоприятным, чем мы смели надеяться, ибо 2 декабря армия сообщила, что за счет сокращения норм выдачи и забоя большой части лошадей имеющихся запасов продовольствия ей хватит, чтобы продержаться 12–16 суток, считая с 30 ноября. В то же время погодные условия позволяли надеяться на улучшение воздушного снабжения, и 5 декабря в окружение было доставлено рекордных 300 тонн грузов. (К несчастью, это достижение так и осталось непревзойденным.) Тем не менее было ясно, что нельзя тянуть с установлением наземного контакта с 6-й армией и выводом ее из окружения.

В этом отношении единственным выгодным для нас обстоятельством до сих пор было то, что противник не решился использовать свой шанс перерезать тыловые коммуникации группы армий у переправ через Донец или в районе Ростова (где он мог одновременно отрезать группу армий «А»). В остальном же существенно ухудшилось положение на участках, откуда должны были наноситься деблокирующие удары.

В случае 4-й танковой армии прибытие с Кавказа 57-го танкового корпуса затягивалось по вышеуказанным причинам. День сбора, первоначально назначенный на 3 декабря, был отложен до 8 декабря, а затем до 12 декабря. Естественно, что враг не собирался бездействовать на протяжении столь долгого времени. 3 декабря он крупными силами нанес удар в направлении Котельникова, главной станции выгрузки 57-го танкового корпуса, очевидно, с целью прояснить тамошнюю ситуацию. На следующий день он был отброшен 6-й танковой дивизией, тем временем пришедшей в боевую готовность. Начиная с 8 декабря появились признаки сосредоточения крупных вражеских сил на северном фронте 4-й танковой армии (северо-восточнее Котельникова), где была установлена новая советская армия (51-я). С другой стороны, на восточном фронте танковой армии, где оставались только войска подчиненной ей 4-й румынской армии, сохранялось спокойствие. Также было спокойно и на участке 16-й моторизованной дивизии в районе Элисты. Чтобы рассеять опасения румын, мы приказали дивизии отправить на север небольшую моторизованную группу с целью произвести разведку тыла противостоящего советского фронта. Она бесспорно установила, что пока противник не собрал значительные силы западнее Волги.

В районе действий армейской группы Холлидта (на участке 3-й румынской армии) события приняли гораздо более опасный оборот. Здесь, на нижнем Чире, от точки его впадения в Дон до пункта примерно в 70 километрах вверх по течению, позиции занимали, кроме нескольких зенитных групп, только подразделения для действий в чрезвычайной обстановке, сформированные из транспортных частей и солдат 6-й армии, возвратившихся из отпуска. Впоследствии к ним присоединились две дивизии люфтваффе, предназначавшиеся для группы Холлидта, которые оказались лишь условно боеспособны ввиду полного отсутствия боевого опыта и нехватки подготовленных офицеров и унтер-офицеров.

Брешь, пробитая русскими в ноябре между излучиной Чира у хутора Большой Терновский и по-прежнему удерживаемым Донским фронтом во фронте 3-й румынской армии, была временно закрыта отошедшим назад правым флангом 3-й румынской армии на Дону (1-й и 2-й румынский корпуса), а также подошедшими сильно разбитой в боях 22-й танковой дивизией и остатками разгромленных румынских дивизий. Однако пехотные дивизии, предназначенные для группы Холлидта, пришлось также оставить здесь, чтобы придать этому 120-километровому участку фронта хотя бы минимальную устойчивость. В начале декабря над чирским фронтом собрались зловещие тучи надвигающегося крупного наступления, и через два дня в районе низовий реки были установлены значительные силы артиллерии. Именно там 4 декабря атаковали русские, нанося удары на разных участках без передышки друг за другом. Чем упорнее старался противник прорвать фронт, тем больше обострялась обстановка. Мы должны были обязательно удержать этот отрезок фронта вдоль реки, так как наш плацдарм в углу, образованном слиянием Чира и Дона, вместе с мостом через Дон в Нижне-Чирской представлял огромную важность для освобождения 6-й армии. Кроме того, прорыв врага за Чир открыл бы ему путь к аэродромам в Морозовском и Тацинской, до которых ему оставалось всего 40 и 80 километров, а также к переправам через Донец и к Ростову. В таких обстоятельствах группе армий не осталось ничего иного, кроме как согласиться с тем, чтобы временно использовать 48-й танковый корпус (к которому тем временем прибыли 11-я танковая и 336-я пехотная дивизии) для усиления фронта на нижнем Чире. Корпус оказался в роли настоящей пожарной команды, каждый раз бросаясь из одного места в другое, чтобы вмешаться, когда непрочный заслон временных частей для действий в чрезвычайной обстановке угрожал рухнуть. Естественно, тем самым группа Холлидта лишилась единственных дивизий, которые могла бы использовать для деблокирующего удара с этого направления. Однако, как только позволит ситуация, предполагалось перебросить корпус через реку по мосту в Нижне-Чирской для взаимодействия с деблокировочной группой 4-й танковой армии.

9 декабря противник начал ослаблять удары по 6-й армии, в ходе которых нес тяжелые потери. Вероятно, это означало, что он уже высвобождает силы для предотвращения попыток немецких войск деблокировать 6-ю армию.

На чирском фронте противник продолжал оказывать неослабное давление, тогда как на северном фронте 4-й танковой армии после неудачи операции в районе Котельникова его натиск стал сдержаннее.

Разумеется, в этой критической ситуации я поддерживал постоянную телефонную связь с начальником Генерального штаба генералом Цейцлером. Он всецело согласился с моим прогнозом развития событий и сделанными мною выводами. Но сможет ли он убедить Гитлера принять нужные и своевременные меры – это было совершенно другое дело.

Кроме наших неоднократных требований об увеличении количества транспортных эскадрилий, занятых в воздушном снабжении 6-й армии, еще два вопроса оставались неразрешенными.

Во-первых, даже если 6-я армия будет освобождена, ее ни в коем случае нельзя оставлять под Сталинградом. Сам Гитлер по-прежнему собирался удерживать город – как он настаивал относительно Демянского котла прошлой зимой – и обеспечивать снабжение армии через наземный коридор.

Командование группы армий «Дон», напротив, как всегда было убеждено в неприемлемости этого решения и в необходимости иметь оперативную подвижность во избежание катастрофы. Эти препирательства продолжались вплоть до того момента, когда был упущен последний шанс спасти 6-ю армию.

Второй вопрос касался усиления деблокировочных сил. Когда обнаружилось, что из семи дивизий, обещанных нам для армейской группы Холлидта, в лучшем случае мы могли рассчитывать на две дивизии 48-го танкового корпуса, возникла настоятельная необходимость усилить 4-ю танковую армию. Всякому было понятно, что армия не сможет дойти до Сталинграда в составе только 6-й и 23-й танковых дивизий.

Осуществить усиление можно было двумя способами.

Командование группы армий «Дон» постоянно требовало предоставить ей 3-й танковый корпус группы армий «А» в составе двух бронетанковых дивизий, которые все равно не были пригодны для действий в горной местности. Каждый раз нам отказывали в просьбе на основании утверждений группы армий «А», что она сможет высвободить корпус только в том случае, если ей будет разрешено отвести назад вклинившиеся глубоко на Кавказ войска – но этого шага Гитлер в свою очередь не допускал. Столь же безуспешными были наши попытки добиться того, чтобы полк из состава группы армий «А» сменил 16-ю моторизованную дивизию в Элисте, где она прикрывала глубокий фланг 1-й танковой армии. Когда в этом направлении начались какие-то действия, было уже поздно предпринимать что-либо в Сталинграде.

Второй способ своевременного усиления 4-й танковой армии для удара на Сталинград заключался в предоставлении ей новых войск ОКХ. В тот момент 17-я танковая дивизия и недавно сформированная 306-я пехотная дивизия следовали – в этом порядке – в группу армий «Дон». Вследствие того, что сосредоточение 57-го танкового корпуса в Котельникове затянулось, 17-я танковая дивизия могла еще успеть вовремя, чтобы выступить вместе с ним на Сталинград. К сожалению, ОКХ приказало выгрузить дивизию в качестве своего резерва позади левого фланга группы армий, потому что опасалось – и не без оснований – ожидавшегося там крупномасштабного наступления. Однако ОКХ не могло одновременно добиться и того и другого: и успеха 4-й танковой армии, и безопасности на случай кризиса, который – если бы он возник – 17-я танковая дивизия все равно не смогла бы устранить. Мы предпочитали успех 4-й танковой армии, но Гитлер выбрал безопасность, которую надеялся обеспечить оставлением 17-й танковой дивизии. В результате, когда Гитлер все-таки после прибытия 306-й пехотной дивизии освободил 17-ю танковую дивизию, она прибыла слишком поздно для участия в первой фазе деблокирующей операции. Возможно, именно тогда и был упущен решающий миг!

Чтобы укрепить воздействие моих телефонных разговоров с Цейцлером, а также поддержать его в ежедневной борьбе, которую ему приходилось вести, я был вынужден часто представлять ему нашу оценку обстановки, а иногда и напрямую Гитлеру.

Одна из этих оценок – от 9 декабря 1942 года – содержится в приложении II и показывает, какие усилия мы прилагали, чтобы постоянно держать Гитлера и ОКХ в курсе событий. Также она является убедительным свидетельством численного превосходства сил, противостоявших группе армий, и показывает, какие войска – за исключением недавно прибывших дивизий – она имела в распоряжении для боев вне Сталинградского котла. И наконец, она наглядно изображает, как упорно старалась группа армий донести суть оперативных вопросов до Верховного командования.

Для критически настроенного читателя я должен привести два замечания по поводу этой оценки.

Некоторые могли бы не одобрить, что мы вообще включили в этот документ соображения о способах и средствах продолжения боевых действий в том случае, если бы 6-я армия осталась под Сталинградом после того, как к ней был бы пробит коридор. На это можно ответить, что было бы бессмысленно убеждать такого человека, как Гитлер, в тщетности удержания армии в городе, даже если будет обеспечена возможность ее снабжения по коридору. Только показав ему, какие трудности возникли бы с пополнением дивизий, если бы он продолжал держать Сталинград, можно было надеяться, что он уяснит необходимость вывода 6-й армии. К несчастью, даже это обращение к здравому смыслу не смогло поколебать его упрямства, раз дело касалось престижа. Однако в то время мы еще льстили себя надеждой, что Гитлер склонится перед неизбежностью, когда дойдет до дела.

Конечно, может показаться странным ввиду количества противостоявших группе армий вражеских соединений, что мы по-прежнему верили в возможность освобождения 6-й армии. Нас вполне можно упрекнуть в недооценке противника.

Однако для нас решающим было то, что следовало идти на любой риск ради того, чтобы дать нашим товарищам из 6-й армии шанс на спасение. Ход событий показал, что мы были недалеки от того, чтобы открыть для нее путь к свободе. И если в конце концов мы потерпели неудачу, то только в силу причин, о которых я скажу ниже.

Итак, мы и противник бросились вперед наперегонки со смертью. Нашей целью было спасти 6-ю армию. Но для этого мы поставили на карту само существование не только группы армий «Дон», но и группы армий «А».

Это было состязание в том, сумеет ли деблокировочная группа 4-й танковой армии соединиться с 6-й армией восточнее Дона, прежде чем противник вынудит нас прекратить операцию. Этого он мог добиться, смяв наш слабый фронт на Чире или левый фланг группы армий (и, возможно, правый фланг группы армий «Б») и тем самым получив возможность отрезать все тыловые коммуникации групп армий «Дон» и «А».

Начать и проводить наступательную операцию восточнее Дона, в то время как вышеуказанная угроза возрастала со дня на день, означало подвергнуть себя риску, на который редко приходилось идти. Я не думаю, что Гитлер тогда осознавал все его значение, иначе он, скорее всего, принял бы более радикальные меры, по крайней мере для усиления 4-й танковой армии с целью скорейшего деблокирования Сталинграда. Вместо этого, как выразился генерал Цейцлер, он «только тем и занимался, что вставлял нам палки в колеса». Два примера: он удерживал 17-ю танковую дивизию не там, где она была нужна, на протяжении переломного этапа операции, и освободил 16-ю моторизованную дивизию для передачи нам, когда уже было слишком поздно. Много раз Гитлер заявлял, что генералы и Генеральный штаб умеют только считать, а не рисковать. Едва ли можно более разительно опровергнуть его претензию, чем вспомнить о риске, на который пошла группа армий «Дон», приказав 4-й танковой армии идти на Сталинград и продолжать наступление до конца, хотя сложилась ситуация, угрожавшая уничтожить все южное крыло Восточного фронта.

Эту смертельную гонку, начавшуюся 12 декабря, когда 4-я танковая армия выступила на Сталинград, можно описать лишь в общих чертах, так как нельзя изложить все молниеносные изменения обстановки во время боев 57-го танкового корпуса с неприятелем, который без устали выбрасывал свежие силы – в первую очередь танки.

Универсальность наших машин и превосходство танковых экипажей были блестяще продемонстрированы в те дни, так же как и храбрость солдат моторизованной пехоты и мастерство противотанковых частей. В то же время стало ясно, каких успехов могла достичь опытная танковая дивизия, как, например, 6-я танковая, под началом своего достойного восхищения командира генерала Раусса и специалиста по танковым вопросам полковника фон Хюнерсдорфа (который, к несчастью, позднее погиб), когда она вступает в бой, полностью укомплектованная танками и самоходными орудиями. И какой тяжелый жребий по сравнению с этим выпал на долю 23-й танковой дивизии (под командованием генерала фон Формана, бывшего моего коллеги по оперативному управлению ОКХ, пять раз раненного во время Первой мировой войны), которой приходилось действовать всего двадцатью танками!

Теперь попытаемся проследить хотя бы те подробности боя, которые повлияли на его исход.

В то время как 57-й корпус занимал исходные позиции восточнее Дона в районе Котельникова, значительные силы противника 10 декабря вновь атаковали наш фронт на нижнем Чире. Стало ясно, что не может быть и речи о высвобождении 48-го танкового корпуса с этого участка фронта с целью его прорыва с Чирско-Донского плацдарма во взаимодействии с 57-м танковым корпусом.

Таким образом, выступление 57-го танкового корпуса становится самой неотложной задачей. Отразив противника, пытавшегося смять корпус до окончания его выгрузки и занятия исходного положения, 12 декабря он перешел рубеж атаки. Его фланги со стороны Волги, на востоке, прикрывал 7-й румынский корпус, а со стороны Дона, на западе, – 6-й румынский корпус. Наступление явилось неожиданностью для врага, который, по всей видимости, не ожидал его так скоро, и сначала корпус успешно продвигался вперед. Однако противник, отнюдь не ограничиваясь оборонной тактикой, поспешил перебросить новые силы из-под Сталинграда и контратаковал, снова и снова нанося удары в попытке вернуть занятую нашими танковыми соединениями местность или окружить их отдельные части своими превосходящими танковыми силами. Хотя 57-й танковый корпус неоднократно отбивал сильные войска противника, все же к 17 декабря, когда 17-я танковая дивизия смогла наконец вступить в бой восточнее Дона, он так и не добился решительного успеха. ОКХ, уступив перед требованиями штаба нашей группы армий, в конце концов освободило эту дивизию из района выгрузки на левом фланге группы армий. Однако прежде, чем она смогла вмешаться в бой восточнее реки, ей пришлось совершить долгий путь до моста через Дон у Потемкинской и перейти на другой берег.

В то время как 57-й танковый корпус старался добиться решающего исхода борьбы на восточном берегу Дона, противник удвоил свои усилия на западе, чтобы добиться разгрома немецкого фронта на Чире. Прежде всего, он, по-видимому, осознал значение плацдарма, который мы удерживали в углу, образованном в месте слияния Чира и Дона, и расположенного там моста через Дон, так как начиная с 12 декабря плацдарм становится объектом непрерывных массированных атак советских сил. 14 декабря мы были вынуждены отойти от моста и взорвать его. К 15 декабря стало ясно, что бой на участке фронта вдоль нижнего Чира продолжится не более нескольких дней.

Однако в то же время над большой излучиной Дона нависла новая опасность. 15 декабря были выявлены очевидные признаки подготовки к наступлению, которую противник проводил на левом фланге группы армий «Дон» и правом фланге группы армий «Б». На следующий же день начались атаки врага на отдельных участках. Вначале было не вполне ясно, хочет ли враг, по своему обыкновению, прощупать фронт перед решительным прорывом, или он намерен помешать нам перебросить силы с этого участка в район боевых действий на восточном берегу Дона. Однако затем наши радиоразведчики установили наличие новой армии (3-й гвардейской), что свидетельствовало о подготовке прорыва с какой-то далекоидущей целью, например занятия Ростова.

Группа армий не могла позволить себе вступить в решительный бой на левом фланге, поскольку ей было необходимо добиваться освобождения 6-й армии на восточном берегу Дона. Здесь же она должна была по возможности не вступать в бои. Чтобы штаб группы Холлидта, действующий на этом участке, мог выделить резервы, необходимые для маневренной обороны, командование группы армий приказало ему отойти назад на более короткий фронт, обязательно сохраняя при этом непрерывность фронта с правым флангом группы армий «Б».

18 декабря наступил день самого тяжелого кризиса.

Восточнее Дона, несмотря на прибытие 17-й танковой дивизии, 57-й танковый корпус так и не добился успеха, который позволил бы нам рассчитывать на возможность быстрого продвижения к Сталинграду и на создание предпосылок для прорыва 6-й армии. Напротив, складывалось впечатление, что корпус будет вынужден занять оборону, поскольку враг по-прежнему преграждал ему путь, вбрасывая все новые силы, снятые с фронта окружения вокруг города.

На нижнем Чире все еще продолжались тяжелые бои, хотя противнику до сих пор не удалось прорвать наш фронт. С другой стороны, еще более серьезный кризис наметился на левом фланге группы армий, где противник начал крупное наступление на группу Холлидта и итальянскую армию, составлявшую правый фланг группы армий «Б».

В группе Холлидта два румынских корпуса оказались не готовыми к натиску неприятеля, и было сомнительно, удастся ли и немецким дивизиям отойти на другие позиции, хотя бы в какой-то степени сохранив боевой порядок, после того как их покинули союзники.

Положение усугублялось тем, что противник сумел первым же ударом опрокинуть итальянскую армию и тем самым оголить фланг группы армий «Дон».

В тот же день штаб группы армий потребовал от ОКХ принять немедленные меры для начала прорыва 6-й армии из-под Сталинграда навстречу 4-й танковой армии. Еще оставалась возможность, что, как только 17-я танковая дивизия полностью проявит свои возможности, 57-му танковому корпусу удастся продвинуться дальше в направлении котла. Иными словами, еще можно было надеяться на благоприятный исход боев восточнее Дона. И все-таки насколько раньше можно было этого добиться, если бы 17-я танковая и 16-я моторизованная дивизии (вторая до сих пор была связана в Элисте) могли с самого начала участвовать в деблокирующей операции 4-й танковой армии!

Несмотря на наши упорные обращения о настоятельной необходимости разрешить 6-й армии начать прорыв из-под Сталинграда, Гитлер отказался дать разрешение – притом что в то же время начальник Генштаба сообщил нам о том, что все находящиеся в дороге войска направляются в группу армий «Б» ввиду поражения итальянской армии. Вопрос, поставленный перед нами в той же связи – возможно ли еще будет удержать Сталинград, – продемонстрировал, как мало Верховное командование сознавало или хотело сознавать всю серьезность положения.

Отказ Гитлера разрешить армии уйти из-под Сталинграда на данном этапе не помешал группе армий хотя бы подготовиться к тому, что неизбежно должно было произойти. 18 декабря я направил нашего начальника разведки майора Айсмана в котел, чтобы он изложил перед штабом 6-й армии наше мнение о проведении операции по прорыву, которая, несомненно, станет необходимой в ближайшем будущем.

Наши соображения в основном заключались в следующем.

Критическая обстановка на чирском фронте и даже еще более острая на левом фланге группы армий означала, что бои 4-й танковой армии восточнее Дона с целью освобождения 6-й армии можно будет продолжать лишь ограниченное время. Кроме того, было сомнительно, что танковая армия сможет подойти непосредственно к фронту окружения, потому что противник преграждал ей путь, постоянно вбрасывая новые снимаемые оттуда силы. Однако благодаря этому же 6-я армия имеет больше возможностей, чем когда-либо, вырваться из окружения. Соединение 4-й танковой армии с 6-й армией зависело от того, насколько удастся 6-й армии перейти с того момента к активным действиям. Как только она начнет прорыв из котла в юго-западном направлении, противник уже не сможет ослаблять свой фронт окружения, что, в свою очередь, позволит 4-й танковой армии продолжить дальнейшее продвижение к Сталинградскому котлу.

Задача, поставленная перед 6-й армией приказом «Зимняя гроза» от 1 декабря, – а именно сохранять боевую готовность к броску на юго-запад до Донской Царицы для соединения с 4-й танковой армией, – должна была быть расширена. Возможно, что армии придется продолжить прорыв дальше, чем устанавливал план операции «Зимняя гроза», и продвигаться в юго-западном направлении до окончательного соединения с 4-й танковой армией. В то время в «Зимней грозе» предполагалось, что 6-я армия должна по-прежнему удерживать район Сталинграда в соответствии с приказом Гитлера, новый измененный план предусматривал ее отход от участка к участку одновременно с продвижением на юго-запад.

Майор Айсман должен был также указать на то, что, несмотря на все предпринятые группой армий усилия в этом отношении, ее штаб не считает возможным увеличение воздушного снабжения 6-й армии в достаточной мере, чтобы позволить ей продержаться под Сталинградом в течение длительного времени.

Результат миссии майора Айсмана, который должен был согласовать мнения обоих штабов, не был обнадеживающим.

На самого Паулюса сказанное Айсманом произвело впечатление, хотя он и подчеркнул, как велики трудности и риски, которые влечет за собой изложенная перед ним задача. Начальник оперативного отдела штаба армии и начальник тыла также указали майору Айсману на эти затруднения, но оба также заверили его, что в данных обстоятельствах попытка прорыва не только необходима в как можно более ранние сроки, но и полностью осуществима.

В конечном итоге на позицию штаба 6-й армии решительно повлияло мнение начальника штаба армии, генерал-майора Артура Шмидта. Он заявил, что в тот момент о прорыве армии не могло быть и речи, так как это решение было бы равносильно «признанию катастрофы». «6-я армия, – сказал он Айсману, – сможет удерживать позиции до Пасхи. Вам нужно только лучше ее снабжать». Шмидт, как видно, полагал, что Верховное командование или группа армий должны вывести армию из того положения, в которое она попала не по нашей вине, а тем временем обеспечивать ей достаточное снабжение с воздуха. Эта точка зрения понятна и теоретически вполне оправданна. К сожалению, обстоятельства оказались сильнее нас. Айсман утверждал, что командование группы армий делает все возможное, чтобы обеспечить снабжение 6-й армии, нельзя упрекать его в том, что полеты прекращаются по метеорологическим условиям, или в том, что оно не может чудесным образом доставать транспортные самолеты, как фокусник из своей шляпы кроликов. Но Шмидт был глух ко всем его уверениям. Даже услышав доводы Айсмана о том, что прорыв 6-й армии необходим в интересах операции в целом, начальник штаба 6-й армии так и не уступил.

Хотя командующий 6-й армией, вероятно, отличался более высокой подготовкой в искусстве тактики и дальновидностью, создавалось впечатление, что начальник штаба был более сильной личностью[25].

Таким образом, переговоры Айсмана привели только к тому, что в конце концов сам генерал Паулюс объявил прорыв совершенно невозможным и сослался на то, что сдача Сталинграда запрещена «приказом фюрера»!

Хотя, конечно, командировка майора Айсмана позволила поставить штаб 6-й армии в известность о положении и намерениях штаба группы армий, все же не удалось выработать никакого общего мнения о задаче, стоящей перед 6-й армией. Можно ли было рассчитывать, что штаб 6-й армии успешно осуществит крайне сложную операцию, если командующий и начальник штаба сомневаются в ее осуществимости?

В иных обстоятельствах такие разногласия явились бы основанием для того, чтобы потребовать смены командования армии. Однако в сложившейся тогда критической ситуации это действие было неоправданно. Преемнику командующего или начальника штаба армии понадобится время, чтобы войти в курс дела, но этого времени не было, так как дорог был каждый день. Так или иначе, безнадежно было добиваться от Гитлера согласия на смену командования, поскольку она затронула бы всех тех, кто советовал держаться под Сталинградом.

Несмотря ни на что, командование группы армий «Дон» не желало упустить ни единого шанса на спасение 6-й армии, сколько бы трудностей и опасностей ни было связано с этой операцией. Это повлекло бы за собой отдание официального приказа, который снял бы с командующего армией всякую ответственность за риск и оставление Сталинграда. Мы были готовы сделать этот шаг.

Почему в конце концов 6-я армия не выполнила приказ – будет рассматриваться ниже в свое время. Причины этого служили темой многочисленных разговоров, которые вели мы с Паулюсом и начальниками штабов на недавно установленном канале радиосвязи на ультракоротких волнах, а также в ходе дискуссий между моим штабом и Верховным командованием.

На следующий день, 19 декабря, у нас появилась надежда, что обстановка восточнее Дона вскоре достигнет той стадии, когда предусмотренное взаимодействие двух армий сможет привести к успешному освобождению 6-й армии под Сталинградом.

В тот день 57-й танковый корпус добился отрадного успеха. Ему удалось перейти реку Аксай и продвинуться на север до реки Мышкова, причем его передовой отряд приблизился к южному фронту окружения на расстояние 50 километров! Наконец наступил миг, которого мы ждали с тех пор, как приняли на себя командование, миг, когда приближение деблокирующих сил предоставило 6-й армии возможность вырваться на свободу. Если бы 6-я армия начала прорыв, между тем как 4-я танковая армия либо продолжала бы наступать на север или хотя бы и дальше отвлекала на себя силы с фронта окружения, то противник оказался бы между двух огней, и тогда, по крайней мере, создалась бы перспектива установления достаточно прочной связи с 6-й армией для подвоза ей горючего, боеприпасов и продовольствия, необходимого для продолжения прорыва. С этой целью группа армий собрала позади 4-й танковой армии транспортные колонны с 3 тысячами тонн грузов, а также тягачи для обеспечения подвижности части артиллерии 6-й армии. Все они должны были двинуться к осажденной армии, как только танковые силы хотя бы временно расчистят путь.

Обстановка 19 декабря на фронте группы армий западнее Дона также показала, что и там войскам удастся – по крайней мере, до тех пор, пока 6-я армия будет пробиваться на юго-запад, – воспрепятствовать такому ходу событий, который заставил бы нас прервать операцию восточнее Дона.

Тем временем наш фронт на нижнем Чире еще держался.

Что касается армейской группы Холлидта, то, хотя командование группы армий сочло необходимым вмешаться, чтобы обеспечить операцию по его отходу, были основания полагать, что ему удастся отойти на другие позиции в соответствии с планом. С другой стороны, все еще оставалась угроза на открытом левом фланге группы.

Смертельная гонка на обоих берегах Дона вступила в свою заключительную и решающую стадию!

Сможет ли группа армий удержаться в большой донской излучине еще на несколько дней, пока 6-я армия использует свой, безусловно, последний шанс вырваться из окружения? Она сможет сделать это, разумеется, только в том случае, если не станет терять и часа!

Поэтому в полдень 19 декабря штаб группы армий направил в Верховное командование телеграмму с настоятельной просьбой разрешить 6-й армии отойти из-под Сталинграда и наступать в юго-западном направлении для соединения с 4-й танковой армией[26].

Когда на эту телеграмму также не поступило немедленного ответа, в 18 часов[27] был отдан приказ 4-й танковой и 6-й армиям, которым предписывалось незамедлительно начать прорыв на юго-запад. Первый этап операции должен был соответствовать наступлению, намеченному на 1 декабря планом операции «Зимняя гроза». При необходимости оно должно было продвинуться за реку Донская Царица с целью установления контакта с 4-й танковой армией и обеспечения возможности подхода автоколонн со снабжением.

В то же время приказ предусматривал второй этап прорыва, который по возможности должен был следовать сразу после наступления в рамках «Зимней грозы». По условному сигналу «Удар грома» 6-я армия должна была продолжить наступление навстречу 4-й танковой армии и одновременно начать отход из района Сталинграда от участка к участку. Условия, ограничивающие подачу условного сигнала, возникли из необходимости синхронизировать наступательные действия обеих армий, а также из возможности или невозможности скоординировать прохождение транспортных колонн с этими действиями. Прежде всего, группа армий должна была попытаться убедить Гитлера отменить приказ 6-й армии удерживать Сталинград любой ценой, поскольку, хотя ответственность за его невыполнение лежала бы на командовании группы армий после отдания сигнала «Удар грома», все же командующий 6-й армией чувствовал бы, что у него связаны руки, пока приказ Гитлера остается в силе.

Если когда-либо с конца ноября и существовала возможность спасти 6-ю армию, после того как Гитлер запретил Паулюсу осуществить немедленный прорыв, прежде чем противник укрепил кольцо осады вокруг Сталинграда, эта возможность представилась 19 декабря. Командование группы армий отдало приказ воспользоваться ею, несмотря на все трудности, связанные с проведением операции по прорыву 6-й армии, и опасную обстановку, сложившуюся между тем на остальных участках фронта группы армий. В свое время мы рассмотрим, какому риску мы подвергались. В данное время – то есть в период с 19 по 25 декабря – вопрос стоял о том, сможет ли и захочет ли 6-я армия выполнить отданный ей приказ.

Гитлер действительно согласился с тем, чтобы 6-я армия совершала прорыв в юго-западном направлении с целью соединения с 4-й танковой армией. Однако он по-прежнему настаивал на том, что она должна и дальше удерживать свои северный, восточный и западный фронты вокруг города. Он все еще надеялся, что удастся прорубить коридор к Сталинграду, по которому 6-я армия сможет в течение продолжительного времени получать снабжение. Против этого говорили два совершенно ясных обстоятельства.

Во-первых, положение группы армий в целом, особенно в отношении развития событий в соседних районах группы армий «Б», отныне не позволяло оставлять обе армии – 6-ю и 4-ю танковую – связанными восточнее Дона. В те дни на карте стояла не только судьба 6-й армии, но и судьба группы армий «Дон» и группы армий «А», которые в случае, если противник предпримет решительные шаги, неизбежно будут отрезаны от своих тылов.

Во-вторых, было совершенно исключено, что 6-я армия мобилизует всю свою ударную силу для прорыва на юго-запад и одновременно будет удерживать существующие фронты вокруг Сталинграда. Возможно, это удалось бы делать в течение еще одного или двух дней, до той поры, когда неприятель разгадает ее намерения, но не могло быть и речи о том, чтобы она сумела долго продержаться в районе города, одновременно сохраняя связь с 4-й танковой армией.

Если причины, побуждавшие Гитлера противиться выполнению изложенного в приказе группы армий от 19 декабря плана, были нереалистичны, то от возражений, высказанных штабом 6-й армии, нельзя было просто отмахнуться. Они показывали, как велик был риск, неизбежно связанный с выполнением приказа группы армий.

Когда командование 6-й армии заявило, что она не в силах совершить прорыв, пока Гитлер настаивает на удержании Сталинграда, оно было совершенно право. Поэтому-то группа армий отдала недвусмысленный приказ освободить укрепленный район по получении сигнала «Удар грома». Однако командующему армией предстояло решить, кому подчиниться – Гитлеру или командующему группой армий.

Далее, штаб армии считал, что на подготовку к прорыву понадобится шесть дней. По нашему мнению, срок был завышен и неприемлем в сложившейся обстановке, даже с учетом всех трудностей, предстоявших армии вследствие утраты подвижности в большой степени. Нам представлялось невозможным ждать еще шесть дней, хотя бы только из-за обстановки на левом фланге группы армий. В первую очередь войска противника, образовывавшие осадный фронт вокруг города, не собирались бездействовать все это время, пока у него под самым носом велась подготовка к прорыву. Быть может, подготовку – и соответствующее ослабление других фронтов 6-й армии – удалось бы некоторое время скрывать от противника. Но если перегруппировка сил для прорыва на югозападном фронте займет целых шесть дней, он начнет атаковать на других участках фронта, прежде чем прорыв наберет темп. Этого нужно было избежать любой ценой.

Кроме того, командование армии сомневалось даже в том, что оно будет в состоянии снять предназначенные для прорыва силы с соответствующих участков фронта, так как противник уже предпринимал там локальные атаки. И в данном случае скорость тоже приобретала первостепенную важность. Если армия своевременно начнет прорыв, ей не придется вести бои, отражая противника, просачивающегося на других участках ее фронта, она должна будет лишь затягивать время, прикрывая поэтапное отступление.

Командование армии справедливо подчеркивало в телеграфных переговорах между генералом Паулюсом и мной, а также нашими начальниками штабов, что условный сигнал «Удар грома» должен последовать сразу после операции «Зимняя гроза» и что задержаться, например, на Донской Царице будет невозможно. В этом вопросе между нами царило полное единодушие, поскольку приказ группы армий по существу дела предусматривал, что «Удар грома» будет напрямую связан с «Зимней грозой».

Несомненно, над командующим 6-й армией тяжело довлело то, что значительное ослабление войск в целом и уменьшение подвижности частей из-за убоя лошадей на мясо заставляли сильно сомневаться, что столь трудное и рискованное предприятие – выполняемое в условиях сильного мороза – вообще может иметь успех.

Однако именно положение с горючим в конце концов и вынудило 6-ю армию отказаться от попытки совершить прорыв и убедило командование группы армий не настаивать на выполнении приказа. Генерал Паулюс сообщил, что горючего в армии едва хватит для того, чтобы танки – из которых около ста еще находились в исправном состоянии – прошли 30 километров, и не более. Следовательно, он не мог двинуться с места до тех пор, пока либо не будет обеспечено достаточное количество горючего (и продовольствия), либо 4-я танковая армия не подойдет на расстояние 30 километров к фронту окружения, занятому противником. Теперь никто бы не смог спорить с тем, что танковые соединения 6-й армии – составлявшие ее основную ударную силу – будут не в состоянии преодолеть расстояние 50 километров, имея горючего на 30 километров. С другой стороны, нельзя было ждать, пока запас горючего в армии будет доведен до требуемого уровня (4 тысячи тонн), – не считая того, что, по нашему собственному опыту, доставка такого количества горючего по воздуху положительно немыслима. Задержка подобного рода означала бы напрасную потерю времени, которое можно было бы потратить на прорыв армии.

Армия должна была быть готовой к тому, что ей придется едва сводить концы с концами и начинать наступление с имеющимися запасами – включая, разумеется, и то горючее, которое будет доставлено по воздуху в следующие несколько дней, пока заканчивается подготовка. Не считая этого, можно было надеяться только на то, что в ходе прорыва запасы будут постоянно пополняться с воздуха.

Здесь стоит упомянуть о том факте, что войска всегда фактически располагали большим количеством горючего, чем следовало из их официальных донесений. Но даже если не принимать этого во внимание, все же можно было надеяться на следующее развитие событий. В тот момент, когда 6-я армия перейдет в наступление в юго-западном направлении, положение 4-й танковой армии станет легче, так как противник уже не сможет вбрасывать новые силы ей навстречу, снимая их со Сталинградского фронта окружения. 4-я танковая армия, чье дальнейшее продвижение за реку Мышкова 19 декабря ни в коей мере нельзя было считать гарантированным, несомненно, смогла бы преодолеть оставшиеся 20 километров, как только натиск войск противника ослабеет в результате действий 6-й армии.

Разумеется, мы шли на большой риск, основывая на этом свои расчеты, но иначе вообще невозможно было рассчитывать на спасение 6-й армии.

Однако что действительно в итоге решило вопрос горючего в пользу оставления 6-й армии в Сталинграде, – это присутствие в котле офицера связи Гитлера. Таким образом, Гитлеру было доложено мнение генерала Паулюса о том, что нехватка горючего не только не позволяет начать операцию по прорыву, но и выйти на исходный рубеж.

Однажды я потратил немало времени на телефонный разговор, пытаясь убедить Гитлера дать 6-й армии разрешение прорваться из котла и уйти из-под Сталинграда. «Не понимаю, чего вы добиваетесь, – только и отвечал он мне. – Паулюсу хватит бензина максимум на 25–30 километров. Он и сам говорит, что в настоящее время не может начать прорыв».

Итак, штабу группы армий пришлось спорить, с одной стороны, с Верховным командованием, которое ставило условием наступления 6-й армии в юго-западном направлении одновременное удержание остальных фронтов вокруг Сталинграда, и, с другой стороны, с командованием 6-й армии, которое заявляло, что ввиду отсутствия горючего она не в состоянии выполнить приказ группы армий. В оправдание своего решения Гитлер мог сослаться на командующего армией, на которого возлагалось выполнение этой трудной задачи. Если бы Гитлер не имел под рукой этого предлога, то, возможно, под давлением обстоятельств он еще мог бы отказаться от своего требования удерживать город даже после начала прорыва. Но тогда, по всей вероятности, и генерал Паулюс посмотрел бы на ситуацию другими глазами, поскольку ему уже не пришлось бы действовать вразрез с прямым приказом Гитлера.

Я столь подробно останавливаюсь на причинах, побудивших командующего 6-й армией не воспользоваться последней возможностью спасти свою армию, поскольку уверен, что в этом состоит мой долг по отношению к нему, независимо от того, что касается его личности или последующих поступков. Как уже говорилось выше, нельзя было просто отмахнуться ни от одного из тех доводов, которыми он обосновывал свое решение. Однако же факт остается фактом: это был наш единственный шанс спасти армию. Упустить его – как бы ни был велик риск – значило отказаться от всякой надежды на спасение армии. Воспользоваться им – значило поставить на карту все. По мнению штаба группы армий, тогда это было нашим непреложным долгом.

Сейчас легко критиковать позицию будущего фельдмаршала Паулюса в те решающие дни. Разумеется, речь не идет о слепом повиновении Гитлеру, ибо бесспорно то, что у Паулюса были серьезные и добросовестные сомнения по поводу начала операции, которая неизбежно привела бы к сдаче Сталинграда в руки противника, что прямо противоречило ясно выраженному желанию Гитлера. Однако в той же связи нужно отметить, что оставление города было бы оправданно даже в отношении приказа Гитлера, так как это произошло бы в результате непреодолимого натиска врага, а кроме того, именно приказ группы армий требовал оставить Сталинград, и тем самым группа армий брала всю ответственность на себя.

Но, помимо этой моральной дилеммы, перед командующим армией вставал огромный риск в том случае, если он подчинится приказу группы армий. Конечно, прорыв мог дать армии возможность спастись, но он же вполне мог привести ее и к гибели. Если бы не удалось с первой попытки прорвать вражеский фронт окружения, если бы 6-я армия застряла на полпути, в то время как 4-я танковая армия была бы не в состоянии продвинуться дальше, или если бы противник сумел опрокинуть войска, прикрывающие прорыв с тыла и флангов, тогда судьба 6-й армии была бы решена очень быстро. Перед ней стояла невероятно сложная и крайне опасная задача. Ей пришлось бы идти навстречу 4-й танковой армии, ведя бой одновременно во всех направлениях, как бы в каре, причем ей постоянно грозила бы опасность, что противник остановит ее наступление на юго-запад или сомнет ее тыловое и фланговое прикрытие. Кроме того, эту задачу пришлось бы выполнять войскам, истощенным недоеданием и в большой степени утратившим подвижность. Но существовала вероятность, что надежда вернуть себе свободу, избежать смерти и плена помогла бы им совершить то, что казалось невозможным.

Если генерал Паулюс упустил последний шанс, если он колебался и в конце концов отказался от этой рискованной попытки, то, разумеется, только потому, что чувствовал на своих плечах огромную ответственность. Хотя командование группы армий попыталось своим приказом снять с него эту ответственность, он все же не смог сложить ее с себя ни перед Гитлером, ни перед своей совестью.

За неделю после приказа командования группы армий о немедленном начале прорыва решилась судьба 6-й армии.

В течение целых шести дней группа армий шла на любой риск, чтобы оставить 6-й армии возможность вернуть себе свободу во взаимодействии с 4-й танковой армией. Все эти дни группе армий постоянно грозила опасность, что противник, решительно используя свой прорыв в районе итальянской армии, либо двинется в Ростов через донецкие переправы, где сможет нанести удар по важнейшему пути снабжения всего южного крыла немецких армий, либо развернется в тыл левого фланга группы армий «Дон» – группы Холлидта.

Мы должны были довести эту попытку до конца, даже рискуя тем, что слабый заслон, которым служил фронт на нижнем Чире (3-я румынская армия) и на участке группы Холлидта, в конце концов распадется.

Невзирая ни на что, командование группы армий приказало 4-й танковой армии оставаться на ее открытых позициях восточнее Дона до тех пор, пока еще было можно надеяться, что 6-я армия воспользуется своей последней возможностью на спасение. Предельный срок ожидания истек, когда события на левом фланге группы армий не оставили ей иного выбора, как только перебросить туда силы с восточного берега Дона, и когда 25 декабря 57-й танковый корпус на Мышкове уже был не в состоянии обороняться.

А теперь позвольте кратко рассмотреть трагические события той недели.

Смертельная борьба 6-й армии, начавшаяся в конце года, – это история о невыразимых страданиях. Эта борьба отмечена не только отчаянием и справедливым ожесточением солдат, доверие которых было обмануто, но еще в большей мере стойкостью, проявленной ими перед лицом незаслуженной, но неумолимой судьбы, их непоколебимым мужеством, чувством товарищества и верностью долгу, спокойной покорностью перед Богом и смиренной верой в Него.

Если здесь я не буду много говорить об этом, то конечно же не потому, что мы в группе армий «Дон» не переживали их так же остро. Преклонение перед беспримерным героизмом не дает мне в полной мере воздать должное произошедшему под Сталинградом.

Однако на один вопрос, как мне кажется, я должен и могу ответить, как бывший командующий группой армий «Дон». Было ли оправданно или необходимо требовать этих жертв от наших солдат? Другими словами, послужил ли какой-то цели последний бой 6-й армии? Необходимо верно ответить на этот вопрос не в свете окончательного поражения Германии в войне, а на фоне сложившейся на тот момент ситуации и следовавших из нее настоятельных требований.

26 декабря командующий 6-й армией направил нам приведенное ниже сообщение. Мы передали его непосредственно в ОКХ, так как мы всегда стремились ставить его в известность о положении армии без всяких прикрас. (Начиная с того времени мы получали донесения о положении в котле только по радио или через офицеров, прибывавших из армии самолетами. Нам не удавалось поддерживать радиосвязь на дециметровых волнах, по которым в течение короткого времени можно было вести радиотелеграфные переговоры.)

В донесении генерал-полковника Паулюс сообщал:

«Тяжелые потери, мороз и недостаточное снабжение в последнее время значительно ослабили боеспособность дивизий. Поэтому я вынужден доложить следующее:

1. В течение еще некоторого времени армия может продолжать отбивать атаки незначительных сил противника и устранять локальные кризисы, но при условии улучшения снабжения и скорейшей переброски пополнений личного состава.

2. Если противник снимет крупные силы с фронта генерала Гота и нанесет этими или другими силами массированный удар по Сталинградской крепости, то крепость долго не продержится.

3. Прорыв больше нельзя считать осуществимым, если заранее не будет пробит коридор и не будут пополнены личный состав и запасы.

Поэтому я прошу ходатайствовать на высшем уровне о принятии энергичных мер для скорейшего освобождения армии, если только ситуация в целом не потребует пожертвовать ею. Разумеется, армия всеми возможными способами будет держаться до последнего.

Также должен доложить о том, что вчера было доставлено всего 70 тонн грузов. В некоторых частях запасы хлеба кончатся завтра, жиров – сегодня вечером, паек для ужина – завтра. Требуется срочно принять радикальные меры».

Это донесение свидетельствует о том, как ошибался начальник штаба армии всего за неделю до того, уверяя, что при должном снабжении армия сможет продержаться до Пасхи.

Также оно показало, что, когда неделю назад командование группы армий отдало 6-й армии приказ прорываться из окружения, это была – с учетом подхода 4-й танковой армии – не только первая, но и последняя возможность спасти ее, судя по состоянию ее войск.

В остальном, за исключением атак на отдельных участках, в конце декабря – начале января на фронтах 6-й армии царило относительное спокойствие. Либо противник хотел обеспечить артиллерию боеприпасами для большого наступления, либо он бросил все доступные силы на уничтожение 4-й танковой армии и достижение успеха в большой излучине Дона.

8 января в штаб группы армий прибыл генерал Хубе, возвратившийся после встречи с Гитлером. Гитлер вызвал его из Сталинграда в Лётцен, чтобы тот подробно осведомил его о положении 6-й армии. Хубе сообщил мне, что дал Гитлеру полные и беспристрастные сведения о происходящем в котле. (Фактически они ничем не могли отличаться от той картины, которую Гитлер уже мог составить себе по ежедневным донесениям группы армий, но, по всей вероятности, не доверял нашей версии без дополнительных доказательств.)

Однако примечательно, какое впечатление произвело на Хубе пребывание в Лётцене и как сильно повлияла на него уверенность Гитлера – искренняя или нет. Гитлер заявил, что будет сделано все для того, чтобы обеспечивать 6-ю армию снабжением в течение длительного времени, и обратил его внимание на план деблокирования, назначенного на более поздний срок. Таким образом, Хубе вернулся в котел, снова преисполненный уверенности, и сразу же вылетел оттуда по приказу Гитлера, чтобы руководить воздушным снабжением армии извне. Однако и Хубе не удалось улучшить снабжение, так как причина его низкой эффективности заключалась не в организационных недостатках, а в погодных условиях и нехватке самолетов. Меня лично задело одно сообщение Хубе о том, что среди войск 6-й армии прошел слух, будто бы я сигнализировал им: «Держитесь, я вас выручу, Манштейн». Хотя я не останавливался ни перед чем, чтобы освободить 6-ю армию из Сталинградского котла, я никогда не имел привычки давать солдатам обещания, если не был уверен в их выполнении и если оно зависело не от меня одного.

Генерал Хубе, человек без страха, попытался донести до Гитлера, какой ущерб такие события, как окружение 6-й армии, наносят его престижу в качестве главы государства. Таким способом он хотел намекнуть, что Гитлеру следует отдать командование – по крайней мере, на Восточном фронте – в руки военного. Поскольку Хубе по пути в Лётцен заехал к нам, Гитлер, без всяких сомнений, предположил, что именно я вдохновил Хубе на этот демарш. На самом деле это было совершенно не так.

Когда после падения Сталинграда я сам предложил Гитлеру внести изменения в высшее руководство, он был уже предупрежден и категорически отверг подобную возможность. В ином случае он мог бы благосклоннее отнестись к моим предложениям, тем более что тогда он еще был под впечатлением от потери 6-й армии, за которую чувствовал ответственность.

9 января противник призвал 6-ю армию капитулировать. По приказу Гитлера требование было отвергнуто.

Едва ли меня можно упрекнуть в некритичном отношении к поступкам и решениям Гитлера в военной области. Однако в данном случае я всецело поддерживаю принятое им решение, ибо, каким бы суровым оно ни представлялось с человеческой точки зрения, в то время оно было вызвано необходимостью.

Я не предлагаю рассматривать здесь чисто солдатское представление о том, что армия не должна капитулировать, если у нее еще остались силы для продолжения борьбы. Отказаться от него значило бы отказаться от принципов солдатской службы. Пока не наступила счастливая эпоха, когда государства смогут обходиться без вооруженных сил и солдаты станут не нужны, до тех пор мы должны придерживаться этого представления о солдатской чести. Даже кажущаяся безнадежность сражения, которого можно было бы избежать с помощью капитуляции, сама по себе не оправдывает сдачи в плен. Если бы полководцы капитулировали всякий раз, когда считали свое положение безвыходным, никто не побеждал бы в войне. Даже в кажущейся совершенно безнадежной ситуации часто в конце концов оказывался какой-то выход. Во всяком случае, с точки зрения генерала Паулюса солдатский долг обязывал его отказаться капитулировать. Можно было бы сделать исключение, если бы перед армией не стояло никакой задачи и продолжение борьбы не имело смысла. Но это, в свою очередь, и подводит нас к существу вопроса, которое оправдывает приказ Гитлера, запрещающий капитулировать, и которое тогда помешало командованию группы армий добиваться разрешения капитуляции. Каким бы бесплодным ни было в конечном итоге дальнейшее сопротивление 6-й армии, все же она – до тех пор, пока продолжала сражаться, – играла решающую роль в развитии стратегической ситуации в целом. 6-я армия должна была стремиться как можно дольше связывать противостоявшие ей силы противника.

В начале декабря в кольце окружения вокруг 6-й армии было установлено около шестидесяти вражеских соединений (стрелковых, бронетанковых и механизированных бригад и т. д.). Некоторые из них, несомненно, были временно сняты из-за наступления 4-й танковой армии, но им на смену подходили новые. К 19 января из 259 соединений, которые, по нашим данным, стояли против группы армий «Дон», 90 были брошены на фронт вокруг 6-й армии. Последствия в том случае, если бы главные силы этих 90 соединений были высвобождены с фронта окружения из-за капитуляции 6-й армии 9 января, достаточно ясны в свете того, что уже было сказано о положении группы армий и следовавшей из него угрозе для всего южного крыла Восточного фронта.

Армия была способна вести бой, пусть даже для нее напрасный. Тем не менее то, что она могла еще держаться, имело решительное значение для обстановки на южном крыле немецких армий в целом. Каждый новый день, в который армия продолжала сковывать окружавшие ее силы противника, играл важнейшую роль для судьбы всего Восточного фронта. Бессмысленно сегодня говорить о том, что мы все равно проиграли войну и что ее скорейшее окончание уберегло бы нас от неисчислимых мучений. Легко делать выводы задним числом. В те дни никто не мог быть уверен, что Германия проиграет войну с военной точки зрения. Возможность ничейного результата в войне, который, в свою очередь, мог привести к такому же ничейному результату в политической сфере, не была исключена, если бы удалось хотя бы в некоторой степени восстановить положение на южном крыле Восточного фронта. Однако для этого в первую очередь было необходимо, чтобы 6-я армия продолжала бороться и удерживать силы противника на фронте окружения до тех пор, пока она могла оказывать хоть малейшее сопротивление. Лишь жестокая военная необходимость заставила Верховное командование потребовать от доблестных войск под Сталинградом принести эту последнюю жертву. То, что оно же несло ответственность за нелегкое положение, в которое попала армия, в данном случае не имеет значения.

После того как 9 января 6-я армия отказалась капитулировать, на всех ее фронтах после интенсивной артподготовки началось советское наступление при поддержке крупных танковых сил. Главный удар наносился в направлении выдававшегося далеко на запад выступа в районе Мариновки, и противнику удалось прорвать оборону в нескольких пунктах.

11 января положение еще более обострилось, а ввиду недостатка боеприпасов и горючего армия уже не могла его восстановить хоть в сколько-нибудь заметной мере. Потеряв позиции в долине реки Карповки – в частности, расположенные там населенные пункты, – войска на западном участке фронта лишились всякой возможности укрыться от мороза, которой пользовались до тех пор. Кроме того, состояние погоды не давало никакой надежды на снабжение по воздуху.

Это обострение и без того тяжелого положения 6-й армии было ясно отражено в специальном донесении ее штаба от 12 января, которое штаб группы армий немедленно направил в ОКХ.

«Несмотря на героическое сопротивление наших войск, – говорилось в нем, – в тяжелых боях последних дней противник смог глубоко вклиниться в оборону, что до сих пор удавалось сдерживать с большим трудом. Резервов нет, создать их невозможно. Тяжелые орудия обездвижены. Тяжелые потери и недостаточное снабжение наряду с морозом значительно снизили способность войск оказывать сопротивление. Если противник продолжит атаковать такими же силами, фронт крепости не удастся удержать более нескольких дней. Затем сопротивление сведется к отдельным очагам».

12 января из-за метеорологических условий снова были остановлены снабжение армии по воздуху и действия авиации в ее поддержку в тяжелых оборонительных боях.

Вечером того дня из котла прибыл генерал Пиккерт, который руководил снабжением армии воздушным путем. Он изобразил ужасающую картину обстановки в армии и определил предельный срок, в течение которого армия еще могла оказывать сопротивление, – два – четыре дня. Но мужество и самоотверженность войск опровергли его прогнозы. Пиккерт считал, что даже улучшение снабжения по воздуху не могло значительно повлиять на обстановку, поскольку сил армии уже не хватало для того, чтобы ликвидировать локальные прорывы.

Доставленное Пиккертом донесение Паулюса, которому тем временем было присвоено звание генерал-полковника, содержало информацию о тактической обстановке в котле.

На северо-западном участке фронта противник атаковал силами десяти – двенадцати дивизий. Части 3-й и 29-й моторизованных пехотных дивизий были охвачены с северного фланга и разбиты, в результате чего восстановление линии обороны не представлялось возможным. Отважные войска обеих дивизий уничтожили 100 танков, но, видимо, в распоряжении противника осталось еще 50 невредимых танков.

На южном участке фронта, несмотря на героическое сопротивление 297-й пехотной дивизии, врагу после интенсивного двухдневного артобстрела удалось вклиниться в оборону. Здесь также не было сил, чтобы ликвидировать прорыв. Из более чем 100 советских танков, принимавших участие в атаке, 45 были выведены из строя.

Восточный фронт котла еще держался, хотя и там противник оказывал сильное давление.

На северо-восточном участке фронта неприятель глубоко вклинился в оборону в ряде мест. Боевой состав 16-й танковой дивизии был истощен.

Далее Паулюс доносил, что армия будет стоять до последнего патрона. Сокращение размеров котла, предложенное Гитлером генералу Хубе[28], могло лишь ускорить поражение армии, так как уже невозможно было перемещать тяжелые орудия. Поскольку воздушное снабжение все время было недостаточным, его улучшение теперь уже не имело никакого смысла. Сколько еще армия будет в состоянии продолжать сопротивление, зависело только от интенсивности атак противника.

В тот же день мы потеряли аэродром в Питомнике. Отныне в Сталинградском котле у нас оставался только аэродром в Гумраке.

Однако ночью Паулюс доложил, что еще остаются некоторые перспективы продолжения обороны, если незамедлительно будут доставлены несколько батальонов в полном вооружении. Он уже неоднократно просил нас перебросить несколько тысяч солдат, чтобы восполнить потери, но группа армий выполнить его просьбу не могла, так как не имела ни необходимых пополнений, ни даже одного-единственного батальона, который не участвовал бы в бою. После того как сорвалась деблокирующая операция 4-й армии, командование группы армий в любом случае не согласилось бы на требования 6-й армии хотя бы по той причине, что с того момента переброска подкреплений или пополнений в котел была неоправданна. Нам и без того было достаточно трудно, когда нам приходилось отправлять назад в окружение возвращавшихся из отпуска командиров частей и офицеров штаба. Но, не считая того, что армия настоятельно нуждалась в этих офицерах, они – а некоторые из них происходили из старых военных родов, к примеру Бисмарк и Белов, – сами стремились вернуться в свои войска, тем самым доказывая, что традиции самоотречения и товарищества могли выстоять в самом тяжелом испытании.

13 января к нам самолетом прибыл старший адъютант генерал-полковника Паулюса капитан Бер, образцовый молодой офицер, уже награжденный Рыцарским крестом, и привез с собой журнал боевых действий армии. Он рассказал, как смело сражаются войска и какую силу духа проявляют офицеры и солдаты, покоряясь своей неумолимой судьбе.

Бер доставил письма от Паулюса и его начальника штаба, адресованные Шульцу и мне, – письма, в которых отразилась храбрость, надежность и порядочность, свойственные образу мысли немецкого солдата. В них полностью признавалось, что группа армий сделала все, что было в человеческих силах, ради спасения 6-й армии. С другой стороны, конечно, в письмах чувствовалась горечь оттого, что обещание наладить снабжение с воздуха не выполнялось. На это я могу ответить только то, что ни генерал-полковник фон Рихтгофен, ни я никогда не давали подобных обещаний. Ответственность за них нес Геринг.

16 января снова последовали тяжелые бои на всех фронтах армии. В течение некоторого времени самолеты не имели возможности совершить посадку, а еще раньше днем противовоздушная оборона и истребители противника нанесли авиации тяжелые потери. Теперь оставалась возможность снабжать армию лишь ночью или сбрасывая грузы на парашютах. При втором способе значительный объем грузов неизбежно терялся.

В тот же день Гитлер возложил руководство воздушным снабжением на фельдмаршала Мильха. 17 января 6-я армия радировала, что аэродром Гумрак можно использовать снова, но командование воздушных сил на это не соглашалось. Но мы в группе армий все же настояли на том, что нужно попытаться совершить посадку в Гумраке.

19 января я в первый раз переговорил с Мильхом, который был легко ранен накануне при столкновении его машины с паровозом. Я подчеркнул крайнюю необходимость радикально улучшить снабжение 6-й армии, несмотря на безнадежность ее положения. Я сказал ему, что это наш долг перед нашими товарищами в Сталинграде – обеспечивать их боеприпасами и продовольствием до самой последней минуты, но армия, кроме того, выполняет чрезвычайно важную оперативную задачу, продолжая сковывать силы девяноста советских соединений. Ввиду критического положения на остальном фронте группы армий и ее открытом фланге в районе группы армий «Б» каждый новый день, в течение которого нам удастся поддерживать боеспособность 6-й армии, мог иметь решающее значение. Мильх обещал высвободить из тыла все возможные средства, в том числе последние резервы транспортных самолетов и технического персонала для обслуживания и ремонта. Последнее было особенно важно сейчас, когда аэродромы в Морозовском и Тацинской попали в руки неприятеля и транспортным самолетам приходилось вылетать из Новочеркасска и Ростова и даже еще более отдаленных воздушных баз в тылу.

Из сказанного мне Мильхом было ясно, что, если бы руководство снабжением армии было возложено на него на несколько недель раньше, он смог бы значительно облегчить положение, так как располагал многими ресурсами в тылу, недоступными для фон Рихтгофена. Следовательно, тем большая ответственность лежит на Геринге за то, что он не обеспечил своевременного использования этих ресурсов.

24 января к нам поступило сообщение от начальника Генерального штаба сухопутных сил генерала Цейцлера:

Направлен следующий ответ:

По поводу просьбы генерал-полковника Паулюса об эвакуации отдельных специалистов из числа его армии я хотел бы сказать следующее.

Естественно, с точки зрения исключительно военной необходимости было бы желательно спасти как можно больше ценных специалистов – конечно, при условии, что они будут выбраны независимо от звания. С человеческой точки зрения нужно, разумеется, попытаться спасти всех. Однако существует еще точка зрения солдатской этики, о которой нельзя забывать. Эта этика диктует, что первыми следует эвакуировать раненых. (Между прочим, нам таки удалось эвакуировать довольно большое количество раненых.) Однако эвакуировать специалистов можно было только за счет оставления раненых. Кроме того, большинство специалистов неизбежно составили бы офицеры по той простой причине, что в силу своей подготовки офицер представляет большую ценность в войне, чем рядовой солдат, если только солдат случайно не окажется специалистом узкой технической или научной квалификации. Но в той ситуации, в которой находилась 6-я армия, немецкий военный кодекс чести требовал, чтобы офицеры уступили первое место рядовым солдатам. Именно поэтому командование группы армий не предприняло никаких шагов, чтобы убедить Гитлера согласиться с предложением командующего 6-й армией.

Что касается попытки в последний момент пробиться за фронт противника небольшими организованными группами, то «окончательное решение» Гитлера так и не было принято.

Тем не менее командование группы армий все-таки попыталось создать возможности для выживания тем группам, которым все же удастся пробиться из окружения, сбрасывая продовольствие в разных местах за линией фронта противника и организовав поиски с помощью разведывательной авиации. Но ни одна группа не дошла до фронта группы армий и не была замечена нашими летчиками.

Во всяком случае, сообщение Паулюса показывает, что те солдаты и офицеры 6-й армии, у кого еще оставались силы, не теряли воли к борьбе до последней минуты. Мы знали, что некоторые еще способные оказывать сопротивление молодые офицеры и солдаты были намерены во что бы то ни стало предпринять попытку пробиться за кольцо вражеских войск, когда наступит пора. Поэтому мы и приняли описанные выше меры, хотя они и оказались бесполезными.

22 января русские вышли к аэродрому Гумрак, вследствие чего снабжение стало невозможно, так как самолеты не могли приземлиться. Сообщив, что больше нет возможности ликвидировать прорыв во фронте и что боеприпасы и продовольствие подходят к концу, Паулюс запросил разрешение Гитлера начать переговоры о сдаче. В этой связи я имел долгий спор с Гитлером по телефону. Я убеждал его разрешить капитуляцию. Хотя, по моему мнению, чем слабее с каждым днем сопротивлялась армия, тем больше обострялась обстановка в группе армий в целом, все же пришла пора положить конец этой доблестной борьбе. В ожесточенных боях армия до капли истощила свои силы, чтобы сковать значительно превосходившего ее противника, и тем самым внесла решительный вклад в спасение Восточного фронта этой зимой. Отныне страдания армии уже не могли принести преимуществ, которых мы могли бы добиться, если бы она продолжала связывать силы неприятеля.

После долгого и яростного спора Гитлер отверг просьбу, с которой обращались к нему Паулюс и я, и отдал армии приказ стоять до конца. Свое решение он обосновывал тем, что каждый день, когда армия не позволяет дивизиям противника под Сталинградом оставить фронт окружения и вести действия на других участках, имеет важнейшее значение для спасения ситуации в целом. Однако создалась достаточно критическая обстановка, когда русские разгромили на Дону венгерскую армию и буквально стерли с лица земли группу армий «Б». Образовался разрыв от Ворошиловграда на Донце вплоть до Воронежа на Дону, где противник наступал крупными силами и пользовался почти полной свободой действий. Казалось более чем сомнительным, что в этой ситуации вообще можно спасти группу армий «Дон» и группу армий «А», отводившую силы с Кавказа.

Гитлер утверждал, что, даже если 6-я армия больше не способна сохранять сплошной фронт, она может продолжать бои в небольших котлах еще в течение некоторого времени. В конце концов он заявил, что капитуляция бессмысленна, потому что русские все равно не будут соблюдать договор.

Его последнее утверждение оказалось верным если не в буквальном смысле, то по существу, и это доказывает тот факт, что из 90 тысяч пленных, все-таки попавших в руки Советов, на сей день осталось в живых не более нескольких тысяч. Кроме того, нужно подчеркнуть, что Советы имели в распоряжении неповрежденные железные дороги, подходившие близко к Сталинграду, и при желании могли обеспечить пленных продовольствием и эвакуировать их. Хотя высокая смертность от мороза и истощения была неизбежна, и в данном случае ее уровень все же представляется чрезмерным.

Когда Гитлер отверг мою просьбу о капитуляции 6-й армии, естественно, передо мной лично встал вопрос, следует ли мне выразить свое несогласие, сложив с себя обязанности командующего группой армий.

Я уже не впервые обдумывал этот вопрос. Он особенно мучил меня в те рождественские дни 1942 года, когда я не смог убедить Гитлера позволить 6-й армии осуществить прорыв. И он еще часто будет вставать передо мной в последующие месяцы.

Думаю, понятно, что я желал освободиться от ответственности, почти невыносимой из-за бесконечной и мучительной борьбы, которую приходилось вести со своим же Верховным командованием всякий раз, как требовалось принять срочное решение о каких-либо военных действиях. То, что меня это сильно волновало в то время, доказывают слова моего начальника оперативного отдела полковника Буссе. Он сказал начальнику инженерной службы 6-й армии вскоре после Рождества 1942 года: «Если бы я не упрашивал его [Манштейна] остаться ради солдат, он бы уже давно махнул рукой и сдал дела Гитлеру». Это импульсивное высказывание человека, который был тогда моим ближайшим сотрудником, лучше всего свидетельствует о моем положении и позиции.

Но позвольте мне сделать несколько замечаний общего характера по вопросу об отставке командира действующего соединения. Во-первых, военачальник, как и любой другой солдат, не может просто взять и уехать домой. Гитлер не был обязан принимать мою отставку, и вряд ли он сделал бы это в данном случае. Солдат действующей армии находится не в таком выгодном положении, как политик, который может в любую минуту сойти с грузовика с оркестром, если дела пошли плохо или его не устраивает правительственный курс. Солдат должен воевать там, где ему приказано.

Конечно, бывают случаи, когда военачальник не может примирить свои обязанности с отданным ему приказом. Тогда, как Зейдлиц в битве при Цорндорфе, он вынужден сказать: «После битвы король может распорядиться моей головой как пожелает, но во время битвы пусть соблаговолит разрешить мне ею пользоваться». Ни один полководец не может оправдать поражение в бою на том основании, что он был вынужден – против собственной воли – выполнять приказ, приведший к поражению. В таком случае у него остается один путь – неподчинение, за которое он отвечает собственной головой. Прав он или не прав, обычно решает успех.

Именно по этой причине 19 декабря я отдал 6-й армии приказ немедленно начинать прорыв на юго-запад, вопреки прямому указанию Гитлера. Если приказ ни к чему не привел, то только потому, что штаб 6-й армии его не выполнил. Едва ли когда-нибудь можно будет окончательно решить, право ли было командование 6-й армии, отказываясь от последнего шанса на спасение, так как никто не может сказать, чем окончился бы прорыв, успехом или провалом.

Также и в дальнейшем я действовал вопреки приказам Гитлера всякий раз, когда того требовала необходимость. Успех доказывал мою правоту, и Гитлеру приходилось мириться с моим неподчинением. (Однако несанкционированные действия были недопустимы, если они могли поставить под удар соседние армии.)

Но, возвращаясь к вопросу об отставке, помимо вышеупомянутых обстоятельств, здесь есть и еще одно. Я имею в виду чувство ответственности за своих солдат, которым должен обладать любой военачальник.

В то время я должен был думать не только о 6-й армии. На карте стояла судьба всей моей группы армий и группы армий «А». Отказавшись выполнять свою задачу в тот момент, я, как мне казалось, предал бы тех мужественных солдат, которые тоже вели смертельную борьбу вне Сталинградского котла.

То, что группе армий «Дон» впоследствии удалось справиться с одним из самых тяжелых положений, на мой взгляд, оправдывает мое решение не уходить в отставку, к которой подталкивало меня категорическое несогласие с Гитлером.

Насколько важным было упорное сопротивление 6-й армии, можно понять из краткого обзора событий, происходивших в районах групп армий «Дон», «А» и «Б» в январе 1943 года.

29 декабря ОКХ наконец уступило настойчивым требованиям группы армий «Дон» и приказало группе армий «А» отойти с Кавказа, причем первым должен был отходить на рубеж реки Кумы Пятигорск – Прасковея (250 километров юго-восточнее Сальска) левый фланг группы армий –1-я танковая армия. Так как на эвакуацию техники требовалось много времени, переброска проходила крайне медленно, и пока высвободить войска было невозможно.

К 9 января, когда 6-я армия отказалась капитулировать, 1-я танковая армия еще не достигла кумского рубежа.

4-я танковая армия, чья задача состояла в прикрытии тыла группы армий «А» южнее Дона и одновременно обеспечении коммуникаций, проходивших через Ростов, в тяжелых боях с превосходящими силами неприятеля (три армии) южнее Дона была отброшена на запад через Котельниково. 9 января она вела тяжелые оборонительные бои на реке Куберле между Салом и Манычем, и мы поняли, что противник намерен охватить ее с обоих флангов. 3-й гвардейский танковый корпус противника, стоявший на Дону в районе Константиновки, развернулся на юго-восток и выступил на Пролетарскую, чтобы ударить в тыл 4-й танковой армии. Таким же образом на Маныче 28-я советская армия, недавно прибывшая из калмыцких степей, старалась охватить 4-ю танковую армию с юга.

После тяжелых боев в большой излучине Дона группа Холлидта должна была отступить в район реки Кагальник. Но и там противник уже прорвал ее позиции на южном фланге и 7 января незначительными силами перешел Дон северо-восточнее Новочеркасска (где располагался штаб группы армий). На северном фланге группы Холлидта 7-я танковая дивизия пыталась задержать продвижение врага к переправе через Донец у Форхштадта внезапными локальными ударами. Переправу у Каменска защищали только наспех сформированные чрезвычайные части, а также несколько румынских соединений, еще не исчезнувших с поля боя.

На северо-западе зияла огромная брешь, оставшаяся в результате разгрома итальянской армии. В районе Миллерова, временами почти полностью окруженного, вела бои слабая группа генерала Фреттер-Пико из состава группы армий «Б».

24 января, в тот день, когда 6-я армия окончательно распалась на три сильно теснимые со всех сторон группы в Сталинграде и окрестностях и не могла уже сковывать заметные силы противника, на остальном фронте сложилась следующая обстановка.

Северный фланг группы армий «А» еще находился в районе Белой Глины и тянулся дальше на юг, восточнее Армавира, то есть в 160–200 километрах от Ростова. Наконец ОКХ разрешило отход главных сил 1-й танковой армии через Ростов.

Что касается группы армий «Дон», 4-я танковая армия вела отчаянные бои юго-восточнее Ростова, защищая переправу через Дон для 1-й танковой армии, которую я был намерен перебросить на левый фланг моей группы армий, чтобы удерживать позиции на Донце выше Ворошиловграда.

Группа Холлидта обороняла Донец в местах его слияния с Доном до пункта выше Форхштадта.

Боевая группа Фреттер-Пико, состоявшая из двух сильно потрепанных дивизий, защищала Донец по обе стороны от Каменска.

С 19 января вследствие разгрома итальянской и венгерской армий (венгерская армия также была опрокинута на Дону) образовался разрыв шириной около 320 километров от Ворошиловграда на Донце до Воронежа на Дону. 23 января участок фронта до Старобельска перешел под командование группы армий «Дон». Практически там оставались только войска 19-й танковой дивизии, уже значительно потрепанные после сдачи Старобельска под нажимом трех советских армейских корпусов.

Когда 1 февраля 6-я армия окончательно прекратила сопротивляться, возникла угроза, что противник форсирует Донец в районе Ворошиловграда силами трех танковых, одного механизированного и одного стрелкового корпуса, а кроме того, он, видимо, бросил еще одну группу в составе трех или четырех танковых корпусов и одного стрелкового корпуса на рубеж реки на участке Лисичанск – Славянск.

На мой взгляд, не имеет смысла обсуждать, как бы развивались события между 9 января и 1 февраля или что могло бы произойти впоследствии, если бы героическое сопротивление 6-й армии не связывало так долго войска противника под Сталинградом!

Но вернемся к последним боям армии.

24 января фронт распался на три котла, один в центре Сталинграда и еще два на северной и южной окраинах.

31 января командующий 6-й армией, тем временем произведенный в фельдмаршалы, был взят в плен вместе со штабом.

1 февраля закончились последние бои, когда сдались в плен остатки 11-го корпуса на севере города.

Борьба 6-й армии была окончена!

Советский плен довершил процесс упадка, начатого беспощадными боями, жестоким голодом и суровыми морозами русских степей. Выстоявшие в них солдаты сдались только тогда, когда их руки уже не в силах были держать оружие, а пальцы так окоченели, что не могли уже нажать на спуск, когда кончились боеприпасы и они оказались беззащитны перед лицом численно превосходящего противника! Но все же благодаря самоотверженности немецких летчиков мы смогли эвакуировать из окружения около 30 тысяч раненых.

Все, кто стремится установить, на ком лежит ответственность за сталинградскую трагедию, уже получили ответ из уст самого Гитлера. 5 февраля я был вызван в ставку, после того как все мои просьбы о том, чтобы Гитлер приехал на фронт и лично ознакомился с ситуацией или хотя бы прислал начальника штаба либо генерала Йодля, пропали втуне.

Гитлер начал речь примерно следующими словами:

– Я один несу ответственность за Сталинград! Может быть, я мог бы возложить часть вины на Геринга, сказав, что он неверно обрисовал мне возможности авиации. Я сам назначил его своим преемником и в таком случае не могу возлагать на него ответственность за Сталинград.

Безусловно, это делает честь Гитлеру, что на этот раз он без колебаний взял ответственность на себя и не пытался найти козла отпущения. С другой стороны, здесь мы видим очередной пример его прискорбной неспособности делать выводы на будущее из поражения, в котором виноват он же как главнокомандующий.

Однако есть одно обстоятельство, которое затмевает вопрос об ответственности и о том, как муки плена, пропаганда и справедливое ожесточение могли впоследствии повлиять на позицию многих отдельных солдат и офицеров принесенной в жертву армии.

Своей беспримерной храбростью и преданностью долгу офицеры и солдаты этой армии воздвигли памятник немецкому оружию, и этот памятник, хоть он и не из камня или бронзы, все же переживет века. Это незримый памятник, на котором высечены слова, предшествующие этому повествованию о величайшей трагедии солдата.

Под Сталинградом погибли следующие штабы и соединения 6-й армии: штабы 4, 8 и 11-го корпусов и штаб 14-го танкового корпуса; 44, 71, 76, 79, 94, 113, 295, 305, 371, 376, 384 и 389-я пехотные дивизии; 110-я стрелковая дивизия (егерская) и 369-й хорватский полк; 14, 16 и 24-я танковые дивизии; 3, 29 и 60-я моторизованные дивизии, а также многочисленные соединения армии и группы армий, зенитные части и наземные подразделения авиации.

Кроме того, погибли 1-я румынская кавалерийская дивизия и 20-я румынская пехотная дивизия.

В то время как в конце 1942 года взгляды всей Германии были прикованы к Сталинграду, а исполненные тревогой сердца молились за сражавшихся там сыновей, на южном крыле Восточного фронта разыгралась борьба, рядом с которой отступает в тень даже та, что мы вели за жизнь и свободу 200 тысяч мужественных бойцов 6-й армии.

Теперь речь шла о судьбе уже не одной армии, а всего южного крыла Восточного фронта и, в конечном счете, всего Восточного фронта германских армий.

Эту борьбу не постигла трагедия поражения, ибо в конце она была отмечена – в последний раз во время Второй мировой войны – кратким мигом победы. Но, помимо того факта, что вначале она была связана с тяготами 6-й армии, она заключила в себе такое множество моментов, которые влекли за собой беспрецедентное напряжение и почти смертельные кризисы, что зимнюю кампанию 1942/43 года можно считать одной из самых захватывающих в той войне. Для немецкой стороны речь уже не шла о том, чтобы в последний раз попытаться одержать окончательную победу. Фактически, ввиду ошибок руководства в летне-осенней кампании 1942 года, ее главная цель, прежде всего, могла состоять, как сказал Шлифен, только в том, чтобы «преодолеть поражение». Перед лицом врага, чье многократное превосходство давало ему все шансы на победу, немецкому командованию приходилось снова и снова импровизировать, находя выход из положения, а войскам – совершать беспримерные подвиги.

Хотя исход этих боев не отмечали ни победные фанфары, ни глухая барабанная дробь, сопровождавшая гибельный поход 6-й армии, они все же заслуживают описания. Будучи отступлением, эта кампания никак не могла покрыться славой. Однако она отнюдь не закончилась поражением и тем самым дала Верховному командованию еще один шанс достигнуть хотя бы ничейного результата в войне, что, возможно, было чем-то большим, чем обычная победа.

Чтобы оценить значение этой решающей кампании и все проистекавшие из нее опасности, нужно в общих чертах рассмотреть оперативную обстановку, сложившуюся к ее началу.

Зимой 1941/42 года России хватило военных ресурсов лишь на то, чтобы остановить немецкое наступление на Москву, а с ним приостановить и кампанию в целом. Затем, летом 1942 года, волна германских войск снова прилила на восток и в конце концов разбилась у Волги и Кавказа.

Но теперь – зимой 1942/43 года – враг, по крайней мере, почувствовал себя достаточно сильным, чтобы вырвать инициативу из наших рук. Отныне вопрос заключался в том, будет ли этой зимой сделан решительный шаг к поражению германской армии на востоке. Какой бы сокрушительной и гнетущей ни была сталинградская катастрофа, сама по себе она не могла стать смертельным ударом в аспекте Второй мировой войны, тогда как уничтожение всего южного крыла Восточного фронта вполне могло подготовить почву для скорой победы над Германией. У советского командования было две причины рассчитывать на достижение этих целей на юге Восточного фронта. Во-первых, громадное численное превосходство русских армий; во-вторых, выгодное оперативное положение, в котором Советы оказались вследствие ошибок германского руководства, связанных со Сталинградом. Несомненно, они стремились к этой цели, даже если и не смогли ее достичь.

Для начала позвольте мне кратко охарактеризовать стратегическую обстановку в начале зимней кампании в Южной России.

Немецкий фронт в ноябре 1942 года образовывал широкую дугу, изгибавшуюся далеко на восток по Кавказу и Восточной Украине. Правый фланг этой дуги подходил к Черному морю у Новороссийска, а дальше через Северный Кавказ шел фронт группы армий «А» (17-я армия и 1-я танковая армия), не соприкасаясь с Каспийским морем на востоке.

Глубокий открытый фланг этого фронта, обращенного к югу, прикрывала на востоке только 16-я моторизованная дивизия со стороны нижней Волги. Дивизия находилась в калмыцких степях восточнее Элисты.

Сплошной фронт группы армий «Б» начинался лишь южнее Сталинграда. Оттуда он отходил к Дону и затем шел вдоль Дона до Воронежа. Фронт занимали 4-я румынская армия, 4-я танковая армия, 6-я армия, 3-я румынская армия, одна итальянская армия, одна венгерская армия и, наконец, 2-я немецкая армия. Основная часть немецких сил в течение нескольких месяцев стягивалась под Сталинград, тогда как остальной фронт, в частности донской рубеж, главным образом был доверен союзным армиям. Ни группа армий «А», ни группа армий «Б» не имели сколько-нибудь значительных резервов за своими фронтами.

Противник, армии которого образовывали Кавказский фронт, Юго-Западный фронт и Воронежский фронт, располагал не только превосходящими силами на линии фронта, но и мощными резервами позади этих группировок, а также на центральном, или московском, участке Восточного фронта и в тылу.

Чтобы осознать всю серьезность положения и все преимущества, которые оно предоставляло противнику, нужно представить себе некоторые стратегически важные расстояния.

Расстояние до переправы через Дон у Ростова от участка донского рубежа, где 19 января была разгромлена 3-я румынская армия (у советского плацдарма на Дону у Кременской и западнее), а также от занятого итальянской армией рубежа по обе стороны от Казанской составляло немногим более 300 километров. Через Ростов проходили тыловые коммуникации не только всей группы армий «А», но и 4-й румынской и 4-й танковой армией. Однако левый фланг группы армий «А» располагался не менее чем в 600 километрах от Ростова, а 4-ю танковую армию, стоявшую южнее Сталинграда, отделяло от Ростова около 400 километров.

Далее шли коммуникации южного крыла немецких армий, проходя через переправы на Днепре в Запорожье и Днепропетровске. Сообщение через Крым и Керченский пролив было не особенно эффективным. От этих важнейших днепровских переправ в тылу южного крыла немецких армий до Сталинграда было около 700 километров, а до левого фланга Кавказского фронта более чем 900 километров. С другой стороны, расстояние, измеренное либо от Казанской до Запорожья, либо от Свободы до Днепропетровска, до вражеского фронта составляло всего 420 километров!

Что это могло означать на практике, я очень хорошо знаю по собственному опыту, поскольку летом 1941 года я вместе со своим 56-м танковым корпусом проделал путь от Тильзита до Двинска примерно в 300 километров за четыре дня. Кроме того, при этом нам приходилось преодолевать сопротивление противника, несомненно более упорное, чем то, что могли оказать русским итальянские и венгерские армии на Дону. Тем более что в то время русские имели гораздо больше резервов в тылу своих фронтов, чем мы зимой 1942 года.

В довершение этих стратегических преимуществ, русские обладали громадным численным превосходством. Соотношение сил в начале боевых действий группы армий «Дон» уже указывалось в главе о Сталинграде. Как оно изменялось за зиму, видно из двух чисел. В марте 1943 года в распоряжении группы армий «Юг» (бывшей группы армий «Дон») на 700-километровом фронте от Азовского моря до пункта севернее Харькова находилось 32 дивизии. Этому фронту противостояло, как на передовой, так и в резерве, 341 неприятельское соединение в составе стрелковых дивизий, бронетанковых или механизированных бригад и кавалерийских дивизий.

Таким образом, два фактора постоянно определяли те условия, в которых была вынуждена воевать группа армий «Дон».

Во-первых, подавляющее численное превосходство. Даже после того, как группа армий была усилена за счет 1-й танковой армии и дополнительных войск, предоставленных ОКХ, и в ее состав вошли три, а позднее четыре немецкие армии, соотношение между немецкими и вражескими силами по-прежнему составляло 1: 7. (В этой оценке учтено численное превосходство некоторых немецких дивизий в сравнении с русскими соединениями.)

Во-вторых, серьезная стратегическая угроза, проистекавшая из того, что противник, более сильный и временно пользующийся полной свободой действий вследствие разгрома союзных армий, находился ближе к жизненно важным коммуникациям южного крыла немецких армий – Ростову и днепровским переправам, – чем мы.

В совокупности эти два фактора скрывали в себе угрозу, что южное крыло, отрезанное от снабжения, будет отброшено к побережью Азовского или Черного моря и в конечном итоге уничтожено, так как советский Черноморский флот по-прежнему имел возможность установить блокаду на море. Однако разгром группы армий «Дон» и группы армий «А» рано или поздно решил бы судьбу всего Восточного фронта.

В силу очерченной выше исходной стратегической обстановки все боевые действия на южном крыле Восточного фронта зимой 1942/43 года, которым суждено было стать главным сражением той зимы, свелись к решению одного и того же вопроса, стоявшего перед обеими сторонами: удастся ли Советам взять в тиски южное крыло немецких армий и тем самым сделать решительный шаг к своей окончательной победе в войне, или немецкое командование сможет избежать катастрофы?

Оперативный план, который надлежало принять русским, был вполне очевиден. Верховное командование Германии само преподнесло его Советам на блюдечке с голубой каемочкой, когда на заключительном этапе летнего наступления обездвижило боевые действия на фронтах. Для Советов не было ничего естественнее, чем в первую очередь использовать свою возможность окружить находившуюся под Сталинградом 6-ю армию.

Следовало ожидать, что в дальнейшем ходе операций противник, как обычно, одержит сокрушительный успех на участках румынской, итальянской и венгерской армий и постарается, снова и снова нанося удары все более крупными силами со все более возрастающим размахом, на севере или западе обойти с фланга южное крыло. Его цель должна была состоять в том, чтобы отрезать это крыло от коммуникаций и в конечном итоге взять в тиски на морском побережье. Эту стратегическую концепцию всячески поддерживала ситуация, в которой южное крыло немецких армий слишком долго оставалось из-за действий Верховного командования.

Перед немецкой стороной стоял гораздо более важный вопрос: как избежать опасности, в которую мы попали из-за собственных промахов и первых неожиданных успехов противника с обеих сторон от Сталинграда. Однако, учитывая стратегическую ситуацию в целом, германское Верховное командование должно было с первого же дня вражеского наступления понять, как будут развиваться события и в особенности насколько опасно не защищена группа армий «А» на Кавказе.

Вообще говоря, германское Верховное командование должно было сделать выбор между двумя вариантами. Первый заключался в том, чтобы отвести 6-ю армию с Волги сразу же после начала наступления и прежде, чем она оказалась в плотном кольце окружения, а затем попытаться восстановить положение в большой излучине Дона при помощи сильных подкреплений. В то же время было необходимо укрепить занятые союзниками участки донского рубежа немецкими силами. Однако очевидно, что Верховное командование не располагало нужными для этого решения войсками, а ввиду низкой пропускной способности малочисленных железных дорог не имело возможности вовремя доставить их на место. Оно не могло решиться отвести 6-ю армию из-под Сталинграда. По существу дела, через несколько недель после начала советского наступления стало ясно, что армия потеряна окончательно и лучшее, что она могла сделать в рамках операции в целом, – это как можно дольше сковывать на своем фронте наибольшие силы. Эту задачу доблестная 6-я армия выполняла до самого конца, и ради нее она в конечном итоге и пожертвовала собой.

Тем не менее даже после того, как из-за упорного нежелания Гитлера оставить Сталинград события приняли столь зловещий оборот, после того, как все надежды вывести 6-ю армию из окружения развеялись, словно дым, у Верховного командования Германии все еще оставался второй вариант. Ценой оставления территории, завоеванной в ходе летней кампании, которую все равно нельзя было удержать, оно еще могло обратить серьезный кризис в победу! Для этого было необходимо организованно отвести войска группы армий «Дон» и группы армий «А» с восточного выступа фронта, перебросив их сначала за нижний Дон или Донец, а затем на нижний Днепр.

Тем временем все имеющиеся силы, в том числе дивизии обеих групп армий, высвобожденные из боя вследствие сокращения фронта, следовало сосредоточить где-то в районе Харькова. На них была бы возложена задача наступать во фланг противника, в то время как тот преследовал отступающие группы армий или стремился отрезать их от днепровских переправ. Иными словами, замысел состоял в том, чтобы превратить крупномасштабное отступление в обходную операцию с целью оттеснить преследующего нас противника к морю и там его уничтожить.

Штаб группы армий «Дон» обратился в ОКХ с этим предложением, когда не осталось надежд на освобождение 6-й армии и как только стало ясно, что положение группы армий на Кавказе исключает возможность обороны и что прорыв противника на итальянском фронте угрожает отрезать все южное крыло немецких армий.

Но Гитлер был не тот человек, кто вступил бы на путь, который для начала потребовал бы отказа от завоеванного летом 1942 года и, без всяких сомнений, влек за собой значительный риск в оперативном отношении. Этот шаг был противоположен характеру Гитлера, который я уже рассматривал в главе о нем как Верховном главнокомандующем. Не имея опыта в оперативных вопросах, он, возможно, и тогда еще надеялся восстановить положение на южном крыле, перебросив туда направлявшийся в Харьков танковый корпус СС.

Что касается штаба группы армий «Дон», то первый из описанных путей был уже исключен, прежде чем группа армий приняла командование, поскольку к тому времени 6-я армия была уже полностью окружена. Ни остатков разбитых войск, из которых была составлена наша группа армий «Дон», ни тонкого ручейка передаваемых нам подкреплений не хватило бы для того, чтобы вести бой в большой излучине Дона хотя бы с малейшей надеждой на успех – тем более после того, как подкрепления стали направляться на участок группы армий «Б» после разгрома итальянской армии. Для того чтобы выбрать второй вариант, то есть превратить крупномасштабное отступление в контрудар по северному флангу противника, который он неизбежно должен был оголить в ходе преследования, группе армий «Дон» не хватало властных полномочий. Для этого мы должны были иметь в подчинении все южное крыло Восточного фронта и полную свободу распоряжаться резервами ОКХ.

Вместо этого группе армий приходилось одну за другой решать задачи, встававшие в сфере ее полномочий. Она должна была то и дело изобретать временные способы предотвратить угрозу, возникшую из исходной стратегической обстановки и с течением времени приобретавшую все более серьезный характер: угрозу того, что все южное крыло будет отрезано.

Первой задачей, вставшей перед группой армий, было освобождение 6-й армии. Вначале она вышла на первый план перед всеми остальными оперативными соображениями.

Когда эта задача оказалась неразрешимой по тем причинам, которые уже были изложены в главе о сталинградской трагедии, перед группой армий встала новая проблема: как предотвратить еще большую катастрофу – потерю всего южного крыла. Поскольку сил, имевшихся в резерве ОКХ, не хватало для обеспечения коммуникаций южного крыла через нижний Дон и Днепр, нам оставался единственный путь: сократить восточный фланг группы армий и перебросить освобожденные за счет этого силы на западный фланг. Все, следовательно, зависело от того, удастся ли нам предвидеть развитие событий с тем, чтобы своевременно перебрасывать силы с восточного фланга на западный с целью предотвратить обходной маневр противника, постепенно распространявшийся все дальше на запад. Эту задачу еще более осложняло то, что группа армий «Б», примыкавшая к нам с севера, медленно, но уверенно исчезала с лица земли вследствие разгрома союзных армий. В то же время нельзя было перебросить на западный фланг достаточное количество войск, не прибегнув к силам группы армий «А», которая не подчинялась группе армий «Дон».

Это была та же задача, которая стояла перед генералом Паулюсом под Сталинградом между 19 и 23 ноября, хотя она планировалась в более крупном масштабе и на более долгое время. В этом случае речь тоже шла о том, чтобы быстро и не обращая внимания на локальные последствия перебросить войска на те участки, от которых зависело сохранение наших тыловых коммуникаций, и одновременно не потерять оперативной подвижности. Единственное отличие состояло в том, что у генерала Паулюса решение было сжато в несколько дней и даже часов и что он не мог рассчитывать на подкрепления. Однако в нашем случае этот замысел лег в основу ведения всех операций и втянул нас в многомесячные споры с Верховным командованием.

В сущности, мысль о том, чтобы помешать попыткам неприятеля отрезать наше южное крыло за счет переброски сил с востока на запад, была очень проста. Но на войне именно простое часто оказывается самым сложным, так как настоящие трудности заключаются не столько в том, чтобы принять решение, сколько в том, чтобы неукоснительно его выполнять. В данном случае отвод сил с восточного фланга не мог не поставить его под угрозу, причем не было никакой уверенности в том, что с ней удастся справиться. Прежде всего, чтобы переброска сил возымела своевременное действие, ее следовало начинать заранее – возможно, за несколько недель – до того, как опасность отсечения южного крыла настолько обострится, что ее признает и Гитлер. И наконец, развитие событий на участке группы армий «А», как будет показано ниже, долго не позволяло нам осуществить этот план переброски сил.

Итак, каким бы простым и самоочевидным ни был этот замысел, его последовательное осуществление оказалось сложным в условиях все более угрожающей ситуации. Так же сложно было нам добиваться согласия на него от Верховного командования, пока еще можно было ждать какого-то полезного действия, поскольку оно придерживалось диаметрально противоположных взглядов. Гитлер продолжал настаивать на своем принципе удержания завоеванных позиций, а мы в свою очередь видели истинный ключ к победе в оперативной подвижности, в чем немецкие штабы и войска обладали преимуществом перед противником.

Обстановка, сложившаяся к тому времени, когда группа армий «Дон» приняла на себя командование, вместе с ограничениями, которые налагало на нее Верховное командование, а также значительная зависимость от действий и позиций соседних групп армий, заставили ее выработать систему временных мер для решения возникающих проблем, в то же время не пожертвовав основным замыслом.

В свете вышеизложенного зимнюю кампанию группы армий «Дон» (позднее группы армий «Юг») 1942/43 года можно разложить на четыре последовательных этапа.

Первый этап: борьба за освобождение 6-й армии, ради которого группа армий поставила на карту все.

Второй этап: борьба группы армий за обеспечение тыла группы армий «А» во время ее отхода с Кавказского фронта.

Третий этап заключался собственно в борьбе за обеспечение коммуникаций южного крыла немецких армий и предотвращение его отсечения.

Он подводит нас к последнему, четвертому этапу, на котором группе армий удается – хотя и не в задуманном масштабе – успешно нанести контрудар, увенчавшийся битвой под Харьковом.

О попытке освободить 6-ю армию или, вернее, дать ей возможность вырваться из Сталинградского котла уже говорилось выше.

Прилагая все силы ради достижения успеха этой попытки, группа армий «Дон» шла на все возможные риски. Вплоть до того момента, когда участь 6-й армии была решена, то есть до конца декабря 1942 года, ей удавалось справляться минимумом сил в центре и на левом фланге фронта группы армий, где его закрывал лишь непрочный заслон. Ее цель состояла в том, чтобы избежать решающих событий на этих участках до тех пор, пока бои 4-й танковой армии восточнее Дона не откроют окруженной армии путь к свободе.

Только после того, как была потеряна всякая надежда на соединение 4-й танковой и 6-й армий, а одновременно с этим разгром итальянской армии оголил западный фланг группы армий «Дон» и открыл противнику дорогу на Ростов, группа армий была вынуждена отдать предпочтение задаче удержания всего южного крыла Восточного фронта.

В этой связи мне остается лишь вкратце рассказать о том, как усугубилось положение группы армий «Дон» вследствие отказа 6-й армии от попытки пробиться из окружения и развития событий на правом фланге группы армий «Б» (итальянская армия).

Трудное положение, в которое попала 4-я танковая армия на восточном фланге группы армий в результате того, что противник бросал навстречу ей все новые силы, снимая их с фронта окружения под Сталинградом, уже описывалось выше. В боях между Аксаем и Котельниковом, а также в боях за Котельниково как за плацдарм для деблокирующего наступления 4-й танковой армии 57-й танковый корпус понес тяжелые потери, поскольку румыны бросили его на поле боя. Особенно пострадала 23-я танковая дивизия, крайне ослабленная еще раньше. Отсутствие подкреплений из группы армий «А» почти свело на нет вероятность того, что 4-я танковая армия сумеет дать достаточный отпор врагу и помешать ему развернуть крупные силы в тылу 1-й танковой армии.

На остальном фронте группы армий события развивались не менее угрожающе. На бывшем участке 3-й румынской армии 4-я танковая армия отступила восточнее Дона, что дало противнику возможность перейти реку по льду в районе Потемкинской, а затем и в районе Цимлянской и создать угрозу флангу и тылу наших позиций на Чире. Тем временем командование этим участком фронта принял на себя генерал Мит вместо штаба 3-й румынской армии. После того как русские форсировали Дон с востока и юга, нам не осталось иного выбора, как только приказать группе генерала Мита с боями отойти за Кагальник.

На левом фланге группы армий положение представлялось еще более критическим. Хотя армейской группе Холлидта, несмотря на потерю румынских дивизий, удалось отвести свои силы с верхнего Чира на юг, однако только что прибывшая вновь сформированная дивизия, которая должна была взять на себя оборону фланга группы на реке Быстрая Гнилая, неоправданно оставила в руках противника переправу в районе Милютинского. Таким образом, перед врагом был открыт путь к флангу группы Холлидта, а также важной воздушной базе в Морозовском.

Гораздо опаснее было то, что вследствие распада итальянской армии и почти полного исключения румын из боевых действий (1-й и 2-й румынские корпуса на бывшем левом фланге группы Холлидта) противник сумел подойти к переправам через Донец у Форхштадта, Каменска и Ворошиловграда, почти не встречая сопротивления. Только у Миллерова вновь сформированная группа генерала Фреттер-Пико на правом фланге группы армий «Б» сопротивлялась противнику, будто одинокий остров в красном приливе. Так или иначе, противник имел возможность ударить на восток в тыл группы Холлидта или группы Мита либо и дальше продвигаться на юг в направлении Ростова.

Следовательно, положение группы армий «Дон» было нелегким. Если бы группа могла действовать независимо, единственным верным решением, чтобы ликвидировать кризис, было немедленно приступить к выполнению плана переброски сил с востока на запад, не принимая в расчет никакие прочие соображения. Можно было одним броском отвести 4-ю танковую армию к Ростову и затем использовать ее для устранения угрозы левому флангу группы армий и ее коммуникациям на западе. Войска групп Мита и Холлидта, еще действовавшие в большой излучине Дона, должны были вернуться на Донец.

Однако такому решению мешало то, что группа армий «А» все так же твердо стояла на своих кавказских позициях. О том, чтобы обнажить ее тыл, перебросив силы группы армий «Дон» на западный фланг, не могло быть и речи. Напротив, группа армий «Дон» была обязана не только прикрывать тыл группы армий «А», но и обеспечивать ее коммуникации, проходящие через Ростов.

Следовательно, пока нельзя было привести в действие оперативный замысел группы армий, основанный на принципе сосредоточения основных усилий на западе с целью предотвращения попыток противника отрезать южное крыло немецких армий. В первые недели после того, как группа армий приняла командование, она сознательно отсрочивала это решение в интересах 6-й армии. Теперь же, на втором этапе, мы оказались вынуждены, несмотря на неуклонно возраставшую угрозу на западном фланге, вступить в отчаянную борьбу за обеспечение тыла группы армий «А».

Немецкое Верховное командование, по правде говоря, должно было с самого начала понимать, что группа армий «А» не сможет оставаться на Кавказе, если нам не удастся в кратчайший срок добиться освобождения 6-й армии – иными словами, если невозможно будет хотя бы в малой степени упрочить положение в большой излучине Дона. Но когда противник пробил брешь в правом фланге группы армий «Б», открывшую ему дорогу на Ростов, всем должно было стать совершенно ясно, что уже не может быть речи о том, чтобы удержать Кавказский фронт. Конечно, если только Гитлер не захочет и не сможет перебросить туда крупные силы с других театров военных действий.

Еще 20 декабря, в тот день, когда разгром двух итальянских дивизий обнажил фланг группы Холлидта и расчистил русским войскам дорогу к переправам через Донец, я указал генералу Цейцлеру, что теперь, наступая в направлении Ростова, противник получит шанс нанести решительный удар по всему южному крылу немецких армий.

24 декабря я снова обратил его внимание на то, что отныне на карте стоит не только судьба одной группы армий «Дон», но и судьба группы армий «А».

Я уже упоминал о том, что мне было отказано в переброске сил из состава группы армий «А» в район Ростова и 4-й танковой армии. Даже если не иметь в виду повторную попытку протянуть руку помощи 6-й армии, все же усиление 4-й танковой армии было в интересах группы армий «А», так как ее разгром позволил бы неприятелю выйти в тыл группы армий. Поскольку группа армий «А» – что вполне понятно – не хотела передавать нам свои части, то Верховное командование должно было отдать приказ о равномерном распределении сил между двумя группами армий, в котором существовала настоятельная необходимость. Одной из возможных причин отказа группы армий «А» в передаче запрошенных нами дивизий (см. главу «Сталинградская трагедия»), возможно, было то, что ее соединения и части были так сильно перемешаны, что это могло поставить в тупик. Безусловно, вывод крупных соединений был бы делом затруднительным и в лучшем случае долгим. Эта путаница отчасти являлась неизбежным следствием того, что в отсутствие достаточных резервов группа армий «А» была вынуждена ликвидировать прорывы во фронте, образовавшиеся под ударами противника. Другая причина заключалась в том, что группа армий в течение нескольких месяцев не имела собственного командующего, который поддерживал бы порядок. Даже в лучшие времена встречается немало командиров, которые не в состоянии понять, что для максимальной эффективности при выполнении задач и сохранения маневренности соединения должны сохранять обычный боевой порядок. Если же, как в данном случае, войска в течение долгого времени оставались без ответственного командира, неудивительно, что они были дезорганизованы.

29 декабря в ответ на упорные требования группы армий «Дон» Гитлер наконец решился отдать приказ об отводе восточного и самого незащищенного фланга группы армий «А», 1-й танковой армии, на участок Пятигорск – Прасковея на рубеже реки Кума. Но тем не менее он не собирался оставить весь Кавказский фронт. Очевидно, он еще надеялся, что отводом восточного фланга группы армий «А» на Куму удастся создать опорный район в Манычской впадине, тем самым стабилизировав положение между Манычем и Доном и одновременно защитив коммуникации южного крыла, проходящие через нижний Днепр. Таким образом, «балкон», образовавшийся в ноябре из-за выдвижения фронта на Кавказ и Волгу и приведший к тому, что мы оказались в этой невыгодной ситуации, был не устранен, а всего лишь сокращен в размере. С другой стороны, откуда могли взяться силы, чтобы возместить потерю румынских и итальянской, а вскоре и венгерской армий. Именно это со временем и вынудило оставить и остальные кавказские позиции.

В ходе обеспечения тыла группы армий «А» перед 4-й танковой армией встали две задачи.

Во-первых, она должна была не дать противнику, идущему за ней по пятам, ударить в тыл 1-й танковой армии, прежде чем она не отойдет с Кавказа на обращенный к востоку фронт.

Вместе с тем она должна была не допустить того, чтобы неприятель продвинулся вдоль нижнего течения Дона к Ростову и отрезал 4-ю танковую армию и группу армий «А» от их коммуникаций.

Было ясно, что армии не хватит сил воспрепятствовать продвижению противника на всей территории между низовьями Дона и северными отрогами Кавказа. После разгрома румын армия располагала в районе Котельникова только 57-м танковым корпусом в составе двух крайне ослабленных дивизий (17-й и 23-й танковых дивизий). 15-я полевая дивизия люфтваффе еще не пришла в боевую готовность, а 16-я моторизованная дивизия не была сменена в Элисте силами группы армий «А».

Все старания группы армий «Дон» добиться своевременных подкреплений для армии ни к чему не привели. ОКХ уже отказало в передаче 3-го танкового корпуса из состава группы армий «А», а теперь и 7-ю танковую дивизию, которую группа армий «Дон» намеревалась передать 4-й танковой армии, Гитлер задержал в Ростове для прикрытия с севера переправы после развала итальянской армии. По сути дела, это была неплохая мысль, но с этим вполне справилась бы пехотная дивизия, которую мы запросили у группы армий «А» (то есть из состава 17-й армии). Но, как я уже говорил, Гитлер отказал нам в просьбе, поскольку опасался, что после ее перевода из-под Новороссийска стоящие там румынские дивизии могут дрогнуть под нажимом врага. Возникла серьезная опасность в тылу 1-й танковой армии, когда крупные силы противника, следовавшие за 4-й танковой армией, повернули на юг против отходившей назад 1-й танковой армии. Хотя 16-й моторизованной дивизии удалось успешно атаковать противника и преградить ему путь за Манычем, она не смогла участвовать в дальнейших действиях 4-й танковой армии, к которой присоединилась лишь в середине января.

Меры, с помощью которых группа армий намеревалась усилить 4-ю танковую армию, были сорваны врагом. Мы собирались вывести 11-ю танковую дивизию из большой излучины Дона и присоединить ее к 4-й танковой армии. Однако в тот момент, когда дивизия готова была выйти к нижнему Дону, противник форсировал реку в двух местах, чтобы нанести удар с юга и юго-востока в тыл группы Мита, которая удерживала обращенный на север фронт на нижнем Чире. Чтобы отразить удар противника и дать группе Мита возможность занять позиции на Кагальнике фронтом на восток, пришлось ввести 11-ю танковую дивизию севернее Дона, вследствие чего ее нельзя было передать 4-й танковой армии.

Таким образом, для усиления двух вышеупомянутых танковых дивизий 57-го корпуса оставались только дивизия СС «Викинг», уже высвобожденная раньше из группы армий «А», и – с середины января – 16-я моторизованная дивизия.

В то время 4-ю танковую армию теснили через Котельниково две советские армии, 2-я гвардейская и 51-я, насчитывавшие в общей сложности один танковый, три механизированных, три стрелковых и один кавалерийский корпус. Вскоре южнее из калмыцких степей появилась третья армия (28-я).

Имелись все основания полагать, что этими тремя армиями противник намерен не только связать 4-ю танковую армию фронтальным ударом, но и обойти ее с севера и юга с целью полного окружения.

Если Гитлер полагал, что в условиях такого превосходства вражеских сил и размера обороняемой территории он может приказать армии удерживать тот или иной рубеж или не предпринимать отхода, не получив его согласия, он глубоко ошибался. В том положении, в котором находилась 4-я танковая армия, попытка воспрепятствовать врагу удержанием какого-либо занятого рубежа имела бы примерно такую же эффективность, как попытка остановить его паутиной. Тем не менее Гитлер постоянно пытался ограничить нашу свободу действий подобного рода приказами и упрямо отказывал нам передать силы для усиления 4-й танковой армии. Поэтому 5 января я был вынужден просить об освобождении меня от командования группой армий «Дон» и направил начальнику Генштаба телеграмму, где, среди прочего, говорилось: «Если эти предложения не будут приняты и наш штаб будет и в дальнейшем столь же связан в своих действиях, я не вижу никакого смысла в том, чтобы я и дальше продолжал занимать должность командующего группой армий «Дон». В данных обстоятельствах мне кажется более разумным заменить меня «подуправлением» по образцу тех, которые созданы в генерал-квартирмейстерстве».

(Подуправления генерал-квартирмейстерства в группах армий возглавляли старшие офицеры Генерального штаба, которые занимались снабжением и транспортом в своих группах армий в соответствии с прямыми указаниями центрального управления.)

В данной обстановке 4-я танковая армия должна была сосредоточить силы в плотный кулак, а не противостоять противнику недостаточными силами на чрезмерно растянутом рубеже. Только таким способом она могла оказать сильное сопротивление в важнейших пунктах или, как только представится возможность, наносить врагу внезапные удары. По всей видимости, иногда армия будет вынуждена полностью оголять отдельные участки своего района, а на других довольствоваться лишь тонким заслоном.

Генерал-полковник Гот при поддержке своего достойного восхищения начальника штаба генерала Фангора взялся выполнить эту трудную задачу. При этом он проявил спокойную решимость, сравнимую лишь с его оперативной гибкостью как руководителя. Он умело задержал продвижение противника, оказывавшего сильный нажим с фронта, в то же время не подвергнув себя опасности, которая могла бы возникнуть, если бы он слишком долго оставался на одной позиции. Кроме того, быстро сосредотачивая силы на обоих флангах, он неоднократно наносил стремительные удары по противнику, срывавшие все попытки того обойти армию с флангов.

Хотя командование группы армий и не имело возможности предоставить армии достаточные силы для выполнения ее трудной задачи, все же оно оставило за собой право своим приказом снять с нее ответственность хотя бы за самую сложную проблему. Как говорилось выше, 4-й танковой армии фактически пришлось решать сразу две задачи. Она должна была препятствовать попыткам любой из трех преследовавших ее армий противника с тыла атаковать 1-ю танковую армию, прежде чем та закончит свой отход с Кавказа и займет оборону фронтом на восток в состоянии боеготовности. Одновременно 4-я танковая армия должна была не дать противнику пробиться на Ростов вдоль нижнего течения Дона. Если бы противнику это удалось, то все три армии, находившиеся южнее нижнего Дона, оказались бы отрезаны.

4-я танковая армия в лучшем случае была в состоянии решить только одну из этих задач. Которую из них – на этот вопрос могло дать ответ только командование группы армий. Конечно, с точки зрения перспективы угроза Ростову представляла большую опасность. Однако если бы противнику удалось окружить 1-ю танковую армию при отходе на новые позиции, то удерживание Ростова уже не имело бы смысла, а три немецкие армии южнее Дона были бы обречены. Если, с другой стороны, 1-я танковая армия сумеет успешно завершить маневр, то мы нашли бы средства и способы ликвидировать кризис под Ростовом.

Противник действительно попытался воспользоваться обеими описанными возможностями. Выше уже говорилось о том, что 16-я моторизованная дивизия в последний момент успела преградить путь советским частям, развернувшимся для нанесения удара в тыл 1-й танковой армии. Однако противник делал многочисленные попытки с той же оперативной целью обойти 4-ю танковую армию с юга и тем самым вклиниться между ней и 1-й танковой армией. В то же время он попытался продвинуться по нижнему Дону через Константиновку в направлении Ростова. 7 января небольшие силы неприятеля показались на северном берегу Дона примерно в 20 километрах от Новочеркасска, где располагался штаб группы армий, после того как отступили казачьи части и пограничные войска, охранявшие этот отрезок реки. Нам пришлось прогонять этих нарушителей общественного порядка несколькими танками, которые для этого пришлось снять с ремонта. Затем танковый корпус противника, в состав которого входили эти силы, повернул в направлении Пролетарской в тыл 4-й танковой армии, что означало устранение угрозы Ростову по крайней мере на несколько дней. Со своей стороны, 4-я танковая армия смогла справиться с этой угрозой на своем северном фланге.

14 января 1-я танковая армия закончила свой отход, причем ей все же удалось его ускорить. Теперь ее левый фланг занял рубеж Черкесск – Петровское. Таким образом, были созданы условия хотя бы для небольшого оперативного взаимодействия 1-й и 4-й танковых армий, хотя между Петровским и Пролетарской до сих пор зияла широкая брешь. (Правда, отчасти ее закрывали илистые поймы Маныча.)

Следовательно, первая часть задачи 4-й танковой армии, состоявшая в защите тыла группы армий «А» в районе южнее Дона, была выполнена. Оставалась еще вторая часть – обеспечение коммуникаций этой группы армий, проходивших через Ростов.

Выполнение этой второй части перед лицом значительно превосходящих сил противника усложнялось еще тем, что 1-я танковая армия должна была вначале на несколько дней задержаться на достигнутом рубеже для подготовки дальнейшей эвакуации своих тылов. По правде говоря, задача 4-й танковой армии казалась совершенно невыполнимой, поскольку даже в то время Гитлер по-прежнему не мог решиться полностью оставить Кавказ. Вопрос о том, будет ли 1-я танковая армия отведена назад на северный берег Дона или же вместе со всей группой армий «А» останется на Кубани, до сих пор не был решен.

В то время как в первой половине января 4-я танковая армия выполняла свою задачу южнее Дона, армейской группе Холлидта предстояла не менее сложная задача в большой донской дуге. Как говорилось в главе «Сталинградская трагедия», в течение нескольких последних недель противник при громадном численном превосходстве неоднократно атаковал фронт группы Холлидта на Чире.

В распоряжении генерала Холлидта на фронте, протянувшемся примерно на 200 километров от Дона у Нижне-Чирской вплоть до Каменска-Шахтинского, находились – считая и подчиненную ему теперь группу Мита – четыре пехотные дивизии (62, 294, 336 и 387-я), понесшие большие потери в предыдущих боях. Также фронт удерживали несколько чрезвычайных частей и оказывавшие неоценимую помощь зенитные части под командованием бывалого генерала Штахеля. Что касается двух полевых дивизий люфтваффе, переданных группе Холлидта, то их незначительные остатки пришлось включить в соединения сухопутных сил. Основные силы армейской группы составляли 6-я и 11-я танковые дивизии, усиленные вновь прибывшей 7-й танковой дивизией. Сильно пострадавшую 22-ю танковую дивизию пришлось расформировать.

Этими силами генерал Холлидт должен был не давать противнику продвинуться на севере к низовьям Дона (то есть в тыл 4-й танковой армии) и, что важнее всего, прорваться к Ростову до тех пор, пока 4-я танковая армия и группа армий «А» еще находятся в районе южнее Дона. Кроме того, перед группой Холлидта стояла задача препятствовать попыткам врага, стоящего против его левого фланга, пробиться к переправам через Донец между Форхштадтом и Ворошиловградом, чем он открыл бы себе путь на Ростов с северо-запада. Но в то же время группе на обоих флангах угрожала опасность: на западном фланге вследствие устранения итальянцев с поля боя (на чьем месте группа Фреттер-Пико медленно с боями отступала от Миллерова на Донец), на восточном в результате того, что несколько армейских корпусов противника перешли Дон, сначала у Потемкинской, затем у Цимлянской. Остановить их можно было, как уже говорилось выше, только за счет ввода в действие 11-й танковой дивизии и отвода группы генерала Мита за Кагальник фронтом на восток.

Как и 4-ю танковую армию, армейскую группу Холлидта при выполнении ее задачи в тяжелых боях и постоянно возникающих критических ситуациях отличало твердое, но вместе с тем гибкое руководство. Но и здесь командование группы армий брало на себя ответственность, приказывая группе Холлидта сосредотачивать всю свою танковую мощь для нанесения коротких ударов, хотя и ценой большого, а быть может, и немедленного риска для тех участков, которые таким образом оказывались обнажены.

Если армейской группе Холлидта в конце концов удалось задержать противника на Донце и тем не позволить ему отрезать 4-ю танковую армию и группу армий «А» южнее Дона, то в первую очередь она обязана этим смелости, с которой пехотные дивизии и остальные части и соединения, защищавшие рубеж, противостояли многократным атакам противника – хотя не забудем и роль штаба, руководившего действиями. Но они не смогли бы удержать оборону, если бы наши танковые дивизии не успевали в нужный момент появляться на опасных участках. Один раз их вмешательство ликвидировало угрозу окружения правого фланга группы при его отходе на Кагальник, а позднее смогло остановить силы врага, угрожавшие прорывом на этом участке. В другой раз нанесли внезапный удар по войскам противника, занимавшим исходные позиции для наступления на северный фронт армейской группы перед Донцом. Хотя отражение таких ближних контрударов входило в обязанности самой армейской группы в рамках ее оборонительной задачи, настоящая ответственность за связанный с этим риск обычно лежала на командовании группы армий. Нам пришлось снять с группы Холлидта ответственность за все непредвиденные ситуации, которые могли бы возникнуть в тех случаях, когда по распоряжению командования группы армий она сосредотачивала свои танковые силы на одном участке фронта и тем ставила под угрозу остальные.

К середине января 1943 года оперативная обстановка на южном крыле Восточного фронта достигла критической стадии. Семена этого кризиса были посеяны поздней осенью 1942 года, когда военное руководство Германии сковало фронт на линии, долговременная оборона которой была в оперативном смысле невозможна. То, что со всей очевидностью подготавливалось еще с Рождества 1942 года, когда была упущена последняя возможность прорыва 6-й армии, наконец произошло. Только отчаянная борьба, которую вели немецкие боевые части и их командование, до сих пор предотвращала еще худшую опасность.

6-я армия была обречена. Оставшимися у нее небольшими силами она в лучшем случае могла в последний раз прийти на помощь своим товарищам в донской излучине и на Кавказе, еще хотя бы недолго продолжая сковывать крупные силы противника.

Было ясно, что после гибели 6-й армии нельзя будет удержать даже часть Кавказа.

Но сейчас, благодаря упорным и стремительным действиям 4-й танковой армии на участке южнее Дона, хотя бы оставалась возможность, что с потерей Кавказа мы не потеряем и группу армий «А». Ее восточный фланг, которому угрожала самая большая опасность, благополучно отошел назад. И хотя 1-я танковая армия все еще находилась в 300 километрах от переправы у Ростова, тем не менее с тыла ей уже ничто не угрожало, так как она уже покинула горы. Теперь, если дело примет опасный оборот, она сможет сама с боями продолжать отход.

На участке между Доном и Донцом до сих пор удавалось не пропускать противника к Ростову и не давать ему захлопнуть с севера капкан с тремя армиями, стоявшими южнее низовий Дона.

Но было понятно, что ни группа Холлидта, ни группа Фреттер-Пико (ведущая бои у Миллерова в составе 30-го корпуса с подчиненными ему 3-й горнострелковой и 304-й пехотной дивизиями) не могли помешать врагу форсировать Донец выше Каменска-Шахтинского, как только он сосредоточит достаточные силы, чтобы так далеко продвинуться на запад. Оттуда он получит возможность идти на Ростов с северо-запада или прямо на побережье Азовского моря.

Зимняя кампания 1942/43 г.: бои группы армий «Дон» за обеспечение тыловых коммуникаций

Что хуже всего, примерно в то время участок группы армий «Б», оборонявшийся венгерской армией в середине Дона, был прорван под натиском новых сил противника. Соседний фронт на севере тоже постигла катастрофа. Группа армий «Б» была намерена отвести свои силы за Айдар вплоть до Старобельска, то есть оставить Донец ниже Ворошиловграда. Однако практически это крыло группы армий через несколько дней должно было прекратить существование. От Ворошиловграда на север образовался широкий разрыв, где только изолированные боевые группы немецких войск из группы армий «Б» оказывали противнику отчаянное сопротивление на отдельных участках. Венгры – как и итальянцы – исчезли с поля боя.

Командование сухопутных сил определенно не могло рассчитывать, что сможет закрыть эту брешь уже подходившими резервами.

Так или иначе, для командования группы армий «Дон» наступила пора перебросить крупные силы из районов южнее Дона на средний Донец, чтобы помешать противнику окружить группу армий «Дон» и группу армий «А».

Однако германское Верховное командование до сих пор не соглашалось на это решение. Либо оно было не способно предвидеть неизбежное развитие событий, если не принять энергичных мер для усиления решающего участка между Донцом и нижним Днепром, либо оно просто не желало видеть опасности положения.

Гитлер по-прежнему не был готов отказаться от Кавказа. Он все еще думал, что каким-то образом удастся удержать фронт южнее Дона, который, по крайней мере, обеспечил бы ему сохранение майкопских нефтяных скважин. Как минимум, он требовал сохранить обширный плацдарм на Кубани, с которого собирался позднее возобновить наступление с целью захвата кавказских нефтяных районов.

Итак, в последовавшие недели наша группа армий была вынуждена продолжить отчаянную борьбу на обоих берегах Дона в интересах методичного отхода группы армий «А». Все это время она вела ожесточенные споры с Верховным командованием по поводу быстрой переброски войск в район Донца. Речь шла не только о принятии самой идеи, но и о том, сколько войск из состава группы армий «А» нужно отвести через Ростов в решающий район боевых действий. По нашему мнению, с точки зрения операции в целом связывать значительные силы группы армий «А» на Кубанском плацдарме означало попросту принимать желаемое за действительное.

14 января, когда 1-я танковая армия вышла на рубеж Черкесск – Петровское и заняла позиции фронтом на восток, на участке армейской группы Холлидта назрел другой кризис.

В тот день танковый корпус противника сумел пробиться в направлении Донца на правом фланге группы армий «Б», южнее Миллерова в районе действий группы Фреттер-Пико. Хотя ОКХ предоставило группе новую пехотную дивизию (302-ю), ее одной, разумеется, не могло хватить, чтобы стабилизировать положение на Донце.

Когда 16 января ОКХ передало группу Фреттер-Пико в подчинение группы армий «Дон» (причем фронт группы армий растянулся до Айдара), по-прежнему было неясно, сможет ли группа Фреттер-Пико вообще вернуться за Донец. Тем временем появились признаки того, что неприятель собирается бросить три или четыре механизированных корпуса на Донец по обе стороны от Каменска-Шахтинского на участке этой группы.

К счастью, благодаря успеху, достигнутому армейской группой Холлидта, когда за несколько дней до того две его танковые дивизии нанесли внезапный удар по Калитве, наступление противника в этом районе было сорвано еще на стадии подготовки.

Поэтому мы приказали группе Холлидта осуществить запланированный отход на донецкие позиции таким образом, чтобы в скорейшем времени высвободить танковую дивизию для маневренной обороны на отрезке Донца Форхштадт – Каменск. Однако командование группы армий не могло предоставить для ведения операций на недавно занятом участке реки от Каменска до Ворошиловграда никаких сил, кроме отставших итальянцев. Иными словами, возникла опасность, что донецкий фронт группы армий «Дон» вскоре будет обойден с фланга на западе.

В то же время стало очевидно, что противник намеревается охватить армейскую группу и с востока. В разрыве между его правым флангом, у места впадения Донца в Дон, и 4-й танковой армией, которая все еще прикрывала северный фланг 1-й танковой армии от значительно превосходящих сил противника перед Сальском на Маныче, были установлены два корпуса противника в треугольнике между Салом, Доном и Манычем. Можно было ожидать, что они попытаются форсировать Дон для наступления на Ростов либо ударят в тыл донецких позиций армейской группы Холлидта.

Поэтому группа армий «Дон» выступила с предложением разрешить ей перебросить 4-ю танковую армию на свой западный фланг (временно оставив одну дивизию перед Ростовом для защиты переправы 1-й танковой армии). Естественно, это потребовало бы от ОКХ немедленно отдать приказ об отходе группы армий «А», причем 1-я танковая армия должна отходить на Ростов, а 17-я армия на Кубань.

Но от Гитлера снова невозможно было добиться быстрого решения. Он не согласился с предложением штаба группы армий о том, чтобы танковые дивизии группы армий «А» были сосредоточены в районе действий 4-й танковой армии для короткого контрудара с целью облегчить отход 1-й танковой армии и таким образом ускорить высвобождение 4-й танковой армии.

Только 18 января ОКХ наконец предоставило свободу действий 4-й танковой армии, которая уже не должна была прикрывать северный фланг 1-й танковой армии на Маныче северо-восточнее Сальска. С другой стороны, группа армий «Дон» должна была обеспечивать группе армий «А» возможность пользоваться железнодорожной веткой Ростов – Тихорецкая до тех пор, пока по ней благополучно не прошли 88 эшелонов со снабжением для войск на Кубанском плацдарме. По-прежнему приходилось гадать, будет ли отведена 1-я танковая армия на Ростов или на Кубань.

Затягивание решения о переброске сил на запад в пределах южного крыла Восточного фронта, конечно, могло пойти на пользу только неприятелю. Так он получил возможность использовать поражение итальянских и венгерских войск на фронте группы армий «Б» и собрать мощные силы для наступления через средний Донец на побережье Азовского моря или днепровские переправы. Этим силам мы пока что ничего не могли противопоставить. Кроме того, противник мог сконцентрировать свои войска для непосредственного наступления на Ростов и обхода западного фланга армейской группы Холлидта через Ворошиловград.

20 января в районе 4-й танковой армии противник предпринял наступление через нижний Маныч в направлении Ростова силами четырех сосредоточенных для этого корпусов. Танки противника дошли до ростовского аэродрома. Хотя 16-я танковая дивизия, которую 4-я танковая армия перебросила на северный фланг, сдерживала наступление врага между Доном и Манычем, непрерывно нанося удары по его флангам с южного берега Маныча, естественно, она не могла одна остановить продвижение всех четырех корпусов.

Одновременным ударом по 57-му танковому корпусу армии, постепенно отходившему на Ростов со среднего Маныча, противник попытался задержать главные силы 4-й танковой армии перед Ростовом, пока не овладеет ростовской переправой у нее в тылу.

Далее, крупные силы противника атаковали фронт армейской группы Холлидта. Очевидно, здесь он также намеревался сковать наши войска до тех пор, пока не сможет окружить их, взяв Ростов и обойдя со стороны среднего Донца. Этими атаками против корпуса генерала Мита в углу, образованном слиянием Дона и Донца, а также с обеих сторон от Каменска он, вероятно, также пытался воспрепятствовать высвобождению сил с этого фронта, которые могли быть брошены против него на среднем Донце.

Снова перед группой армий встал вопрос: какую опасность устранять в первую очередь? В районе действий армейской группы две танковые дивизии (7-я и 11-я) стояли наготове для переброски с западного фланга на средний Донец. Но как бы ни усугубилась здесь опасность в будущем, командование группы армий сочло, что самой неотложной задачей было предотвратить угрозу для Ростова. Нужно было сделать все возможное, чтобы отвести через город не только 4-ю, но, по крайней мере, всю 1-ю танковую армию. Иначе не будет ни малейшей надежды когда-либо сосредоточить на западном фланге группы армий достаточные силы, чтобы предотвратить опасность окружения на морском побережье всего южного крыла немецких армий.

По этой причине командование группы армий «Дон» приняло решение, чтобы предотвратить захват Ростова, сначала использовать две вышеупомянутые танковые дивизии для нанесения резкого удара по силам противника, наступавшим на нижнем Маныче в направлении города. Однако из-за нехватки горючего (все поезда со снабжением в то время направлялись через Ростов на Кубанский плацдарм!) и преобладающих метеорологических условий, исключавших возможность воздушной поддержки наших действий, этот контрудар не принес результата в срок, допустимый в тогдашнем положении. Ведь время не терпело. Поскольку сопротивление 6-й армии подходило к концу, мы должны были ожидать, что большая часть сталинградских соединений противника через две-три недели обрушится на нас. Еще 22 января я сказал генералу Цейцлеру, что не удивлюсь, если они объявятся в районе Старобельска, то есть в широкой бреши между группой армий «Дон» и группой армий «Б».

В тот же день Гитлер наконец решил, что по крайней мере часть 1-й танковой армии должна быть отведена не на Кубанский плацдарм, а назад через Ростов – то есть в решающий район. Хотя в наших глазах это было половинчатое решение, тем не менее мы приветствовали его, так как оно отвечало оперативным замыслам нашей группы армий.

Однако было крайне важно, чтобы отвод осуществлялся максимально быстрыми темпами с целью скорейшей переброски 4-й танковой армии на западный фланг группы армий. Как быстро удастся отвести 1-ю танковую армию через Ростов, всецело зависело от согласованности с темпами движения остальных частей группы армий «А». Однако было ясно, что и тогда группа армий не могла ускорить темп в той мере, какой требовала обстановка. Мне так и не удалось выяснить убедительную причину этого. Во всяком случае, командование 1-й танковой армии, после передачи мне в подчинение, утверждало, что если бы она постоянно не останавливалась по указаниям сверху, то могла бы с самого начала двигаться гораздо быстрее. И группа армий «А», и ОКХ отрицают это. Где бы ни лежала правда, факт остается фактом: командование группы армий «А» так распланировало передвижение своего левого фланга, который 23 января все еще находился у Белой Глины, в 50 километрах восточнее Тихорецкой, что он вышел бы к Тихорецкой не раньше 1 февраля!

23 января группе армий «Дон» досталось новое «наследство» – на этот раз южный отрезок фронта группы армий «Б» между Донцом и Старобельском. Как обычно, «долги» по наследству перевесили его ценность. «Долги» эти заключались примерно в 65 дополнительных километрах фронта и не менее чем в трех наступавших на этом участке корпусах противника, в их числе один танковый и один механизированный. Единственная доставшаяся нам ценность – теперь, когда уже не приходилось рассчитывать на итальянцев, – 19-я танковая дивизия, стоявшая у Старобельска. Однако на следующий же день она была вынуждена сдать Старобельск врагу. То, что эта доблестная дивизия со своим выдающимся командиром генерал-лейтенантом Постелем вообще смогла пробиться на запад, было исключительным достижением. Мы никак не могли помешать противнику, который разворачивал свои силы на юг через Донец.

24 января Гитлер постановил, что теперь, по возможности, вся 1-я танковая армия должна быть отведена через Ростов. Поскольку ее южный фланг все еще находился под Армавиром, это, естественно, означало, что 4-я танковая армия и дальше будет связана южнее Дона, обеспечивая путь через Ростов. Таким образом, стало весьма сомнительным, удастся ли еще своевременно перебросить армию на западный фланг группы армий.

Тем не менее в этой связи следует отметить два обнадеживающих фактора.

Командование группы армий «А», по понятным причинам не желавшее отправить за Дон одну из своих армий, в конце концов осознало, что и ее собственная судьба будет решаться не на Кубани, а на Донце. Кроме того, становилось все менее вероятным, что стоящие на Кубани более или менее крупные силы удастся снабжать через Керченский пролив. Поэтому группа армий «А» также выступила за отвод через Ростов как можно большего числа войск.

Второе обстоятельство заключалось в том, что 25 января вышеупомянутый удар двух наших танковых дивизий по наступавшему через нижний Маныч противнику наконец принес успех, на который мы давно уже надеялись. С этим успехом была на время устранена непосредственная угроза ростовским переправам.

С другой стороны, события на южном фланге 4-й танковой армии вновь приняли критический оборот. Противник подтянул свежие силы, видимо высвобожденные из советских армий, наступающих на группу армий «А», и попытался вклиниться между 4-й танковой армией и северным флангом 1-й танковой армии, чтобы охватить 4-ю танковую армию с юга и заставить 1-ю танковую армию отойти от Ростова. В связи с этим группа армий «Дон» категорически потребовала от группы армий «А» ввести в бой танковую дивизию, а также ускорить отход 1-й танковой армии на Ростов всеми доступными средствами.

Наконец 27 января по крайней мере северная половина 1-й танковой армии перешла под командование группы армий «Дон», вследствие чего группа армий теперь сама была в состоянии отдать приказ о принятии мер, о которых я только что говорил.

В то же время, поскольку 4-я танковая армия все еще должна была защищать ростовскую переправу, командование группы армий «Дон» приняло решение первым перебросить штаб 1-й танковой армии, которая вскоре освободится с Дона, на средний Донец. За штабом туда должны были последовать ее дивизии, пропускаемые через Ростов, а также силы 4-й танковой армии по мере их поступления.

К 31 января сложилась ситуация, в которой можно было надеяться на успешный отход 1-й танковой армии через Ростов, – хотя удастся ли ей вовремя прибыть на Донец, чтобы воспрепятствовать продвижению противника через Донец на побережье, – это был совсем другой вопрос. К сожалению, и тогда не все соединения армии могли быть переброшены на решающее направление. Из-за колебаний Гитлера, который не мог решить, то ли отводить армию на Ростов, то ли перебрасывать ее на Кубань, 50-я дивизия (одно из испытанных соединений бывшей Крымской армии) не успела вовремя присоединиться к двигавшимся на Ростов войскам и перешла в состав 17-й армии. Далее, просомневавшись несколько дней, Гитлер в последний момент вновь передал 13-ю танковую дивизию группе армий «А», чтобы та использовала ее на Кубани. Мы из последних сил сохраняли открытой брешь, через которую она могла пройти к Ростову. Таким образом, обе эти дивизии не попали в решающий район, тогда как около 400 тысяч солдат находились на Кубани фактически парализованные. Конечно, они сковывали мощные силы врага, тщетно стремившегося ликвидировать плацдарм. Но им так и не удалось добиться того оперативного результата, на который надеялся Гитлер, и в конце концов противник смог решать по своему усмотрению, насколько крупные силы оставить на плацдарме. Критики не выдерживал и довод Гитлера в пользу оставления на Кубани таких значительных сил для того, чтобы они не допустили противника в морской порт Новороссийск. В конце концов Гитлеру пришлось отказаться и от него.

29 января наш штаб переехал из Таганрога, куда мы прибыли 12 января, в Сталино, так как направление главного удара группы армий переместилось с Дона на Донец.

Во время боев в донской излучине и южнее с целью прикрытия отхода группы армий «А» с Кавказа, которые в большой степени решали вопрос, удастся ли вообще сохранить южное крыло немецких армий, уже назревала новая проблема. Она состояла в том, сможет ли это южное крыло удержать Донецкий бассейн.

Донбасс, расположенный между Азовским морем, устьем Дона и нижним и средним Донцом и ограниченный на западе рубежом Мариуполь – Красноармейск – Изюм, играл принципиальную роль в оперативных расчетах Гитлера еще в 1941 году, ибо он считал взятие Донбасса решающим для исхода войны. С одной стороны, Гитлер утверждал, что мы не сможем экономически выстоять в войне без его богатых угольных залежей, а с другой – он считал, что их потеря нанесет смертельный удар советской военной промышленности. Донецкий уголь, заявлял он, единственный коксующийся уголь у русских (по крайней мере, в Европейской России), и рано или поздно его недостаток парализует их производство танков и боеприпасов. Я не собираюсь обсуждать правомерность этих утверждений, но факт остается фактом: и без донецкого угля русским удавалось производить тысячи танков и миллионы снарядов в 1942–1943 годах.

На самом деле вопрос состоял в том, могли ли мы силой удержать Донбасс или нет. С точки зрения военной экономики, безусловно, было чрезвычайно желательно его сохранить – правда, с одной оговоркой. Хотя мы использовали значительное количество донецкого угля для своих надобностей, весь бункерный уголь для обслуживающих этот обширный район железных дорог приходилось ввозить из Германии, потому что донецкий уголь не годился для наших паровозов. В силу того, что государственным железным дорогам Германии требовалось перевозить по несколько составов угля в день для собственного потребления, количество войсковых перевозок соответственно сокращалось.

Как бы то ни было, Гитлер утверждал, что немецкая военная экономика не может обойтись без Донецкого угольного бассейна. (Год спустя он сказал то же самое о никопольском марганце.) Однако возможность удержания нами Донбасса стала сомнительной после того, как рухнул венгерский фронт южнее Воронежа, открыв для противника дорогу на Донец, а оттуда к днепровским переправам или побережью Азовского моря.

Впервые тема удержания Донбасса возникла 19 января во время нашего с Цейцлером телефонного разговора. Он хотел услышать мое мнение по этому вопросу, который накануне поставил перед Гитлером – хотя и без успеха. Именно в тот день создалась опасность прорыва во фронте от Ворошиловграда до Воронежа. Я сказал Цейцлеру, что, какова бы ни была ценность этого района с экономической точки зрения, ответить на его вопрос сравнительно легко. Для того чтобы сохранить его целиком, нужно сосредоточить крупные силы в кратчайшие сроки и как можно дальше на востоке, по возможности еще перед Харьковом. Если это не удастся, потому что, как считалось, группы армий «Центр» и «Север» больше не могут отдавать силы из своего состава, или потому что еще не готовы части новобранцев в тылу, или потому что ОКВ не снимет силы с других фронтов, или, наконец, потому что такое резкое сосредоточение окажется чрезмерной нагрузкой на железные дороги в их теперешнем состоянии, то нам останется только согласиться с последствиями. Южное крыло Восточного фронта не могло закрыть брешь своими силами, оставаясь при этом на нижнем Дону. Также оно не сможет продолжать здесь бои в изоляции, если ожидаемые подкрепления прибудут слишком поздно и развернутся слишком далеко в тылу – то есть без всякой связи с действиями южного крыла. Бои южного крыла и развертывание новых сил должны быть так согласованы друг с другом в территориальном отношении, чтобы между ними существовала оперативная связь. Либо новые силы должны занять исходные позиции быстро и относительно далеко на востоке, и в таком случае группа армий сможет остаться на нижнем Дону и Донце, либо это окажется невыполнимым, и тогда группа армий будет вынуждена отойти назад для соединения с ними. Если не будет выбран ни один из этих двух путей, то противник получит возможность отрезать все южное крыло немецких армий, прежде чем успеют проявить себя подкрепления. Генерал Цейцлер согласился со мной.

Во всяком случае, было бесспорно, что сил танкового корпуса СС, который должен был сосредоточиться в районе Харькова к середине февраля, не хватило бы для того, чтобы закрыть разрыв от Ворошиловграда до Воронежа. Также корпус нельзя было привести в боевую готовность вовремя для начала наступления севернее Донца с целью устранения угрозы флангу южного крыла в случае, если оно останется на нижнем Дону и Донце.

В следующие несколько дней беспокойство группы армий относительно развития событий на ее глубоком фланге лишь возросло.

Еще 20 января мы заметили признаки того, что два корпуса противника намерены обойти левый фланг группы армий (группу Фреттер-Пико в районе Каменска) в направлении Ворошиловграда. В то же время противник прощупывал преграждавшие ему путь остатки итальянских частей за Донцом восточнее Ворошиловграда. В остальном его главные силы, по-видимому, стремились в первую очередь продвинуться западнее Старобельска, очевидно с целью получить некоторый оперативный простор. Однако можно было предвидеть, что, как только враг достигнет своих целей, он попытается не только окружить группу Фреттер-Пико, но и продвинуться через Донец в направлении днепровских переправ или побережья Азовского моря, перебросив значительные силы дальше на запад.

Всего через четыре дня, 24 января, уже поступили донесения о кавалерии противника южнее Донца в районе Ворошиловграда – хотя, возможно, это всего лишь пугливый комендант какого-нибудь городка поднял ложную тревогу.

31 января я отправил в ОКХ телеграмму, еще раз изложив мои взгляды на вопрос удержания Донбасса.

Я утверждал, что главным условием этого был своевременный удар со стороны Харькова для того, чтобы ослабить нажим противника на нас, и разгром врага северо-восточнее города до распутицы. Если обе эти цели окажутся недостижимыми, что, к несчастью, казалось весьма вероятным, то удержать Донецкий бассейн – во всяком случае, его восточную часть целиком – будет невозможно. Таким образом, любые попытки удержаться на нижнем Дону и Донце были с оперативной точки зрения ошибочны.

Второе обстоятельство, которое нельзя не учитывать, далее говорил я, – это что имеющихся на данный момент в нашем распоряжении сил не хватит для удержания всего Донбасса, если противник стянет новые подкрепления с Кавказа и из-под Сталинграда, а он наверняка это сделает. Не слишком разумно рассчитывать только на то, что враг истощит свои силы (хотя в боях с немецкими войсками его потери могли быть огромны), или на то, что он преждевременно прекратит действия из-за трудностей со снабжением. (Эти аргументы Гитлер постоянно приводил генералу Цейцлеру всякий раз, как тот обращал его внимание на громадное численное превосходство противника, опираясь в основном на точные данные разведки, которые мы ему предоставляли. Конечно, в какой-то степени доводы Гитлера были справедливы. Однако нельзя было забывать, что атаки противника по союзным армиям стоили ему небольших потерь и что он гораздо меньше зависел от снабжения и транспорта, чем немецкие войска, находящиеся на вражеской территории.) Ближайшие несколько дней подтвердили оценку намерений противника, высказанную группой армий. Стало ясно, что он намеревается разгромить наш фронт на Донце и одновременно обойти нас с фланга на западе.

2 февраля противник форсировал Донец восточнее Ворошиловграда, не встретив серьезного сопротивления со стороны итальянцев. Собранная им ударная группа состояла из трех танковых корпусов, одного механизированного и одного стрелкового корпуса – очевидно, из числа тех сил, которые до того опрокинули оборону итальянцев на Дону. Возможно, эта ударная группа стремилась к Ростову или Таганрогу.

После того как противник оттеснил 19-ю танковую дивизию из Старобельска, он развернул еще одну крупную группировку в составе трех или четырех танковых корпусов и стрелкового корпуса на юго-западе против рубежа Славянск – Лисичанск. Было ясно, что он планирует охватить наш фланг дальше на западе. Если не принимать во внимание остатки итальянских войск, он мог рассчитывать на это в районе Ворошиловграда или даже восточнее его.

Поэтому, за исключением шагов, предпринятых группой армий в отведенном ей районе для переброски 1-й танковой армии на средний Донец, весь период с конца января продолжались споры между штабом группы армий и ОКХ по поводу дальнейшего ведения операций в целом.

Как говорилось выше, 19 января я уже подчеркнул в разговоре с генералом Цейцлером, что удержать Донецкий бассейн целиком можно только при условии быстрого и эффективного вмешательства крупных сил с Харьковского направления. Поскольку рассчитывать на это не приходилось, я просил разрешить нам уменьшить глубину эшелонирования нашего восточного фланга хотя бы в той мере, чтобы высвободить силы, необходимые группе армий, чтобы предотвратить отсечение южного крыла собственными силами вместе с обещанными подкреплениями.

Мы уже направили 1-ю танковую армию на средний Донец, чтобы устранить ставшую острой угрозу окружения.

Теперь нужно было вывести 4-ю танковую армию из «балкона» на нижнем Дону и Донце. Это был единственный способ своевременно отреагировать на опасность того, что противник попытается отрезать нас от переправ на Днепре, наступая через рубеж Изюм – Славянск. Кроме того, выше по течению Дона следовало ожидать, что противник подтянет новые войска, помимо установленных в Славянске, через реку в направлении нижнего Днепра. Кроме 1-й дивизии танкового корпуса СС, тем временем прибывшей в Харьков, в полосе группы армий «Б» противнику противостояли только разбитые остатки частей. Но они не могли помешать ему развернуться в наш глубокий фланг. 4-я танковая армия могла быть высвобождена только за счет значительного сокращения длины фронта, занятого группой армий. Вместо того чтобы продолжать удерживать длинную дугу, образованную нижним Доном и Донцом от Ростова до района западнее Ворошиловграда, следовало отвести правый фланг группы армий назад, так сказать, на «тетиву лука». Эта «тетива» представляла собой систему оборонительных позиций, которую южное крыло немецких армий удерживало в 1941 году после первого отступления из Ростова, – линию, проходящую за Миусом на север вплоть до среднего Донца. Естественно, сократить фронт до этих позиций означало оставить восточную часть Донецкого угольного бассейна.

Чтобы оправдать это отступление, я попытался довести до сведения Верховного командования мою концепцию долгосрочного ведения военных действий. Ниже в общих чертах изложена телеграмма с этими соображениями, адресованная лично Гитлеру.

Силами, находящимися в распоряжении группы армий, удержать выступ Дон – Донец невозможно, даже придерживаясь чисто оборонительной тактики. В том случае, если Верховное командование продолжит находиться в обороне в 1943 году вследствие потери 6-й армии и двадцати ее дивизий, попытка любой ценой сохранить весь Донецкий бассейн потребует бросить на его оборону все наличные силы. Однако это развяжет противнику руки, и он сможет перейти в наступление превосходящими силами на любом участке всего остального фронта по собственному усмотрению. Хотя в данный момент группе армий «Дон» угрожает опасность изоляции на Азовском море (соответственно с потерей на Кубани группы армий «А»), можно уверенно предположить, что, даже если удастся избежать этого и удержать весь Донбасс, в дальнейшем целью противника будет окружение всего южного крыла Восточного фронта на Черном море.

Если же, с другой стороны, Верховное командование считает возможным искать победы в 1943 году, возобновив наступление, оно опять-таки сможет сделать это только на южном крыле, но ни в коей мере не из доно-донецкого выступа ввиду уже известных трудностей со снабжением и угрозы обхода с фланга, которой сразу же подвергнется любое наступление из этого «балкона». Достигнуть успеха наступлением – если оно вообще осуществимо – можно было только в том случае, если в первую очередь противника на нашем южном фланге удалось бы отвести на запад к нижнему Днепру. После этого мы могли бы перейти в наступление крупными силами из района Харькова и разгромить смыкающиеся русские фронты, чтобы затем повернуть на юг и окружить врага на Азовском море.

Однако Гитлер явно не желал рассматривать идеи подобного рода. Цейцлер, как он сообщил мне, уже сам сказал Гитлеру, что теперь стоит единственный вопрос: оставить ли Донбасс сам по себе или вместе с ним потерять и группу армий «Дон». Гитлер ответил в том смысле, что, хотя с оперативной точки зрения его начальник Генштаба, вероятно, прав, сдача Донбасса невозможна по экономическим соображениям – не столько из-за того, что мы потеряем донецкий уголь, сколько потому, что отступление немецких армий снова позволит противнику овладеть столь важными для производства стали ресурсами. В качестве компромиссного решения Гитлер распорядился, чтобы дивизия СС «Рейх», первая из состава танкового корпуса СС прибывшая в Харьков, нанесла удар из этого района в тыл неприятельских войск, наступающих на наш донецкий фронт.

Не говоря о том, что одной дивизии ни в коей мере не хватило бы для осуществления столь масштабной операции (для начала ей пришлось бы справиться с шестью вражескими дивизиями) и что мы ничем не сможем прикрыть ее все более растягивающийся северный фланг, ввести ее в бой означало бы раздробить единственную ударную силу – танковый корпус СС, – на которую мы могли рассчитывать в обозримом будущем. Если бы дело дошло до этого, дивизия «Рейх» все равно оказалась бы недоступна для такой операции, так как группа армий «Б» была вынуждена бросить ее навстречу быстро наступающим на Харьков советским силам. В тот момент она была связана в бесперспективных оборонительных боях под Волчанском северо-восточнее Харькова.

В ближайшие несколько дней (4 и 5 января) обстановка на фронте группы армий «Дон» заметно ухудшилась, так как противник оказал резкий нажим на 4-ю танковую армию, прикрывавшую проход 1-й танковой армии через Ростов. Две армии бывшего Кавказского фронта противника, 44-я и 58-я, присоединились к трем уже действовавшим против 4-й танковой армии. Это явно свидетельствовало о том, что «угроза», которую должна была создавать на фланге русских на Кубани 17-я армия группы армий «А», не помешала противнику перебросить значительные силы в решающий район боевых действий. Группа армий «Дон» должна была ожидать скорого массированного наступления на сам Ростов и на Донской фронт по обе стороны от Новочеркасска.

Вдобавок были обнаружены крупные моторизованные силы противника, продвигавшиеся из Сталинграда на Дон.

Положение на левом фланге группы армий также все более обострялось. Восточнее Ворошиловграда 6-я танковая дивизия, которую армейская группа Холлидта направила на средний Донец в исполнение приказа командования группы армий от 14 января, не смогла отпросить врага за реку. Пока ей удалось только запереть его на отвоеванном плацдарме.

Дальше на запад противник смог перейти Донец широким фронтом, поскольку здесь практически не было сил для обороны рубежа. Теперь противник находился под Славянском и взял Изюм.

Таким образом, уже тогда казалось сомнительным, что отход группы Холлидта на миусские позиции вообще осуществим. По замыслу командования группы армий она должна была выйти на рубеж Новочеркасск – Каменск 5 февраля, но в действительности из-за отказа Гитлера разрешить нам отвод фронта назад на Миус группа Холлидта была связана на Дону и Донце. Если бы противник нанес стремительный удар из Славянска на юго-восток, то сразу же расстроил бы нашу оборону на Миусе.

Хотя 1-я танковая армия вместе с силами, приданными ей командованием группы армий, в то время продвигалась из Ростова на средний Донец, должно было пройти несколько дней, прежде чем армия смогла бы вступить в действие. Что еще больше осложняло дело – это размокшие дороги в прибрежном районе, из-за которых задерживалось продвижение танковых дивизий, тогда как почва на севере была еще мерзлой и отнюдь не сковывала подвижность русских.

Ввиду этих гнетущих событий штаб группы армий не только вновь потребовал немедленно отвести правый фланг на Миус, но и поставил перед ОКХ еще несколько отдельных требований, которые должны были подчеркнуть опасность положения. Он потребовал сосредоточения 7-й зенитной дивизии, которая использовалась для противовоздушной обороны зоны коммуникаций с целью прикрытия с земли и воздуха путей снабжения, проходивших через Днепропетровск. Также он требовал немедленно приступить к подготовке организации снабжения по воздуху на тот случай, если противник отрежет ее тыловые коммуникации.

Командование группы армий потребовало кардинально увеличить объем железнодорожных перевозок за счет подвоза снабжения в группу армий «Б», где вообще едва ли имелись войска, которые следовало снабжать.

Оно также потребовало, чтобы в случае, если обещанное наступление дивизии СС «Рейх» не принесет полного успеха – иными словами, она не дойдет до Купянска, – к 6 февраля танковый корпус СС, как только увеличение объема войсковых перевозок позволит ему сосредоточиться в районе Харькова, наступал южнее Донца в направлении Изюма.

Наконец, штаб группы армий потребовал немедленной переброски боевых частей 13-й танковой дивизии и двух пехотных дивизий 17-й армии на нижний Днепр, где они будут укомплектованы новым оружием и получат находящиеся там резервные транспорты и колонны снабжения 6-й армии.

Даже если Гитлер был глух к нашим долгосрочным планам ведения операций, эти требования, во всяком случае, должны были заставить его понять серьезность положения.

И разумеется, результатом этой телеграммы стало то, что 6 февраля у нас приземлился «Кондор», чтобы доставить меня в ставку для совещания с Гитлером. Отчасти его решение лично выслушать меня вызвано посещением его шеф-адъютанта Шмундта в конце января, которому мы постарались весьма убедительно изложить наши взгляды на сложившуюся ситуацию и на методы высшего руководства.

Разговор между Гитлером и мною, состоявшийся 6 февраля 1943 года, позволил предотвратить катастрофу, угрожавшую южному крылу Восточного фронта, и дать Верховному командованию еще один шанс достигнуть в войне на востоке хотя бы ничейного результата.

Гитлер начал разговор – как я уже говорил в главе «Сталинградская трагедия» – с безоговорочного признания своей ответственности за гибель 6-й армии, которая встретила свой конец за несколько дней до того. Тогда у меня создалось впечатление, что эта трагедия сильно повлияла на него, и не только потому, что означала его явный провал как руководителя, но и потому, что его чисто по-человечески глубоко угнетала участь солдат, которые, веря в него, отважно выполняли свой долг до последнего. Правда, позднее я усомнился, что где-то в сердце Гитлера нашлось место для солдат, которые безгранично доверяли ему и оставались верны ему до конца. Мне показалось, что он видит во всех них, от фельдмаршала до рядового, лишь орудия для достижения своих целей в войне.

Как бы то ни было, этот поступок Гитлера, безоговорочно признавшего свою личную ответственность за Сталинград, выглядел благородно. Намеренно или неосознанно, он тем самым проявил большое знание психологии, начав разговор именно с этого. Он всегда умел мастерски подстраиваться под собеседника.

Я, со своей стороны, хотел обсудить с ним два вопроса.

Во-первых, дальнейшее ведение операций в моем районе, которое зависело от согласия Гитлера на оставление восточной части Донбасса. Необходимо было в тот же день добиться от него этого согласия.

Второй вопрос, который я хотел поставить перед ним, затрагивал высшее военное руководство – а именно ту форму, в которой оно осуществлялось Гитлером после отставки фельдмаршала фон Браухича. Итог этого образа руководства – Сталинград – дал мне достаточный повод, чтобы заговорить о нем.

Чтобы сразу покончить со вторым вопросом, позвольте мне коротко сказать, что мы не достигли никакого удовлетворительного результата. Понимая, что такой диктатор, как Гитлер, никогда добровольно не покинет пост главнокомандующего, я постарался внушить ему решение, которое не ущемило бы его престиж и в то же время гарантировало бы в будущем здоровое военное руководство. Я попросил его обеспечить единство руководства, назначив одного начальника Генерального штаба, которому он бы безоговорочно доверял и которого вместе с тем облек бы подобающей ответственностью и полномочиями.

Но Гитлер явно не желал беспристрастно обсуждать вопрос. Он то и дело переходил на личности и жаловался на постигшее его разочарование военным министром фон Бломбергом и даже фон Браухичем. Больше того, он напрямик заявил, что никому не может дать таких полномочий, которые фактически поставили бы его выше Геринга, так как Геринг никогда не подчинится начальнику Генерального штаба, даже если тот будет действовать от имени Гитлера. Действительно ли Гитлер не хотел нанести обиду Герингу или просто воспользовался им как предлогом, я сказать не могу.

И это возвращает нас к первому вопросу – о дальнейшем ведении операций в районе группы армий «Дон».

Я начал с того, что изобразил перед Гитлером сложившуюся на тот момент обстановку на фронте группы армий, а затем сделал выводы, вытекающие из нее. Я указал, что наших сил отнюдь не достаточно, чтобы удержать район Дон – Донец. Как бы высоко Гитлер ни оценивал его важность для обеих сторон, в действительности вопрос состоял только в том, потеряем ли мы, пытаясь удержать весь Донбасс, и его, и группу армий «Дон» (а затем и группу армий «А») или, своевременно оставив часть Донбасса, сможем избежать угрожающей катастрофы.

Обрисовав эти очевидные перспективы положения, я попробовал разъяснить Гитлеру неизбежный исход в том случае, если мы останемся на доно-донецком «балконе». Теперь, когда группа армий «Б» почти полностью выведена из действий, враг получит возможность повернуть наступающими в ее полосе значительными силами в направлении нижнего Днепра или морского побережья и таким образом отрезать все южное крыло. От развития событий на южном крыле, подчеркнул я, зависит исход всей войны на востоке. Было ясно, что противник будет и дальше вбрасывать войска из своих еще сильных резервов (особенно из-под Сталинграда), чтобы в полной мере обеспечить себе достижение цели – отсечения южного крыла Восточного фронта. Поэтому танковый корпус СС никак не сможет нанести контрудар достаточной силы, чтобы предотвратить широкий обход, который непременно предпримет враг. У противника хватит мощи для выполнения этого маневра и одновременного прикрытия его на западе в районе Харькова. Даже всех возможных немецких подкреплений будет недостаточно, чтобы остановить этот удар неприятеля. Поэтому было совершенно необходимо, чтобы за 1-й танковой армией, продвигавшейся на средний Донец, немедленно последовала 4-я танковая армия, чтобы предотвратить еще не ставшую острой, но все-таки неизбежную опасность окружения наших сил противником между Донцом и Днепром. Только тогда будет возможно во взаимодействии с подходящими подкреплениями восстановить положение на южном крыле Восточного фронта – то есть на всем отрезке фронта от побережья Азовского моря до правого фланга группы армий «Центр». Если 4-я танковая армия не будет выведена с нижнего Дона, это будет невозможно. Однако вывод ее оттуда автоматически означал отход с доно-донецкого выступа на миусские позиции у его основания. Нельзя было терять ни дня. По правде говоря, уже было сомнительно – из-за проволочек с принятием решения, – что армейской группе Холлидта, связанной обороной всего фронта от побережья до среднего Донца, удастся своевременно выйти на миусский рубеж. Вследствие этого я должен был в тот же день добиться разрешения оставить всю восточную часть Донецкого бассейна до самого Миуса.

После моего заявления – которое, между прочим, Гитлер выслушал совершенно спокойно – развернулась дискуссия о Донбассе, которая продолжалась несколько часов. Даже во время второй части нашего разговора, когда я с глазу на глаз обсуждал с ним проблемы руководства в целом, Гитлер то и дело возвращался к этой теме.

Как я убедился на собственном опыте в других подобных случаях, он избегал настоящего обсуждения оперативных вопросов, которые я ставил перед ним. Он даже не пытался предложить свой, лучший план или опровергнуть мои аргументы. Вдобавок он не оспаривал того, что события будут развиваться по сценарию, который я должен был предвидеть. Все утверждения, прямо не относящиеся к самым насущным нуждам того момента, он рассматривал как чистую теорию, которая могла осуществиться, а могла и остаться предположением. По существу дела, все оперативные соображения в конечном итоге основываются – особенно в том случае, если инициатива отдана в руки противника, – на оценке ситуации или гипотезах относительно тех действий, которые можно ожидать от противника. Хотя невозможно сказать заранее, по какому именно пути пойдут события, успеха добивается только тот военачальник, кто способен его прогнозировать. Он умеет предвидеть сквозь завесу, которая всегда окутывает будущие действия врага, и, по крайней мере, правильно оценивать свои возможности и возможности противника. Конечно, чем выше стоит руководитель, тем дальше в будущее он обязан смотреть. И чем больше расстояния, которые нужно преодолеть, и соединения, которые нужно передвигать, тем больше пройдет времени, прежде чем проявится результат принятого решения. Однако Гитлер не был склонен к такому предвидению, во всяком случае, в оперативных вопросах. Возможно, ему не хотелось бы столкнуться со следствиями, которые не совпадут с его желаниями. И если он не мог их опровергнуть, то при всякой возможности старался их избегать.

Также и в этот раз он вновь главным образом брал свои доводы из других областей. Он начал с того, что пространно выразил свое вполне понятное отвращение к тому, чтобы добровольно отказываться от завоеванной с такими жертвами территории, поскольку, как он считал, еще не доказано, что иного выхода не существует. Такая точка зрения понятна любому солдату. Мне особенно было не по душе и тогда, и во многих других случаях позже убеждать Гитлера в необходимости оставить занятые области. Я бы, конечно, предпочел представить ему планы успешных наступлений вместо неизбежных отступлений. Но есть один известный принцип военного искусства, который гласит: тот, кто пытается удержать сразу все, в конце концов не может удержать ничего.

Другой аргумент, к которому неоднократно прибегал Гитлер, состоял в том, что сокращение фронта, которое я предлагал для высвобождения дополнительных сил, высвободит соответствующее количество сил противника, которые он затем бросит на чашу весов на решающем участке. Сам по себе это тоже был вполне разумный довод. Однако при подобных перегруппировках сил решающим фактором является то, какой из двух противников получит преимущество – иными словами, кто из них первый сумеет своевременными действиями использовать возможность и перехватить инициативу на решающем участке и далее диктовать свои условия запоздавшему врагу, даже если враг обладает численным превосходством. Что касается попыток удержать доно-донецкий выступ, то слишком растянутый фронт фактически ликвидировал преимущества, которые обычно имеет обороняющаяся сторона по сравнению с атакующей. В подобных условиях атакующий получает возможность прорвать растянутый фронт в любом месте по своему усмотрению, причем относительно небольшими силами и без тяжелых потерь. Поскольку у защищающейся стороны нет резервов, противник может смести всю ее оборону.

Кроме того, Гитлер утверждал, что если упорно драться за каждую пядь земли и заставить противника дорого платить за каждый сделанный шаг вперед, то и наступательная сила советских армий когда-нибудь истощится. Противник непрерывно наступал уже два с половиной месяца. Он понес большие потери и вскоре исчерпает все свои силы. Более того, чем дальше он будет отходить от исходного рубежа, тем больше трудности снабжения будут задерживать планируемый им глубокий обходной маневр.

Конечно, Гитлер был во многом прав. Противник, безусловно, нес тяжелейшие потери, во всяком случае, когда атаковал удерживаемые немцами участки, и эти потери существенно уменьшили его ударную мощь. Однако он одерживал в соответствующей мере легкие успехи там, где не сталкивался с упорным сопротивлением немецких частей. Также верно, что потери советских частей – главным образом пехотных – значительно снизили боевые качества, иначе нам вообще не удалось бы выстоять против них при подавляющем численном превосходстве. Но как бы ни ухудшалась боеспособность дивизий противника вследствие потерь, на их место всегда находились новые дивизии. Что касается трудностей снабжения – действительно, можно было рассчитывать на то, что они будут возрастать по мере продвижения противника вперед. Но в наш автомобильный век расстояния от конечных пунктов выгрузки до Азовского моря или нижнего Днепра были недостаточно велики, чтобы сорвать надвигающееся наступление советских войск с целью отсечения южного крыла немецких армий.

В Первую мировую войну считалось общепринятым, что армия не может удаляться от конечных пунктов выгрузки больше чем на 150 километров. То, что эти данные уже были недействительны, достаточно убедительно доказали наши собственные операции на востоке и западе. Вдобавок русские были мастерами быстро восстанавливать железные дороги, что представляло сравнительно небольшую инженерную трудность на их широких равнинных просторах. Так или иначе, неразумно было надеяться, что противник вскоре дойдет до предела своих сил или будет обездвижен. В конце концов, наши дивизии, давно уже испытывавшие чрезмерные нагрузки и несшие тяжелые потери, сами стояли на грани истощения. Здесь я должен подчеркнуть, что Гитлер полностью отдавал себе отчет в состоянии и потерях наших войск. Однако он никак не хотел признать, что вновь созданные дивизии сначала должны были слишком высокой ценой расплачиваться за недостаток боевого опыта. С другой стороны, он согласился, что идея полевых дивизий люфтваффе окончилась провалом, и даже признал, что они были созданы в качестве уступки честолюбию Геринга.

По поводу же собственно оперативного положения Гитлер только выразил уверенность, что танковый корпус СС сможет устранить серьезную угрозу для фронта на среднем Донце, нанеся удар на юго-восток от Харькова в направлении Изюма. Однако он оговорил, что до прибытия дивизии «Лейб-штандарт» дивизия «Рейх» должна будет покончить с неприятелем в районе Волчанска. (Третья дивизия сможет прибыть лишь еще позже.) Его вера в ударную силу этого недавно сформированного танкового корпуса СС явно была безгранична. Но в остальном его заявления свидетельствовали о том, что он до сих пор не понимает или не хочет понимать опасностей, особенно когда на новом поле боя появились сталинградские соединения противника.

Но самым веским аргументом, который Гитлер постоянно повторял, была, как ему представлялось, невозможность оставить Донбасс в тот момент. В первую очередь он опасался того, как это повлияет на Турцию. Но главным образом он подчеркивал необходимость донецкого угля для нашей военной экономики и то положение, в котором противник окажется, если его лишится. Только вновь овладев донецким углем, сказал он, русские смогут сохранить производство стали и тем самым поддерживать на прежнем уровне производство танков, орудий и боеприпасов. Когда я напомнил ему о том, что русские до сих пор производят достаточно танков и боеприпасов, несмотря на потерю Донбасса, Гитлер ответил на это, что они используют имеющийся у них запас стали. Если они не вернут себе угольный бассейн, настаивал он, то не смогут поддерживать военную промышленность на прежнем уровне, что, в свою очередь, не позволит им организовать крупное наступление. Разумеется, никто не стал бы отрицать, что противник испытывал трудности с производством вследствие потери коксующегося угля, а также сталелитейных и других заводов Донбасса. Одним из доказательств этого было, по-моему, то, что до сих пор противник не мог восполнить потери артиллерии, понесенные в 1941 году. Именно это и дало нам в свое время возможность защитить кое-как пополненный фронт на Чире. Той зимой противник располагал достаточным количеством орудий, чтобы собрать превосходящие силы артиллерии на ограниченных участках фронта – как, например, во время трех последовательных прорывов на Дону, – но ему до сих пор явно не хватало орудий, чтобы полностью укомплектовать все дивизии мобильной артиллерией. Кстати, при обсуждении экономического значения Донбасса Гитлер имел возможность показать свою поразительную осведомленность о производственных показателях и потенциалах вооружения.

В этом столкновении взглядов на целесообразность или нецелесообразность попытки удержать Донбасс у меня в конечном итоге остался один козырь. Незадолго до моего вылета в Лётцен к нам в штаб ненадолго приехал Пауль Плейгер, председатель Имперского угольного объединения. В ответ на мой вопрос о действительном военно-экономическом значении Донбасса для Германии и России он заверил меня, что угольные залежи в районе Шахт – то есть в той части Донбасса, которая находилась восточнее Миуса, – не представляют жизненной важности, поскольку добываемый там уголь не пригоден ни для коксования, ни для паровозов. Это заявление полностью опровергало возражения Гитлера с точки зрения военной экономики!

Но если кто-то полагает, что после этого Гитлер признал свою неправоту, то он недооценивает упрямства фюрера. В конце концов, с целью хотя бы отсрочить эвакуацию доно-донецкого выступа, он сослался на погоду. По стечению обстоятельств в последние дни установилась неожиданно ранняя оттепель. Передвигаться по ледяным дорогам Таганрогской бухты стало небезопасно, и, хотя Дон и Донец еще были скованы льдом, в любой момент лед мог тронуться, если оттепель продолжится.

Гитлер использовал все свое красноречие, стараясь убедить меня, что всего через несколько дней широкая долина Дона превратится в непреодолимое препятствие, через которое противник до самого лета не сможет перейти в наступление. И наоборот, если наша 4-я танковая армия двинется на запад, то завязнет в грязи. Он сказал, что в таких обстоятельствах я могу хотя бы еще немного подождать.

Когда же я все-таки остался при своем мнении и отказался поставить судьбу группы армий в зависимость от надежды на не соответствующее сезону изменение погоды, Гитлер наконец согласился на сокращение восточного фронта группы армий до Миуса. Считая обсуждение проблем высшего руководства, наш разговор продолжался целых четыре часа.

Об упорстве Гитлера говорит один пустяковый случай, произошедший при нашем расставании. После того как я, по-видимому, заручился его окончательным одобрением моих оперативных замыслов и уже выходил из комнаты, он вдруг снова позвал меня назад. Он сказал, что, естественно, не намерен отступаться от своего решения сразу же после того, как мы пришли к согласию, но все-таки призывает меня еще раз подумать, нельзя ли подождать еще хоть немного. Оттепель в бассейне Дона еще может позволить нам не оставлять доно-донецкий выступ. Однако я твердо стоял на своем. Я мог пообещать ему только не отдавать приказ об отступлении, пока не вернусь в свой штаб к полудню следующего дня, при условии, что вечерняя сводка об обстановке не потребует немедленных действий.

Я так подробно рассказал о своем разговоре с Гитлером не только потому, что он оказал решающее влияние на исход зимней кампании, но и потому, что нахожу его во многих отношениях типичным для позиции Гитлера. Он показывает, как трудно было заставить его согласиться с тем, что не соответствовало его желаниям.

Только потому, что после долгих препирательств нам удалось получить согласие Гитлера на эвакуацию восточной части Донбасса – что, в свою очередь, дало нам возможность перебросить 4-ю танковую армию на наш западный фланг, – было бы неверно полагать, что угроза южному крылу Восточного фронта в целом была ликвидирована. Процесс переброски 4-й танковой армии с восточного фланга на западный должна была занять около двух недель ввиду большого расстояния и плохого состояния дорог. Кроме того, не было никакой уверенности, что армейская группа Холлидта благополучно достигнет миусских позиций, учитывая, что противник уже стоял на ее глубоком фланге в районе Ворошиловграда южнее Донца. Также возникали сомнения и в том, что 1-я танковая армия сможет удержать или более-менее восстановить фронт на среднем Донце. Прежде всего, складывалось угрожающее положение в районе группы армий «Б», то есть в районе Харькова, которое открывало перед противником широчайшие перспективы. Он мог не только форсировать переправы у Днепропетровска и Запорожья и отрезать там коммуникации группы армий «А», но и перейти реку еще выше по течению и заблокировать ее с запада. Поэтому, помимо переброски 4-й танковой армии на западный фланг группы армий, стало необходимо сформировать новую группировку сил, чтобы заменить почти полностью потерявшие боеспособность союзные армии из состава группы армий «Б».

В полдень 7 февраля я прибыл в свой штаб в Сталине. Обстановка на Дону обострилась вследствие взятия советскими войсками Батайска, пригорода Ростова, расположенного на южном берегу реки. Немедленно по моем возвращении штаб группы армий отдал приказ отходить за Дон и начал переброску 4-й танковой армии вместе со всеми имеющимися в ее распоряжении дивизиями на западный фланг. Армейская группа Холлидта получила указание отступить для начала на линию Новочеркасск – Каменск.

8 февраля вновь события у Ростова и Ворошиловграда, где противник прорвался с ранее завоеванного там плацдарма, вновь дали основания для тревоги. Положение 1-й танковой армии, связанной теперь боями на среднем Донце, было не менее критическим, поскольку пока она отнюдь не добилась ожидаемого успеха в боях с противником, наступающим через отрезок Донца между Лисичанском и Славянском.

В районе Харькова, на участке группы армий «Б», формировалась новая армейская группа под командованием генерала Ланца. Под его начало перешел танковый корпус СС, который еще продолжал прибывать. Мы узнали, что дивизия СС «Рейх», которая должна была разбить противника у Волчанска, а затем наступать на юго-восток в направлении Изюма, в действительности не оправдала надежд. Напротив, она сама отступила за Донец. Было ясно, что при таких обстоятельствах ничего не выйдет из удара, который предлагал нанести Гитлер силами танкового корпуса СС, из чьего состава наличествовала только дивизия «Рейх», с целью ослабления нажима на западном фланге.

9 февраля противник взял Белгород и Курск на участке группы армий «Б» севернее Харькова. Также он наступал на запад от излучины Донца в районе Изюма. В бреши между Днепром и правым флангом группы армий «Центр», начинавшимся на значительном расстоянии севернее Курска, практически не было никаких войск, кроме армейской группы Ланца (чье сосредоточение в Харькове уже было под угрозой) и сильно пострадавшей 2-й армии из состава группы армий «Б» западнее Курска.

Ввиду явных намерений противника осуществить глубокий обходной маневр через Днепр выше Днепропетровска было ясно, что, несмотря на меры, принятые для переброски 4-й танковой армии на западный фланг, группа армий «Дон» не сможет обеспечить безопасность своих тыловых коммуникаций, опираясь только на свои силы. Требовалось предпринять какие-то радикальные шаги. Соответственно, я направил генералу Цейцлеру телеграмму с требованием в течение ближайших двух недель развернуть новую армию в составе не менее пяти или шести дивизий в районе севернее Днепропетровска, а также еще одну армию за фронтом 2-й армии – то есть западнее Курска – для нанесения удара на юг. Для этого, сказал я, необходимо существенным образом улучшить работу транспорта, так как ручеек медленно прибывающих дивизий никоим образом не мог облегчить создавшееся положение.

Генерал Цейцлер обещал оказать в дальнейшем действенную помощь. Он надеялся высвободить хотя бы еще шесть дивизий из состава групп армий «Центр» и «Север» и передать их нам быстрее, чем удавалось до сих пор. Он планировал отправлять нам ежедневно 37 эшелонов, это означало, что мы могли рассчитывать на прибытие через день по одной из шести обещанных дивизий. Конечно, ввиду ширины разрыва в немецком фронте даже эти силы могли быть не более чем временной мерой для устранения наиболее серьезных опасностей, пока не установится распутица. Смогут ли они прибыть вовремя, зависело от развития событий в районе Харькова, на что наша группа армий не имела никакого влияния. Так или иначе, над южным крылом немецких армий по-прежнему нависала тень смертельной угрозы, поскольку либо до распутицы, либо сразу после противник мог ударить в направлении Азовского моря или, еще дальше на восток, в направлении Черного.

В то время как глубокий фланг являлся для группы армий главным источником беспокойства, ход событий на ее фронтах также отнюдь не обнадеживал.

1-й танковой армии (командующий генерал фон Макензен; начальник штаба полковник Венк), в задачу которой входило отбросить за реку силы противника, форсировавшие средний Донец, приходилось противостоять двум превосходящим вражеским группировкам. Первая перешла через Донец у Ворошиловграда и стремилась вклиниться между армейской группой Холлидта, отступавшей на Миус, и 1-й танковой армией, продвигавшейся к Донцу с юга. Другая группировка перешла Донец на рубеже Лисичанск – Славянск и теперь старалась перенести направление главного удара на западный фланг по обе стороны от Кривого Торца. 1-я танковая армия, которой угрожала опасность окружения с обоих флангов, должна была попытаться разбить обе группировки противника. Командование группы армий считало, что она должна нанести первый удар на западном фланге и отразить врага у Славянска, а затем повернуть против группировки у Ворошиловграда. К сожалению, сначала армия была вынуждена ввести часть своих сил в бой со второй группировкой с тем результатом, что она уже была недостаточно сильной, чтобы разбить врага у Славянска. Это, в свою очередь, означало, что и южнее Ворошиловграда не окажется достаточно сил, чтобы остановить наступление противника на юго-запад.

Как часто бывает в критических ситуациях, большие беды усугубляются мелкими частного характера. На основании данных разведки, полученных до того, как 1-я танковая армия направила 40-й танковый корпус для уничтожения вражеской группировки, наступающей со стороны Славянска, она постановила, что ее танковые части не смогут охватить противника с фланга на участке западнее Кривого Торца, поскольку местность в этом районе пересекали глубокие овраги и покрывал высокий снег. Вследствие этого 40-й танковый корпус начал свое наступление почти фронтально вдоль речной долины и восточнее. Так как в сильные морозы русской зимы войска не могут ночевать под открытым небом, бои по большей части велись в районе населенных пунктов в долине Кривого Торца, причем главная цель состояла в овладении крупным промышленным городом Краматорск. Однако в таких боях не приходилось рассчитывать на столь необходимую нам скорую победу над вражеской группировкой у Славянска, и возглавлявшая наступление 11-я танковая дивизия продвигалась с большим трудом.

Таким образом, план группы армий отрезать противника от Донца, окружив его с запада, стал неосуществим, и в ночь на 11 февраля крупные танковые силы противника продвинулись через якобы непроходимую местность западнее Кривого Торца, проникнув до самого Гришина. В очередной раз стало понятно, что западные понятия о непроходимой местности верны лишь отчасти, если дело касается русских, – конечно, в известной мере из-за того, что более широкие гусеницы советских танков значительно облегчали им передвижение по грязи или глубокому снегу, которые для наших танков были серьезным препятствием. В Гришине противник на тот момент не только находился на глубоком фланге 1-й танковой армии, но и перерезал главную железнодорожную коммуникацию группы армий, проходившую от Днепропетровска до Красноармейского. Открытой оставалась только железная дорога через Запорожье, но и ее пропускная способность уменьшилась из-за того, что большой мост через Днепр, разрушенный противником еще в 1941 году, до сих пор не был восстановлен. Поэтому нефтяные цистерны с горючим не могли доехать до фронта.

Таким образом, снабжение фронта, в особенности горючим, находилось под угрозой, а перед 1-й танковой армией возникла опасность охвата с запада. Одновременно противник попытался ударить ей во фланг с востока силами, пробившимися через Ворошиловград. В частности, одному кавалерийскому корпусу противника удалось проникнуть вплоть до важного железнодорожного узла Дебальцево, который находился не просто глубоко в тылу правого фланга армии, но позади миусских позиций, которые должна была занять армейская группа Холлидта. Хотя мы смогли окружить этот корпус у Дебальцева, его уничтожение оказалось трудным и долгим делом, так как он упорно сопротивлялся в близлежащих деревнях. В результате 17-я танковая дивизия, которая срочно требовалась на западном фланге армии, временно оставалась связанной здесь.

На Восточном фронте советские танковые силы, только что пополненные и вооруженные, сильно теснили армейскую группу Холлидта, отходившую на Миус. Вследствие этого мы пока не могли вывести из ее состава танковые дивизии. (Тем не менее армейская группа сумела 17 февраля достичь миусских позиций и организовать там оборону.)

Тем временем на западном фланге нам удалось задержать вражеские танки в Гришине, бросив в бой прибывшую с Дона дивизию «Викинг». Однако она не сумела быстро расправиться с противником. Не считая того, что в предыдущих ожесточенных боях дивизия сильно ослабла, она испытывала острую нехватку офицерских кадров. Дивизия состояла из добровольцев СС из Прибалтийских и Скандинавских стран, и ее потери были столь тяжелы, что не хватало офицеров, владевших соответствующими языками. Естественно, что это отрицательно сказалось на боеспособности этого соединения, по существу весьма полезного.

В это же время 4-я танковая армия еще находилась в процессе переброски пешим порядком и железнодорожным транспортом с нижнего Дона на западный фланг, и ее продвижение сильно затруднялось из-за плохого состояния дорог. Помимо того, что противник уже находился глубоко во фланге 1-й танковой армии у Гришина и мог направить свежие силы для подкрепления временно остановленных там частей, опасность в зияющей бреши между левым флангом 1-й танковой армии и районом Харькова оставалась столь же серьезной. В этом районе противник пользовался полной свободой действий.

Эти критические события в районе действий группы армий «Дон» главным образом явились следствием того, что она чрезмерно долго была вынуждена задерживать свои силы на Доне и Донце для прикрытия отступления группы армий «А». Теперь же наш штаб с растущим беспокойством наблюдал за событиями на участке группы армий «Б».

Противник имел возможность, позаботившись о своем прикрытии со стороны Харькова, двинуть на Павлоград силы, которые, по нашим сведениям, наступали на запад от Изюма. Из Павлограда он мог направиться к днепровским переправам у Днепропетровска и Запорожья и тем самым отрезать коммуникации группы армий «Дон», проходившие через реку. Кроме того, он мог попытаться разбить армейскую группу Ланца, все еще находящуюся в процессе формирования. Если бы это удалось, то ему открылась бы дорога через Днепр по обе стороны Кременчуга, и впоследствии он мог бы заблокировать подступы к Крыму и переправе через Днепр у Херсона. В таком случае все южное крыло немецких армий было бы окружено. Даже если бы начало оттепели и распутицы, обычно приходящееся на конец марта, прервало столь масштабную операцию, противник мог бы возобновить преследование своих целей сразу по окончании распутицы.

В духе этих размышлений я 12 февраля направил в ОКХ новую оценку обстановки для доклада Гитлеру. Основываясь на вышеизложенных оперативных соображениях, я особо подчеркнул два момента.

Во-первых, соотношение сил. Я указал на то, что, хотя противник совершенно очевидно пытается уже почти три месяца добиться решения на Восточном фронте путем либо уничтожения, либо изоляции нашего южного крыла, распределение сил с немецкой стороны по-прежнему никак не учитывает этот факт. Даже с учетом большого числа дивизий, переданных группе армий «Дон» в последние месяцы, соотношение немецких и советских сил на ее фронте, как и на фронте группы армий «Б», все так же составляет не менее 1: 8, в то время как соотношение сил на фронтах групп армий «Центр» и «Север» – 1: 4. Вполне понятно, что ОКХ не решается создать новые критические ситуации, снимая силы у этих двух групп армий. Более того, ОКХ, по всей вероятности, было право, когда в ответ на мои предыдущие обращения по данному вопросу возражало, что почти все имеющиеся пополнения личного состава войск и вооружения направлялись в группу армий «Дон», вследствие чего боеспособность групп армий «Центр» и «Север» была ниже нашей. Однако на это мы могли ответить, что группа армий «Дон» несколько месяцев подряд вела непрерывные и крайне тяжелые бои, чего не было в обеих группах армий на севере. Кроме того, наши дивизии сражаются на открытой местности, тогда как группы армий «Центр» и «Север» занимают бревенчатые блиндажи.

Так или иначе, решающим был тот факт, что главные усилия противника были направлены не на центральный или северный участок германской армии, а против южного крыла, и, следовательно, было недопустимо, чтобы мы по-прежнему оставались в столь численно невыгодном положении по сравнению с противником.

Можно было не сомневаться, что, даже если бы нам удалось предотвратить опасность отсечения от переправ через Днепр, все же противник не откажется от своих более далекоидущих целей – разгрома всего южного крыла путем окружения его на побережье. Поэтому надо было любой ценой радикально улучшить соотношение сил на южном крыле немецких армий, даже если для этого потребуется пойти на уступки на других участках Восточного фронта или других театрах военных действий.

Помимо того, что я высказался по поводу этого принципиального вопроса общего распределения сил, я также сообщил ОКХ свои взгляды на дальнейшее ведение операций на южном крыле Восточного фронта. Об этом будет сказано ниже в главе, посвященной операции «Цитадель».

В ночь на 12 февраля группа армий, переименованная тем временем в группу армий «Юг», перенесла свой штаб в Запорожье с целью получить возможность наилучшим образом осуществлять руководство боевыми действиями на участке, который вскоре должен был приобрести решающее значение.

В ночь на 13 февраля мы получили директиву из ОКХ, очевидно явившуюся следствием моих предложений от 9 февраля. Согласно этим предложениям, в директиве указывалось, что на линии Полтава – Днепропетровск должна развернуться одна новая армия и еще одна армия за южным флангом 2-й армии. Но в конечном счете ни та ни другая армия так и не были сформированы. Та, что должна была развернуться за 2-й армией, вообще не прибыла. 2-я армия все-таки получила несколько подкреплений, но за счет сил, обещанных нам. Армией, которая должна была развернуться на линии Полтава – Днепропетровск, была армейская группа Ланца, уже ведущая бой под Харьковом. Впоследствии она была подчинена группе армий «Юг» вместе с участком группы армий «Б» до Белгорода включительно. 2-я армия перешла к группе армий «Центр», а штаб группы армий «Б» в итоге был ликвидирован из группировки сил Восточного фронта.

Итак, примерно в середине февраля 1943 года острый кризис в районе группы армий «Юг» достиг кульминации. Вместе с тем обозначилась опасность окружения всего южного крыла в результате глубокого обходного маневра с соседнего участка на севере. Однако же, как ни парадоксально, именно в этом обострении кризиса скрывались зачатки ответного удара.

Тем не менее сначала картина складывалась еще более удручающе.

Несомненно, снимать группу армий «Б» с командования именно в тот момент в трещине во фронте означало пойти на риск. Хотя, кроме 2-й армии, группа армий располагала только остатками разбитых частей, все же она представляла собой существенное звено в командной цепи на Восточном фронте. Ее устранение не могло не привести к разрыву фронта между группами армий «Центр» и «Юг».

Более того, группа армий «Юг» пока еще не могла принять командование переданным ей харьковским участком (то есть тем, который удерживала армейская группа Ланца) ввиду отсутствия связи. Прежде чем мы смогли бы принять его, мы уже потеряли бы Харьков. Если столь быстрое принятие командования стало возможным, то только благодаря неизменно превосходной работе полка связи группы армий и целенаправленному управлению нашего начальника связи генерала Мюллера. Как обычно, большую помощь оказал нам мой друг генерал Фельгибель, командующий войсками связи.

Но хотя исключение группы армий «Б» усложнило руководство операциями на самом уязвимом участке Восточного фронта, все же оно послужило одной полезной цели. С подчинением армейской группы Ланца группе армий «Юг» наш штаб получил возможность единолично руководить действиями на решающем участке в решающий момент. В конечном итоге это весьма способствовало успеху зимней кампании 1942/43 года.

Тем временем район Харькова стал для группы армий новым источником беспокойств, хотя группа армий «Б» – или, скорее, Гитлер, продолжавший лично вмешиваться в руководство, – командовала участком еще несколько дней.

Армейская группа Ланца получила от Гитлера приказ любой ценой удержать Харьков, что грозило превратиться в такой же вопрос престижа, как до того удержание Сталинграда. С целью облегчения обстановки на левом фланге группы армий «Юг» группа Ланца должна была нанести удар в направлении Лозовой силами танкового корпуса СС, составлявшего ядро группы. Из трех его танковых дивизий в наличии были только две.

Понятно, что группа Ланца имеющимися в ее распоряжении силами могла выполнить только одну из этих задач. Она могла либо сражаться под Харьковом, либо помогать левому флангу группы армий «Юг». Поэтому я предложил Гитлеру, чтобы группа Ланца временно отказалась от Харькова и вместо этого попыталась отбить противника южнее города. Таким образом опасность того, что противник обойдет группу армий за Днепром по обе стороны от Кременчуга, была бы полностью устранена. С другой стороны, было разумно предположить, что введением в бой 4-й танковой армии мы могли бы своими силами справиться с врагом, двигавшимся в направлении днепровских переправ у Запорожья и Днепропетровска. После того как группа Ланца разбила бы неприятеля южнее Харькова, она смогла бы снова попытаться им овладеть.

Однако это решение не удовлетворяло Гитлера, для которого Харьков, четвертый по величине город Советского Союза, уже стал символом престижа, и 13 февраля он снова отдал строгий приказ армейской группе Ланца через группу армий «Б» удерживать Харьков любой ценой.

В связи с этим я потребовал, чтобы ОКХ сообщило мне, сохранит ли силу его приказ и после того, как Ланц перейдет ко мне в подчинение, и должны ли мы выполнять его, даже если танковому корпусу СС будет угрожать окружение под Харьковом. Также я запросил ответ на представленную мною оценку общей ситуации, которую направил в Лётцен накануне. Генерал Цейцлер ответил мне, что Гитлер отозвался о ней так: «Она слишком далеко заходит вперед». На это я возразил, что считаю правильным, если командование группы армий думает на четыре – восемь недель вперед – в отличие от Верховного командования, которое, по всей видимости, смотрит не дальше чем на три дня вперед.

Что касается положения в Харькове, то обстоятельства оказались сильнее хотений Гитлера. Танковый корпус СС, которому действительно угрожала опасность попасть в окружение, оставил Харьков 15 февраля – между прочим, вопреки приказу генерала Ланца. Об этом свершившемся факте нам доложила группа армий «Б», которая примерно в то время наконец-то сняла с себя командование. Если бы оставить Харьков приказал какой-нибудь армейский генерал, Гитлер, безусловно, отдал бы его под трибунал. Но так как это действие совершил – и вполне оправданно – танковый корпус СС, ничего подобного не случилось. И все-таки командующего армейской группой генерала Ланца через несколько дней сменил на его посту генерал Кемпф под тем предлогом, что Ланц относился к горнострелковым войскам, а Кемпф был танкистом.

В то время как обстановка в районе Харькова явно продолжала ухудшаться, пока группа армий «Б» передавала его под командование группе армий «Юг», также возникла острая опасность отсечения группы армий «Юг» от коммуникаций за Днепром.

16 февраля было сообщено, что противник – как мы и ожидали уже какое-то время – наступает крупными силами на Павлоград и Днепропетровск из района западнее Изюма. Если ему удастся достигнуть железнодорожного узла в Лозовой или Павлограде (или станции Синельниково юго-западнее Павлограда), то железнодорожная связь через Полтаву была бы перерезана.

В то же время снова замедлилась скорость прибытия подкреплений, обещанных ОКХ. Вместо запланированных 37 войсковых эшелонов 14 февраля прибыли только шесть.

Кроме того, командование группы армий «Центр» заявило, что в настоящий момент оно не располагает необходимыми силами для того, чтобы каким-то существенным образом попытаться взаимодействовать с группой армий «Юг» в месте разрыва между обеими группами армий. Видимо, оно было бы только радо, если бы ей удалось остановить 2-ю армию, отходящую в районе дуги, которая уже протянулась далеко на запад от Курска.

Ситуация настолько обострилась, что Гитлер решил посетить меня в моем штабе. Вероятнее всего, его заставили задуматься мои многочисленные обращения. Как бы я ни приветствовал возможность изложить мои взгляды ему лично и наглядно продемонстрировать всю серьезность нашего положения, конечно, было трудно обеспечить его безопасность в таком крупном промышленном городе, как Запорожье (на который наступал противник), – тем более что он выразил намерение пробыть в штабе несколько дней. Он и его свита, в том числе начальник Генерального штаба и генерал Йодль (и, как обычно, его личный повар), разместились в нашем служебном здании, и все близлежащие районы должны были быть герметично закрыты. Но и такой вариант был не слишком надежен, ибо приезд Гитлера не мог пройти незамеченным. По дороге в Запорожье с аэродрома на улицах его узнавали солдаты и партийные чиновники. Практически для охраны мы располагали только собственной караульной ротой и несколькими зенитными частями, а вскоре вражеские танки должны были так близко подойти к городу, что могли бы обстрелять аэродром, находившийся восточнее Днепра.

Гитлер прибыл в мой штаб в полдень 17 февраля. Для начала я доложил ему об обстановке, которая сложилась следующим образом.

Армейская группа Холлидта, по пятам преследуемая противником, в тот день вышла на миусские позиции.

1-я танковая армия задержала врага у Гришина, но пока не разгромила его. Также еще не решен исход боя в районе Краматорска с силами противника, подошедшими с рубежа Лисичанск – Славянск.

Армейская группа Ланца, оставив Харьков, отступила на юго-восток в направлении участка на реке Може.

Затем я сообщил Гитлеру о своем намерении вывести танковый корпус СС из-под Харькова, оставив там только группу Ланца в качестве компенсации.

Танковый корпус СС должен был наступать на юго-восток из района Краснодара в общем направлении на Павлоград и соединиться с 4-й танковой армией по мере ее продвижения. Задача этих соединений заключается в том, чтобы разбить войска противника, наступающего через широкую брешь между 1-й танковой армией и армейской группой Ланца. Как только задача будет выполнена и угроза отсечения армейской группы Холлидта и 1-й танковой армии будет предотвращена, мы продолжим наступление в районе Харькова.

Сначала Гитлер отказался обсуждать предложенный мной план ведения операций. Он не допускал мысли о том, что действительно в районе между 1-й танковой армией и армейской группой Ланца наступают крупные силы. Кроме того, он опасался, что операции, которые я планировал между Днепром и Донцом, завязнут в грязи. Так как весна уже была не за горами, с этой возможностью, конечно, приходилось считаться. Но главная причина отрицательной реакции Гитлера, вероятнее всего, заключалась в его желании как можно скорее вернуть Харьков, и он надеялся сделать это, когда танковый корпус СС будет полностью укомплектован. На самом деле обстановка сложилась такая, что необходимой предпосылкой любого удара в направлении Харькова было устранение угрозы для днепровских переправ. Если не удастся обеспечить защиту коммуникаций через Днепр, ни 1-я танковая армия, ни армейская группа Холлидта не сумеют сохранить боеспособность. Более того, для удара по Харькову потребуется помощь по крайней мере части 4-й танковой армии. Поскольку было ясно, что, когда оттепель положит конец проведению операций, это произойдет сначала в районе между Донцом и Днепром, а затем уже в местности в районе Харькова и севернее его, то можно было надеяться, что нам еще хватит времени для удара по Харькову после разгрома противника, наступающего между 1-й танковой армией и армейской группой Ланца. С другой стороны, было более чем сомнительно, что обе эти операции можно будет выполнить в обратном порядке.

Из-за упрямства, с которым Гитлер всегда старался настоять на своем, вспыхнула еще одна бесконечная дискуссия. Я положил ей конец, сказав, что танковый корпус СС в любом случае должен сначала сосредоточиться на дороге Харьков – Краснодар, а это невозможно сделать до 19 февраля, поэтому окончательное решение о том, в каком направлении двигаться, на север или юг, будет принято лишь тогда. Эта отсрочка, которую мне удалось получить, обязана тому соображению, что 4-я танковая армия тоже не сможет вступить в действие раньше 19 февраля. Кроме того, я чувствовал себя вправе предположить, что ход событий, которые Гитлер мог испытать лично, заставит его внять доводам рассудка.

18 февраля я снова встретился с Гитлером. Противник крупными силами атаковал миусские позиции и в нескольких местах прорвал еще не укрепленный фронт армейской группы Холлидта. Также нам пока еще не удалось уничтожить кавалерийский корпус противника, окруженный за этим фронтом у Дебальцева. Я доложил Гитлеру, что, несмотря на это, все же существует настоятельная необходимость перебросить моторизованные части отсюда на западный фланг, даже если в конкретный момент это и невозможно. Механизированный корпус противника на глубоком фланге 1-й танковой армии в Гришине также был еще не разгромлен, поэтому действовавшие там силы были по-прежнему связаны.

С другой стороны, мы получили неопровержимое свидетельство того, что враг в разрыве между 1-й танковой армией и армейской группой Ланца действительно крупными силами наступает на днепровские переправы. Южнее Краснодара была опознана его 267-я стрелковая дивизия, а силами 35-й гвардейской дивизии с танковым батальоном в составе он взял Павлоград. Находившаяся там итальянская дивизия (единственная оставшаяся от бывшей итальянской армии) поспешно вышла из города при приближении врага.

Группа Ланца доложила о том, что моторизованные части танковой дивизии СС «Мертвая голова» окончательно завязли между Киевом и Полтавой. Так был сорван удар на север с целью взятия Харькова, который больше всего беспокоил Гитлера. Если танковый корпус СС без дивизии «Мертвая голова» даже не смог удержать город, тем менее вероятно, что он сможет его вернуть, если срок готовности дивизии еще нельзя было предугадать. Поэтому нам осталось только нанести удар на юго-восток и уничтожить войска противника, наступающие между армейской группой Ланца и 1-й танковой армией. Поскольку в ближайшие дни оттепель должна была установиться и в этом районе, мы не могли терять ни минуты. В этих обстоятельствах Гитлер согласился со мной в том, что нужно немедленно направить дивизию «Рейх», как первое доступное соединение танкового корпуса СС, на Павлоград. Дивизия «Лейбштандарт» должна была прикрывать действия 4-й танковой армии против вражеских частей, упорно наступающих южнее Харькова. Во всяком случае, теперь можно было надеяться, что 4-я танковая армия, усиленная дивизией «Рейх», добьется успеха.

После принятия этого решения я изложил Гитлеру мою точку зрения на положение в общем. Я указал, что даже если нам удастся – а в этом не было никакой уверенности – избежать неблагоприятного развития событий до наступления оттепели, все равно нужно думать о будущем. Распутица не даст нам передышки более чем на несколько недель. После этого группе армий придется удерживать фронт длиной 760 километров, для чего в нашем распоряжении есть 32 дивизии, считая армейскую группу Ланца. С другой стороны, можно было не сомневаться, что сразу по окончании распутицы противник снова сосредоточит свои усилия в направлении южного крыла Восточного фронта и всеми силами постарается окружить его на черноморском побережье.

Фронт длиной 760 километров, обороняемый всего 32 дивизиями, сказал я Гитлеру, враг может прорвать в любом месте по своему усмотрению. Прежде всего, мы не в силах помешать ему продолжить обход группы армий с севера, пока он не дойдет до Азовского или Черного моря.

Поэтому, как только окончится период распутицы, группа армий не должна оставаться на месте, дожидаясь, пока враг прорвет фронт или обойдет ее с севера. Она может позволить себе не двигаться с места, если ОКХ начнет запланированный наступательный удар с целью ослабления нажима на нашем фронте, до сих пор далеко выдававшемся на восток.

Представляя Гитлеру эти мысли, я надеялся убедить его хотя бы раз посмотреть на ведение операций в перспективе. Однако было очевидно, что он не намерен связывать себя какими бы то ни было обязательствами. Признавая, что сил группы армий недостаточно для обороны фронта в наступающем году, он не желал соглашаться с представленными мною данными о соотношении сил. Он не оспаривал того факта, что нам противостояло 341 установленное нами вражеское соединение, но утверждал, что они уже ни на что не годны. На мое возражение, что наши собственные дивизии тоже сражаются на пределе сил, он ответил, что за время распутицы они будут полностью укомплектованы личным составом и новым оружием (что и произошло в действительности). Однако он не желал признать, что за то же время противник призовет на фронт новобранцев 1926 года рождения числом полтора миллиона человек. Также он не признавал, что тем количеством танков, которые советская промышленность выпустит за два месяца (приблизительно столько продлилась бы распутица), противник сможет оснастить около 60 танковых бригад. Напротив, Гитлер всеми силами старался подчеркнуть решающее значение Донбасса для советской танковой промышленности, если он снова попадет в руки противника. Что касается ведения операций на Восточном фронте в 1943 году, то он не может снять силы для крупномасштабного наступления ни с какого иного театра военных действий, как и не может создать из недавно призванных частей. С другой стороны, он полагал, что возможны ограниченные и локальные боевые действия при помощи нового вооружения. Так Гитлер вернулся к теме оружия и производства, и уже было невозможно добиться от него конкретных мыслей относительно будущей летней кампании.

Казалось, мы жили в двух совершенно разных мирах.

19 февраля состоялось еще одно совещание, на которое был приглашен фельдмаршал фон Клейст. По всей вероятности, во время пребывания Гитлера у меня в штабе он вполне создал себе впечатление об опасности, угрожающей южному крылу немецких армий, ибо он заявил, что теперь группа армий «А» должна передать все силы, какие сможет, группе армий «Юг». По его словам, группа армий «А» отныне будет считаться «ближайшим резервуаром сил» для фронта группы армий «Юг», что, по-видимому, означало, что он отложил в долгий ящик свой план впоследствии вернуть Кубанский плацдарм на общую оперативную картину. К сожалению, будущее показало, что этот «ближайший резервуар» не будет использован даже в том масштабе, который позволяли транспортные перевозки через Крым. Кубанский плацдарм продолжит существовать изолированно. Опыт давно уже доказал, что нет ничего труднее, чем высвободить силы, которые однажды были связаны в ненужном месте.

В тот день обстановка стала еще напряженнее, когда противник, видимо, значительными силами достиг железнодорожной станции Синельниково. В результате он не только временно заблокировал основной путь снабжения центра и правого фланга группы армий, но и приблизился на расстояние менее 55–65 километров к нашему штабу, где находился вождь германского рейха! Так как между штабом и войсками противника не было ни одного соединения, я с большим облегчением в тот же день простился с Гитлером, вылетевшим к себе. Разумно было предположить, что на следующий день вражеские танки могли лишить нас возможности пользоваться аэродромом, расположенным восточнее Днепра.

Напоследок я сказал Гитлеру, что мне понадобятся все танковые дивизии для нанесения запланированных ударов на западном фланге, то есть их придется снять с миусских позиций. Если нам до сих пор удавалось удержать этот рубеж, то только потому, что основная часть сил наступавшего здесь противника должна была пройти через узкий проход у Ростова и пока еще не подошла. Поэтому нельзя было не учитывать возможности взятия Донбасса с востока. Мы никак не могли этому помешать, до тех пор пока не устранена опасность отсечения группы армий от тыловых коммуникаций. Кажется, это все-таки понял и Гитлер.

Как бы то ни было, у меня сложилось впечатление, что приезд Гитлера ко мне в штаб помог нам донести до него опасность окружения, которая угрожала южному крылу Восточного фронта. Несмотря на это, вскоре прошел слух, пущенный ОКВ или генералом Шмундтом, что на самом деле целью поездки Гитлера было «поднять боевой дух в группе армий». Мне известно, что мой штаб в этом никогда не нуждался. Даже если мы и не были готовы выполнить требование Гитлера и тупо драться за каждую пядь земли, какие бы последствия ни влекло это «удержание любой ценой», едва ли было бы легко найти еще один штаб, который перед лицом многочисленных кризисов сражался бы с такой же упорной волей к победе. В этом отношении между мной и моим штабом никогда не было ни малейших разногласий.

19 февраля командование группы армий приказало 4-й танковой армии развернуться для контрудара по силам врага, перешедшим рубеж Перещепино – Павлоград – Гришино с целью отсечения группы армий от Днепра.

20 февраля картина оперативных намерений противника стала совершенно ясна и оказалась именно такой, как мы и ожидали.

На нашем Восточном фронте противник атаковал миусские позиции армейской группы Холлидта, пытаясь прорвать их на трех важных участках.

Чтобы отрезать наши коммуникации через Днепр, он, видимо, ввел – помимо тех сил, которые мы удерживали в Гришине и Краматорске, – армию в составе трех стрелковых дивизий, двух танковых корпусов и кавалерии.

Одновременно он пытался прорвать слабый фронт армейской группы Кемпфа (генерал Кемпф сменил генерала Ланца) на западе и юго-западе от Харькова. Более того, он сделал попытку обойти армейскую группу на ее северо-западном фланге и, продвинувшись еще дальше на север, полностью охватить ее.

В этих условиях перед группой армий стояли две разные задачи. Она должна была по мере своих возможностей пытаться удержать Восточный фронт на Миусе, хотя вопрос, в состоянии ли она это сделать при столь ограниченных силах и в отсутствии резервов, оставался открытым.

Во-вторых, она должна использовать 4-ю танковую армию, чтобы осуществить быстрый разгром противника на участке между 1-й танковой армией и армейской группой Кемпфа, чтобы предотвратить собственное отсечение от переправ через Днепр, или же основная часть сил группы армий вскоре была бы обездвижена из-за недостатка горючего.

Если бы удалось разбить войска противника между Донцом и Днепром, от развития событий зависел бы ответ на вопрос, сможем ли мы немедленно выступить на север всеми нашими подвижными силами, чтобы восстановить положение армейской группы Кемпфа. С другой стороны, возможно, сначала 4-й танковой армии было бы необходимо еще раз вступить в бой в районе действий 1-й танковой армии, если той все же не удалось бы самостоятельно справиться с противником у Гришина и Краматорска.

В любом случае мы должны были пока что воздерживаться от действий на нашем северном фланге, то есть в районе действий армейской группы Кемпфа. Единственное, что мы могли поручить ей, – это преградить врагу дорогу к Днепру либо через участок Красноград – Днепропетровск, либо через участок Полтава – Кременчуг, оказывая ему самое упорное сопротивление. Если бы противник отважился каким-то образом дойти до Киева (и многие признаки этого внушали Гитлеру все больше опасений), то мы могли только пожелать ему счастливого пути. Столь глубокий обходной маневр едва ли мог достигнуть положительного результата до наступления распутицы.

Зимняя кампания 1942/43 г.: немецкий контрудар, сражение между Донцом и Днепром

День 21 февраля принес нам первые признаки облегчения на тех участках фронта группы армий, которые в тот момент имели самую решающую важность.

Восточный фронт на Миусе держался. Остатки вражеского кавалерийского корпуса, давно окруженного за фронтом у Дебальцева, наконец были вынуждены сдаться. Танковый корпус противника, окруженный после прорыва за «Миус-фронт» под Матвеевым Курганом, также был обречен на уничтожение.

На правом фланге 1-й танковой армии противник не ослаблял нажима на группу Фреттер-Пико, очевидно с целью в последующем опрокинуть миусские позиции или с фланга обойти северный фронт 1-й танковой армии. На ее участке сохранялось спокойствие. Из перехваченных радиограмм стало известно, что советским силам, действующим на западном фронте 1-й танковой армии под Гришином и в районе Краматорска (то есть группа Попова), приходится нелегко. Очевидно, они испытывали трудности со снабжением.

4-я танковая армия овладела Павлоградом. Можно было рассчитывать, что ее последние части соединятся с основной массой армии до того, как дороги превратятся в месиво. То, что одна незначительная танковая группировка противника подошла близко к Запорожью, не представляло серьезной опасности. У нее кончилось горючее примерно в 20 километрах от города, и постепенно она была полностью уничтожена. К сожалению, ОКХ перевело уже подходившую к нам новую дивизию (332-ю), предназначенную для Павлограда, на правый фланг группы армий «Центр». Хотя положение 2-й армии отнюдь не обнадеживало, все же перед группой армий «Юг» стояла более важная задача теперь, когда мы наконец-то шли к тому, чтобы вернуть инициативу себе. Было не так уж важно, если бы противник продвинулся тем временем в направлении Киева.

То, что он все-таки вынашивал такой замысел, видно из того, что его значительные силы наступали от Белгорода в направлении Ахтырки с явной целью обойти с северного фланга армейскую группу Кемпфа.

В следующие дни достиг ожидаемого успеха контрудар 4-й танковой армии. После этого инициатива в этой кампании наконец-то снова перешла к немецким войскам.

Вначале армия разбила силы, наступавшие к днепровским переправам – то есть находившиеся в районе Павлограда и южнее его. То, с чем Гитлер отказывался соглашаться, теперь подтвердилось, а именно что здесь действительно оказались два танковых корпуса, один стрелковый и один кавалерийский корпус противника. Сразу после этого во взаимодействии с 1-й танковой армией удалось разгромить четыре вражеских танковых и механизированных корпуса, стоявшие против ее западного фронта.

К 1 марта стало ясно, что из-за своего поражения в районе между Донцом и Днепром противник также начинает ослаблять сопротивление на северном фронте 1-й танковой армии и что она овладеет донецким рубежом на этом участке. Было очень заманчиво преследовать противника по еще покрытой льдом реке и ударить его с тыла в районе Харькова и западнее.

Однако, чтобы освободить себе руки для наступления на среднем Донце, в первую очередь нужно было разбить южный фланг харьковской группировки противника, которая крупными силами стояла на Берестовой юго-западнее города. Было более чем сомнительно, что это удастся сделать ввиду приближающейся оттепели. Поэтому группе армий пришлось удовольствоваться тем, чтобы для начала найти и разгромить харьковскую группировку противника западнее Донца.

На южном участке зоны действий группы армий, у побережья, оттепель уже началась. В конце февраля противник на миусском рубеже оставил попытки прорвать фронт танковыми и другими моторизованными соединениями и вместо них ввел в действие стрелковые дивизии. Очевидно, он хотел овладеть хотя бы небольшим плацдармом западнее реки до наступления распутицы. После того как и это наступление провалилось, оно окончательно выродилось в ряд безрезультатных локальных атак.

Ко 2 марта группа армий уже могла рассмотреть результаты своего первого контрудара, нанесенного 4-й танковой армией и левым флангом 1-й танковой армии по войскам неприятеля между Донцом и Днепром. В ходе этого контрудара и успешного наступления армейской группы Холлидта на Миусе армии советского Юго-Западного фонта были настолько разбиты, что временно утратили способность к дальнейшим наступательным действиям. Особенно сильно пострадали соединения, наступавшие на левый фланг 1-й танковой армии и в разрыве между ней и армейской группой Кемпфа, а именно 6-я советская армия, группа Попова, действовавшая под Гришином, и 1-я гвардейская армия. 25-й танковый корпус противника и три стрелковые дивизии можно было вообще списать со счетов, также было известно, что полностью разгромлены 3-й и 10-й танковые корпуса, 4-й гвардейский танковый корпус, одна отдельная танковая бригада, одна механизированная бригада, одна стрелковая дивизия и одна лыжная бригада. Кроме того, тяжелые потери понесли 1-й гвардейский танковый корпус и 18-й танковый корпус, а также шесть стрелковых дивизий и две лыжные бригады.

Согласно донесениям наших войск, 23 тысячи солдат противника остались лежать убитыми на боле боя между Донцом и Днепром, захвачено было 615 танков, 354 полевых орудия, 69 зенитных орудий и большое количество пулеметов и минометов. По сравнению с этими цифрами количество пленных – 9 тысяч – кажется небольшим. Это объясняется тем, что наши силы, в большинстве своем танковые, не смогли заключить врага в сплошное кольцо. Из-за мороза – особенно в ночное время – войска скапливались в населенных пунктах, и вследствие этого отдельные советские солдаты и части, бросившие свои машины, имели достаточно места, чтобы выскользнуть из кольца между деревнями. Блокировать Донец в тылу врага было невозможно, так как он еще был покрыт льдом и вполне преодолим для легковооруженных пеших войск.

Кроме уже упомянутых потерь противника, также были уничтожены 4-й гвардейский механизированный корпус, окруженный за «Миус-фронтом», и 7-й гвардейский кавалерийский корпус.

Таким образом, вернув себе инициативу победой в районе между Донцом и Днепром, группа армий «Юг» в соответствии с отданным 28 февраля приказом продолжила нанесение удара по Воронежскому фронту, то есть по силам противника, находившимся в районе Харькова. Наше намерение состояло в том, чтобы атаковать эти силы на их южном фланге с целью либо обойти их, либо – если возможно – позднее зайти в тыл противника с востока. Нашей целью было не овладеть Харьковом, но разгромить и, по возможности, уничтожить находящиеся там части неприятеля.

Следовательно, ближайшая задача состояла в том, чтобы разбить южный фланг противника – 3-ю советскую танковую армию, стоявшую на Берестовой юго-западнее Харькова. К 5 марта 4-й танковой армии удалось выполнить эту задачу. Из состава 3-й танковой армии были частично разбиты и частично окружены в котле под Красноградом 12-й и 4-й танковые корпуса, кавалерийский корпус и три стрелковые дивизии. Хотя пленных было взято сравнительно немного, но наши войска довели количество убитых русских до 12 тысяч и сообщили о захвате 61 танка, 225 орудий и 600 автомашин.

Изменение погоды помешало группе армий зайти в тыл врага, напиравшего на армейскую группу Кемпфа в районе Ахтырки и Полтавы, чтобы заставить ее принять бой на перевернутом фронте. Для этого 4-й танковой армии потребовалось бы перейти через Донец ниже Харькова, но лед мог вскрыться в любой момент, а во время ледохода не выдержал бы ни один понтонный мост. Даже небольшой обходной маневр путем перехода через Мошу и взятия с тыла города, через который проходили коммуникации противника, едва ли был осуществим теперь, когда почва начала оттаивать. Таким образом, нужно было попытаться обойти противника с фланга и заставить его отойти от Харькова.

Зимняя кампания 1942/43 г.: немецкий контрудар, сражение под Харьковом

С этой целью 4-я танковая армия, включая танковый корпус СС, последняя дивизия которого «Мертвая голова» тем временем полностью прибыла, перешла в наступление из района Краснограда на север. Армейская группа Кемпфа включилась в наступление, когда враг ослабил давление на ее фронте.

В последующие дни наступление развивалось успешно. Однако к тому времени противник распознал опасность, грозившую его Воронежскому фронту. Наши радиомониторы установили, что, видимо, несколько его танковых и механизированных корпусов выдвинулись из района Ворошиловграда в Изюм, предположительно для того, чтобы действовать против фланга 4-й танковой армии, продвигавшейся севернее Харькова. Однако им не удалось добиться заметного результата либо потому, что израсходовали наступательный порыв в предыдущих боях в районе Ворошиловграда или на миусском рубеже, либо потому, что вскрытие льда на Донце осложнило их действия. Противник смог только отвоевать небольшой плацдарм северо-западнее Изюма на южном берегу Донца. Также он направил 2-й гвардейский танковый корпус с востока к Харькову и подтянул назад в Богодухов войска, изматывавшие северный фланг армейской группы Кемпфа и 2-ю армию. Так как 2-я армия была слишком слаба, чтобы самостоятельно начать наступление, казалось сомнительным, что нам удастся воспрепятствовать отходу на восток сил противника, продвинувшихся далеко на запад в направлении Ахтырки и севернее. Однако, что бы ни случилось, мы хотели попытаться оттеснить вражеские части, стоящие против армейской группы Кемпфа южнее Харькова, или отрезать их от переправ через Донец восточнее реки. Если бы это нам удалось, то Харьков можно было бы взять штурмом. Любой ценой группа армий желала избегнуть того, чтобы Харьков стал вторым Сталинградом, где могли бы безнадежно увязнуть наши ударные силы.

Однако само название Харьков с неизбежностью обладало магической притягательностью для рядовых солдат и младших командиров. Танковый корпус СС, стремясь положить вновь завоеванный город «к ногам фюрера» в качестве символа победы, торопился пробиться к нему кратчайшим путем, поэтому командованию группы армий пришлось активно вмешаться не один раз, чтобы предотвратить фронтальное наступление корпуса на Харьков, которое свяжет его у города, в то время как части противника, еще действовавшие западнее Харькова, получили бы возможность благополучно избежать окружения. В конце удалось заставить танковый корпус СС пойти в обход на восток. Город был взят без труда, также мы смогли отрезать отступление значительных сил неприятеля через Донец.

Как уже говорилось, противник из-за событий в районе Харькова и южнее был вынужден ослабить свои части, стоявшие против армейской группы Кемпфа, когда они уже приблизились к Полтаве и овладели на севере Ахтыркой. Вследствие этого противнику пришлось отвести их назад к Харькову и Белгороду, в то время как армейская группа Кемпфа преследовала его по пятам.

10 марта Гитлер вновь побывал у нас в штабе. Помимо того, что я доложил ему обстановку, я, в частности, изложил ему точку зрения нашего штаба на проведение операций по окончании как раз начинавшейся распутицы. Об этом мы будем говорить в следующей главе.

14 марта Харьков пал под натиском танкового корпуса СС. В то же время на северном фланге армейской группы Кемпфа дивизия «Великая Германия» быстро продвигалась на Белгород. Противник снова бросил против нее крупные танковые силы, но они были разбиты под Гайвороном.

Захват Харькова и Белгорода отметил окончание второго контрудара группы армий, поскольку все более размывавшиеся дороги не позволяли дальнейшего проведения операций. По сути дела, командование группы армий дало задание в завершение этапа при помощи группы армий «Центр» очистить от врага выступ, вдававшийся в немецкий фронт несколько западнее Курска, с целью сокращения этого фронта. Однако от плана пришлось отказаться, так как группа армий «Центр» заявила, что не в состоянии взаимодействовать с нами. Поэтому выступ так и оставался источником беспокойств на нашем фронте, открывая некоторые возможности для противника и в то же время осложняя нам ведение действий. Тем не менее группа армий теперь надежно владела всем донецким фронтом от Белгорода до того места, где от него ответвлялся миусский рубеж. Эти участки фронта по Донцу и Миусу вместе составляли линию, которую удерживали немецкие войска зимой 1941/42 года.

Если в заключение мы хотим бросить последний взгляд на ход и результаты зимней кампании 1942/43 года в Южной России, то для начала мы должны признать достигнутые советской стороной успехи, значительность которых неоспорима. Русским удалось окружить и уничтожить немецкую 6-ю армию, самую сильную из наших армий. Кроме того, они смели с лица земли четыре армии наших союзников. Их многие храбрые солдаты пали в бою, а большое число попало в плен. Остатки союзных войск распались, и рано или поздно их пришлось окончательно вывести из района боевых действий. Хотя большинство дивизий 6-й армии удалось восстановить из остатков частей и пополнений, а армейская группа Холлидта в марте 1943 года стала 6-й армией, утрата основной массы боевых частей из двадцати дивизий, не считая значительной части армейской артиллерии и инженерных войск, была невосполнима. И хотя союзные армии обладали сравнительно невысокой боеспособностью, их потеря все же была существенной и лишила нас возможности заменить ими немецкие части на спокойных участках фронта.

И тем не менее, несмотря на то что германские вооруженные силы потеряли пять целых армий, нельзя сказать, что это оказало решающее влияние на исход войны. Утрата армий сопровождалась переходом к врагу всей огромной территории вместе с ее природными ресурсами, завоеванной нами в результате летнего наступления 1942 года. Нам не удалось овладеть кавказскими нефтяными месторождениями, что являлось одной из главных целей наступления, – и здесь можно заметить, что эта экономическая цель, на которой так настаивал Геринг, внесла свой решительный вклад в раскол наступления на несколько частей. В погоне за этой экономической целью было забыто, что ее достижение и удержание невозможно без разгрома основных сил противника. Однако же нам удалось удержать часть Донбасса, имевшую существенное значение для ведения войны.

Но какого бы, безусловно, большого успеха ни достигли русские войска, они все же не смогли одержать решительную победу над южным крылом немецких армий, уничтожение которого наша сторона, по-видимому, никогда бы не смогла восполнить. К концу зимней кампании инициатива снова перешла в наши руки, и Советы потерпели два поражения. Хотя они не имели решающего значения, все же они позволили стабилизировать положение на фронте и открыли перед немецким командованием перспективы привести войну на востоке к ничейному результату. Тем не менее нам ясно следовало похоронить всякую надежду изменить ход войны за счет наступления летом 1943 года. Для этого мы понесли слишком большие потери.

Верховное командование должно было прийти к очевидному выводу о том, что оно должно любыми способами попытаться достичь соглашения хотя бы с одним из противников Германии. Также оно должно было понять, что вести войну на востоке в дальнейшем необходимо было сохраняя свои силы – особенно избегая потери целых армий, как под Сталинградом, – и одновременно стремясь истощить наступательную силу противника. Для этого оно должно было решительно отвернуться от всех второстепенных целей и сосредоточить главные усилия на Восточном театре военных действий, пока западные противники Германии были еще не в состоянии высадиться во Франции или нанести решающий удар из Средиземноморья.

Если теперь мы вернемся к зимнему наступлению 1942/43 года и его результатам, то перед нами встанет следующий вопрос: почему советское командование, несмотря на большие успехи, достигнутые русскими в этой кампании, не одержало решительной победы и не уничтожило все южное крыло Восточного фронта? В конце концов, оно с самого начала обладало самыми главными козырями: подавляющим численным превосходством и оперативными преимуществами.

Для начала нужно подчеркнуть, что советское командование проявило достаточно воинственный дух и бросало войска в бой, нисколько не считаясь с жертвами, которых требовало достижение цели. Сами эти войска, как почти всегда бывает у русских, сражались с огромной храбростью и порой шли на немыслимые жертвы. Тем не менее они еще не восполнили несомненное ухудшение боевых качеств пехотных частей и потерь артиллерии в 1941–1942 годах. С начала войны советское руководство, безусловно, усвоило многие уроки, особенно в том, что касается организации и применения крупных танковых соединений. Советы наконец сумели правильно организовать свои танковые войска и механизированные корпуса, а также взяли на вооружение немецкую тактику глубокого прорыва. Несмотря на это, нам почти всегда удавалось – за исключением ноября 1942 года – решительно разбивать или уничтожать эти танковые и механизированные соединения, даже если они уже находились в глубине немецких передовых районов. С другой стороны, после окружения 6-й армии они уже ни разу не смогли так быстро и такими крупными силами прорваться к важнейшим участкам, чтобы достигнуть цели и отрезать южное крыло немецких армий на Дону, азовском побережье или нижнем Днепре. Кроме Сталинграда, где Гитлер сам предоставил Советам эту возможность, их командование не было способно с боями завершить окружение, как это мы неоднократно делали в 1941 году, взяв в плен тысячи солдат. Так это и оставалось вопреки колоссальному численному превосходству русских зимой 1942/43 года и тому обстоятельству, что исходная обстановка и разгром союзных армий открыли им свободный путь в тыл немецкого фронта. Мы, со своей стороны, в 1941 году были вынуждены сражаться в основном фронтально.

Поэтому давайте взглянем на высшее советское руководство. Ввиду оперативной обстановки, сложившейся по окончании немецкого летнего наступления, его стратегическая цель столь явно состояла в окружении южного крыла немецких армий, что проглядеть этот факт было нельзя. Мысль о прорыве на фронтах союзных армий также была вполне очевидна. Иными словами, поздней осенью 1942 года советской стороне не требовалось особой гениальности, чтобы составить оперативный план.

Первый удар – окружение 6-й армии, – несомненно, был верен. Если бы он удался – а немецкое Верховное командование сделало все, чтобы он удался, – была бы уничтожена самая значительная ударная сила германской армии.

Было бы лучше, если бы этот первый удар был согласован с наступлением на фронтах итальянской и венгерской армий, чтобы все усилия с самого начала направлялись на отсечение немецких сил у Ростова или на Азовском море в ходе единой крупномасштабной наступательной операции. Конечно, для выполнения этой задачи не хватало артиллерии, и, вероятно, поэтому Советам пришлось осуществлять операции по прорыву отдельными этапами. Также ясно, что ситуация с транспортом не позволила сосредоточить на месте и обеспечить снабжением все наступательные силы одновременно.

Однако неожиданно быстрый и полный разгром наших союзных армий в большой степени компенсировал Советам неудобства, которые влекло за собой это поочередное осуществление трех прорывов. Если советское командование не смогло выполнить свою задачу и отрезать южное крыло немецких армий на нижнем Дону, Азовском море или, наконец, на Днепре, то причина, разумеется, не в том, что наступление обязательно должно было захлебнуться в столь огромном районе действий. Если принять во внимание стандарты ведения современной войны, то расстояния до различных объектов, которые нужно было преодолеть советским ударным группам, были отнюдь не чрезмерны. Да и брошенные им навстречу немецкие резервы были не так сильны, чтобы остановить советское наступление за несколько шагов до его решающей цели и окончательно добиться его серьезного поражения.

Напротив, нужно сказать, что, за исключением Сталинграда, советскому командованию никогда не удавалось согласовать силу и скорость своих соединений, нанося удар на решающих участках.

В первой фазе зимней кампании оно, несомненно, связало излишние силы в действиях против 6-й армии, чтобы исключить всякую возможность неудачи. Тем самым оно упустило возможность перерезать коммуникации южного крыла Восточного фронта на нижнем Дону. Силы, наступавшие на чирском фронте, конечно, были велики, но действовали несогласованно.

После прорыва на фронте итальянской армии советское командование точно так же не смогло сосредоточить все силы для того, чтобы быстрыми темпами форсировать Донец и подойти к Ростову. Имея в виду столь далекоидущие цели, Советы, по-видимому, могли опасаться, что позднее сами будут атакованы во фланг, но им следовало рассчитывать на необходимую защиту от этого удара в ходе наступления, которое должно было немедленно после этого начаться на фронте венгерской армии. Согласен, рискованный план. Но тот, кто не готов идти на риск, никогда не сможет добиться решительного и – что было важно в данном случае – скорого результата.

Даже после успешного прорыва на участке венгерской армии, вследствие которого в немецком фронте образовалась брешь от Донца до Воронежа, советское командование все же не смогло достаточно быстро и крупными силами продолжить прорыв в решающем направлении – переправ через Днепр. Вместо того чтобы сконцентрировать все усилия и оставить лишь сильную, сосредоточенную ударную группу для обеспечения прикрытия наступления с запада, оно раздробило свои силы в ряде глубоких несогласованных ударов на Ахтырку и Полтаву через Курск, по Днепру и донецкому рубежу Славянск – Лисичанск – Ворошиловград. Таким образом, оно дало немецкому командованию возможность в нужное время сосредоточить на решающих участках превосходящие силы.

Когда-то Шлифен сказал, что обе стороны различными действиями вносят свой вклад в исход битвы или кампании, причем побежденный не меньше победителя. Доля ответственности германского Верховного командования за потерю 6-й армии, да и за весь кризис, создавшийся на южном крыле Восточного фронта зимой 1942/43 года, уже была четко показана выше. Следовательно, будет лишь справедливо отметить, какова роль немецкой стороны в том, что русским в конечном итоге не удалось окружить южное крыло Восточного фронта.

По этому поводу нужно сказать только одно: если бы не сверхчеловеческие подвиги немецких солдат и командиров, противостоявших врагу, который обладал огромным численным превосходством, наша группа армий никогда не смогла бы нанести ему полное поражение. Эта зимняя кампания не состоялась бы, если бы наши отважные пехотные дивизии – в отличие от войск наших союзников и зачастую при недостаточной противотанковой обороне – не выстояли твердо под ударами танковых соединений противника и, сплачивая фронт, прорванный вражескими танками, не обеспечили бы их окончательное уничтожение. Также успехом мы обязаны и нашим танковым дивизиям, которые сражались с беспримерной маневренностью и удваивали свою эффективность за счет того, что молниеносно перемещались из одного пункта в другой. Германские танковые войска, убежденные в своем боевом превосходстве, не сгибались и в самых отчаянных положениях, а их мужество и самоотверженность уравновешивали численное превосходство противника.

Но нельзя забывать и еще одного: именно доблестная 6-я армия, стойко сражавшаяся до конца, вырвала победу из рук неприятеля, грозившего уничтожить южное крыло Восточного фронта. Если бы вместо того, чтобы оказывать сопротивление до начала февраля, она сразу же отказалась от борьбы, как только положение стало безнадежным, русские могли бы бросить на критические участки такую массу высвобожденных сил, что, скорее всего, достигли бы своей цели, состоявшей в окружении всего южного крыла немецкого фронта. Так 6-я армия внесла жизненно важный вклад в наш успех, еще раз стабилизировав положение на Восточном фронте в марте 1943 года. Хотя самопожертвование солдат 6-й армии казалось напрасным в отношении окончательного исхода войны, это никак не отменяет его высокой моральной цены.

Поэтому сейчас, когда мы подошли к концу главы, имя 6-й армии должно просиять еще один, последний раз. Она совершила самый высокий подвиг, которого можно требовать от солдата, – в безнадежном положении дралась до последнего вздоха ради своих товарищей.

После прекращения операции «Цитадель» инициатива на Восточном театре военных действий окончательно перешла к русским. Поскольку нам не удалось окружить крупные силы противника на Курской дуге и мы были даже вынуждены выйти из боя против его подвижных резервов до того, как действие перешло в решающую стадию, его численное превосходство не могло не сказаться в дальнейшем. И действительно, атака противника на Орловской дуге была лишь прелюдией к крупномасштабному наступлению.

Таким образом, группе армий «Юг» пришлось вести оборонительные бои, которые представляли собой не более чем систему импровизированных и временных полумер. Группа армий была слишком слабой на своем растянутом фронте для исключительно пассивной обороны от многократно превосходящих сил противника, поэтому нам пришлось бросить все силы, даже подвергая риску другие, не находящиеся непосредственно под угрозой участках, на то, чтобы своевременно сосредотачивать войска каждый раз, когда необходимо было отразить прорыв или нанести по неприятелю удар. Мы должны были любой ценой избежать того, чтобы в результате глубоких прорывов врагу удалось отрезать части нашей группы армий и обречь их на участь 6-й армии под Сталинградом. Остаться на поле боя и при этом насколько возможно истощить наступательную силу противника стало главным смыслом нашей борьбы.

Как и ожидалось, противник направил свой первый удар по фронту в районе Донбасса.

17 июля противник начал крупное наступление против 6-й армии на Миусе и 1-й танковой армии на среднем Донце. Однако, даже проникая на значительную глубину за наши позиции, вражеским войскам не удавалось осуществить прорыв.

6-я армия, бросив в бой оба механизированных соединения, оставленные в качестве резерва в районе Донца, сумела остановить наступление противника после того, как он овладел плацдармом шириной 20 километров и глубиной 15 километров на западном берегу Миуса севернее Куйбышева.

В зоне действий 1-й танковой армии врагу удалось форсировать Донец юго-восточнее Изюма фронтом около 30 километров, но за счет введения в бой обеих дивизий 24-го танкового корпуса, двигавшихся из Харькова, мы смогли помешать ему захватить дальнейшие позиции южнее реки.

Хотя нам и удалось остановить это советское наступление в конце июля, все же положение в Донецком бассейне с точки зрения долгосрочных перспектив оставалось шатким.

Тогда, после того как 17 июля по приказу Гитлера была прекращена операция «Цитадель», командование группы армий «Юг» решило временно отвести с этого фланга значительные танковые силы, чтобы стабилизировать обстановку в районе Донца. Мы надеялись, что в ходе операции «Цитадель» так потрепали противника, что можем рассчитывать на короткую передышку в этой части фронта.

Бои группы армий «Юг» с 17 июля до 30 сентября 1943 г.

Не вызывает сомнений то, что это решение оказалось роковым, как показало развитие событий на северном фланге группы армий, поскольку противник предпринял наступление раньше, чем мы ожидали. Но если мы и ошиблись, эта ошибка была обусловлена требованием Гитлера удержать Донбасс.

Кроме того, временное ослабление северного фланга на практике свелось к снятию с фронта только 3-го танкового корпуса и 3-й танковой дивизии, так как Гитлер снова отдал в распоряжение группы армий для контрудара в Донецком бассейне танковый корпус СС, предназначавшийся для Италии.

Ввиду того, что два корпуса и четыре танковые дивизии, предназначенные для Донбасса, могли прибыть лишь поочередно, командование группы армий предложило, чтобы две дивизии первого эшелона корпуса СС для начала нанесли короткий и резкий удар, чтобы восстановить положение 1-й танковой армии южнее Донца. После этого мы должны были бросить все свои танковые силы на уничтожение крупного вражеского плацдарма на участке фронта 6-й армии и восстановления фронта на Миусе. Однако Гитлер тут же запретил любые действия в районе 1-й танковой армии, хотя это никак не могло затянуть пребывание там корпуса СС. Так как это был уже не первый случай вмешательства Гитлера в руководство действиями группы армий во время проведения операции «Цитадель» (а именно когда Гитлер не позволил 24-му танковому корпусу вести бой в составе армейской группы Кемпфа), я счел необходимым выразить свой протест ОКХ. Я обратился к генералу Цейцлеру со следующим письмом:

«Если моими опасениями относительно развития событий пренебрегают, если мои планы командующего группой армий, нацеленные лишь на устранение возникших не по моей вине трудностей, срываются снова и снова, мне остается лишь сделать вывод, что фюрер не испытывает необходимого доверия к штабу группы армий. Я далек от того, чтобы считать себя непогрешимым. Всякий может совершить ошибку – даже такие великие полководцы, как Фридрих и Наполеон. Но вместе с тем я хотел бы подчеркнуть, что 11-я армия выиграла Крымскую кампанию в очень сложных условиях и что группа армий «Юг», оказавшись в почти безнадежной ситуации в конце прошлого года, сумела выйти из нее.

Если фюрер полагает, что может найти командующего или штаб группы армий с более крепкими нервами, чем были у нас прошлой зимой, способных проявить больше инициативы, чем проявили мы в Крыму, на Донце или у Харькова, больше находчивости, чем выказали мы во время Крымской кампании или прошлой зимой, или яснее нас предвидеть неизбежное развитие событий, я готов тут же уступить ему свое место!

Однако, пока я остаюсь на своем посту, я должен иметь возможность думать собственной головой».

30 июля в районе действий 6-й армии началась контратака танков, переброшенных с северного фланга группы армий. Она привела к полному восстановлению положения на «Миус-фронте». Соотношение участвовавших в этом бою сил не только было характерно для тогдашней ситуации, но и вновь выявило превосходящие боевые качества немецких войск. Противник на своем плацдарме имел не менее шестнадцати стрелковых дивизий, двух механизированных корпусов, одной танковой бригады и двух противотанковых бригад. Немецкое контрнаступление было предпринято силами четырех танковых дивизий, одной танковой гренадерской и двух пехотных дивизий.

В ходе нашего контрудара и предшествовавших ему атак советских войск противник потерял около 18 тысяч человек пленными, 700 танков, 200 полевых орудий и 400 противотанковых орудий.

Таким образом, даже после того, как мы восстановили положение на участке 6-й армии, на донецком рубеже в полосе 1-й танковой армии по-прежнему зияла незаживающая рана. Ее уже нельзя было заживить, так как над северным флангом группы армий собирались грозовые тучи.

С того времени, как армейская группа Кемпфа и 4-я танковая армия были отведены на позиции, которые они занимали еще до начала операции «Цитадель», противник оказывал на них неослабный нажим. В конце месяца наша радиопрослушка и воздушная разведка показали, что он сосредотачивает крупные танковые соединения в районе Курской дуги, по всей видимости стягивая свежие силы из центральной части Восточного фронта. Также была замечена подготовка к наступлению в излучине Донца юго-восточнее Харькова.

2 августа мы сообщили ОКХ о том, что в ближайшее время ожидаем наступления противника на северном фронте группы армий западнее Белгорода. Как мы полагали, наступление будет поддержано ударом на юго-востоке от Харькова с целью взять в клещи наши войска в районе города и открыть себе дорогу на Днепр. Мы просили вернуть группе армий две танковые дивизии, переданные группе армий «Центр», и разрешить нам оставить танковый корпус СС, чтобы использовать его на нашем северном фланге. Кроме того, по распоряжению нашего штаба, 3-й танковый корпус и 3-я танковая дивизия были отведены из Донбасса в Харьков.

3 августа началось первое вражеское наступление против фронта 4-й танковой армии и армейской группы Кемпфа западнее Белгорода. Противнику удалось осуществить прорыв на стыке между армиями и в следующие несколько дней значительно увеличить его в ширину и глубину. 4-я танковая армия была отброшена на запад, а группа Кемпфа на юг в направлении Харькова. Уже 8 августа во фронте между двумя армиями зияла брешь шириной 55 километров шириной северо-западнее города. Казалось, противник может свободно отправляться на Полтаву и дальше к Днепру.

Командование группы армий приказало 3-му танковому корпусу[29] выдвигаться к Харькову в армейскую группу Кемпфа, чтобы та бросила его на восточный фланг неприятельского клина прорыва. Одновременно 4-я танковая армия должна была ударить по его западному флангу силами двух танковых дивизий, вернувшихся из группы армий «Центр», и одной танковой гренадерской дивизии.

Однако было ясно, что ни действия этих сил, ни действия группы армий в целом не могут решить вопрос в долгосрочной перспективе. Потери наших дивизий уже были столь высоки, что вызывали тревогу, а две дивизии в результате долгого перенапряжения совершенно выбились из сил. Кроме того, во время быстрого продвижения врага мы потеряли большое количество танков, находившихся в ремонте.

Противник же, видимо, напротив, восполнил потери, понесенные им в ходе операции «Цитадель», быстрее, чем мы рассчитывали. Прежде всего, он стянул значительные силы с других фронтов.

Стало совершенно ясно, как это можно было предвидеть, что противник решил нанести удар по южному крылу германских армий. Он не только постоянно подвозил новые силы на участок прорыва, но также и готовил наступление на нашем фронте восточнее и юго-восточнее Харькова. В то же время имелись признаки того, что он планирует новое наступление на рубеже Донец – Миус.

8 августа нас посетил начальник Генерального штаба, и я сказал ему напрямик, что больше уже невозможно решать отдельные вопросы, как, например, следует ли той или иной дивизии оставаться в группе армий «Юг» или надо ли уходить с Кубанского плацдарма или нет. Перед нами встала жизненно важная задача: сделать все, что в наших силах, чтобы сорвать очевидную попытку противника уничтожить южное крыло Восточного фронта. Это можно было сделать двумя способами. Во-первых, можно было оставить Донбасс, чтобы высвободить силы для северного фланга группы армий и хотя бы удержать Днепр на юге. Другой способ состоял в том, чтобы ОКХ немедленно перебросило не менее десяти дивизий с других фронтов на фронты 4-й танковой армии и 2-й армии группы армий «Центр», примыкающей с севера, и еще десять направить к Днепру. Но и на этот раз, несмотря на неоднократные запросы группы армий, командование снова не предприняло никаких шагов.

Тем временем положение продолжало ухудшаться. Было ясно, что одновременно с тем, чтобы все дальше оттеснять 4-ю танковую армию на запад, противник намерен обойти с фланга армейскую группу Кемпфа, пройдя через прорванную им брешь, и окружить ее у Харькова. 12 августа он также атаковал наш фронт восточнее и юго-восточнее города. Находившиеся там чрезмерно растянутые дивизии дрогнули, и возникла серьезная опасность того, что армейская группа будет окружена в районе Харькова.

Как обычно – на этот раз главным образом по политическим причинам, – Гитлер потребовал, чтобы мы удерживали город любой ценой, и подчеркнул, что падение Харькова может неблагоприятно сказаться на позиции Турции и Болгарии. Даже если в этом он был совершенно прав, командование группы армий отнюдь не собиралось жертвовать армией ради Харькова.

2 августа Харьков был оставлен, чтобы высвободить силы для двух находящихся под угрозой флангов армейской группы Кемпфа и предотвратить ее окружение. Тем временем она была переименована в 8-ю армию, и командование ею принял мой бывший начальник штаба генерал Вёлер. Хотя мы хорошо ладили с генералом Кемпфом, я не возражал против этой перемены, сделанной по предложению Гитлера, так как осмотрительность и хладнокровие Вёлера, выдержавшие столь суровое испытание в Крыму, в тогдашней ситуации были особо ценными.

В остальном 22 августа было днем очевидного кризиса.

Противник вновь атаковал в Донбассе. Хотя 6-я армия сумела предотвратить грозящий прорыв, ее сил было недостаточно, чтобы восстановить положение. 1-я танковая армия остановила еще одно крупное наступление, но и ее силы были на исходе. В то время как 8-я армия смогла отойти из-под Харькова без потерь, 4-й танковой армии пришлось вести тяжелые бои, хотя все же ей удалось добиться успеха в обороне на южном фланге.

Тем не менее к 23 августа нам удалось, бросив в бой вернувшиеся из Донбасса и с фронта группы армий «Центр» танковые части, хотя бы временно остановить вражеский прорыв к Полтаве. На участках 4-й танковой армии и 8-й армии от пункта непосредственно южнее Харькова до точки юго-западнее Ахтырки был восстановлен фронт, пусть даже непрочный и прерывающийся. Хотя 4-я танковая армия могла поддерживать связь с правым флангом группы армий «Центр», на фронте армии по-прежнему зиял широкий разрыв на юго-западе от Ахтырки. Он был ликвидирован в конце месяца в ходе наступления с целью выравнивания фронта.

Данные разведки от 23 августа показали, против какого перевеса в силах противника пришлось действовать обеим армиям. Только против 4-й танковой армии он выставил свой Воронежский фронт с тремя армиями (двумя стрелковыми и одной танковой) в первом эшелоне, за которыми, по-видимому, следовала четвертая армия. Против 8-й армии действовал Степной фронт в составе не менее чем шести армий, в том числе одной танковой.

Еще яснее положение группы армий в целом можно увидеть в сравнительной сводке сил (с указанием ширины соответствующих фронтов), которую мы представили в ОКХ 20–21 августа.

При оценке боевой мощи сил противника мы исходили из того, что для большинства стрелковых и танковых соединений она составляла около 30–50 процентов. Что касается небольшого количества новых дивизий и отдельных танковых или механизированных корпусов, мы полагали, что их боевая мощь составляла 70–80 процентов. Поэтому нет сомнений в том, что противник тоже нес очень тяжелые потери, так как его боеспособность ухудшилась примерно в той же мере, что и наша.

Мы никак не могли компенсировать превосходства Советов в количестве соединений, в особенности потому, что в ближайшие несколько дней они должны были подтянуть новые силы с Орловского фронта.

Вышеприведенная таблица также свидетельствует о том, в какой степени противник сосредоточил свои силы – в первую очередь танковые – на северном фланге группы армий. Концентрация вражеских частей перед фронтом 8-й армии и правым флангом 4-й танковой армии ясно говорила о его намерении осуществить прорыв к Днепру. Впоследствии, стянув новые подкрепления, противник расширил свои цели, включив в них попытку охватить 4-ю танковую армию с севера и отбросить ее от Киева.

Также этот анализ соотношения сил показывает, что в отличие от наращивания вражеских сил с начала операции «Цитадель» (увеличившихся на пятьдесят пять стрелковых дивизий, два танковых или механизированных корпуса и многочисленные танковые бригады) количество соединений группы армий «Юг» до конца августа возросло лишь незначительно – на девять пехотных и одну танковую дивизию. Из них четыре пехотные дивизии были переданы 7-му корпусу, который перешел к 4-й танковой армии с правого фланга группы армий «Центр». Поскольку вследствие этого фронт армии удлинился на 120 километров, эти четыре дивизии в действительности не составили увеличения сил.

Тем не менее мы получили пять дополнительных пехотных дивизий и одну танковую. Если бы они поступили к нам до начала операции «Цитадель», то могли бы, по крайней мере, ускорить первый успех группы армий и существенно повлиять на ход сражения в нашу пользу. Нет сомнений, что проще всего их было освободить до операции «Цитадель», чем после нее, так как с тех пор создалось более напряженное положение.

В то время как восстановление сравнительно непрерывного фронта от Харькова до Сум к 27 августа принесло некоторую разрядку, хотя и недолгую, напряжения на северном фланге группы армий, обстановка в Донбассе стала, как никогда, более опасной.

Вследствие этого командование группы армий категорически потребовало направить на ее южный фланг дополнительные силы – без изменения задачи – либо предоставить ей свободу маневра, чтобы остановить неприятеля на более коротком рубеже в тылу.

Вследствие этого Гитлер наконец-то решился прибыть в Южную Россию для короткого совещания. Оно состоялось в Виннице, где раньше находилась его ставка.

Во время совещания я и командующие подчиненными мне армиями, а также командиры корпуса и дивизии ясно обрисовали Гитлеру сложившееся положение и, в частности, состояние войск, давно уже изнуренных перенапряжением. Я особо обратил его внимание на то, что мы потеряли 133 тысячи человек, а пополнения поступили только в количестве 33 тысяч. Хотя боеспособность противника, возможно, значительно снизилась, сказал я, все же большое количество соединений позволяет ему постоянно бросать в бой дивизии, способные к наступательным действиям. Кроме того, он продолжает подтягивать силы с других участков Восточного фронта.

Подводя итог создавшемуся положению, я настаивал на том, что имеющимися силами невозможно удержать Донбасс, но еще более страшная опасность для всего южного крыла немецких армий возникла на северном фланге группы армий. 8-я и 4-я танковые армии в конечном итоге будут не в состоянии помешать противнику пробиться к Днепру.

Я поставил перед Гитлером ясную альтернативу: либо незамедлительно предоставить группе армий дополнительные силы – по меньшей мере в количестве двенадцати дивизий – и заменить наши истощенные дивизии другими, снятыми с более спокойных участков фронта; либо оставить Донбасс, чтобы высвободить силы в самой группе армий.

Гитлер, на протяжении всей дискуссии сохранявший объективность, хотя и упрямо пытался углубиться во всевозможные технические детали, все-таки согласился с тем, что группе армий должны быть предоставлены все соединения, которые можно будет снять с других участков на фронтах групп армий «Север» и «Центр». Возможно ли заменить ослабленные дивизии другими, снятыми со спокойных участков, сказал он, выяснится в ближайшие дни.

Уже следующий день показал, что из этих обещаний ничего не выйдет.

Русские атаковали левый фланг группы армий «Центр» (2-ю армию), совершив локальный прорыв, что вынудило упомянутую армию отойти на запад. Еще один частный кризис в той же группе армий возник в результате успешного советского наступления на участке 4-й армии.

После того как 28 августа фельдмаршал фон Клюге побывал в Генеральном штабе, речь больше уже не шла о том, чтобы снять силы с его участка. Также и группа армий «Север» заявляла, что не может выделить ни одной дивизии. Что касается других театров военных действий, то Гитлер сначала хотел дождаться развития событий и увидеть, высадятся ли британцы в Апулии или на Балканах или свяжут свои силы на Сардинии – событие столь же маловероятное, сколь и малозначительное.

К сожалению, русские ни в малейшей мере не учли это желание Гитлера отложить принятие решения. Они продолжали наступать, и положение становилось все более опасным.

Фронт 6-й армии был прорван, и ее корпусу, бившемуся на побережье, грозило окружение. Поскольку дивизии, которые ОКХ перебросило в Донбасс вопреки желанию группы армий, намеревавшейся использовать их на северном фланге, не смогли восстановить положение, 31 августа 6-я армия получила приказ вернуться на заранее подготовленные позиции в тылу. Это значило, что первый шаг к оставлению Донбасса был сделан. Вечером того же дня Гитлер наконец разрешил группе армий постепенно отводить 6-ю армию и правый фланг 1-й танковой армии – как он сказал, «при условии, что этого настоятельно требует обстановка и нет иного выхода». В то же время были отданы указания разрушить в Донбассе все объекты, имеющие военное значение.

Если только группа армий получила свободу маневра на несколько недель раньше, она смогла бы вести бой на своем южном фланге с большей экономией сил. Она имела бы возможность высвободить соединения для действий на важнейшем северном фланге и при этом остановить наступление противника на сокращенном фронте, возможно даже перед Днепром. Однако теперь свобода маневра могла только спасти южный фланг от поражения. Но и в этом случае оставались сомнения, сможем ли мы сформировать прочный фронт перед рекой.

В то время как 1-я танковая армия, за исключением той части фронта на ее правом фланге, которую пришлось сократить в соответствии с отходом 6-й армии на новые позиции, удерживала средний Донец, ситуация на северном фланге группы армий снова начала обостряться.

8-я армия, атакованная с севера и востока в районе южнее Харькова, смогла остановить вражеский прорыв за счет отступления – к счастью, небольшого – и сокращения фронта.

4-я танковая армия в результате отхода соседней с севера 2-й армии группы армий «Центр» была вынуждена изогнуть свой левый фланг. Таким образом, ее фронт, и так уже слишком непрочный, удлинился, как никогда. Кроме того, ошибки руководства расположенного на юге 13-го корпуса из состава 2-й армии заставили его отойти в район действий танковой армии, что обременило ее не только четырьмя потрепанными дивизиями, но и еще 90 километрами фронта, обращенного на север. Можно было предвидеть, что, как только противник – чья ударная сила временно ослабла – возобновит наступление, армия едва ли будет в состоянии его удержать. Эта опасность еще более усугубилась, так как возникла новая угроза северному флангу армии.

Дальнейшее ухудшение ситуации и в особенности отсутствие решения Гитлера по передаче нам подкреплений заставили меня 3 сентября отправиться в ставку фюрера в Восточной Пруссии. Я попросил фельдмаршала фон Клюге сопровождать меня, так как хотел действовать совместно с ним и распределить наши силы с учетом очевидных намерений противника. В то же время мы хотели озвучить необходимость рационализировать руководство военными действиями в целом – то есть устранить двойственность между ОКХ и ОКВ на Восточном театре военных действий. Накануне я направил генералу Цейцлеру письмо с требованием наконец принять какие-то меры, чтобы в действительности сосредоточить главные усилия на решающем участке Восточного фронта. Ввиду развития событий на примыкающих флангах групп армий «Центр» и «Юг», говорил я, необходимо, чтобы мы предусмотрительно собрали сильную армию перед Киевом. Если прибытие подкреплений с других театров откладывать до тех пор, пока наши западные противники начнут высадку на континент, исправлять положение на Восточном фронте будет уже поздно. Во всяком случае, не слишком трудно угадать главные намерения западных держав по расположению их военно-морских сил и транспортных судов. Цейцлер сообщил мне, что показал письмо Гитлеру и тот пришел в бешенство.

Гитлер заявил, что меня заботит только то, как проводить остроумные операции и оправдать себя в хронике боевых действий. По-моему, это было весьма наивное утверждение.

К сожалению, разговор между фон Клюге, мною и Гитлером ни к чему не привел. Гитлер заявил, что силы нельзя снять ни с других театров, ни с фронта группы армий «Север». Так же отрицательно он отреагировал на идею создания объединенного командования за счет передачи ответственности за все театры военных действий начальнику Генерального штаба. Он утверждал, что даже начальник Генерального штаба не сможет повлиять на ведение войны в целом или улучшить его. Конечно, Гитлер полностью отдавал себе отчет в том, что конечная цель предложения назначить начальника Генерального штаба, на которого бы легла ответственность за все театры военных действий, состояла в том, чтобы Гитлер, оставив за собой право решающего голоса, отказался от руководства операциями, как такового. Он так же не хотел этого, как не хотел и отказываться от руководства военными действиями на Востоке за счет назначения главнокомандующего Восточным фронтом, обладающего действительной властью.

Так как ОКХ и последующие дни не приняло никаких мер с учетом положения в группе армий «Юг», 7 сентября я направил ему еще одну телеграмму, в которой снова анализировал обстановку на фронте группы армий. Я указал, что противник уже ввел в бой против нас пятьдесят пять дивизий, два танковых корпуса и они не только взяты из резервов, но и сняты с других участков Восточного фронта. К тому же на подходе были и другие части. Я вновь настаивал на том, что необходимо принять решительные меры, если группа армий еще хочет сохранить контроль над положением.

Вследствие этой телеграммы на следующий день в наш запорожский штаб прибыл Гитлер, а также вызвал туда на совещание фельдмаршала фон Клейста, командующего группой армий «А», и генерала Руоффа, 17-я армия которого еще находилась на Кубани.

Единственное, что я мог сделать во время этой беседы, – это еще раз обратить внимание на серьезность положения группы армий, состояние войск и те последствия, которые скажутся не только на нашей группе армий, но и на группе армий «А», в случае разгрома нашего северного фланга.

Я особо подчеркнул, что положение на правом фланге группы армий перед Днепром восстановить невозможно. На северном фланге 6-й армии противнику удалось проделать 45-километровую брешь в нашем фронте, где еще сражались только остатки наших двух дивизий. При том небольшом количестве имеющихся у нас танков начатая нами контратака не могла ликвидировать этот прорыв. Хочется нам или нет, но мы будем вынуждены отступить за Днепр, тем более учитывая возможные последствия чрезвычайно напряженной ситуации, сложившейся на северном фланге группы армий.

Чтобы найти необходимые силы для подкрепления этого северного фланга, я предложил немедленно отвести группу армий «Центр» на днепровский рубеж. Это позволит сократить ее фронт на треть и, следовательно, сэкономить силы, что, по крайней мере, даст нам возможность собрать достаточные силы на решающем участке Восточного фронта.

Теперь Гитлер в принципе согласился с необходимостью отвести правый фланг группы армий на рубеж Мелитополь – Днепр, хотя все еще надеялся избежать этого за счет ввода в действие новых дивизионов самоходных артиллерийских установок. Как всегда, он считал, что применения технических средств будет достаточно для предотвращения развития событий, не допустить которые можно было только путем введения в бой нескольких дивизий.

Что касается высвобождения сил группой армий «Центр» за счет ее отхода на верхний Днепр, Гитлер утверждал, что невозможно отойти на такое большое расстояние за столь короткое время. Мы не успеем закончить передвижение войск в подобном масштабе до наступления распутицы, а кроме того, будет потеряно слишком много техники, как это уже случилось в ходе оставления Орловской дуги. Мы могли лишь рассчитывать отойти на какой-то промежуточный рубеж. Но конечно, этот отход не дал бы нам такой экономии сил, которая требовалась нам.

Все это сводилось к вопросу оперативной гибкости, по которому наша точка зрения, основанная на опыте крымских боев и зимней кампании 1942/43 года, коренным образом отличалась от взглядов ОКХ и даже командующих другими группами армий. В ходе этих кампаний нам всегда приходилось действовать быстро и оперативно, у нас никогда не было времени на долгосрочное планирование и подготовку. Гитлер и командующие другими группами армий, с другой стороны, считали недопустимым так быстро начинать и выполнять масштабные передвижения войск. Конечно, быстрое оставление фронтов, давно уже статичных, осложнялось из-за приказа Гитлера о том, что во всякой армии должен иметься трехмесячный запас продовольствия и боеприпасов, чтобы прочно держаться на позициях даже в случае временных перерывов в снабжении.

Но хотя Гитлер и не мог согласиться со столь радикальным предложением, как мое, о сокращении фронта группы армий «Центр», он все же признавал необходимость решительно укрепить группу армий «Юг».

По предложению начальника Генерального штаба, он отдал приказ группе армий «Центр» немедленно вывести корпус в составе двух танковых и двух пехотных дивизий в место ее соединения с 4-й танковой армией. Это было сделано с целью предотвратить окружение нашего северного фланга.

Кроме того, Гитлер обещал выполнить мое требование о новых дивизиях для защиты переправ через Днепр. Наконец, для высвобождения дополнительных сил он решил оставить Кубанский плацдарм, давно уже не представлявший ценности с оперативной точки зрения. По сведениям фельдмаршала фон Клейста, эту операцию можно было закончить к 12 октября.

К сожалению, мы не смогли добиться, чтобы соответствующие приказы были изданы немедленно – то есть прямо в нашем штабе. Но когда я сопровождал Гитлера на аэродром, он, перед тем как сесть в самолет, повторил свое обещание предоставить нам подкрепления.

Вечером того же дня командование нашей группой армий отдало 6-й и 1-й танковым армиям приказ перейти к подвижной обороне, которую они должны были вести таким образом, чтобы сохранить устойчивость войск и выиграть как можно больше времени для отхода.

Что касается фронтов 4-й танковой армии и 8-й армии, то штаб группы армий надеялся, как только Гитлер выполнит свое обещание, восстановить положение на северном фланге 4-й танковой армии путем контрудара корпуса, который должна была передать нам группа армий «Центр». Мы могли бы удержать фронт силами подходящих к Днепру дивизий. Тогда мы получили бы возможность остановить противника перед Днепром – примерно в районе Полтавы.

К сожалению, в ближайшие дни нас ожидало новое разочарование. Приказ о выдвижении четырех дивизий на рубеж Днепра, твердо обещанный Гитлером перед отъездом, так и не был отдан. Больше того, откладывалось и сосредоточение корпуса группой армий «Центр» на нашем правом фланге. По-прежнему было неясно, когда и какие именно силы прибудут в наше распоряжение.

Я попросил начальника Генерального штаба доложить Гитлеру о том, что в таких обстоятельствах нам придется учитывать возможность того, что противник прорвется к днепровским переправам, в том числе и у Киева. Ввиду того, что Верховное командование неоднократно задерживало принятие решения и не выполняло обещаний, на которых группа армий основывала собственные мероприятия, я счел необходимым добавить в свое обращение абзац, который можно было передать Гитлеру только в письменном виде по причине его резкой прямоты. Я привожу его здесь, так как он ясно показывает разногласия между Верховным командованием и группой армий «Юг».

«Командование группы армий с окончания зимних боев докладывало, что оно не может удерживать фронт имеющимися в его распоряжении силами, а также неоднократно и безуспешно обращалось с просьбой о радикальной перегруппировке сил в рамках Восточного фронта или переброске сил между Восточным фронтом и другими театрами военных действий. Ввиду важности обороняемой группой армий «Юг» территории и того очевидного факта, что русские направят свой главный удар против ее фронта, эта перегруппировка категорически необходима.

Вместо этого после прекращения операции «Цитадель» у группы армий отобрали силы, а когда создался кризис, подкрепления предоставлялись ей в недостаточном размере и несвоевременно.

Цель моего обращения не в том, чтобы постфактум возложить ответственность за события на Восточном фронте, но в том, чтобы обеспечить своевременное принятие необходимых мер хотя бы в будущем».

Однако Гитлер, по всей видимости, не мог заставить себя смириться с тем, что мы считали неизбежным, и добровольно отвести группу армий «Центр» на днепровский рубеж, тем самым высвободив достаточные силы для сохранения контроля над обстановкой на южном крыле немецких армий. Поколебать его не могли ни призывы начальника Генерального штаба, ни очередная докладная записка из группы армий «Юг». В ней мы выражали мнение, что советское наступление, которое, как опасался Гитлер, будет начато на фронте группы армий «Центр», сведется лишь к связывающим ударам с целью помешать нам радикально сосредоточить силы на нашем северном фланге. Также мы подчеркнули, что отход группы армий «Центр» на днепровский рубеж не будет иметь неблагоприятного влияния ни на ведение операций, ни на военно-экономические вопросы.

Когда все же не было принято никаких мер для того, чтобы группа армий «Центр» наконец-то начала обещанную нам перегруппировку сил на нашем северном фланге, на который противник упорно бросал все новые и новые соединения, возникла опасность, что 4-я танковая армия будет окружена с севера и отброшена от Киева на юг. Такое развитие событий не только помешало бы организовать новую линию фронта за Днепром, но и поставило бы группу армий под неминуемую угрозу окружения.

В докладе от 14 сентября, где мы информировали ОКХ о создавшемся положении, группа армий заявила, что будет вынуждена на следующий день отдать приказ своему северному флангу отойти за Днепр по обе стороны от Киева. 8-я армия уже получила распоряжение перейти к маневренной тактике. Мысль о том, чтобы задержать противника на сокращенном фронте перед Днепром в районе Полтавы, стала бессмысленной из-за медлительности Гитлера.

В ответ нам было предписано не отдавать приказа до тех пор, пока Гитлер еще раз не переговорит со мной 15 сентября. На это я ответил, что это совещание будет иметь смысл только в том случае, если я смогу говорить с ним с глазу на глаз только в присутствии начальника Генерального штаба.

На этот раз я вновь сказал Гитлеру о том, как ухудшилось положение на нашем фронте со времени его последнего приезда, и подчеркнул, что создавшийся на северном фланге моей группы армий кризис вполне может оказаться смертельным не только для нас, но и в конечном итоге и для всего Восточного фронта. Я прибавил, что этот кризис наступил вследствие того, что группа армий «Центр» не передала нам обещанные силы. Так как группа армий «Юг» всегда верно подчинялась приказам ОКХ о передаче наших войск, нам непонятно, почему другие группы армий не обязаны поступать так же – тем более что вышеупомянутые силы не смогут помочь группе армий «Центр» удержать собственный фронт, если будет разбита 4-я танковая армия. С моей точки зрения, сказал я, совершенно нетерпимо такое положение, когда передача сил, настоятельность которой признало само Верховное командование, не может быть осуществлена. Чего же ждать, если командующие группами армий не будут выполнять приказов? Я, во всяком случае, уверен в том, что могу добиться выполнения своих приказов! (Причина того, что Гитлер в данном случае не добился выполнения приказа от группы армий «Центр», разумеется, состояла в том, что он вовремя не принял во внимание необходимость сокращения фронта и не потребовал, вопреки своему несогласию, его быстрого осуществления.)

В заключение я сказал, что очень сомневаюсь, сумеет ли 4-я танковая армия отойти за Днепр. Естественно, группа армий сделает все, чтобы эта операция прошла гладко, но мы должны настоять на одновременной переброске по одной дивизии из состава группы армий «Центр» по всем четырем имеющимся железным дорогам на наш северный фланг до тех пор, пока там не будет восстановлено положение. (Конечно, было очевидно, что это неизбежно потребует отвести группу армий «Центр» на днепровский рубеж.) Судьба всего Восточного фронта стоит на карте, сказал я, и единственное, что можно сделать, – это немедленно перебросить значительные силы в район Киева.

Хотя Гитлер достаточно спокойно принял мою недвусмысленную критику его руководства, безусловно, беседа не доставила ему большого удовольствия. Тем не менее она все же имела тот результат, что незамедлительно был издан приказ, по которому группа армий «Центр» должна была в кратчайший срок перебросить четыре дивизии в группу армий «Юг» начиная с 17 сентября и при одновременном использовании всех четырех железнодорожных линий. Также нам были обещаны пехотные части и пополнения с Западного фронта, чтобы компенсировать потери в наших дивизиях, всего тридцать два батальона.

По возвращении в штаб группы армий вечером 15 сентября все наши армии получили приказ отойти на рубеж Мелитополь – Днепр до района выше Киева и далее по Десне.

У читателя могло создаться впечатление, что, в то время как группа армий неделями вела сражения перед Днепром, деятельность ее штаба в большой мере заключалась в спорах с Гитлером. Действительно, наши неоднократные попытки убедить Верховное командование своевременно принять необходимые (и неизбежные, пока не стало слишком поздно) меры стоили нам больших усилий и нервов. Мой штаб привык быстро принимать решения, а я сам едва ли относился к тем, кому нравится по нескольку раз повторять очевидное. В конечном счете именно эта борьба за своевременное признание оперативной необходимости и была главной особенностью кампании 1943–1944 годов со стороны Германии.

Приказ командования группы армий, отданный 15 сентября по моему возвращению из ставки фюрера, предусматривал, что темпы отхода армий к днепровскому рубежу должны всецело обуславливаться необходимостью сохранения боеспособности войск. В нем особо подчеркивалось, что «в основе любых приказов и решений должен лежать тот принцип, что, пока войска сохраняют боевые качества, они могут преодолеть любые трудности, но, если войска утратили боеспособность или боевой дух, они не в состоянии выполнить даже отступление». Армии должны были, где только возможно, принимать бой с врагом, вынуждая его расходовать свои силы в нападении, чтобы выиграть больше времени для отхода.

6-я армия получила приказ отвести два своих находившихся на южном фланге корпуса на подготовленные позиции между Мелитополем и излучиной Днепра южнее Запорожья. Корпус на ее северном фланге должен был отступить на Запорожский плацдарм. Участок этого корпуса перешел под командование 1-й танковой армии, оставшаяся 6-я армия поступила в подчинение группе армий «А», 17-я армия которой переводилась с Кубани в Крым.

1-я танковая армия имела задачу переправиться через Днепр у Запорожья и Днепропетровска, дабы занять фронт от Запорожья до пункта в 30 километрах восточнее Кременчуга. Сразу после переправы с запада на восток Днепропетровский плацдарм должен был быть оставлен, тогда как Запорожский плацдарм необходимо было удерживать по категорическому приказу Гитлера. Правый фланг 8-й армии, которая также должна была отступать к Днепропетровску, перешел в подчинение 1-й танковой армии.

Также армия получила распоряжение принять немедленные меры для сосредоточения 40-го танкового корпуса (в составе двух танковых дивизий, одной танковой гренадерской дивизии и кавалерийской дивизии СС) южнее Днепра с целью перевода его на левый фланг группы армий. Однако этот шаг был сорван приказом Гитлера удерживать Запорожский плацдарм. Последствия будут рассматриваться ниже.

8-я армия должна была переправиться на другой берег в районе, ограниченном плацдармами у Кременчуга и Черкасс, причем для подхода к черкасской переправе сосредоточить крупные танковые силы на своем левом фланге. Поскольку армия имела задачу удерживать фронт за Днепром до пункта в 30 километрах южнее Киева, в подчинение к ней переходил 24-й танковый корпус 4-й танковой армии сразу после переправы через Днепр.

Задача 4-й танковой армии заключалась в том, чтобы переправить упомянутый корпус через Днепр у Канева и основные силы армии – у Киева, а также обеспечить восстановление связи за Днепром с правым флангом группы армий «Центр», находящимся севернее.

Отход на позиции на рубеже Мелитополь – Днепр, начатый в соответствии с этим приказом и выполнявшийся под неослабным натиском значительно превосходящих сил противника, возможно, представляет собой самую тяжелую операцию, проведенную группой армий в ходе всей кампании 1943–1944 годов.

На правом фланге в районе 6-й армии маневр осуществлялся сравнительно просто, так как армия смогла фронтально отвести свои силы на укрепленные позиции севернее Мелитополя и Запорожский плацдарм. Главная опасность на этом участке заключалась в превосходстве сил преследующего противника – особенно его танковых войск, которые имели возможность наносить удары в гущу наших войск, еще находившихся в движении.

С другой стороны, исключительно трудно оказалось переправить за реку остальные три армии. С 700-километрового фронта они должны были подойти не более чем к пяти днепровским переправам. А перейдя на другой берег Днепра, они должны были организовать новый оборонительный фронт той же ширины, что и предыдущий, и полностью развернуть свои силы, прежде чем противник успеет закрепиться на южном берегу. Именно эта необходимость сосредоточить все силы каждой армии на одной или, максимум, двух переправах и давала неприятелю большие шансы. Помимо всего прочего, он мог использовать тот период времени, в который немецкие части переправлялись у Днепропетровска, Кременчуга, Черкасс, Канева и Киева, чтобы с ходу форсировать реку.

Еще больше осложняло отход то, что центральные элементы группы армий, 8-я армия и правый фланг 1-й танковой армии, не могли отходить по перпендикулярной к Днепру линии. Вместо этого им пришлось двигаться севернее реки, почти параллельно ей, чтобы подойти к переправам, через которые был запланирован их переход. 8-й армии пришлось пробиваться с боями к своей переправе у Черкасс, тогда как на левом фланге группы армий существовала опасность, что в результате событий на южном крыле группы армий «Центр» 4-я танковая армия будет отброшена прямо от Киева.

Если нам все же удалось завершить этот исключительно трудный отход, несмотря на многочисленные кризисы локального характера, то этим мы обязаны разностороннему руководству армейских командующих и отличной дисциплине войск. Только командиры и штабы соединений, сознававшие свое превосходство над противником, только войска, не испытывавшие чувства поражения, даже когда отступали перед врагом, могли совершить этот подвиг. Противнику не удалось помешать подходу армий к немногим доступным для них переправам. Также он не смог, несмотря на численное превосходство, воспользоваться преимуществами этого сосредоточения немецких армий в нескольких точках, чтобы форсировать реку в любом другом пункте и таким образом с самого начала сорвать ее оборону нашими войсками. То, что Советам все-таки удалось на одном-двух участках переправиться на западный берег Днепра, предотвратить было невозможно ввиду отсутствия каких-либо немецких сил для заблаговременной обороны реки. В свое время мы еще вернемся к этому вопросу.

Чрезвычайно сложные условия, в которых приходилось выполнять этот маневр, заставили нас принять все возможные меры, которые задержали бы преследующего нас врага. Необходимо было помешать врагу по выходе к Днепру незамедлительно продолжить наступление, по-прежнему пользуясь своими преимуществами преследователя.

Вследствие этого немецкая сторона вынуждена была прибегнуть к тактике выжженной земли, которую применяли советские войска во время своего отступления в предыдущие годы.

В 25-километровой зоне перед Днепром было уничтожено или вывезено все, что могло дать противнику возможность без остановки широким фронтом форсировать реку. Иными словами, все, что могло предоставить укрытие или помещения для расквартирования советских войск в районе сосредоточения против наших днепровских позиций, а также все, что могло решить его трудности со снабжением, в особенности продовольственным.

Вместе с тем, в исполнение особо изданного распоряжения экономического штаба Геринга, из этой зоны следовало вывезти все продовольствие, хозяйственное имущество и машины, которые могли использоваться в советской военной промышленности. В моей группе армий это мероприятие ограничилось основной машинной техникой, лошадьми и скотом. Естественно, не было и речи о разграблении и мародерстве в оставляемом районе. В отличие от некоторых других армий в германской армии грабеж считался нетерпимым. Были организованы пропускные пункты со строгим досмотром, чтобы исключить вывоз на автомашинах незаконно присвоенного имущества. Что касается достояния и запасов, вывезенных с заводов, складов и из совхозов, то в любом случае они принадлежали государству, а не частным лицам.

Поскольку у Советов было принято во вновь захваченных областях немедленно мобилизовывать в вооруженные силы всех годных к службе мужчин возрастом до 60 лет, а все остальное гражданское население использовать на работах военного значения, часто в зоне боевых действий, Верховное командование приказало эвакуировать и местное население. На практике эта принудительная мера применялась только к мужчинам призывного возраста, которые тут же были бы призваны в армию. С другой стороны, значительная часть русского населения вполне добровольно присоединялась к нашим отступающим войскам, чтобы спастись от внушавших им ужас Советов. Они образовывали длинные обозы, которые позднее мы сами видели в Восточной Германии. Никто не угонял их насильно, эти люди получали всяческую помощь от немецких армий и направлялись в районы на западном берегу Днепра, где немецкие власти организовывали для них питание и жилье. Беженцам было разрешено взять с собой все имущество, которое они могли увезти, в том числе лошадей и скот, и при всякой возможности мы предоставляли им свой транспорт. Хотя война причинила этим людям немало невзгод и несчастий, они не могли сравниться с тем, что вынесло гражданское население Германии в результате бомбардировок, или тем, что позднее произошло на ее восточных землях. Во всяком случае, все меры, принятые немецкой стороной, были обусловлены военной необходимостью.

Некоторые цифры могут проиллюстрировать, каким невероятным техническим достижением была наша отступательная операция. Начать с того, что нам нужно было эвакуировать 200 тысяч раненых. Требовалось 2500 железнодорожных составов для переброски немецкой техники и запасов, а также изъятого советского имущества. А одни только прибившиеся к нам русские беженцы насчитывали сотни тысяч. Несмотря на дополнительные трудности, происходившие оттого, что мы имели в распоряжении лишь несколько переправ, отход был завершен в относительно короткое время, тем самым доказав, вопреки тому, что могут подумать некоторые, что даже подобные операции могут производиться достаточно быстро.

К 30 сентября все армии из состава нашей группы вернулись на рубеж Мелитополь – Днепр.

Переправившись за Днепр, группа армий поставила между собой и врагом, безусловно, труднопреодолимое естественное препятствие – по крайней мере, до тех пор, пока за нас было лето. И все же нельзя было рассчитывать, что затишье продлится намного дольше.

Мы были убеждены, что противник продолжит и дальше искать окончательного решения на этом участке Восточного фронта, и ни на каком другом, так как именно здесь лежали самые заманчивые объекты его вожделений и в оперативном, и в экономическом, и в политическом смысле. Значит, можно было ожидать, что он постарается максимально использовать доступные ему материальные средства на своем южном фланге, чтобы и дальше бросать новые силы – взятые из резервов или снятые с других участков фронта – против группы армий «Юг». Разумеется, ничто не помешает ему наносить сдерживающие удары или предпринимать локальные наступления на других участках фронта, но, даже если они и добьются частного успеха, все же не будут иметь решающего значения по сравнению с событиями на южном крыле Восточного фронта.

Каковы были шансы группы армий «Юг» на удержание своих позиций? Возможно ли, что противник окончательно обескровит себя, атакуя на днепровском рубеже?

Осенью 1943 года на эти вопросы можно было бы ответить с большей уверенностью, если бы на днепровском рубеже мы располагали подготовленной системой укреплений. К сожалению, до этого было далеко.

Правда, еще зимой 1942/43 года штаб группы армий обратился в ОКХ с требованием в скорейшие сроки укрепить днепровский рубеж. Группа армий сама не могла сделать этого, так как в то время Днепр не входил в наш район действий. Однако Гитлер отказал нам: отчасти потому, что в принципе не приветствовал организацию обороны в тыловом районе, так как она поощряла бы мысль об отступлении, а отчасти потому, что хотел бросить все силы и материальные ресурсы на строительство Атлантического вала. По мере приближения боев к Днепру в начале 1943 года группа армий по собственной инициативе предприняла необходимые меры для превращения Запорожья, Днепропетровска, Кременчуга и Киева в укрепленные плацдармы, чтобы по меньшей мере помешать противнику перерезать тыловые коммуникации у этих важнейших переправ. С окончательным переходом к оборонительной тактике после прекращения операции «Цитадель» мы начали усиливать и расширять днепровские укрепления, привлекая к работам гражданское население. Однако удалось построить лишь легкие полевые сооружения, так как группе армий приходилось полностью полагаться на ОКХ, предоставлявшее строительную технику, бетон, сталь, колючую проволоку и мины, и на рейхскомиссариат Украины, поставлявший лес, тогда как Гитлер по-прежнему отдавал приоритет Атлантическому валу. Итак, хотя Днепр мог считаться труднопреодолимым препятствием, хотя бы пока он не замерз, назвать это препятствие мощным можно было только в том случае, если днепровский оборонительный рубеж займут достаточные силы, которые бы компенсировали конструктивную легкость укреплений.

Но в этом и состояла наша слабость. Личный состав немецких соединений сократился в ужасающей степени в ходе сражений, не прекращавшихся в последние два с половиной месяца, а пополнения в людях и вооружении – особенно в танках – отнюдь не возмещали потерь. В большой мере это объяснялось тем, как я уже говорил выше, что Гитлер упорно отдавал распоряжения об организации новых дивизий в тылу.

Еще до окончания отхода штаб группы армий подробно проинформировал ОКХ о положении с численным составом, на основании чего представлялось сомнительным, что мы сумеем удерживать днепровский рубеж в течение сколько-нибудь длительного времени. Также мы указывали, что оборонять реку должны пехотные дивизии, а танковые соединения должны остаться в качестве мобильного резерва, готового вмешаться в дело, когда противник предпримет попытку перейти реку превосходящими силами.

В той же связи мы были вынуждены доложить, что непосредственно для обороны 700-километрового днепровского фронта три оставшиеся в нашей группе армии располагают в целом тридцатью семью пехотными дивизиями. (Включая три дивизии, в тот момент еще находившиеся в дороге. Пять дивизий, полностью утративших боеспособность, вошли в состав других соединений.) Иными словами, на каждую дивизию придется примерно по 20 километров фронта. Для сравнения можно отметить, что среднее количество боеспособных солдат на дивизию составляло около тысячи человек – и даже после прибытия обещанных пополнений это число не составит более двух тысяч. Было очевидно, что при таких силах не могло быть и речи об организации решительной обороны даже за Днепром.

Что касается семнадцати танковых или танковых гренадерских дивизий, имевшихся в распоряжении у группы армий, то мы заявили, что все они изнурены, а количество танков снизилось так же значительно, как и личный состав танковых гренадерских полков.

В соответствии с этим группа армий потребовала, чтобы вслед за подходящими к нам тремя дивизиями нам были переданы еще несколько пехотных дивизий. Мы полагали, что это требование тем более оправданно, так как фронт группы армий «Центр» сократился на треть в результате ее отступления на Днепр. Кроме того, противник едва ли выберет целью своего решительного наступления группу армий «Центр» (или, во всяком случае, ее южный фланг), так как это приведет его в Пинские болота.

В равной мере мы подчеркивали важность того, чтобы соединения группы армий «Юг» в первую очередь получали пополнения войск и техники, поскольку именно они, как и до сих пор, будут нести главное бремя сражений на Восточном фронте. Также не должна повториться та ситуация с нехваткой боеприпасов, которая имела место во время отхода.

Мы заявляли, что от выполнения этих требований со всей очевидностью зависит то, будет ли сорвано наступление противника в ходе боев за днепровский рубеж.

Поэтому в конечном итоге вопрос состоит в том, располагает ли Верховное командование силами и средствами, чтобы добиться успеха в той части Восточного фронта, где враг намерен в 1943 году одержать решающую победу.

Тогда еще нельзя было сказать, что этим надеждам с самого начала не суждено было сбыться ввиду общего превосходства советских сил. Даже если противник решился бы в том году отдать все силы на то, чтобы добиться окончательной победы на южном крыле немецких армий, трудности снабжения все-таки в определенной степени ограничивали количество сил, которые он мог бросить в бой на этом участке фронта. Таким образом, было очень важно, чтобы немецкое Верховное командование опередило ожидаемое здесь наступление противника путем своевременного и достаточного сосредоточения сил в том же районе. Очевидно, для этого командованию было бы необходимо пойти на значительный риск на других участках Восточного фронта и на других театрах военных действий. Если бы эти меры были приняты, безрезультатное наступление Советов на группу армий «Юг», по всей вероятности, истощило бы наступательный порыв врага в решающей степени – а этот успех мог бы коренным образом повлиять на дальнейший ход войны.

Этот вопрос своевременной и достаточной поддержки южного крыла немецких армий и дальше оставался яблоком раздора между группой армий «Юг» и Верховным командованием. Я не хотел бы повторять здесь содержание наших многочисленных споров, и скажу только, что начальник Генерального штаба и начальник оперативного управления полностью согласились с нами. Так, 3 октября генерал Хойзингер сказал мне, что предложил произвести эвакуацию из Крыма и отход группы армий «Север» на укороченный рубеж, дабы высвободить силы для группы армий «Юг» в пределах Восточного фронта. Кроме того, он предложил построить где-то в глубоком тылу настоящий Восточный вал. (В последнее время Гитлер называл термином «Восточный вал» укрепления на днепровском рубеже, хотя они начали строиться вопреки его желанию.) Фюрер отверг оба предложения. Хойзингер сказал, что возможность снять части с других театров еще рассматривается, но в лучшем случае это даст нам лишь несколько дивизий.

Теперь вернемся к положению на Днепре.

В конце сентября выяснились намерения противника, собиравшегося форсировать Днепр и продолжать наступление за ним.

Крупные силы последовали за 6-й армией (с середины месяца перешедшей в подчинение группы армий «А») во время ее продвижения на позиции Мелитополь – Днепр.

Три вражеские армии (две в первом эшелоне и одна в резерве) в составе двадцати стрелковых дивизий и двух танковых или механизированных корпусов преследовали 1-ю танковую армию в направлении Запорожского плацдарма.

Две армии из пятнадцати дивизий, за которыми следовала танковая армия из трех корпусов, наступали в направлении Днепра между Днепропетровском и Кременчугом.

Две армии примерно в составе двенадцати стрелковых дивизий, двух танковых и одного механизированного корпусов, за которыми выступала танковая армия также из трех корпусов, продвигались к Днепру между Черкассами и Ржищевом.

С другой стороны, единственные установленные силы, двигавшиеся на Киев и участок реки севернее города, представляли собой три стрелковых корпуса и один механизированный корпус. Очевидно, противник хотел в первую очередь нанести главный удар по днепровской излучине. Фактически именно на участок реки севернее и южнее Киева он мог быстрее всего перебросить силы с центрального участка фронта.

Хотя в описанных выше трудных условиях группа армий смогла к 30 сентября доставить свои силы на другой берег Днепра, все же ей не удалось помешать врагу укрепиться на двух плацдармах на южном берегу реки.

На полпути между Днепропетровском и Кременчугом, воспользовавшись расположенными там островками, противнику удалось перейти реку по обе стороны стыка между 1-й танковой армией и 8-й армией. Противоположный берег удерживали слишком слабые силы, чтобы его остановить. К сожалению, 40-й танковый корпус, получивший приказ группы армий сосредоточиться южнее Днепра в качестве мобильного резерва, не был доступен и не мог отбросить противника за реку немедленным контрударом. Он еще находился на Запорожском плацдарме. Как уже отмечалось выше, во время отхода Гитлер отдал приказ удерживать Запорожский, Днепропетровский, Кременчугский и Киевский плацдармы. Если бы для этого у группы армий хватало сил, у нас не было бы никаких возражений. А так как сил не хватало, командование группы предусмотрело оставить их после окончания переправы с восточного берега на западный – с этой мерой в отношении последних трех плацдармов Гитлер молча согласился. С другой стороны, несмотря на все возражения, он категорически приказал удерживать плацдарм в Запорожье, который пришлось даже расширить. Помимо того, что надо было сохранить большую Днепровскую плотину и расположенную там гидроэлектростанцию, он указал, что противник едва ли отважится атаковать мелитопольский фронт 6-й армии, пока мы удерживаем этот плацдарм. Последнее соображение в оперативном смысле было вполне разумно, правда за исключением того, что Гитлер снова погнался за слишком многими целями одновременно. В результате приказа удерживать Запорожье 1-я танковая армия не смогла вовремя освободить 40-й танковый корпус. Тем самым армия лишилась всякой возможности контратаковать, чтобы уничтожить противника между Днепропетровском и Кременчугом, прежде чем он форсирует реку достаточными силами для захвата большого плацдарма.

Также противник осуществил переправу в конце сентября, воспользовавшись узким изгибом Днепра южнее Переяславля (западнее Каневского моста). Очевидно, он планировал переправить здесь главные силы, так как стянул к реке по обе стороны не менее четырех танковых корпусов и одного механизированного корпуса. Сбросив несколько парашютных бригад южнее Днепра, противник вскоре собрал в изгибе восемь стрелковых дивизий и один танковый корпус.

Новая опасность возникла на крайнем северном фланге группы армий. Там, на границе между 4-й танковой армией и группой армий «Центр», врагу удалось перейти Десну, которую немецкие силы должны были удерживать. Согласно изданному ранее приказу ОКХ, 2-я армия должна была сосредоточить силы для устранения этой опасности, но этого не произошло.

В середине сентября штаб группы армий переехал из Запорожья в Кировоград, немаловажный город, образующий центр промышленного района в излучине Днепра. Пребывая в Кировограде, я смог посетить участки днепровского фронта, занимаемые 1-й танковой и 8-й армиями, где создалось критическое положение, а также фронт в районе Киева. Тогда у меня сложилось впечатление, что хотя 4-я танковая армия, по-видимому, сумеет удержать свой фронт, но едва ли стоило рассчитывать на полное устранение угрозы на границе между двумя другими армиями.

В начале октября штаб группы армий был переведен в бывшую ставку фюрера в Виннице, расположенную более удобно для руководства действиями на фронте группы армий в целом. Бывшая ставка находилась в лесу, где была с огромным трудом оборудована водоснабжением и электричеством для размещения Гитлера и офицеров ОКВ. Служебные и жилые помещения располагались в деревянных домах простой постройки, но отделанных со вкусом. Поразительной особенностью этого места была сеть подземных сторожевых постов, проходившая по всему лесу. Видимо, Гитлер хотел, чтобы его охраняли, но предпочитал, чтобы охрана оставалась невидимой. К счастью, нам ни к чему было окружать себя подобными мерами предосторожности. Винница представляла собой крупный курортный город, здравницу, раскинувшуюся на Буге среди живописных пейзажей. Все ее пансионаты и прочие учреждения были отданы под военные госпитали, которые я посещал всякий раз, как мне позволяла работа.

Октябрь 1943 года застал группу армий «Юг» в ожесточенных боях за днепровский рубеж. В то время как поздней осенью на северных участках Восточного фронта обильные дожди размывали дороги, что даже для Советов затрудняло проведение каких-либо крупномасштабных наступательных операций, на юге бои продолжались не ослабевая.

В соответствии с группировкой неприятельских сил, установленной нами еще в конце сентября, в районе действий группы армий были выявлены четыре основные цели, на которые противник оказывал нажим.

1. Запорожский плацдарм, устранение которого враг, по-видимому, считал необходимой предпосылкой для дальнейшего наступления на примыкающую с юга 6-ю армию.

2 и 3. Два участка на южном берегу Днепра, где противник уже сумел укрепиться.

4. Северный фланг 4-й танковой армии севернее Киева.

Хотя нашим войскам, занимающим Запорожский плацдарм, удалось в начале октября отразить мощные советские атаки (понятно, что вследствие этого 40-й танковый корпус мог быть своевременно освобожден для ликвидации вражеского плацдарма между Днепропетровском и Кременчугом), противник возобновил наступление после небольшой задержки, нужной ему лишь для того, чтобы подтянуть подкрепления. Обрушив на нас артиллерийский огонь, какого нам еще не доводилось видеть (именно здесь впервые появились целые артиллерийские дивизии), и бросив в бой не менее десяти дивизий при сильной танковой поддержке, противник сумел прорваться на плацдарм. После тяжелых боев нам пришлось его оставить. Хотя нам все же удалось отвести обороняющиеся войска через реку и взорвать проходившую по плотине дорогу и железнодорожный мост, восстановление которого мы закончили лишь за несколько месяцев до того, сражавшиеся на плацдарме дивизии были сильно обескровлены, и возникли сомнения, будут ли они в силах оборонять речной рубеж. Так или иначе, за оборону плацдарма по требованию Гитлера нам пришлось заплатить слишком дорогой ценой.

Хотя мы смогли временно остановить противника, вклинившегося на полпути между Днепропетровском и Кременчугом, прибегнув к мобильным резервам 1-й танковой и 8-й армий, нам не удалось выбить его с южного берега реки, и он продолжал стягивать туда свои силы, чтобы расширить и углубить плацдарм. Ниже я еще буду рассматривать развитие событий на этом участке, которые будут иметь решающие следствия для дальнейших операций в излучине Днепра.

В то же время противник всеми силами стремился расширить плацдарм, захваченный на левом фланге 8-й армии в излучине Днепра у Переяславля. Однако подвижные части из состава 4-й танковой и 8-й армий смогли отразить его попытки форсировать реку широким фронтом и уничтожить уже переправившиеся части противника. Та же судьба постигла сброшенные здесь и юго-западнее Черкасс советские парашютные бригады. Таким образом, нам удавалось в большой мере контролировать противника на его узком плацдарме южнее Переяславля, из которого ему было весьма сложно пробиться.

В районе действий 4-й танковой армии противнику удалось в течение октября укрепиться на западном берегу Днепра непосредственно севернее Киева. Также ему удалось широким фронтом форсировать реку напротив самого северного корпуса армии, предварительно добившись успеха на правом фланге соседней 2-й армии. На этом участке возникла опасность, которая неизбежно таится в месте стыка двух соединений, подчиненных разным командованиям. Как случилось и раньше, наша группа армий не смогла принять меры, которыми мы надеялись выправить положение на границе между нами и нашим северным соседом, так как 2-я армия не выполнила приказ ОКХ о выделении и передаче сил, необходимых для этой задачи. Даже после того, как я направил в ОКХ протест, где не стеснялся в выражениях, оно так и не сумело добиться исполнения своих приказов. Несмотря на это, 4-й танковой армии удалось удержать гряду холмов в нескольких километрах западнее Днепра в месте действия двух корпусов севернее Киева. Однако положение по-прежнему оставалось опасным, так как приходилось считаться с тем, что противник попытается обойти Киев с севера, сразу как только получит подкрепления.

Больше всего нас тревожило то, что уже эти первые сражения заставили нас бросить в бой все подвижные соединения группы армий. Их боеспособность снижалась так же быстро, как и силы пехотных дивизий, бившихся на передовой. Поэтому нам было все труднее организовывать новые подвижные резервы, а потребность в подкреплениях становилась все настоятельнее.

Бои за Днепровскую дугу

Командование группы армий было вынуждено по-прежнему считать свой северный фланг более решающим из двух, ибо, если бы Советам удалось окончательно разгромить его, они получили бы свободу действий для широкого обходного маневра как против группы армий «Юг», так и против группы армий «А». Однако на деле противник в октябре бросил все свои силы на то, чтобы добиться успеха собственно на Днепровской дуге. Это обстоятельство, а также требование Гитлера об удержании Крыма по экономическим и политическим причинам вынудили группу армий принять решающий бой в излучине Днепра.

Весь октябрь Степной фронт, чей штаб, по-видимому, проявлял наибольшую активность со стороны противника, бросал все новые и новые силы на плацдарм южнее Днепра на границе между 1-й танковой и 8-й армиями. В конце месяца он имел здесь в распоряжении более пяти армий (одна из которых полностью состояла из танковых соединений), в целом насчитывавших 61 дивизию и 7 танковых или механизированных корпусов в составе более чем 900 боевых бронемашин. Фланги обеих немецких армий не могли удержаться на позициях при таких условиях и были вынуждены отступить на восток или запад в соответствии с обстановкой. Между армиями образовался большой разрыв, открывший противнику свободную дорогу в глубь Днепровской дуги в направлении на Кривой Рог и Никополь, сохранение которых Гитлер считал необходимым для военно-экономических целей Германии.

Что внушало больше всего опасений? Любое дальнейшее продвижение противника неизбежно должно было привести к изоляции 1-й танковой армии в восточной части Днепровской дуги. Эта последняя опасность, по мнению группы армий, была самой главной, и мы ни в коем случае не собирались допустить окружения армии.

Тем временем наши настоятельные запросы на подкрепления заставили ОКХ предоставить нам хотя бы две переукомплектованные танковые дивизии (14-ю и 24-ю) и одну пехотную дивизию. Еще нам были обещаны три танковые дивизии (1-я танковая и «Лейбштандарт», вернувшиеся с пополнениями людьми и вооружением, а также вновь сформированная 25-я танковая дивизия), хотя окончательное решение об их назначении в нашу группу армий и дате прибытия пока не было принято.

Насколько иной оборот могли бы принять дела, если бы эти пять танковых дивизий оказались в распоряжении группы армий четырьмя неделями раньше, когда она вышла на Днепр! Даже если это было невозможно из-за необходимости их переукомплектования, какие бы иные оперативные возможности имела бы группа армий, если могла бы заранее рассчитывать на эти силы и пользоваться свободой маневра на своем южном фланге!

Однако в тех обстоятельствах мы не могли даже позволить себе дожидаться прибытия всех пяти танковых дивизий, ибо к тому времени судьба 1-й танковой армии могла быть уже решена.

Таким образом, нам пришлось довольствоваться нанесением контрудара наличными силами: 2-й танковой и 1-й пехотной дивизией. Эти силы, продвигаясь вперед в составе 40-го танкового корпуса из района, куда отошел фланг 8-й танковой армии, должны были нанести удар с запада во фланг и тыл противника, наступавшего в направлении Кривого Рога. 1-я танковая армия, со своей стороны, должна была бросить все имеющиеся у нее пехотные и танковые части на обеспечение важнейших коммуникаций через Кривой Рог. Для этого командование группы армий отдало ей приказ оставить на том участке, где 30-й корпус оборонял Днепр по обе стороны от Днепропетровска, только заслоны охранения. Основные силы корпуса должны были отойти на укороченный фронт, проходивший из района севернее Запорожья до района севернее Кривого Рога, чтобы высвободить части для действий на решающем участке. Гитлеру волей-неволей пришлось смириться с этой отдачей части днепровского рубежа.

Благодаря образцовому взаимодействию обеих армий (в ходе операции 40-й танковый корпус перешел в подчинение 1-й танковой армии) контрудар, нанесенный в конце октября севернее Кривого Рога, у врат которого уже стоял неприятель, имел превосходное завершение. Противник, намеревавшийся отрезать 1-ю танковую армию в восточной части Днепровской дуги, потерпел полный провал. По сведениям, предоставленным армиями, он потерял около 10 тысяч солдат убитыми, а кроме того, в наши руки попало 350 танков, еще больше орудий и 5 тысяч пленных. По сравнению с прежними данными о захваченных трофеях и пленных эти цифры свидетельствовали об огромном росте технического оснащения Красной армии относительно ее личного состава. Во всяком случае, имелись основания предполагать, что два или три танковых или механизированных корпуса и восемь стрелковых дивизий понесли тяжелое поражение и еще несколько были сильно разбиты. К тому же нам удалось восстановить непрерывный фронт между 1-й танковой и 4-й армиями. Однако при столь значительном перевесе противника у нас не хватало сил, чтобы отбросить его на северный берег Днепра. Для выполнения этой задачи нам пришлось бы ждать прибытия трех обещанных танковых дивизий – конечно, в том случае, что тем временем нигде не возникли бы новые непредвиденные осложнения. Но именно это и произошло, и почти сразу.

В то время как была устранена непосредственная угроза 1-й танковой армии, в ее тылу возникла новая и, может быть, еще более опасная. 28 октября значительно превосходящие силы противника атаковали 6-ю армию, занимавшую фронт между Днепром и побережьем Азовского моря в районе действий группы армий «А». Ему удалось вклиниться за нашу оборону на большую глубину, вследствие чего 6-я армия – с удивившей нас подвижностью – отошла западнее. При отходе ее северный фланг (4-й и 29-й корпуса) был отведен на расширенный плацдарм южнее Днепра, то есть, таким образом, тыл 1-й танковой армии и Никопольский район были прикрыты, по крайней мере временно. Остальные части армии отошли далее на запад в направлении на переправы через Днепр у Берислава и низовья реки – правда, Ногайская степь фактически не давала никаких возможностей для быстрого формирования новой линии фронта.

Эти события в районе 6-й армии представляли серьезную опасность для 1-й танковой армии в восточной части Днепровской дуги, так как, хотя и удалось временно стабилизировать положение 1-й танковой армии путем контрудара по наступающим на Кривой Рог советским войскам силами 40-го танкового корпуса, это отнюдь не значило, что противник понес решительное поражение. Главный удар, планируемый штабом группой армий, не мог быть нанесен до середины ноября, так как раньше этого срока мы не могли рассчитывать на прибытие трех новых танковых дивизий. К тому времени южный фланг 6-й армии, по всей вероятности, будет отброшен за нижний Днепр, 17-я армия будет отрезана в Крыму, а враг получит возможность с юга ударить в тыл 1-й танковой армии, переправившись через Днепр по обе стороны от Никополя. В результате этого положение 1-й танковой армии, уже тогда находившейся на узкой, чрезмерно вытянутой полосе, доходившей вплоть до Запорожья на востоке, фронтом, обращенным на север и восток, стало бы более чем ненадежным. Если не удастся предотвратить такое развитие событий, не останется иного выбора, как только отвести 1-ю танковую армию западнее из восточной части Днепровской дуги. Это значило так или иначе оставить Днепровскую дугу – во всяком случае, мы потеряли бы Никополь с его месторождениями марганцевой руды и предоставили бы Крым самому себе.

Чтобы не допустить этого развития событий и, в частности, устранить всякую угрозу для тыла 1-й танковой армии, я предложил ОКХ следующий оперативный способ.

Сразу же по выходе из боя севернее Кривого Рога 40-й танковый корпус должен внезапно нанести удар силами двух или, если возможно, трех танковых дивизий с плацдарма южнее Никополя, который до сих пор удерживала 6-я армия, во фланг сил противника, преследовавших 6-ю армию через Ногайскую степь в направлении нижнего Днепра. Цель этого удара – дать 6-й армии возможность сформировать фронт перед Днепром и поддерживать связь с 17-й армией в Крыму. Вместе с тем была бы ликвидирована угроза тылу 1-й танковой армии.

Не позднее 12 ноября корпус снова должен собрать силы севернее Днепра, чтобы вместе с тремя прибывающими танковыми дивизиями принять участие в планируемом ударе в районе действий 1-й танковой армии. Если наши надежды оправдаются и мы достигнем решительного успеха, то, возможно, нам даже удастся нанести еще один удар в районе 6-й армии с тем, чтобы вновь овладеть рубежом Мелитополь – Днепр.

Естественно, Гитлер встретил это предложение с энтузиазмом, так как оно открывало ему перспективы сохранить Никополь и Крым.

Однако замысел так и не был осуществлен, так как отход 6-й армии за низовья Днепра происходил так быстро, что удар 40-го танкового корпуса с Никопольского плацдарма не имел шанса на успех. После этого в результате событий на северном фланге группы армий была исключена любая возможность использовать на Днепровской дуге три еще не подошедшие танковые дивизии.

Упоминать об этом плане здесь было бы бессмысленно, если бы он не содержал один важнейший урок. Этот урок заключается в том, что, даже если обстоятельства вынуждают прибегнуть к оперативным уловкам, никогда, ни на одну минуту, нельзя упускать из внимания главную мысль, которая лежит в самой основе ведения операций.

Командование группы армий постоянно подчеркивало решающее значение своего северного фланга, где можно было в ближайшем будущем ожидать нового наступления противника крупными силами. Таким образом, это полностью соответствовало бы нашей общей оперативной концепции, если бы мы заранее предприняли необходимые шаги, чтобы не допустить успеха противника в этом месте. Для этого мы должны были вывести 40-й танковый корпус из Днепровской дуги после его успешного удара у Кривого Рога и перебросить его за северный фланг группы армий, где также нужно было принять меры, чтобы ввести в бой те новые три танковые дивизии, которые еще находились на марше.

Однако ввиду тенденций в районе действий 6-й армии это неизбежно означало бы отход 1-й танковой армии из восточной части Днепровской дуги, что, в свою очередь, потребовало бы оставить Никополь и очистить Крым.

Совершенно ясно, что Гитлер, который выделил группе армий все пять танковых дивизий специально с целью восстановить положение на Днепровской дуге, никогда бы не согласился с таким оперативным планом. Он продолжал бы настаивать на попытке удержать как Днепровскую дугу, так и Крым. Но это никак не меняет того факта, что группа армий все-таки была вынуждена действовать указанным выше образом.

Сделанное мной предложение, хотя и правильное с точки зрения угрозы для 1-й танковой армии, тем не менее было ошибочным в отношении операций группы армий в целом. В результате его 40-й танковый корпус был по-прежнему связан на Днепровской дуге.

Две причины побудили меня поступить вопреки собственной оперативной концепции. Во-первых, я надеялся на то, что, обладая днепровским рубежом по обе стороны от Никополя, мы могли бы быстро, один за другим, наносить противнику неожиданные удары на обоих берегах Днепра и в случае их успеха восстановить положение на южном фланге. Другая причина состояла в том, что, если бы мы не решились на эту операцию, у нас не осталось бы иного выбора, кроме как сдать врагу Крым – что было особенно мучительно для тех из нас, кто когда-то участвовал в тяжелых боях 11-й армии за Крымский полуостров. Однако правильней было все же не пренебрегать тем принципом, что северный фланг группы армий в оперативном смысле был важнее.

В начале ноября крупные силы противника снова атаковали северный фланг группы армий – фронт 4-й танковой армии на Днепре. Было неясно, имеет ли это наступление далекоидущие цели, или противник сначала намерен занять необходимый ему оперативный простор западнее реки. Вскоре выяснилось, что соединения 4-й танковой армии не могут удержать Днепр в борьбе с численно превосходящими советскими частями, а к 5 ноября стало очевидно, что Киев будет потерян.

Из этого штаб группы армий сделал вывод, что должен бросить все доступные силы, прежде всего три танковые дивизии, еще находившиеся на марше, на свой северный фланг. Поскольку Гитлер выделил эти дивизии непосредственно для использования на нижнем Днепре, мы должны были заручиться согласием ОКХ. Если оно не сможет предоставить 4-й танковой армии дополнительные крупные силы, нам не останется ничего иного, как только сдать русским Днепровскую дугу. Так как решения по этому важнейшему вопросу мы не получили, 7 ноября я вылетел в ставку фюрера.

Во время нашей встречи Гитлер заявил, что не готов упустить «эту первую и единственную возможность», которая дает шанс использовать группу армий в действиях в районе 6-й армии с целью сохранения Крыма. Он сказал, что никакой успех, которого мы могли бы добиться под Киевом, не будет настолько полон, чтобы вовремя высвободить танковые части, действовавшие там, для вмешательства на южном фланге. Так долго наша оборона не продержится ни в Крыму, ни на нижнем Днепре.

На это я ответил, что, придерживаясь плана операций в Днепровской дуге и районе действий 6-й армии, мы идем на гораздо больший риск на нашем северном фланге, который, в свою очередь, повлияет на положение группы армий «Юг» и группы армий «А» в целом. С какой бы неохотой я бы ни отказывался от нанесения удара южнее низовий Днепра, в этот момент совершенно необходимо использовать в Киеве все три прибывающие танковые дивизии.

Гитлер возразил мне, что есть как военные, так и политические причины стремиться к достижению успеха, открывающегося для нас на нижнем Днепре. Во-первых, армия должна осознать, что она еще в силах наносить победные удары. Во-вторых, военно-экономические соображения Германии требуют сохранить марганцевые залежи в Никополе. Более того, противник ни в коем случае не должен заполучить Крым, который он мог бы использовать в качестве базы для ведения воздушных операций против румынских нефтяных месторождений.

Прекрасно понимая доводы Гитлера, я все же настаивал на том, что наш северный фланг подвергнется слишком большому риску. Если 4-я танковая армия потерпит неудачу, судьба группы армий «Юг» и группы армий «А» рано или поздно будет решена.

Гитлер признал, что риск очень велик, но заявил, что в создавшихся обстоятельствах на него придется идти и он готов взять ответственность на себя.

Тем не менее мне все же удалось добиться его согласия на то, чтобы направить на наш северный фланг так часто обещавшуюся нам 4-ю танковую дивизию из состава 2-й армии (между прочим, она не прибыла и на этот раз), бригаду СС «Нордланд» и позднее еще 2-ю парашютную дивизию. Более того, в дальнейшем он даже согласился с тем, чтобы использовать вместе с 4-й танковой армией, а не в Днепровской дуге не только одну из трех новых танковых дивизий (25-ю танковую), но и две другие (1-ю танковую и «Лейбштандарт»). С другой стороны, две танковые дивизии 40-го танкового корпуса (14-я и 24-я) должны были остаться в районе действий 1-й танковой армии, где еще оставался открытым вопрос о нанесении удара на участке 6-й армии. Их в любом случае нельзя было вывести из этого района, поскольку Гитлер не собирался выводить 1-ю танковую армию на запад из того опасного положения, в котором она оказалась на Днепровской дуге, тем самым отказываясь от Никополя и Крыма.

В следующие несколько дней положение 4-й танковой армии резко ухудшилось. Одиннадцать ее пехотных дивизий, из которых почти все равнялись по численному составу полку, уже не могли противостоять силам неприятеля, бросившего в бой семнадцать – двадцать полностью укомплектованных стрелковых дивизий, три или четыре танковых корпуса и один кавалерийский корпус в первом же эшелоне своего наступления. Даже две танковые дивизии, имевшиеся у армии в качестве мобильного резерва, были слишком слабы, чтобы остановить вражеский прорыв.

После тяжелых боев нашим войскам пришлось оставить Киев, чтобы избежать окружения в городе 7-го корпуса. Он был отброшен на юг и смог задержать продвижение противника лишь в 50 километрах от Киева. На западном фланге 7-го корпуса, почти в 60 километрах юго-восточнее Киева, врагу удалось овладеть железнодорожным узлом в Фастове, представлявшим большую важность для выгрузки подкреплений и снабжения 8-й армии.

Оба корпуса, стоявшие на Днепре севернее Киева, были отброшены на запад: 13-й корпус к Житомиру, 49-й корпус до Коростеня. Противник захватил оба этих узла, важных для поддержания связи с группой армий «Центр» и снабжения 4-й танковой армии.

Таким образом, 4-я танковая армия была разорвана на три далеко расположенные друг от друга группы. Единственный луч надежды этих мрачных обстоятельств теплился в предположении, что наступление противника тоже разбилось на два разных направления – южное и западное. Советские части, наступающие на запад, не имели большого значения, пока им не удалось бы развернуться на юг и совершить глубокий обходной маневр вокруг группы армий. Задача двух отброшенных на запад корпусов состояла в том, чтобы не дать им сделать это до того, как подойдут стянутые группой армий подкрепления.

Однако нам пришлось пережить несколько тяжелых дней, прежде чем группе армий удалось принять контрмеры в середине ноября и позднее. Они заключались в контрударе тремя только что прибывшими танковыми дивизиями (25-й, 1-й и «Лейбштандартом» под командованием 48-го танкового корпуса, который был специально освобожден для этого группой армий) по вражеским танковым частям, двигавшимся в юго-западном направлении от Киева. В тот момент эти силы противника представляли собой самую большую угрозу. Затем танковый корпус должен был повернуть на запад и разбить соединения врага, преследующие 13-й корпус в направлении Житомира.

В случае успеха в этом районе еще оставалась возможность ударить в тыл противника, продвигающегося на юг по Днепру. Чтобы еще более усилить 4-ю танковую армию, группа армий передала ей две новые танковые дивизии (3-ю и 10-ю), две танковые гренадерские дивизии (20-ю и дивизию СС «Рейх») и 198-ю пехотную дивизию из состава 8-й армии. Конечно, таким образом мы чрезмерно ослабили фронт 8-й армии, но у командования группы армий не было иного выбора, как только временно обессилить менее важные участки фронта в пользу того района, который на тот момент приобретал решающее значение.

К сожалению, в силу того, что укомплектовка 48-го танкового корпуса не могла закончиться раньше середины ноября, а обстановка юго-западнее Киева становилась все более угрожающей, группа армий непредвиденно была вынуждена направить первую прибывшую дивизию – 25-ю танковую – для нанесения ограниченного удара по Фастову с целью обеспечения района сосредоточения танкового корпуса. Мы снова стали свидетелями того, какой дорогой ценой должны расплачиваться вновь набранные дивизии за приобретение боевого опыта в условиях войны на Восточном фронте. Помимо прочего, командир дивизии, который поспешил выдвинуться вперед со своим разведывательным батальоном, был выведен из строя сразу же после соприкосновения с противником. Таким образом, вместо того чтобы вернуть нам узел в Фастове, эта неудача оказала неблагоприятное психологическое воздействие на войска, которые провели свой первый бой на востоке. Тем не менее тем, что мы все-таки нанесли этот удар, а также ввели в бой силы, полученные от 8-й армии, нам удалось остановить врага на рубеже южнее Киева и помешать ему еще глубже охватить днепровский фронт.

15 ноября 48-й танковый корпус нанес по противнику намеченный контрудар. Первая цель была достигнута: потерпел поражение вражеский танковый корпус, наступающий на юго-запад от Киева. После этого 48-му корпусу удалось ослабить напряжение на участке 13-го корпуса путем разворота на запад и повторного овладения Житомиром. Однако последний удар танкового корпуса на восток вдоль большого шоссе Житомир – Киев в тыл советского фронта южнее Киева не состоялся из-за распутицы. Но даже если вследствие этого мы не смогли выбить врага с западного берега Днепра, все-таки в начале декабря нам удалось временно преодолеть кризис, создавшийся в 4-й танковой армии. Теперь она занимала фронт, проходящий в северном направлении от пункта в 40 километрах южнее Киева до района севернее Житомира. 49-й корпус, по-прежнему изолированный в районе Коростеня, сумел взять город и таким образом восстановить железнодорожную связь с группой армий «Центр». По сведениям 4-й танковой армии, потери врага убитыми достигли примерно 20 тысяч человек. То, что мы взяли лишь 5 тысяч пленных в сравнении с захваченными или уничтоженными 600 танками, 300 полевыми орудиями и более чем 1200 противотанковыми орудиями, снова продемонстрировало неуклонный рост технического оснащения Красной армии[30]. Из всех советских войск, с которыми мы столкнулись на киевском фронте, две трети пехотных дивизий, а также четыре танковых корпуса, один механизированный и один кавалерийский корпус можно было считать серьезно ослабленными.

К сожалению, быстрый отход корпусов 4-й танковой армии на юг и запад в начале операции внушил Гитлеру мысль о том, чтобы передать командование этой армией в другие руки. Хотя я настаивал на том, что днепровский фронт был потерян из-за численного перевеса сил противника и ослабления наших собственных дивизий, а не из-за ошибок, допущенных руководством армии, Гитлер остался при своем мнении, что генерал-полковник Гот нуждается в отдыхе после чрезмерного напряжения последних лет. Таким образом, Гот был переведен в офицерский резерв. Я глубоко сожалел о его отстранении, но хотя бы добился гарантий того, что после некоторого отпуска он получит армию на западе. Гота сменил на его посту бывший офицер австрийской армии генерал Раусс, который получил известность в нашей группе армий в должности командующего 6-й танковой дивизией и позднее 11-м корпусом.

В то время как на участке фронта 4-й танковой армии еще продолжались бои, противник к середине ноября уже оправился от своей неудачи у Кривого Рога. Стянув свежие силы, он начал новое крупное наступление на Днепровской дуге на северный участок фронта 1-й танковой армии и примыкающий к нему правый фланг (фронтом, обращенным на восток)

8-й армии. Также противник попытался форсировать реку на восточном участке фронта 1-й танковой армии южнее Запорожья и нанес удар по днепровскому участку фронта 8-й армии по обе стороны от Черкасс. В дальнейшем он еще больше расширил фронт наступления и с юга атаковал плацдарм в районе Никополя. (Находившийся там корпус 6-й армии перешел в подчинение 1-й танковой армии.) Замысел противника состоял в том, чтобы окружить 1-ю танковую армию в восточной части Днепровской дуги и уничтожить ее.

Такой поворот событий во второй половине ноября заставил группу армий обратиться в ОКХ с предложением по дальнейшему ведению операций.

20 ноября мы представили докладную записку, в которой исходили из того, что, несмотря на имеющее место в настоящий момент массирование советских войск на фронте группы армий, противник все же располагает мощными стратегическими резервами. По донесениям разведки, указывали мы, до сих пор не брошены в бой сорок четыре стрелковые дивизии и большое количество танковых бригад, сформированных Советами в 1943 году. Кроме того, имелись основания полагать, что еще тридцать три стрелковые дивизии и одиннадцать танковых или механизированных корпусов в данное время находятся на отдыхе и восстановлении боеспособности за линией фронта. Следовательно, нужно было ожидать, что неприятель будет продолжать наступление на южном крыле Восточного фронта в течение зимы, направляя свои главные усилия на северный фланг группы армий «Юг». Даже в случае успеха наносимого нами контрудара на участке 4-й танковой армии у противника осталась бы возможность удержать район западнее Днепра, откуда позднее он сможет возобновить свое наступление. Поэтому не могло быть и речи о том, чтобы снять силы с северного фланга группы армий, имеющего в оперативном смысле решающее значение, для участия их в действиях в днепровской излучине.

Тем не менее, утверждали мы, если удастся отразить полностью развернувшееся наступление противника и одновременно стабилизировать положение на участке фронта 4-й танковой армии, события будут развиваться следующим образом.

Группа армий должна будет в течение зимы занимать фронт, для удержания которого сил ее ослабленных дивизий было отнюдь не достаточно. Ей не хватило бы резервов, чтобы эффективно действовать по отражению любых ударов крупных сил неприятеля, особенно если он попытается нанести их в нескольких местах одновременно.

Поэтому группа армий в оперативном смысле будет находиться полностью во власти противника, что было особенно опасно ввиду снижения боеспособности ее собственных соединений. В таких условиях никакие боевые действия не могут привести к значительному уменьшению ударной силы противника. Если Советы смогут постоянно диктовать нам свою волю, тогда как мы сами будем не в состоянии своевременно формировать резервы, чтобы отражать или опережать их удары, то нам грозят тяжелые потери не только в территории, но и в вооружении и личном составе.

Мы настаивали на том, что главным условием успешного продолжения действий является наличие достаточных и мощных резервов. Если их нельзя перебросить с других театров, то нужно создать их за счет радикального сокращения фронта на южном крыле немецких армий (в том числе вывода 17-й армии из Крыма по морю). Группа армий не сумеет продержаться всю зиму, если будет вынуждена воевать без резервов.

Попытки Советов добиться окончательного результата на Днепровской дуге не прекращались в течение всего декабря. За исключением отдельных пауз для замены изнуренных в боях соединений на свежие силы или для ввода в действие дополнительных сил, противник обрушивал на этот восточный бастион непрерывные атаки, в которых он, безусловно, нес тяжелейшие потери.

На самой Днепровской дуге 3-й Украинский фронт неоднократно наносил удары по северному участку фронта 1-й танковой армии (30-й корпус и 57-й танковый корпус), но, несмотря на огромный численный перевес, ему не удалось достигнуть каких-либо достойных упоминания успехов.

Одновременно 2-й Украинский фронт (переименованный Степной фронт) бросил в бой не менее шести стрелковых армий и одной танковой армии с тем, чтобы опрокинуть левый фланг 1-й танковой армии и обращенный к востоку фронт 8-й армии. Замысел противника явно состоял в том, чтобы, введя в действие массированные танковые силы, прорвать фронт на границе между обеими немецкими армиями в югозападном направлении в районе северо-западнее Кривого Рога. В случае своего успеха он мог бы затем окружить 1-ю танковую армию в восточной части Днепровской дуги, продолжая наступление в низовьях реки. Вторым районом, в котором, по-видимому, планировалось наступление противника, являлся северный участок восточного фронта 8-й армии южнее Днепра. Предположительно, враг намеревался здесь окружить 8-ю армию, а также нанести внезапный удар с плацдарма, захваченного им у Черкасс.

В то же время три армии 4-го Украинского фронта с юга атаковали Никопольский плацдарм, чем автоматически нанесли удар по тылу 1-й танковой армии.

В то время как эти атаки были отбиты, наступление 2-го Украинского фронта при подавляющем численном превосходстве на левый фланг 1-й танковой армии неизбежно должно было принести противнику определенный успех и на участке 8-й армии. Дважды ему удалось прорваться на значительную глубину в двух вышеупомянутых направлениях главного удара. В результате этого наш фронт между Кривым Рогом (который нам еще удавалось удерживать) и Днепром постепенно отводился назад.

В обоих случаях группа армий сумела – правда, ценой серьезного ослабления менее угрожаемых на тот момент участков – сосредоточить танковый корпус в составе нескольких дивизий в названном выше районе и, контратаковав прорвавшиеся силы противника, помешать ему изменить ход операции в целом. Однако ничего нельзя было поделать с тем, что в этих тяжелых боях немецкие войска все больше выказывали признаки снижения боеспособности. Пехотные дивизии не имели ни минуты передышки, а танковым частям приходилось, словно пожарной команде, поспешно передвигаться с одного участка фронта на другой. Хотя потери противника убитыми и ранеными, несомненно, во много раз превышали наши, он тем не менее мог их восполнить. С другой стороны, ни одна попытка штаба группы армий убедить Верховное командование в том, что расходовать наши силы на Днепровской дуге ошибочно с оперативной точки зрения, ни к чему не привела. ОКХ не могло изыскать пополнения в личном составе и технике, необходимые для возмещения потерь боеспособности, а Гитлер упорно отвергал своевременную сдачу этого бастиона, чтобы спасти войска и использовать их на гораздо более важном в оперативном смысле северном фланге. Он остался глух ко всем нашим предостережениям о том, что успехи в обороне Днепровской дуги не устраняют опасности окончательного окружения 1-й танковой армии, пока противник продолжает стягивать подкрепления. Столь же безрезультатны были и наши попытки доказать необходимость создания резервов за счет сокращения фронта на юге. Напротив, в конце концов у нас не оставалось иного выбора – как уже говорилось выше, – кроме как бросить на Днепровскую дугу две дивизии с северного фланга группы армий, где от них было бы гораздо больше пользы.

Потребовалось, чтобы на нашем северном фланге создалось отчаянное положение, прежде чем Гитлер открыл глаза – впрочем, и тогда весьма неохотно – на эту оперативную необходимость.

Причиной, которой он по-прежнему объяснял свое нежелание отдавать Днепровскую дугу, было значение Никополя и Крыма с точки зрения германского военного производства. До сих пор он не оставлял надежды, что после отражения вражеских атак на Днепровской дуге нам удастся нанести еще один удар на юг с целью освобождения Крыма. Кроме того, на него, безусловно, также влияла уверенность, что противник в конце концов будет обескровлен и погибнет, в случае если он (Гитлер) по-прежнему будет требовать удержания каждой пяди земли, как это было во время боев под Москвой в 1941 году. Вдобавок каждый раз, когда мы выступали за сокращение фронта, он постоянно прибегал к тому неопровержимому доводу, что сокращение фронта высвободит и войска противника. Однако Гитлер упускал из внимания то, что, даже если наступающий может быть смертельно ослаблен боями на оборонительном фронте, где расположено достаточно сил, всякая попытка удержать фронт, в лучшем случае занимаемый войсками в количестве, которого хватило бы лишь для заслона охранения, приведет к тому, что и без того скудные силы обороняющегося иссякнут слишком быстро. Конечно, при условии, что они не будут попросту смяты противником.

Правда, на северном фланге группы армий удары 48-го танкового корпуса 4-й танковой армии создали временное затишье, но нельзя было сомневаться в том, что противник возобновит здесь наступление, как только восполнит потери. Задача 4-й танковой армии состояла в том, чтобы как можно дольше оттягивать этот момент, продолжая ослаблять противника. Кроме того, поскольку главные силы армии были теперь распределены на обращенном к северу фронте между Днепром и районом севернее Житомира, по-прежнему оставалась опасность, что противник попытается охватить ее западный фланг, а изолированный под Коростенем 59-й корпус был не в состоянии этому помешать.

Так как сил 4-й танковой армии было далеко не достаточно, чтобы полностью выбить противника с западного берега Днепра ударом в направлении Киева, командование группы армий решило попытаться хоть сколько-нибудь обеспечить безопасность западного фланга армии. Чем дольше нам удастся сохранять инициативу, вновь отвоеванную здесь благодаря 48-му танковому корпусу, тем лучше.

В соответствии с этим 4-я танковая армия получила приказ использовать ситуацию на открытом в тот момент западном фланге, расположенном на рубеже Житомир – Коростень, с тем чтобы приступить к нанесению дальнейших ударов с ограниченными целями. По распоряжению штаба группы армий 48-й танковый корпус был выведен с обращенного на север фронта и, принимая широкие тактические меры по маскировке и введению противника в заблуждение, ночью выдвинулся на открытый западный фланг 60-й советской армии севернее Житомира. В ходе последовавшей затем внезапной атаки армия была оттеснена на восток. Сразу же после этого корпус нанес еще один удар по войскам противника, сосредотачивавшимся юго-восточнее Коростеня, в результате чего не менее трех механизированных корпусов понесли тяжелые потери.

В конце концов удалось не только разгромить части новой ударной группировки, прежде чем было закончено ее формирование западнее Днепра, но и в некоторой степени взять под контроль местность напротив левого фланга 4-й танковой армии.

Однако успех корпуса никак не изменил того факта, что над тем же флангом группы армий снова собирались грозовые тучи. Буря разразилась 24 декабря.

Первые донесения о начале наступления противника по обе стороны от шоссе Киев – Житомир я получил во время посещения 20-й танковой гренадерской дивизии, стоявшей в резерве за угрожаемым фронтом. Я прибыл туда, чтобы присутствовать на рождественский праздник в ее полках. Сначала известия не внушали особенных тревог, и только в районе действий 25-й танковой дивизии южнее шоссе, казалось, создалась опасность. Однако вечерние донесения об обстановке, полученные мной по прибытии в винницкий штаб, свидетельствовали о том, что противник стремится крупными силами осуществить прорыв в направлении Житомира.

В следующие дни, по данным разведки, сложилась следующая картина.

1-й Украинский фронт сконцентрировал на киевском участке западнее города очень крупные силы для прорыва широким фронтом по шоссе на Житомир и южнее его. В этой мощной ударной группировке участвовали 38-я, 1-я гвардейская и 1-я танковая армии, первоначально включавшие в себя восемнадцать стрелковых дивизий и шесть танковых или механизированных корпусов. В последующие дни также была установлена 18-я армия.

Это большое наступление было расширено в южном направлении действиями 40-й армии южнее Фастова.

На северном фланге ударного фронта наступали на Коростень недавно разбитая 60-я армия, успевшая получить пополнение, и далее на север 13-я армия силами не менее четырнадцати стрелковых дивизий и одного кавалерийского корпуса. Хотя некоторые из этих соединений были сильно ослаблены в ходе упоминавшихся выше действий 48-го корпуса, позади них, по-видимому, сосредотачивалась 3-я гвардейская танковая армия, включавшая по меньшей мере шесть танковых или механизированных корпусов. Правда, три или четыре ее корпуса тоже сильно пострадали в последних боях, но у гидры молниеносно вырастали новые головы. Как бы то ни было, это сосредоточение подвижных войск говорило о намерении противника дополнить прорыв в направлении Житомира глубоким обходным маневром через Коростень.

Надо заметить, что 48-й танковый корпус в составе двух мощных танковых дивизий, 168-й пехотной и 18-й артиллерийской дивизий (недавно сформированных в районе действий группы армий) стоял в боевой готовности под Житомиром позади наиболее опасного участка фронта (под командованием 42-го корпуса). Однако было неясно, хватит ли этих сил, чтобы остановить удар противника, обладающего многократным численным перевесом. И даже в случае успеха их сил все же было бы недостаточно, чтобы устранить угрозу вражеского удара через Коростень с последующим охватом северного фланга группы армий.

Поэтому 25 декабря группа армий отправила ОКХ телеграмму, в которой охарактеризовала создавшееся положение как с нашей, так и с противной стороны и изложила свои выводы. С имеющимися силами, сообщали мы, 4-я танковая армия не сможет остановить наступление противника и, значит, не сможет выполнить свою задачу по прикрытию глубокого фланга группы армий «Юг» и группы армий «А». Вследствие этого армии требуются сильные подкрепления. Если ОКХ не имеет для этого нужных сил, то группа армий будет вынуждена снять не менее пяти или шести дивизий со своего правого фланга. В таком случае он, очевидно, не сможет удержаться на своих теперешних позициях на Днепровской дуге, и поэтому мы поставлены перед необходимостью просить свободы действий для нашего правого фланга.

В то же время 4-я танковая армия получила указание бросить все свои силы на то, чтобы в первую очередь остановить главную ударную группу советских войск, прорывавшуюся в направлении Житомира на участке 42-го корпуса. Ее северный фланг (13-й и 59-й корпуса) должен был таким образом связать силы противника, чтобы помешать ему развернуться на Житомир. 170-я танковая дивизия, уже высвобожденная из состава 6-й армии (которая временно перешла в подчинение нашей группы) в районе низовий Днепра, была передана 4-й танковой армии.

В ответ на новый запрос из ОКХ, несомненно направленный по настоянию Гитлера с целью добиться половинчатого решения на Днепровской дуге, штаб группы армий сообщил, что «время для того, чтобы пытаться овладеть положением на северном фланге группы армий путем таких отдельных мер, как переброска одной дивизии, прошло!».

Судя по количеству брошенных здесь противником сил, утверждали мы, даже если временно остановим его наступление, это не приведет ни к каким существенным результатам, тем более что он наверняка будет вводить в бой новые части из созданных за зиму резервов. По существу дела, обстановка сложилась так, что в ближайшие недели события в районе Коростень – Житомир – Бердичев – Винница – южнее Киева покажут, будет ли отрезано южное крыло немецких армий на востоке и отброшено на юго-запад.

Требовалось принять энергичные меры, чтобы предотвратить эту опасность. Создавшееся положение было аналогично тому, в котором оказалась группа армий зимой 1942/43 года, когда единственный способ восстановления фронта заключался в переброске 1-й и 4-й танковых армий с правого фланга на левый. В данный момент необходимо было высвободить 1-ю танковую армию из Днепровской дуги и перебросить в Бердичев не менее пяти-шести дивизий из ее состава. Сделать это удастся только за счет оставления восточной части Днепровской дуги и отвода линии фронта назад на подготовленные позиции вдоль рубежа от изгиба Днепра западнее Никополя до Кривого Рога.

Мы поясняли, что за счет сокращения фронта удастся высвободить двенадцать дивизий. Шесть из них, как уже говорилось выше, должны быть направлены в 1-ю танковую армию на северном фланге группы армий. Остальные будут подчинены 6-й армии, которая займет бывший участок 1-й танковой армии с целью организации обороны на нижнем Днепре.

Войска, перебрасываемые на северный фланг группы армий, должны были по возможности нанести удар с востока по передовым отрядам противника, пробивающимся к Житомиру.

Помимо того, ОКХ должно передать дополнительные силы на северный фланг группы армий, чтобы предотвратить угрожавший ему охват со стороны врага. В дальнейшем, по возможности, эти силы будут использованы для поддержки с запада наступления 1-й танковой армии на главную ударную группу противника.

Также мы указывали, что, хотя в настоящий момент обстановка на Днепровской дуге, где атаки противника временно ослабли, позволяет осуществить эту перегруппировку сил без особого риска, предлагаемый отвод линии фронта неминуемо осложнится в том случае, если мы будем выжидать до тех пор, пока неприятель снова не перейдет здесь в атаку.

Мы приходили к выводу, что в связи с вышесказанным, а также исходя из положения самой 4-й танковой армии необходимо, чтобы Верховное командование приняло решение не откладывая.

Когда, несмотря на все наши настоятельные обращения, до 28 декабря так и не поступило решения по предложенному нами плану и нам было лишь обещано передать для 4-й танковой армии одну-две дивизии, 29 декабря командование группы армий издало соответствующие приказы. Штаб 1-й танковой армии должен был к 1 января передать свой участок 6-й армии, а не позднее 3 января занять участок фронта 4-й танковой армии (а именно занимаемый 24-м танковым и 7-м корпусами) от Днепра до района примерно в 45 километрах юго-восточнее от Бердичева. За левым флангом этого участка должен был собраться 3-й танковый корпус в составе четырех дивизий, переброшенных из Днепровской дуги или 6-й армии, – 6-й и 17-й танковых дивизий, 16-й танковой гренадерской дивизии и 101-й легкой (егерской) дивизии. Затем должны были прибыть еще несколько дивизий. Одной из причин, почему переброска 1-й танковой армии не могла быть осуществлена в более крупном масштабе, были ограниченные транспортные средства. Но также это объяснялось и тем, что командование группы армий не могло отдать приказ об оставлении восточной части Днепровской дуги без согласия Гитлера, поскольку это впрямую сказалось бы на положении группы армий «А». К сожалению, даже руководство такого уровня, как командование группы армий, не имеет возможности принимать решения независимо от Верховного командования, когда дело касается полномочий в сфере координации действий между группами армий.

Участок фронта, оставшийся за 4-й танковой армией, должны были занять войска, переданные в ее распоряжение ОКХ (46-й корпус в составе 16-й танковой дивизии, 1-й пехотной дивизии и 4-й горнострелковой дивизии).

Правда, было неясно, хватило бы этих сил для нанесения двух запланированных контрударов по флангам главной ударной группы противника, продвигавшейся на юго-запад. Во всяком случае, в первую очередь надо было его остановить.

30 декабря штаб группы армий сообщил ОКХ о принятых мерах, и на следующий день Гитлер задним числом дал свое согласие. Однако он по-прежнему избегал принятия крайне необходимого решения о том, чтобы отдать восточную часть Днепровской дуги и с ней Никопольский плацдарм.

В то время как происходила переброска сил в исполнение приказа группы армий, положение на участке 4-й танковой армии до 31 декабря становилось все более угрожающим.

Главная ударная группа противника осуществила прорыв широким фронтом на юго-запад в направлении Винницы. Хотя армия еще удерживала фронт южнее Киева (24-й танковый и 7-й корпуса), ей пришлось отвести далеко назад свой западный фланг. За ним, в том районе, где должен был сосредоточиться 3-й танковый корпус, зияла брешь шириной 80 километров. Лишь от пункта менее чем в 50 километрах юго-восточнее Бердичева начинался весьма непрочный фронт, занимаемый 4-й танковой армией, но и он, проходя непосредственно восточнее дороги Бердичев – Житомир, снова сходил на нет севернее последнего. В районе Житомира действовал 13-й корпус фронтом на север и восток. Между 13-м корпусом и 59-м корпусом, отброшенным западнее Коростеня, зиял еще один 80-километровый разрыв, где несколько глубже в тылу должен был сосредотачиваться 26-й танковый корпус.

К счастью, силы противника временно были связаны в бою с разрозненными группами 4-й танковой армии, упомянутыми выше. Что касается широких разрывов в линии фронта, то неприятель до сих пор не использовал – или не разглядел – перспектив, создавшихся благодаря этим разрывам для его мобильных частей, которые могли бы прорваться в тыловые районы группы армий или окружить 4-ю танковую армию.

В начале января обстановка на фронте группы армий в целом все более ухудшалась.

На Днепровской дуге (как и на Никопольском плацдарме) противник готовил новое наступление против 6-й и 8-й армий. Если бы оно началось до того, как была бы оставлена восточная часть Днепровской дуги в соответствии с требованием группы армий, ситуация на этом фланге стала бы крайне опасной. Что хуже всего, мы уже не имели бы возможности высвободить танковые дивизии, которые планировалось в качестве второго эшелона перебросить на северный фланг к 1-й танковой армии, о чем уже был отдан приказ штабом группы армий. В действительности крупное наступление противника началось 3 января восточнее Кировограда, и обе дивизии тем временем завязли в бою.

Между тем все более настоятельной становилась необходимость направить новые силы на северный фланг, поскольку к тому времени враг уже осознал, какие благоприятные возможности открылись для него в связи с разрывами во фронте 4-й танковой армии.

На новом участке 1-й танковой армии, штаб которой 3 января принял командование районом южнее и юго-западнее Киева, противник нанес удар на юг в районе около 50 километров севернее Умани. Здесь его временно остановили прибывшие передовые части 3-го танкового корпуса.

Особенно тяжелая ситуация сложилась в 4-й танковой армии. Под угрозой охвата с обоих флангов 4 января армия была вынуждена отойти на позиции, которые начинались менее чем в 60 километрах восточнее Винницы, проходили на север в направлении Бердичева (за который уже шли бои) и, наконец, заканчивались примерно в 60 километрах западнее города на бывшей советско-польской границе.

Далее на север, в широкой бреши между нашей группой и группой армий «Центр», 59-й корпус отошел также к бывшей границе по шоссе Житомир – Ровно и севернее его.

Эти события в первые дни месяца заставили меня 4 января вылететь в ставку Гитлера, чтобы окончательно убедить его в необходимости радикальной переброски войск с правого на левый фланг группы армий.

Для начала я охарактеризовал ему новую опасность, угрожавшую нам на Днепровской дуге, и весьма критическое положение в районе действий 4-й танковой армии.

Затем я подробно объяснил ему наш план нанести удар по флангам частей противника, угрожающих армии, силами 3-го танкового корпуса из состава 1-й танковой армии с востока, а с северо-запада – силами прибывающего на северный фланг 4-й танковой армии 26-го корпуса[32]. Тогда же я предупредил Гитлера, что в лучшем случае эти предлагаемые контрудары смогут лишь временно устранить непосредственную опасность. С точки зрения далекой перспективы они не позволяли восстановить положение на северном фланге группы армий. Если не ликвидировать создавшуюся здесь угрозу раз и навсегда, то над всем южным крылом Восточного фронта нависнет смертельная опасность, и в конечном итоге группа армий «Юг» и группа армий «А» найдут свой конец в Румынии или на Черном море.

Поэтому если Верховное командование не предоставит нам значительные подкрепления, то уже нельзя будет откладывать отход южного фланга группы армий с целью высвобождения сил для решающего северного фланга, что повлечет за собой оставление Никополя, а тем самым и Крыма.

Здесь я должен подчеркнуть, что командование группы армий считало оставление восточной части Днепровской дуги лишь первым шагом к переносу направления главного удара на наш северный фланг в том размере, которого потребует общая обстановка.

Для того чтобы произвести подобную перегруппировку сил, необходимо было радикально сократить фронт на юге.

По этой причине командование группы армий уже предусмотрительно разведало и организовало линию обороны западнее – то, о чем Гитлеру, разумеется, было известно. Используя преимущества удобно расположенных отрезков реки, эта линия проходила примерно в северном или северозападном направлении от нижнего течения Буга к южным границам района, где в настоящий момент шли яростные бои на северном фланге группы армий. Заняв эту линию, мы приблизительно вдвое уменьшили бы фронт 6-й и 8-й армий, который тогда протянулся на 900 километров вследствие упорного удержания Днепровской дуги. Столь радикальное сокращение длины фронта и существенная экономия сил (вместе с переброской 17-й армии из Крыма на материк), по крайней мере, позволило бы нам перенести направление главного удара на северный фланг. В то же время на южном фланге останутся достаточные силы, чтобы удержать упомянутую выше линию против частей врага, обладающего значительным численным превосходством. С другой стороны, в силу того ущерба, который мы нанесли железнодорожной сети противника, ему вряд ли удастся теми же темпами и в те же сроки, что и нам, перебросить силы со своего южного фланга в район западнее Киева.

Разумеется, сначала нужно было создать основу для столь масштабного отвода южного крыла немецких армий путем оставления Днепровской дуги. Зная позицию Гитлера, требовать этого сразу же было бы в высшей степени неразумно. Он просто не относился к тем людям, которые признают необходимость долгосрочного планирования операций.

Напротив, даже и теперь Гитлер категорически отказывался оставлять Днепровскую дугу или отдавать Никополь, так как, утверждал он, последующая утрата Крыма приведет к изменению позиции Турции, а также Болгарии и Румынии.

Далее он заявил, что не в состоянии предоставить группе армий дополнительные силы ее северного фланга, так как в лучшем случае ему пришлось бы взять их у группы армий «Север» и только в том случае, если она будет отведена на Чудское озеро. Это может привести к отступничеству Финляндии, что, в свою очередь, лишит нас господства в Прибалтике. После этого невозможно будет доставлять руду из Швеции, и наш подводный флот потеряет важнейший район, необходимый ему для учений.

Что касается того, чтобы перебросить к нам части с запада, сказал Гитлер, то это невозможно до тех пор, пока сначала не будет устранена угроза высадки противника или британцы не поступят так, как он от них ожидает, и не свяжут себя в Португалии. Ему остается лишь затягивать время, пока не выяснится ситуация на западе и пока наши новые соединения не будут готовы вступить в бой. Кроме того, начиная с мая проявятся результаты подводной войны.

Также Гитлер прибавил, что коалицию противника раздирают такие противоречия, что когда-нибудь она обязательно развалится. Поэтому важнейшее значение приобретает вопрос выигрыша времени. Хотя он не хуже меня видит опасность положения моей группы армий, ему приходится идти на риск, пока в его распоряжение не поступят новые силы. Бесполезно было стараться опровергнуть доводы Гитлера, поскольку на все возражения он лишь отвечал – как обычно в таких случаях, – что я не могу увидеть общую перспективу. Я мог только вновь и вновь говорить о серьезности положения, создавшегося на нашем северном фланге, и подчеркивать, что принимаемые группой армий контрмеры никоим образом не могут окончательно вывести ее из кризиса. Было совершенно необходимо тем или иным путем и как можно быстрее сосредоточить новую армию за северным флангом группы армий, приблизительно в районе Ровно, чтобы устранить угрозу окружения его крупными силами противника.

Так как продолжать эту дискуссию с Гитлером в присутствии множества людей, являвшихся на ежедневные совещания, не имело смысла, я попросил о личной встрече с ним, при которой присутствовал бы только начальник Генштаба. Явно задаваясь вопросом, чего ждать от меня на этот раз, Гитлер неохотно согласился, и представители ОКВ и Геринга, несколько адъютантов, историограф Гитлера и два стенографиста послушно удалились. (Обычно стенографисты записывали каждое слово, сказанное во время этих ежедневных совещаний. Однако, не имея перед собою карт, они часто совсем не понимали того, о чем шла речь.)

Помимо обсуждения обстановки на фронте моей группы армий, я прибыл в ставку фюрера с твердым намерением снова поднять вопрос о высшем военном руководстве.

Как только вышли все, кроме генерала Цейцлера, я попросил разрешения говорить без обиняков.

«Пожалуйста», – сказал Гитлер тоном если не ледяным, то, уж конечно, неприветливым.

«Мой фюрер, – начал я, – одно должно быть нам совершенно ясно: эта крайне тяжелая ситуация, в которую мы попали, возникла не только за счет численного превосходства противника, как бы оно ни было велико. Также она объясняется тем, как у нас осуществляется руководство».

По мере того как я произносил эти слова, лицо Гитлера все более суровело. Он уставился на меня таким взглядом, что мне показалось, будто он хочет сокрушить мою волю и заставить меня замолчать. Я не упомню, чтобы мне когда-нибудь доводилось видеть человеческий взгляд, который передавал бы такую силу воли. В его грубом лице, вероятно, только глаза были привлекательной чертой и, безусловно, самой выразительной, а сейчас они так сверлили меня, будто хотели силой поставить меня на колени. В тот же миг у меня промелькнула мысль об индийском заклинателе змей, и я понял, что эти глаза, должно быть, многих запугали до меня. Но я все-таки продолжал и сказал Гитлеру, что невозможно и дальше вести действия при теперешней организации руководства. Я сказал, что должен снова вернуться к предложению, которое делал уже дважды. Для руководства общей стратегией ему нужен один действительно ответственный начальник Генерального штаба, на совет которого во всех вопросах общего ведения военных действий он бы полагался. Логическим следствием такой организации руководства Восточным фронтом стало бы – как это уже произошло в Италии и на западе – назначение главнокомандующего, который бы пользовался полной самостоятельностью в рамках общего военного руководства.

Как и в двух предыдущих случаях, когда я обращался к Гитлеру по поводу необходимости радикальных перемен в его способах руководства военными действиями (каковые перемены если не формально, то на практике сводились к тому, чтобы он снял с себя непосредственное командование), он отреагировал крайне отрицательно и категорически заявил, что только он может решать, какие силы направлять на разные театры военных действий и какие цели на них преследовать. Помимо всего прочего, сказал он, Геринг никогда не подчинится приказам кого-то другого.

Что касается предлагавшегося мной назначения командующего Восточным театром, то я уже выше приводил слова Гитлера о том, что никто иной не обладает тем же авторитетом, что и он. «Даже я не могу заставить фельдмаршалов выполнять приказы! – прокричал он. – Вы что, воображаете, что вам они подчинятся охотнее? В худшем случае я могу сместить их с поста, ни у кого другого нет таких полномочий».

На это я сказал, что мои приказы выполняются всегда, но он не ответил ни слова и закончил нашу беседу.

Итак, снова провалилась моя вполне благожелательная попытка убедить Гитлера реорганизовать систему высшего руководства таким образом, чтобы изменения соответствовали военной необходимости, но внешне не коснулись его престижа. Его нежелание передать власть военному профессионалу, по всей видимости, объяснялось излишней верой в собственные возможности. Даже наедине он не хотел признавать, что совершал ошибки или нуждается в помощнике по военным вопросам. Вероятно, другой причиной была подозрительность, которая подталкивала диктатора к тому, чтобы при любых обстоятельствах держать армию под личным контролем.

С другой стороны, я прекрасно понимал, что любая попытка решить этот вопрос с помощью насилия приведет к разгрому наших армий на поле боя. Для меня перспектива входящих в Германию русских войск, равно как и требование англосаксов о безоговорочной капитуляции, исключала мысль о применении силы.

И потому мне пришлось возвращаться к себе в штаб, не сумев ни облегчить положение группы армий, ни добиться рациональной организации высшего руководства. Однако мы отнюдь не собирались бросить свою борьбу за то, чтобы получить свободу действий для нашего правого фланга на Днепровской дуге и усилить наш фланг на севере.

Начиная с 6 февраля 6-я армия по приказу Гитлера перешла в подчинение группы армий «А». Показательно, какую причину этой передачи он привел генералу Цейцлеру. Гитлер хотел направить две дивизии из состава 6-й армии в Крым, насчет которого уже тогда не оставалось практически никаких надежд. Включение 6-й армии в состав группы армий «А» он теперь объяснял тем, что не смог бы получить этих дивизий от группы армий «Юг».

Для нашей группы армий передача 6-й армии, по крайней мере в одном, стала некоторым облегчением – у нас и так хватало забот! Однако она означала, что мы лишились резервуара, из которого могли бы черпать силы, если бы получили возможность своевременно вывести армию из восточной части Днепровской дуги и с Никопольского плацдарма. Но именно это и запрещал Гитлер. Теперь же противник вынудит его оставить упомянутые районы.

31 января враг обрушил новые атаки на северный фронт 6-й армии восточнее Кривого Рога и Никопольский плацдарм с юга. В результате войскам противника удалось вклиниться на плацдарм. После трехдневных боев противник также смог решительно прорвать северный фронт армии, где 30-й корпус понес тяжелые потери в бою с двенадцатью стрелковыми дивизиями и двумя танковыми корпусами, хотя соотношение дивизий составляло лишь 2: 1 в пользу Советов. Передовую занимали шесть пехотных дивизий, а за ней стояли две танковые, но пехотные дивизии испытывали такой недостаток пополнений и оружия, что фактически являлись не более чем боевыми группами, тогда как у танковых дивизий осталось лишь пять исправных танков! Рано или поздно даже на этих храбрых войсках должно было сказаться постоянное перенапряжение сил.

Поскольку к тому времени 6-я армия была уже выведена из подчинения группе армий «Юг», я не могу рассматривать дальнейшее течение боев на этом участке. Во всяком случае, известно, что, как только противник прорвал северный фронт 6-й армии, два действовавших там корпуса, так же как и другие два на Никопольском плацдарме, были почти окружены. Именно такой исход неоднократно предсказывало командование группы армий. На этот раз даже Гитлер был вынужден согласиться на оставление восточной части дуги и Никопольского плацдарма. Все же 6-й армии удалось в тяжелых боях вывести свои корпуса из петли, но лишь ценой значительных потерь в технике. Если бы мы вовремя оставили этот бастион, то удалось бы не только в полном порядке вывести оттуда все находившиеся там силы, но и высвободить дивизии для гораздо более важного северного фланга группы армий. Вместо этого соединения 6-й армии были израсходованы на ошибочном в оперативном смысле направлении, и было сомнительно, смогут ли они в конце концов выдержать натиск преследующих частей противника.

На центральном участке фронта группы армий мобильные соединения 1-й танковой армии, нанеся успешный контрудар по 40-й армии противника в восточной части зияющего там разрыва, перешли на свой второй участок в западной его части. Как только наши танковые дивизии оставили поле битвы, вражеская гидра тут же отрастила себе новые головы.

В конце января крупные силы врага, в том числе несколько танковых и механизированных корпусов, осуществили прорыв на северо-западном участке выступающего вперед отрезка фронта, который все еще должны были удерживать внутренние фланги 1-й танковой армии и 8-й армии на Днепре выше Черкасс. Противник нанес удар между 7-м и 42-м корпусами на юг вплоть до района Звенигородки.

Одновременно вражеские части атаковали обращенный к востоку фронт 8-й армии в районе юго-западнее Черкасс и прорвали силами недавно введенных в бой 4-й гвардейской и 5-й гвардейской танковых армий. Им удалось продвинуться так далеко на запад, что они смогли соединиться с частями, прорвавшими фронт 1-й танковой армии с северо-запада в направлении Звенигородки. Таким образом, описанный выше выступ был отрезан, а с ним и 42-й корпус 1-й танковой армии и 11-й корпус 8-й танковой армии.

Такова была ситуация на тот момент, когда я прибыл в штаб группы армий 28 января. Мы немедленно приняли решительные меры по освобождению окруженных корпусов.

Бои группы армий «Юг» до середины февраля 1944 г.

1-я танковая армия получила приказ в кратчайший срок закончить бой против сил 1-й советской танковой армии на своем левом фланге и как можно быстрее высвободить 3-й танковый корпус. Его необходимо было перебросить на новый критический участок вместе с 16-й и 17-й танковыми дивизиями, дивизией «Лейбштандарт» и полком тяжелых танков Бека, уже отличившимся в вышеупомянутом бою. 1-я танковая дивизия должна была последовать за ними сразу же, как только появится возможность.

8-й армии было приказано высвободить 47-й танковый корпус и 3-ю танковую дивизию со своего участка фронта и сосредоточить их в направлении места прорыва. 24-я танковая дивизия из состава 6-й армии также получила приказ поддержать эту группу. Однако, когда дивизия прибыла на место, Гитлер приказал вернуть ее в группу армий «А», так как на Никопольском плацдарме уже складывалось угрожающее положение. Фактически она подошла туда слишком поздно, чтобы от нее была какая-то польза.

Командование группы армий отдало приказ о том, чтобы оба корпуса – корпус из состава 1-й танковой армии с запада и корпус из состава 8-й армии с юга – атаковали во фланг и тыл войска противника, окружившие 42-й и 11-й корпуса.

Группа армий отдала на освобождение двух корпусов сравнительно большое количество дивизий. В этом, однако, существовала необходимость ввиду того, что противник стянул в этот район с северо-запада и востока не менее двадцати шести стрелковых дивизий и семи – девяти танковых или механизированных корпусов. Правда, причиной такого большого числа советских дивизий было то, что их силы тоже были значительно истощены, за исключением новых или недавно пополненных частей.

Задача двух наших ударных групп состояла в том, чтобы сначала отрезать тыловые коммуникации многочисленных вражеских соединений, а затем уничтожить их концентрическими атаками.

К сожалению, их сосредоточение первоначально откладывалось из-за снега, затем из-за последовавшей оттепели. Однако, как только они смогли выступить в путь, им удалось соединиться и совместно нанести ответный удар по значительной части вражеских сил, окруживших Черкасский котел. По донесениям обоих корпусов, было захвачено свыше 700 танков и 600 противотанковых орудий и около 150 полевых орудий, но лишь немногим более 2 тысяч пленных. Это свидетельствовало о том, что войска противника в основном состояли из моторизованных соединений. В итоге непроходимая грязь и снег положили конец наступлению. Головной отряд 3-го танкового корпуса дошел до пункта в 13 километрах от юго-западного края котла, в то время как 47-й корпус, по всей вероятности, оттянул на себя значительную долю сил противника.

Оперативный штаб группы армий переехал в Умань в нашем штабном поезде, чтобы наблюдать за взаимодействием обеих армий в этих боях. Штаб 1-й танковой армии сам располагался в Умани, и оттуда было легко добраться до штаба 8-й армии. Находясь в Умани, я дважды пытался доехать до фронтов обеих ударных групп, но оба раза машина безнадежно застревала в грязи или снегу. С каждым днем погода менялась от метели до оттепели. Снова стало ясно, что широкие гусеницы советских танков давали им преимущества перед нашими машинами при передвижении по снегу или размокшей почве.

Так как больше уже нельзя было надеяться подвести танки к самому котлу, я отдал приказ обоим окруженным корпусам прорываться на юго-запад. Тем временем под нажимом непрерывных атак противника они были стиснуты со всех сторон на пространстве, протянувшемся лишь на 50 километров с севера на юг и 15–20 километров с востока на запад. 4 февраля русские уже обратились к ним с требованием капитулировать.

Ночью с 16 на 17 февраля под командованием генералов Штеммермана и Либа оба корпуса начали прорыв. Они выступили в направлении 3-го танкового корпуса, который сделал последнюю попытку провести хотя бы несколько танков через непролазную грязь им навстречу. Окруженные корпуса получили указания штаба группы армий использовать для поддержки прорыва всю свою артиллерию и боеприпасы. Так как артиллерийские батареи были не в состоянии продвигаться сквозь глубокую грязь по бездорожью, пришлось отдать приказ о том, чтобы они были брошены после того, как расстреляют свои боеприпасы. Арьергард с небольшим количеством орудий прикрывал прорывающиеся войска от сил противника, надвигавшихся с северо-востока и юга.

Можно представить себе, с какими чувствами надежды и тревоги мы ожидали в своем штабном поезде известий об успехе или провале прорыва. В 1:25 в ночь на 17 февраля мы получили радостную новость о том, что установлена первая связь между выходящими из окружения войсками и ударным отрядом 3-го танкового корпуса. Находившийся между ними противник был в буквальном смысле слова опрокинут. 28 февраля мы уже знали, что из котла выйдут около 30–32 тысяч человек. Учитывая падение численности войск на фронтах, а также то, что в окружении находилось шесть дивизий и одна бригада, надо полагать, что это число составляет основную часть действующих войск[33]. Больше всего удручало то, что мы не сумели вывести большинство раненых. Генерал Штеммерман погиб в бою.

Таким образом, нам удалось избавить оба корпуса от участи, постигшей 6-ю армию под Сталинградом. Гитлер и на этот раз требовал держаться в котле, но в конце концов задним числом одобрил подготовку к прорыву, приказ о которой отдало командование группы армий. Приказ о самом прорыве из окружения оно отдало без предварительного уведомления Гитлера, чтобы не дать ему возможности отменить приказ.

Естественно, основная часть орудий и тяжелого оружия при выходе намертво застряли в грязи, и лишь некоторые из них удалось вывезти из котла ценой нечеловеческих усилий. Из освобожденных дивизий шесть с половиной пришлось временно отвести с линии фронта. Однако это снижение боеспособности, хотя и осложнило положение группы армий еще больше, в значительной мере компенсировалось радостью от сознания того, что мы спасли по крайней мере личный состав обоих корпусов.

Перед 1-й танковой армией и 8-й армией еще стояла задача установить надежную связь между их фронтами и как можно скорее высвободить танковые части для мобильных резервов.

После того как я посетил части дивизий, участвовавших в прорыве, мой оперативный штаб вернулся в Проскуров. Этого настоятельно требовало положение на левом фланге группы армий.

По вышеназванным причинам в феврале группа армий сделала все, что было в ее силах, чтобы помешать противнику осуществить окончательный прорыв на центральном участке фронта. Ей удалось предотвратить угрозу отсечения своего правого фланга, в то время как он еще твердо держался на Днепровской дуге. После этого перед ней встала необходимость вывести два окруженных корпуса из Черкасского котла. Когда это было сделано, внимание группы армий неизбежно обратилось к событиям в северной части ее района действий.

К тому времени 4-я танковая армия заняла позиции фронтом на северо-восток, который более-менее непрерывно проходил из района северо-восточнее Винницы до пункта западнее городка Шепетовки. Шепетовка находится примерно в 80 километрах прямо на север от Проскурова, где располагался штаб группы армий. У Шепетовки заканчивался сплошной фронт армии. Для защиты фронта длиной около 240 километров в тот момент у нас было только десять ослабленных, но еще боеспособных дивизий в подчинении у трех корпусов: пять пехотных, две танковые и три танковые гренадерские дивизии. Натиск противника на фронте армии ослаб, вероятно, он был вынужден приостановить здесь свое наступление. Тем не менее было ясно, что 4-я танковая армия, имея в распоряжении только указанные войска, едва ли сможет выстоять в борьбе с намного превосходящими силами противника.

Но существовала и еще одна опасность, которая могла повлечь гораздо более серьезные последствия для положения группы армий в целом.

Перед западным флангом 4-й танковой армии, протянувшимся на севере вплоть до южной границы района действий группы армий «Центр», раскинулось обширное пространство, на котором практически не было немецких сил. Рано или поздно противник должен был начать из этого района глубокий обход 4-й танковой армии, который одновременно означал обход всей группы армий «Юг». Даже если северная часть этого пустого пространства – Пинские болота – автоматически исключалась как место проведения любых крупных операций, однако непосредственно севернее фронта 4-й танковой армии с востока на запад проходил отрезок земли около 65 километров шириной, по которому пролегало шоссе от Киева до Ровно через Житомир и дальше на запад в генерал-губернаторство на Львов и Люблин.

Чтобы заблокировать этот отрезок, группа армий перебросила 13-й корпус на свой крайний северный фланг. Этим корпусом энергично и напористо руководил бывший начальник штаба 38-го корпуса генерал Хауффе, который, к несчастью, погиб на своем посту в марте 1944 года. Имея в своем распоряжении столь небольшие силы, Хауффе сдерживал неприятельское наступление по обе стороны шоссе в течение всего февраля и марта, вновь и вновь уходя из капкана, который расставлял ему противник, обладавший значительным перевесом. Дальше на север, уже в районе Пинских болот, группа полицейских частей охраняла большую железную дорогу, ведущую из Киева в Польшу.

Конечно, в таких неблагоприятных условиях 13-й корпус в одиночку мог лишь ненадолго задержать вражеское наступление. Еще в начале февраля мы потеряли Ровно, вследствие чего 13-му корпусу пришлось отступить на запад к Дубно.

Рейхскомиссар Украины гаулейтер Кох, резиденция которого располагалась в Ровно, естественно, не теряя напрасно времени, потихоньку скрылся – правда, только после того, как приказал подчиненным ему гражданским властям и полицейским силам драться до последнего. Подобным же образом он впоследствии улизнул из Восточной Пруссии. Гитлер, с другой стороны, требовал голову генерала, ответственного за сдачу города. По словам Цейцлера, даже Кейтель призывал немедленно расстрелять старшего военного начальника. Когда Цейцлер категорически возразил, заявив, что Гитлер, по крайней мере, пожелает выслушать мнение своих генералов, не в свое дело вмешался Геринг. «Нет, это ни к чему, – сказал он. – До чего бы мы дошли, если бы всякий раз так поступали? Во всяком случае, это не дело главы государства». Не считая того, что этот вопрос вовсе не касался Геринга, он был последним человеком, имевшим право осуждать других за мнимое нарушение долга. Его слова были очередным примером его известной ненависти к генералам и армии вообще. Но Гитлер не согласился ни с мнением Кейтеля, ни с мнением Геринга, а велел произвести расследование, в результате которого смертный приговор был вынесен не только офицеру, обвинявшемуся с самого начала, но и командиру дивизии, действовавшей в районе Ровно. Позднее ввиду объективных причин, приведших к потере Ровно, Гитлер отменил приговор по рапорту с просьбой о пересмотре решения с моей стороны, а также командующего армией. «Передвижные полевые трибуналы», имевшие полномочия выносить решения в порядке упрощенного судопроизводства через головы местного начальства, в мое время еще не существовали.

Но вернемся к 4-й танковой армии.

Хотя, как уже говорилось выше, фронт армии не находился под непосредственной угрозой, было совершенно ясно, что обширный район к северу от него, защищаемый всего лишь горсткой сил, вскоре станет исходным плацдармом для наступления противника. Оно могло проходить в западном направлении на Львов или в южном направлении против 4-й танковой армии в форме обходного маневра вокруг ее западного фланга.

Напомню, что, предчувствуя эту опасность, командование группы армий неоднократно требовало сосредоточить армию в районе Ровно. Но ничего этого не было сделано. Верховное командование не высвободило для этого силы с каких-либо других участков (например, выделив их из группы армий «Север» или оставив Крым) и не дало группе армий «Юг» возможности самой сделать это, предоставив ей свободу действий на южном фланге.

Разумеется, что по завершении черкасских боев группа армий перебросила крупные танковые силы с центрального участка фронта на левый фланг, где они заняли позиции к 15 марта. Но, как подчеркивали мы, обращаясь в ОКХ, этих сил хватит в лучшем случае лишь для того, чтобы сохранить некоторую стабильность на фронте 4-й танковой армии при новом крупном наступлении. Их отнюдь не достаточно для предотвращения глубокого охвата противником западного фланга армии. Поскольку исход сражения вновь должен был решаться на северном фланге, было необходимо предоставить ему дополнительные силы. Однако Верховное командование до сих пор не приняло никаких энергичных мер в этом отношении.

Гитлер явно полагал, что противник истощил свою наступательную силу. К тому же он ожидал, что вскоре начнется распутица и положит конец любым крупным операциям со стороны Советов.

Действительно, наступление, предпринятое нами в середине февраля с целью освобождения двух корпусов из Черкасского котла, застопорилось из-за периодов оттепели, перемежавшихся с метелями. Однако было еще слишком рано рассчитывать на то, что начнется настоящая распутица.

Что касается надежды на предполагаемое истощение наступательного порыва вражеских войск, то этот вопрос можно было рассматривать только с учетом снижения численности наших собственных соединений. Штаб группы армий представил вниманию ОКХ ряд цифр, которые давали ясное представление о потерях и пополнениях обеих противоборствующих сторон.

На основании многочисленных допросов пленных мы пришли к выводу, что в период с июля 1943 до января 1944 года вражеские соединения, стоявшие перед нашим фронтом, получили около 1 080 000 человек в качестве пополнений. Можно считать, что это число соответствует потерям, понесенным врагом за то же время. С другой стороны, за тот же период потери группы армий «Юг» убитыми, ранеными и пропавшими без вести составили 405 409 человек, тогда как пополнения были получены в количестве 221 893 человек. Таким образом, хотя соединения противника понесли гораздо большие потери, чем мы, и боевые качества его пехотных войск, в частности, ухудшались быстрее, все же приведенные выше цифры со всей очевидностью говорят о том, что соотношение сил заметно сместилось в невыгодную для нас сторону.

На тот момент в танковых соединениях сложилось такое положение, что действовавшие на передовой советские танковые корпуса имели в среднем по 50–100 танков (за исключением отдельного случая, когда корпус имел всего 20 танков) по сравнению со штатными 200–250 танками. В отличие от Советов среднее число танков, которое могли бросить в бой наши танковые дивизии, в лучшем случае едва ли превышало 30. Дела шли немного лучше только в тех танковых дивизиях, которые недавно прибыли в группу армий, но в некоторых других положение было еще хуже. Всего части неприятеля перед нашим фронтом получили около 2700 новых танков за рассматриваемый период, тогда как мы – считая самоходные артиллерийские установки – лишь 872. При этих подсчетах мы не учитывали большое количество резервных соединений, находившихся в распоряжении противника.

Приведенная ниже сводка данных, предоставленных подчиненными нам армиями, являет собой характерную картину. Конечно, в отдельных случаях могло иметь место дублирование данных, особенно когда дело касается подбитых танков. По этим донесениям, враг понес следующие потери:

Эти цифры, по крайней мере, свидетельствуют о том, как высока была техническая оснащенность Красной армии уже на том этапе военных действий. Уже прошло то время, когда она была вынуждена бросать в бой огромные массы людей.

При этом данные показывают разительное несоответствие между количеством взятых в плен и количеством захваченной или уничтоженной техники. Либо советским солдатам часто удавалось избежать плена, бросив свои тяжелые орудия (что могло говорить о падении боевого духа), либо Советы несли жесточайшие потери в живой силе.

Что касается позиции Гитлера – в свете указанных цифр – относительно дальнейшего ведения операций и возможности опасного поворота событий на северном фланге группы армий, то весьма показателен телефонный разговор, который я имел с генералом Цейцлером 18 февраля.

Указав на опасность, которая могла создаться на нашем северном фланге, я обратил его внимание на соотношение сил и сказал, что в нашем случае оно по-прежнему неблагоприятно в сравнении с другими группами армий. Ниже помещен отрывок из стенограммы этого разговора, сделанной одним из моих штабных офицеров.

«Цейцлер: «Я имел еще один долгий разговор с фюрером по этому вопросу, а также о выводах, которые из него следуют, но не добился никаких изменений».

Я: «Как же он в таком случае представляет себе наши будущие операции?»

Цейцлер: «Он говорит, что когда-нибудь русские должны будут прекратить наступление. Они вели его непрерывно с прошлого июля, так не может продолжаться вечно. На это я сказал: «Мой фюрер, если бы вы были русским, что бы вы делали?» – «Ничего», – ответил он. «А я бы атаковал и пробивался ко Львову! – сказал я».

Однако Гитлер, по всей видимости, по-прежнему рассчитывал на то, что истощение сил и погода положат конец наступлению противника. К маю – как он говорил мне раньше – он получил бы новые дивизии. Если бы Гитлер передал требовавшийся для них личный состав и технику в наши испытанные в бою дивизии, все могло бы пойти совсем по-другому.

В марте 1944 года пришел час расплаты за серьезную ошибку, допущенную Верховным командованием, которое упорно не хотело ничего отдавать (ни на Восточном фронте, ни на других театрах военных действий), даже если это требовалось для того, чтобы получить численное превосходство над врагом на решающем участке. Прежде всего нам пришлось расплачиваться за то, что в 1943 году Германия не смогла поставить на карту все ради достижения решительного успеха на Восточном фронте, который позволил бы, по крайней мере, прийти к ничейному результату в войне или истощить наступательную силу русских, прежде чем на западе был открыт второй фронт.

Кроме того, ошибка состояла в том, что командование до последней возможности старалось удержать южное крыло Восточного фронта в выдающихся далеко на восток бастионах – сначала в Донбассе и на Кубани, затем на Днепровской дуге и в Крыму – и таким образом предоставляло врагу шанс отрезать находящиеся там силы. Тем самым Верховное командование упустило из виду, что в конечном итоге исход будет решаться не в боях за эти бастионы, а там, где противник сможет оттеснить все южное крыло немецких армий в сторону Черного моря или Румынии. Со времени операции «Цитадель» этим решающим участком был северный фланг группы армий «Юг».

Теперь было слишком поздно! Переломный 1943 год пролетел, а ничейный результат так и не был достигнут. Будет ли это возможно, зависело от исхода вторжения на западе, которое неизбежно должно было произойти в 1944 году.

Но сначала нужно было заплатить по счетам на южном крыле Восточного фронта!

Гитлер поторопился, если не сказать больше, когда в конце февраля высказал надежду, что истощение сил у Советов и начало распутицы остановят вражеское наступление.

Безусловно, достигнутые ценой огромных трудов цели стоили противнику колоссальных потерь, благодаря проявленному немецкими войсками боевому духу. Также было очевидно, что качество пехотных соединений, куда Советы беспощадно загоняли всех годных к службе мужчин на отвоеванных территориях, неуклонно ухудшалось. Но не менее очевидно было и то, что противник еще обладал многочисленными частями после пополнения или отдыха, откуда он мог черпать свежие силы. Даже если количество танков в его танковых и механизированных корпусах упало вследствие упоминавшихся высоких потерь, все же оно во много раз превосходило количество танков в немецких дивизиях. На немецкой стороне даже тщательное прочесывание частей в тыловых районах не могло компенсировать дефицит пополнений. Мы поставили под ружье уже сотни тысяч местных добровольцев в наши транспортные части и обозы. Эти люди – в основном украинцы и кавказцы – преданно исполняли свой долг, предпочитая служить в германской армии (несмотря на политику, проводившуюся партийными чиновниками на оккупированных территориях), лишь бы не возвращаться под господство большевиков.

В начале марта установилась распутица, хотя ее и прерывали заморозки. Однако вначале она оказалась для нас гораздо более невыгодной, чем для русских. Уже отмечалось, что на снегу или в грязи советские танки обладали большей подвижностью, чем наши, благодаря широким гусеницам. Но в то же время на вражеской стороне появилось огромное количество американских грузовиков. Так как они еще могли ездить по непересеченной местности, когда наши машины уже были привязаны к нескольким пока твердым дорогам, противник также имел возможность быстро перебрасывать пехотные части своих танковых и механизированных корпусов. Вдобавок чем больше размокала почва, тем больше мы нуждались в тягачах. Поэтому наши мобильные соединения могли передвигаться на дальние расстояния только ценой значительных задержек, а в борьбе с более маневренным противником оказывались в самом невыгодном положении.

Пока распутица не заставила врага приостановить наступательные операции, а в течение дальнейшего периода, когда можно будет возобновить бои, перед группой армий встала необходимость сохранить сильный северный фланг.

Конечно, противник продолжит атаковать группу армий «А» (то есть 6-ю армию) и нашу 8-ю армию. Перед ним по-прежнему открывались перспективы разгромить этот фланг, все еще далеко эшелонированный на восток, и отбросить его к Черному морю или, во всяком случае, захватить переправы через Буг и затем Днестр. Здесь у него была возможность вернуть Бессарабию и освободить себе дорогу на Румынию и остальные Балканские страны! Которые, кстати сказать, Рузвельт так хотел оставить для Дяди Джо.

Тем не менее немецкая сторона могла еще осуществить маневренный отход на этом фланге и значительно сократить фронт 6-й армии, высвободив с него таким образом крупные силы. Возможно, нам удалось бы – за Бугом или нижним Днестром (то есть в любом случае перед бывшей румынской границей) – заставить противника остановиться перед фронтом, занятым достаточными для решительной обороны силами.

Итак, когда уже 22 февраля напротив южного фланга 8-й армии обозначилась подготовка к новому наступлению противника, командование группы армий потребовало, чтобы армии была предоставлена свобода действий по уходу из-под удара. Мы не могли и не хотели перебрасывать на этот участок фронта силы, которые были гораздо нужнее на левом фланге группы армий. Удастся ли 8-й армии произвести этот предлагавшийся нами маневр, зависело, конечно, от того, сможет ли соседняя с юга 6-я армия, еще дальше выдвинутая на восток, принять в нем участие. По этой причине группа армий запросила предварительного согласия ОКХ.

Стоит ли удивляться, что Гитлер его не дал. Напротив, впоследствии группе армий пришлось передать дополнительные силы (3-ю и 24-ю танковые дивизии) для наступления в поддержку 6-й армии, когда она потерпела новую неудачу на своем слишком растянутом фронте.

Однако противнику представилось бы гораздо больше оперативных шансов, чем те, что открывались перед ним вследствие наступления вдоль черноморского побережья против группы армий «А», если бы он добился решительного успеха на северном фланге группы армий «Юг». Если бы, максимально сосредоточив силы, ему удалось – быть может, еще до начала распутицы – прорвать фронт 4-й танковой армии, то в первую очередь он заполучил бы железнодорожную линию, проходившую из Львова через Жмеринку на Южную Украину и представлявшую важность для снабжения всего южного крыла немецких армий. Вследствие этого, продолжая наступление на юг, противник смог бы выйти в глубокий фланг и тыл южного крыла Восточного фронта.

Помимо того, было ясно, что он воспользуется брешью, зиявшей между северным флангом группы армий «Юг» и южным флангом группы армий «Центр», чтобы собрать в ней еще одну мощную ударную группировку. Ее задачей был бы обход левого фланга группы армий или наступление на Львов, о котором говорил Гитлеру генерал Цейцлер. Недавнее появление штаба 1-го Белорусского фронта в этом районе, установленное в конце февраля, безошибочно свидетельствовало об этих намерениях. Если бы левый фланг группы армий был таким образом обойден, то она неизбежно была бы отброшена на юг, возможно оставшись восточнее Карпат. С другой стороны, через Львов Советы могли бы свободно направиться в Галицию или даже Польшу.

Оба этих варианта развития событий нужно было предотвратить любой ценой.

Как только окончилась борьба за освобождение двух корпусов, окруженных в районе Черкасс, и между фронтами 1-й танковой и 8-й армий снова была установлена связь, командование группы армий отдало приказ о радикальной перегруппировке сил на своем левом фланге. С участков 1-й танковой и 8-й армий был снят штаб 3-го танкового корпуса в составе 1, 11 и 16-й танковых дивизий. За ними в скорейшем времени должны были последовать 17-я танковая и Артиллерийская дивизии в район сосредоточения у Проскурова за 4-й танковой армией. Также из вышеупомянутых армий туда перебрасывались 7-я танковая дивизия, «Лейбштандарт» и батальон тяжелых танков (305-й). 4-я танковая армия должна была сосредоточить эти соединения в районе Тернополя под командованием штаба 48-го танкового корпуса. Задача 3-го танкового корпуса состояла в том, чтобы не допустить прорыва войсками противника на участке фронта севернее Проскурова, тогда как 48-й танковый корпус должен был предотвратить окружение западного фланга вражескими частями, продвигавшимися через Тернополь. Три пехотные дивизии (68, 357 и 359-я), переданные ОКХ, также были направлены в район 4-й танковой армии.

Снятие этих дивизий с фронтов соответствующих армий, естественно, потребовало времени. К тому же состояние дорог и транспорта не позволяло быстро осуществить эту переброску. В связи с этим они смогли добраться до пункта назначения не раньше середины марта.

В начале марта командование группы армий также отдало подчиненным армиям приказ расширить свои районы действия до левого фланга. Целью этого было предоставить 4-й танковой армии возможность принять командование районом между Тернополем и Дубно, который приобретал тогда особое значение. Армия передала свой тогдашний участок фронта, который заканчивался у Шепетовки, 1-й танковой армии и приняла командование районом восточнее Тернополя вплоть до Дубно. Правда, в то время там находились только сосредотачивавшийся у Тернополя 48-й танковый корпус, действовавший в районе Дубно 13-й корпус и группа полицейских частей у Ковеля.

В свою очередь 1-я танковая армия передала 8-й армии свой участок фронта севернее Умани. По приказу ОКХ корпус на ее правом фланге перешел к 6-й армии.

В начале марта штаб группы армий сначала переехал в Каменец-Подольск, а затем во Львов, чтобы находиться за левым флангом, имевшим особую важность. От Гитлера мы получили указание не входить на румынскую территорию, где позади центрального участка группы армий мог бы располагаться наш наблюдательный пункт.

По-прежнему спорным оставался вопрос, достаточны ли будут описанные выше меры для того, чтобы остановить вражеское наступление, если оно начнется до распутицы. На тот период, который последует за распутицей, как неоднократно подчеркивали мы в спорах с ОКХ, в любом случае будет необходимо перебросить во Львов войска, равносильные двум армиям в составе от 15 до 20 дивизий. Только тогда мы могли бы предотвратить глубокий обход левого фланга группы армий со всеми его оговоренными выше последствиями. (Однако можно было предположить, что вновь набранных частей, о которых говорил Гитлер и о количестве которых группу армий не поставили в известность, для этого не хватит. Нужно было высвободить необходимые силы за счет дальнейшего сокращения фронтов группы армий «Север» и 6-й армии, а также эвакуации войск из Крыма.)

Разумеется, столь масштабное высвобождение сил в пределах района действий самой группы армий означало большой риск для 8-й и 1-й танковой армий, поскольку противник продолжил бы их атаковать, пока это хоть в малейшей степени позволяли ему состояние почвы и погода. В данном случае его целью было бы прорваться в направлении среднего Буга и бужских переправ у Винницы и Вознесенска.

Однако при таких обстоятельствах командованию группы армий пришлось выбирать из двух зол меньшее. Безусловно, с учетом обстановки в целом этим меньшим злом была та возможность, что противник сумеет продвинуться вперед на правом фланге 1-й танковой армии и напротив участка 8-й армии. Противодействовать оперативным последствиям такого продвижения можно было бы путем отвода соседней 6-й армии за Буг или в худшем случае за Днестр. С другой стороны, оперативные последствия решительного успеха неприятеля на левом фланге группы армий окажутся непоправимы. Теперь, пока распутица не войдет в полную силу, группа армий «Юг» должна была поставить своей оперативной целью не допустить их и любой ценой преградить Советам путь в глубокий фланг группы армий «Юг» и группы армий «А» или дорогу на Львов. При этом мы были вынуждены пойти на риск, что, возможно, наш правый фланг – и, следовательно, вся группа армий «А» – будет вынужден отойти дальше на запад.

Хотя метеорологические условия помешали нашей воздушной разведке определить, какие передвижения или сосредоточения войск происходят на советской стороне, к концу февраля группа армий смогла составить мнение о замыслах противника.

Недавно установленный 1-й Белорусский фронт должен был сосредоточить силы в районе Ровно с целью окружения западного фланга группы армий.

1-й Украинский фронт намеревался атаковать обращенный к востоку фронт по обе стороны от Проскурова, находившийся в тот момент под командованием 1-й танковой армии.

2-й Украинский фронт, как мы полагали, возобновит удары по 8-й армии и правому флангу 1-й танковой армии и – если ему удастся перейти через Буг – направится в Черновцы (Чернауты).

3-й и 4-й Украинский фронты продолжат попытки добиться успеха на участке 6-й армии и правом фланге 8-й армии.

3 марта началось наступление на левый фланг группы армий в полосе 4-й и 1-й танковых армий. Превосходящие силы противника, располагавшие в том числе танковым корпусом, атаковали 13-й корпус в районе Дубно и попытались его окружить. Главный удар, выполнявшийся двумя танковыми армиями и 60-й армией, имел целью прорваться в южном направлении через рубеж Проскуров – Тернополь. Очевидно, замысел врага состоял в том, чтобы отрезать важнейшую коммуникацию группы армий и – при условии, если позволит погода, – продвинуться непосредственно к Днестру. Одновременно 18-я советская армия стремилась оттеснить на юго-восток правый фланг 1-й танковой армии.

Ниже приведена сводка данных, которая дает некоторое представление о соотношении сил в этот период.

Когда 4 марта я побывал на передовой у Шепетовки, положение действовавшего там 59-го корпуса уже было весьма серьезным. Противник вклинился за наш фронт по обе стороны от него и намеревался взять его в капкан охватом с востока и запада. Чтобы ликвидировать эту опасность, корпус пришлось отвести. Этот маневр удалось своевременно осуществить благодаря твердому и спокойному руководству генерала, командующего корпусом, моего бывшего начальника штаба Шульца, и участию только что прибывшей 1-й танковой дивизии. Тем не менее противник продолжал попытки окружить корпус, преследуя его в направлении Проскурова.

Оба танковых корпуса, переброшенные за этот фланг группы армий, были введены в действие. 3-й танковый корпус был брошен на северо-запад из Проскурова, чтобы разбить части неприятеля, наступающие в разрыве между 1-й и 4-й танковыми армиями. 48-й танковый корпус получил приказ атаковать вражеские танки, продвигавшиеся к Тернополю.

К 7 марта противник ввел в бой на этом участке в целом 22–25 стрелковых дивизий и 7 танковых или механизированных корпусов.

В начале марта он также начал наступление на левом фланге 8-й армии, причем за две недели он сумел восполнить потери, нанесенные ему во время удара нашего танкового корпуса при освобождении войск из Черкасского котла. Как только мы отвели с этого участка два корпуса, чтобы перебросить их за левый фланг группы армий, противник начал наступление в направлении Умани. Бросив для прорыва не менее двадцати стрелковых дивизий, противник смог разгромить 7-й корпус, и 9 марта он уже стоял у врат города.

В районе действий группы армий «А» (6-я армия) противник также продолжил наступление и осуществил прорыв в направлении Николаева в устье Буга.

В донесении об обстановке от 7 марта, представленном в ОКХ, группа армий утверждала, что не имеет иного выбора, как только сражаться из последних сил, пока распутица не заставит врага прекратить операции. Однако в то же время мы подчеркивали, насколько важно располагать достаточными силами в районе Тернополь – Луцк – Львов по окончании распутицы, чтобы предотвратить прорыв противника в направлении Львова или нанести удар по вражескому флангу, если он попытается продвинуться на юг от Тернополя.

Поэтому в тот момент группа армий должна была отдать приоритет задаче выиграть время и приложить все усилия – даже ценой дальнейшего оставления территории – для того, чтобы суметь сохранить боеспособность ее соединений до тех пор, пока распутица не вынудит противника остановить наступление. К сожалению, до этого должно было пройти немало времени.

Тогда Гитлер посчитал, что нашел новый способ остановить продвижение противника. Отныне такие тактически важные пункты, как дорожные или железнодорожные узлы, он объявлял «бастионами». Каждому такому «бастиону» назначался специальный комендант, который честью и собственной головой отвечал за его оборону. Армии, на участках которых Гитлер лично выбирал эти «бастионы», несли ответственность за их своевременное снабжение и предоставление достаточных гарнизонов. Гитлер думал, что эти пункты, блокируя важные дороги или отвлекая на себя советские войска, задержат продвижение противника. Надо сказать, с самого начала было ясно, что ничего путного из этого не выйдет. На практике защита «бастионов» требовала больше войск, чем стоило бы отдавать для их удержания. Поскольку «бастионы» без соответствующих укреплений и достаточно сильных гарнизонов рано или поздно попадали в руки противника, не выполнив своего предназначения, группа армий в каждом отдельном случае, кроме одного, ухищрялась оставить «бастионы», прежде чем противник успевал их окружить без всякой надежды на освобождение. Этим единственным исключением стал Тернополь, где в конце концов удалось вырваться только остаткам гарнизона. Позднее, в 1944 году, это изобретение Гитлера привело к большим потерям.

В соответствии с этой установкой на борьбу за время и сохранение армий от окружения штаб группы армий 11 марта, после того как противник прорвал фронт 8-й армии на ее левом фланге, был вынужден отдать приказ о ее отходе. По той же причине два дня спустя за Буг был отведен и правый фланг 1-й танковой армии.

1-я танковая армия на своем левом фланге должна была продолжать бои в районе Проскурова, чтобы восстановить связь с 4-й танковой армией и ослабить натиск на ее правом фланге.

Задача 4-й танковой армии состояла в том, чтобы не дать неприятельским танкам прорваться восточнее Тернополя к Днестру в южном направлении, заставив 1-ю танковую армию отойти на юго-восток. В то же время она должна была ввести в бой упоминавшиеся выше дивизии, переданные ОКХ, и освободить коммуникации, проходившие из Львова в Проскуров через Тернополь.

Однако затем ситуация стала меняться все быстрее. К 15 марта противнику удалось почти полностью разгромить левый фланг 8-й армии, в результате чего образовалась широкая брешь между Уманью и 1-й танковой армией у Винницы. Продвигаясь дальше на юго-запад, противник сумел форсировать Буг в районе 8-й армии передовыми отрядами пяти армий, в том числе одной танковой. Хотя 8-я армия перебросила все силы, которые смогла снять с правого фланга, на левый, чтобы атаковать противника на другом берегу реки, было ясно, что ей удастся задержать его лишь на отдельных участках, но нельзя рассчитывать на то, что она сможет укрепиться на оборонительном рубеже вдоль Буга на таком широком участке или восстановить связь с 1-й танковой армией. Напротив, крупные силы врага, форсировавшие в тот момент реку, смогли бы отбросить 8-ю армию на юг и раньше ее выйти к Днестру.

На правом фланге 1-й танковой армии противнику также удалось осуществить прорыв, который позволил ему выйти на Буг южнее Винницы. Хотя Гитлер немедленно объявил город «бастионом», не могло быть и речи о том, чтобы армия была в состоянии долго оборонять его, поскольку это потребовало бы не менее трех дивизий. Откуда ей было их взять?

На левом фланге армии, западнее Проскурова, наметилось окружение наших войск противником силами 3-й гвардейской танковой армии в составе трех танковых корпусов.

На участке 4-й танковой армии в результате успешного удара пехотных дивизий, переданных ОКХ, удалось на время восстановить положение в районе Тернополя. Отступавший в направлении Бродов 13-й корпус, напротив, оказался под угрозой окружения.

Общая картина говорила о том, что уже не было возможности захватить и удержать бужский рубеж на правом фланге группы армий. Уже 16 марта стало ясно, что форсировавший реку противник продвигается на запад силами танковой армии в направлении ближайшей переправы через Днестр. Еще три армии, в том числе одна танковая, разворачивались на юг против северного фланга 8-й армии. В то же время обоим флангам 1-й танковой армии грозила опасность охвата. Несмотря на успех, достигнутый в Тернополе, было сомнительно, что 4-я танковая армия сможет в течение длительного времени сдерживать наступление противника на Львов или не дать ему повернуть на юг.

В такой-то напряженной обстановке меня вызвали в Оберзальцберг. За несколько дней до того для встречи со мной прибыл шеф-адъютант Гитлера генерал Шмундт, который хотел, чтобы я подписался под довольно странным документом. Это было в своем роде заявление о преданности Гитлеру от всех фельдмаршалов в связи с пропагандой, распространяемой генералом фон Зейдлицем, взятым в плен под Сталинградом. Видимо, автором идеи был сам Шмундт, полагавший, что таким образом можно будет укрепить доверие Гитлера к армии. Поскольку документ подписали уже все фельдмаршалы, кроме меня (весьма показательно, что Шмундт включил в число подписавшихся и Моделя, хотя в то время он носил звание генерал-полковника), мне не осталось ничего иного, кроме как последовать их примеру. Если бы я отказался подписывать его, это значило бы, что я сочувствую действиям фон Зейдлица. Но все же я сказал Шмундту, что считаю это заявление совершенно излишним с точки зрения солдата, так как было совершенно очевидно, что немецкие войска не будут слушать пропаганды комитета «Свободная Германия». В этой связи я могу еще упомянуть, что листовки, сброшенные нам Черкасским котлом в свое время, нисколько не достигли своей цели – разумеется, как и письмо Зейдлица генералу Либу, командующему окруженными в Черкассах войсками. Примерно тогда на мой стол попало еще одно такое письмо, которое казалось вполне подлинным. Письмо передал нам подобравший его украинский партизан[34].

19 марта документ, о котором говорилось выше, был торжественно передан Гитлеру фельдмаршалом фон Рундштедтом в присутствии многих высших офицеров всех трех родов вооруженных сил. Казалось, это глубоко тронуло Гитлера. Но как мало это согласовалось с солдатскими понятиями о чести!

Поскольку Гитлер отвечал отказом на все мои прежние предложения и упорно не желал признавать то, что являлось настоятельной необходимостью, этот призыв к демонстрации верности заставляет меня задаться вопросом, почему я все же оставался на своем посту.

Если отвечать на этот вопрос в общем, то я могу лишь сказать, что мне, как человеку, несколько лет подряд отдававшему все силы фронту, не было дано разглядеть истинную натуру Гитлера или нравственное вырождение режима. Слухи, ходившие в тылу, почти не проникали на фронт, и, возможно, меньше всего к нам. Заботы и задачи, которые война ставила перед нами, оставляли нам мало времени для размышлений общего характера. Мы находились совершенно в ином положении, чем военные или политики в Германии или на оккупированных территориях, где не велись бои.

Однако в том, что касается военной области, я не мог не видеть ошибок гитлеровского руководства. На основаниях, по которым я считал невозможным его насильственное устранение во время войны, я уже останавливался выше.

Что же до причин, вынуждавших меня оставаться на своем посту, то я часто желал с него уйти. Много раз, когда Гитлер отказывался принять мои предложения или пытался вмешиваться в дела командования моей группы армий, я говорил начальнику Генерального штаба, что лучше бы уж он (Гитлер) подыскал себе другого командующего в группу армий «Юг». Но что всегда убеждало меня не подавать в отставку, помимо уговоров моих ближайших сотрудников? Это было убеждение в том, что никакой другой штаб, кроме нашего, не сможет справиться с задачами, стоявшими перед командиром на нашем решающем участке фронта. Мой уход означал бы не просто смену командующего группой армий, но нечто большее.

Что-то говорило мне, что я не имею права оставить мои войска в беде – конечно, если какая-то неотвратимая катастрофа не заставит меня прибегнуть к отставке как к последнему средству, чтобы принудить Гитлера к необходимым действиям. Такому случаю вскоре суждено было представиться в связи с участью 1-й танковой армии.

Встреча в Оберзальцберге дала мне возможность обратиться к Гитлеру со следующими предложениями, вызванными тем, что обстановка все более усугублялась.

1. Немедленный отвод 6-й армии за Днестр. Она все еще находилась в выступе, выдающемся далеко на восток от нижнего Буга, и требовала слишком много сил. Поступить так рекомендовал и командующий группой армий «А» фельдмаршал фон Клейст.

2. Быстрая переброска сил, высвобожденных таким образом 6-й армией, на север в район между Днестром и Прутом (по которому проходила бывшая румынская граница), чтобы предотвратить отход 8-й армии с Днестра на юго-восток.

3. Принятие ясного решения о том, что с этих пор задача по защите Румынии на Днестре или на Пруте возлагается на группу армий «А» вместе с румынскими силами.

4. Быстрое оказание помощи северному флангу группы армий «Юг», чтобы не дать противнику отбросить ее к Карпатам или пробиться ко Львову.

Это решение, добавил я, на первых порах потребует смириться с существованием разрыва между группой армий «А» и группой армий «Юг», при условии, что мы хотим создать прочный фронт севернее Карпат. Если позднее противник попытается пробиться в этот разрыв через Венгрию на Балканы, то мы сможем нанести ему удар в тыл с севера, как только получим подкрепления, обещанные нам в мае Гитлером.

Но Гитлер не пожелал рассматривать столь далекоидущий замысел. Он приказал группе армий «А» оставаться на Буге и распорядился об оказании лишь малозначительного содействия северному флангу группы армий «Юг».

В подробной оценке обстановки, направленной генералу Цейцлеру 22 марта, я снова изложил приведенные выше предложения, обосновывая их состоянием ведущих боевые действия войск, а также тем, что создавшееся положение уже не позволяет нам ликвидировать брешь во фронте между 8-й и 1-й танковой армиями. Абсолютно необходимо, говорил я, чтобы группа армий «А» – которой должна быть подчинена 8-я армия – прикрывала границы Румынии, в то время как группа армий «Юг» предотвратила бы наступление врага на запад севернее Карпат. С этой целью 4-я танковая армия должна была удержать занимаемые ею позиции, а для этого она должна была любой ценой получить подкрепления. Главная задача 1-й танковой армии состояла в том, чтобы восстановить связь с 4-й танковой армией и не дать противнику отбросить себя на юг. Перевалы через Карпаты между обеими группами армий должны охранять венгерские силы.

Венгры, которые в известной мере вступили в войну по принуждению, по-прежнему не отрывали взгляда от Трансильвании, которую они отдали Румынии в 1918 году. Известно было, что наши румынские и венгерские союзники смотрели друг на друга с таким недоверием, что свои лучшие войска держали наготове у себя в стране, чтобы при необходимости использовать их друг против друга. После разгрома двух румынских армий и позднее венгерской армии на Дону зимой 1942/43 года они были сняты с фронта.

Однако маршал Антонеску снова предоставил свои силы для охраны азовского побережья. Кроме того, позволил румынским соединениям, входящим в состав 17-й армии, остаться на Кубанском плацдарме и позднее в Крыму. Теперь он предложил новые армии для обороны подступов к Румынии в составе группы армий «А».

После снятия венгерской армии с линии фронта венгры оставили лишь несколько дивизий на Украине. Было категорически заявлено о том, что они не должны участвовать в боях с советскими войсками, поэтому, когда приближалась линия фронта, мы должны были вовремя отводить их назад. Обязанности венгерских частей ограничивались охраной дорог и железнодорожных путей от партизан в зонах коммуникаций.

Теперь и Венгрия оказалась в критической ситуации, и для организации защиты Карпат и местности вплоть до Днестра нам потребовалась полностью боеспособная армия, находившаяся внутри страны. Но в то же время весьма сомнительной стала позиция венгерского правительства, и 15 марта к нам прибыл генерал Линдеман из ОКХ с инструкциями о том, что в случае ренегатства Венгрии ее войска должны быть немедленно разоружены. К счастью, нам не пришлось выполнять эту задачу. После визита Хорти в Оберзальцберг мы получили в подчинение 23 марта 1-ю венгерскую армию. Оба ее корпуса имели в составе одну моторизованную и четыре пехотные дивизии, но сначала их еще нужно было мобилизовать! Кроме того, количество и качество вооружения венгерской армии не отвечали требованиям, которые предъявляли к войскам боевые действия против советских танковых частей. Тем не менее можно было рассчитывать, что эти силы выстоят под нажимом Советов в Карпатах, поскольку русские, как полагали мы, будут в состоянии лишь ограниченно применять свои танки в гористой местности. Эту нашу уверенность подкрепляла память о том, как храбро гонведы защищали от русских карпатские перевалы в Первую мировую войну. Конечно, в основе всего должно было лежать энергичное руководство со стороны венгров. В этой связи нас отнюдь не воодушевил визит генерала Лакатоша (насколько я помню, он занимал тогда пост начальника Генштаба или военного министра) и командующего 1-й венгерской армией, прибывших к нам 28 марта. В ответ на наши требования они только сослались на недостаточную готовность своих войск (и это в марте 1944 года!) и нехватку противотанковых орудий. Разумеется, у нас создалось ясное впечатление, что некоторые влиятельные круги венгерской армии не расположены прилагать энергичные усилия для защиты границ своей родины. Чего же они могли ожидать от русских?

Уже по вечернему донесению, полученному мною в Оберзальцберге 19 марта, стало ясно, что положение группы армий «Юг» еще более ухудшилось.

По всей видимости, 8-я армия, несмотря на то что она бросила все имевшиеся в ее распоряжении танковые части на свой левый фланг, уже была не в состоянии помешать врагу обойти его с запада и оттеснить в южном направлении. Так как Гитлер не соглашался на предложенный нами выход из этой ситуации (то есть переброску сил на этот участок из состава 6-й армии одновременно с ее отводом), мы могли лишь попытаться убедить маршала Антонеску, чтобы он передал нам войска раньше запланированного, чтобы продлить фронт 8-й армии на северо-запад. Фактически сам маршал предусматривал их использование только для защиты Прута.

Помимо обострения обстановки на фронте 8-й армии, еще более зловещим образом развивались события на северном фланге группы армий.

Здесь 1-я танковая армия, будучи не в состоянии удержаться на Буге своим правым флангом, занимала фронт, обращенный к северо-востоку и проходящий примерно от Днестра (северо-западнее Могилева-Подольского) до Збруча, вдоль которого шла польская граница.

Дальше на запад, как уже отмечалось выше, 4-я танковая армия временно восстановила положение восточнее Тернополя, нанеся по противнику контрудар силами нескольких вновь прибывших дивизий.

Однако 20 марта противник, бросив с этой целью в бой две танковые армии (1-ю и 4-ю), осуществил прорыв по обе стороны границы между армиями и продвинулся на юг в направлении верхнего Днестра. 23 марта передовые отряды вражеских 1-й и 4-й танковых армий уже приблизились к переправам через Днестр севернее Черновцов и южнее Каменец-Подольского. Таким образом, противник встал прямо поперек коммуникаций 1-й танковой армии. В тот момент, когда прояснилась эта опасность, командование группы армий отдало 1-й танковой армии приказ сократить ее фронт, отойдя назад, чтобы высвободить силы для боя за свой тыл. Также армии была передана в подчинение группа из состава 4-й танковой армии под командованием генерала Маусса, который продолжал стоять, словно одинокий столп, в тылу 1-й танковой армии после того, как две вражеские армии вытеснили все немецкие войска из этого района. Перед соединениями под руководством генерала Маус-са стояла задача остановить крупные силы противника, двигавшиеся за передовыми танковыми отрядами, и тем самым отрезать их от снабжения.

Очевидно, что эти мероприятия не могли восстановить положение на северном фланге группы армий. Пока только танковые части противника оседлали коммуникации в глубоком тылу 1-й танковой армии (вследствие чего ее штаб уже организовал снабжение армии с воздуха), однако по всем признакам готовилось окружение армии в самом полном смысле этого слова. Если мы хотели сформировать сколько-нибудь непрерывный фронт севернее Карпат, необходимо было немедленно ликвидировать угрозу окружения 1-й танковой армии.

23 марта штаб группы армий запросил ОКХ о том, чтобы нам как можно скорее предоставили силы для очищения от врага тыловых коммуникаций 1-й танковой армии. (Мы полагали, что эти силы можно было высвободить из оккупированной к тому времени Венгрии.)

24 марта мы получили ответ, что 1-я танковая армия обязана не только удерживать занимаемый ею растянутый фронт, но и продлить его на запад вплоть до Тернополя, а также вытеснить противника из зоны коммуникаций.

В этой связи группа армий в полдень того же дня сообщила, что если до 15:00 не получит указаний по своему предыдущему запросу, то отдаст 1-й танковой армии приказ пробиваться на запад.

В 16:00 мы получили ответ в духе царя Соломона, что фюрер в общих чертах согласен с тем, чтобы 1-я танковая армия очистила от врага свои тыловые коммуникации на западе, но настаивает, чтобы она в первую очередь продолжала удерживать занимаемый ею участок фронта между Днестром и Тернополем. Где армия возьмет силы для того, чтобы прорваться на запад и освободить свой тыл от противника, – это было выше нашего понимания. То же самое происходило и в Сталинграде в декабре 1942 года, когда Гитлер также был готов согласиться на попытку прорыва 6-й армии навстречу 4-й танковой армии. Но и в том случае он также требовал одновременного удержания города, и это попросту значило, что 6-я армия не сможет высвободить необходимые для прорыва силы.

Когда я по телефону связался с генералом Цейцлером, чтобы еще раз указать ему, насколько невыполнимо требование Гитлера, он ответил, что тот не отдает себе полный отчет в серьезности положения. Однако позднее тем же вечером я получил вызов явиться на следующий день в ставку фюрера для доклада.

События на южном крыле Восточного фронта в конце марта 1944 г.

В то же время, пока продолжались эти разногласия, между мной и командующим 1-й танковой армией генерал-полковником Хубе возник еще один спор. Хотя Хубе соглашался с нами в том, что армия находится в положении непригодном для обороны и обязательно должна избежать грозившего ей окружения, он не хотел прорываться с нею на запад, а намеревался отступить на юг за Днестр.

Конечно, в тот момент это был более легкий путь. Если бы армия выбрала первый путь, то ей пришлось бы прорываться на запад с боями против двух советских танковых армий, тогда как в настоящее время она могла перейти через Днестр, не ввязываясь в серьезные бои.

Все же я не мог согласиться с мнением генерал-полковника Хубе. Во-первых, было необходимо, чтобы 1-я танковая армия восстановила связь с 4-й танковой армией на западе. Как иначе можно было помешать противнику пробиться в Галицию севернее Карпат? Если бы армия выбрала южный путь, то в лучшем случае она в конце концов была бы оттеснена в горы. Однако даже и в этом оставались сомнения. На первый взгляд путь через Днестр казался менее опасным из двух. Но при близком рассмотрении становилось понятно, что он ведет в тупик. Армия не владела переправочными средствами для форсирования реки широким фронтом. При любой попытке переправиться через Днестр по немногим еще остававшимся надежными мостам она открыла бы себя для налетов вражеской авиации, что повлекло бы за собой потерю большей части ее тяжелой техники. Но хуже всего было то, что противник уже наступал с востока южнее Днестра, и рано или поздно 1-я танковая армия оказалась бы зажатой между этими силами и двумя танковыми армиями, которые только что отрезали ее тыловые коммуникации и теперь готовились форсировать реку за ними.

Поэтому я со всей очевидностью дал генералу Хубе понять, что командование группы не позволит его армии отступить на южный берег Днестра, а отдаст ей приказ прорываться на запад. Еще до того, как я вылетел в Оберзальцберг, он получил предварительный приказ о том, что сначала он должен установить связь с немецкой группировкой на Збруче, нанеся удар на запад.

Из Львова я вылетел рано утром 25 марта и прибыл в Бергхоф как раз к дневному совещанию.

Описывая Гитлеру положение 1-й танковой армии, я подчеркнул, что ее восточный и северный фронты находятся под яростным натиском неприятеля, который не смогут долго выдерживать давно уставшие дивизии – особенно ввиду недостаточного воздушного снабжения. Также я указал, что глубоко на западном фланге армии противник вышел на ее тыловые коммуникации, причем передовые отряды одной из его танковых армий уже подошли к южному берегу Днестра, а головные части другой нацелены на юго-восток, на Каменец-Подольский в тылу 1-й танковой армии. Кроме того, противник наступает и южнее с востока, чтобы преградить путь через Днестр в тылу армии.

В такой ситуации, сказал я, нет иного выбора, кроме как нанести удар в западном направлении танковыми частями армии, очистить ее коммуникации и восстановить связь с 4-й танковой армией. Этими действиями, возможно, даже удастся парализовать снабжение обеих танковых армий противника, действующих в тылу 1-й танковой армии. Очевидно, что этот удар на запад должен прикрываться с востока и северо-востока остальными частями армии. Хотя они не смогут сделать этого на своих чрезмерно растянутых на тот момент фронтах, южный фланг армии должен пока остаться на Днестре.

Я подчеркнул, что ни в коем случае не могу согласиться с предложением генерала Хубе об отводе его армии на южный берег Днестра. Во-первых, потому, что проводимые нами операции требуют сосредоточить 1-ю и 4-ю танковые армии севернее Карпат, а во-вторых, потому, что отступление армии южнее реки, скорее всего, привело бы к новому окружению 1-й танковой армии и окончательному ее уничтожению.

Успех предлагаемого прорыва, прибавил я, невозможен без одновременного наступления 4-й танковой армии с запада. Поэтому ей немедленно требуется предоставить подкрепления.

На это Гитлер ответил, что он не в состоянии высвободить для этого какие-либо силы. Поскольку ожидается вторжение в Западной Европе, заявил он, с Западного театра нельзя вывести ни одного соединения. В том же духе он утверждал, что политические соображения требуют пребывания наших дивизий в Венгрии. Более того, Гитлер все так же не желал признать, что за прорывом 1-й танковой армии на запад неизбежно последует соответствующий отвод ее фронта на востоке.

Мы с Гитлером обменялись резкими репликами, когда он попытался возложить на меня ответственность за то неблагоприятное положение, в котором оказалась группа армий «Юг». За несколько дней до этого генерал Цейцлер дал мне понять, что Гитлер обвиняет группу армий в разбазаривании многих сил, передававшихся ей в течение нескольких месяцев. Я просил Цейцлера сказать Гитлеру от моего имени, что мне не осталось ничего иного, кроме как по частям вводить эти дивизии в бой, поскольку они поступали к нам нерегулярно и в большинстве случаев слишком поздно. Если бы Гитлер хотя бы раз выполнил свое обещание передать нам крупные силы, которые мы постоянно просили для своего северного фланга, или предоставил нам оперативную свободу на южном фланге, сейчас ему не на что было бы жаловаться! Цейцлер полностью согласился со мной. Действительно, этот фактор больше, чем что-либо другое, повлиял на ход событий после операции «Цитадель».

Теперь же Гитлер утверждал, что единственное, чем мы (то есть группа армий) интересовались, – это «играми в большую тактику». Прошлой осенью, сказал он, его уверили, что Днепр будет удержан. Но как только он нехотя дал нам согласие на отступление за реку, тут же заявили о необходимости дальнейшего отхода из-за прорыва под Киевом. Я возразил на это, что события не могли развиваться иначе. Именно он приказал задержать наши силы на южном фланге, чтобы оборонять районы Донца и Днепра, вместо того чтобы разрешить нам усилить северный фланг. Тогда Гитлер заявил, что, по данным воздушной разведки, замечено совсем немного танков противника, но при этом от них бегут целые части немецкой армии, тем самым постоянно отводя фронт назад. Поскольку Гитлер получал донесения воздушной разведки исключительно от высшего командования авиации, я допускаю, что в этом снова проявилась ненависть Геринга к сухопутной армии.

Довольно резко я ответил, что если части больше не могут удерживаться на каких-либо участках, то это из-за постоянного перенапряжения, физического истощения и значительного сокращения численности. Если требуется доказательство, что излишняя кротость не входит в число наших недостатков, то об этом свидетельствует количество старших командиров, которых нам пришлось заменить. Все эти люди, подчеркнул я, были поистине отважными и опытными солдатами, но ни один из них не сумел воспрепятствовать падению воли к сопротивлению в своих войсках. То, что две недавно сформированные дивизии, переданные 4-й танковой армии, были смяты вражескими танками, явилось следствием недостаточной подготовки и нехватки боевого опыта. Это обстоятельство мы также неоднократно отражали в своих донесениях.

Так как эти препирательства ни к чему не вели, я решил окончательно разобраться с этим вопросом и заявил, что, как я полагаю, все согласны с необходимостью того, чтобы 1-я танковая армия сосредоточила свои танковые части и прорывалась на запад как для восстановления связи с 4-й танковой армией, так и для освобождения ее тыловых коммуникаций. Также, насколько я понимаю, баланс сил должен быть таков, чтобы прикрывать операцию на севере и востоке – правда, на каком рубеже это может быть сделано, выяснится позже.

Приказ 1-й танковой армии должен быть отдан в тот же день, настаивал я и повторил, что нельзя ожидать успеха, если 4-я танковая армия не будет иметь возможности для нанесения удара в направлении 1-й танковой армии с запада.

Однако Гитлер снова отклонил это требование и распорядился о том, чтобы дискуссия продолжилась на вечернем совещании. Между прочим, несмотря на наши резкие разногласия, он ни на минуту не отошел от вежливого тона.

Покинув этот знакомый совещательный зал с открывающимся из него великолепным видом на Зальцбург, я известил генерала Шмундта о том, что хотел бы переговорить с ним. Я попросил его сообщить Гитлеру, что свое дальнейшее пребывание на должности командующего группой армий я считаю нецелесообразным, если Гитлер не примет моих предложений. Если он не видит возможности согласиться с моими действиями, сказал я, то я желал бы, чтобы командование группой армий «Юг» было поручено другому лицу.

В тот же день на мою берхтесгаденскую квартиру позвонил начальник моего штаба генерал Буссе. Он информировал меня, что генерал Хубе снова срочно запрашивает разрешение отступить на юг через Днестр, вместо того чтобы прорываться на запад. Вечером мне пришла телеграмма из армии, где говорилось, что прорыв на запад неосуществим, и настойчиво подчеркивалось, что правильным решением является отступление на юг. Генерал Буссе, уже ответивший отрицательно на первую просьбу, теперь просил моего окончательного решения. Я распорядился, чтобы прорыв был осуществлен в соответствии с отданным приказом.

Когда я явился на вечернее совещание, настроение Гитлера радикально переменилось. Начал он примерно такими словами: «Я снова все обдумал и согласен с вашим планом прорыва 1-й танковой армии на запад. Я также решил – весьма неохотно – предоставить предлагаемой вами ударной группе 4-й танковой армии танковый корпус СС в составе 9-й и 10-й танковых дивизий, только что сформированный на западе, а также 100-ю легкую и 367-ю пехотную дивизии».

Я доложил, что тем временем отклонил новую просьбу генерала Хубе о прорыве на юг и настоял на прорыве его армии на запад. Я сказал, что, по моему мнению, здесь можно ждать успеха, так как обе вражеские армии, по всей видимости, раздробят свои силы в направлении днестровских переправ.

После этого мой начальник оперативного отдела подполковник Шульц-Бюттгер зачитал текст моего приказа по 1-й танковой армии.

Ввиду того, как неожиданно изменилось настроение Гитлера, я высказал еще кое-какие мысли относительно ведения действий в дальнейшем. Я сказал, что задачей группы армий «Юг» должно быть создание прочного фронта между Карпатами и Припятскими болотами, и в этой связи наша группа приказала 1-й венгерской армии сосредоточиться в районе Стрыя для обороны холмистой местности между горным хребтом и верхним течением Днестра.

8-я армия, продолжал я, с этих пор должна перейти под командование группы армий «А», на которую будет возложена задача по защите Румынии. Что касается разрыва между двумя группами армий, то временно придется с ним примириться. Ликвидировать разрыв можно будет у карпатских перевалов силами, еще находящимися в Венгрии.

Далее я предложил создать объединенное командование, которое охватило бы все силы на южном крыле Восточного фронта, включая союзные армии. В отношении обороны румынских границ я считал желательным привлечь маршала Антонеску в качестве немецкого начальника штаба. Однако Гитлер не стал рассматривать этот вопрос, сославшись только на то, что маршал откажется по политическим соображениям.

Утром 26 марта я отбыл в группу армий. Тем временем 8-я армия перешла в подчинение группы армий «А».

На следующий день я посетил 4-ю танковую армию, чтобы обсудить осуществление удара, который она будет наносить навстречу 1-й танковой армии вместе с новыми обещанными ей Гитлером силами. Генерал Раусс был уверен, что сможет установить связь с 1-й танковой армией, хотя был не очень доволен положением на своем участке фронта. Тернополь, объявленный Гитлером «бастионом», был окружен. На левом фланге армии у Бродов похожая судьба угрожала 13-му корпусу, но он сумел ее избежать.

Однако теперь, когда Гитлер уступил перед нашей настойчивостью, мы могли уверенно рассчитывать на то, что сможем вывести 1-ю танковую армию из-под угрозы и сосредоточить ее вместе с 4-й танковой армией севернее Карпат. Но хотя мой успех, достигнутый во время совещания в Оберзальцберге, и обеспечивал спасение 1-й танковой армии, вскоре выяснилось, что из-за давления, которое я оказал на Гитлера, наша совместная работа с ним стала для него обременительной. То же относилось и к фельдмаршалу фон Клейсту, который прибыл в Оберзальцберг через два дня после меня, чтобы добиться принятия каких-то определенных мер по отводу его группы армий на нижний Днестр.

Утром 30 марта меня разбудила ошеломительная весть о том, что самолет Гитлера «Кондор», который уже забрал фон Клейста из его штаба, вскоре должен приземлиться во Львове и доставить нас обоих в Оберзальцберг. Пока мы с Шульц-Бюттгером и моим адъютантом Штальбергом дожидались его посадки на Львовском аэродроме, у начальника моего штаба состоялся телефонный разговор с Цейцлером. Тот сообщил, что Гитлер – как мы уже догадались – собирается отстранить нас с фон Клейстом от командования.

Прибыв в Берхтесгаден, сначала мы переговорили с генералом Цейцлером, так как Гитлер не пожелал видеть нас вплоть до вечернего совещания. Цейцлер сказал нам, что после встречи в Оберзальцберге Геринг и Гиммлер, а также, вероятно, и Кейтель снова начали подстрекать Гитлера, в частности, против меня. Цейцлер считал, что, видимо, это повлияло на решение Гитлера расстаться с Клейстом и мною. Когда Гитлер сообщил ему о своем намерении, Цейцлер немедленно обратился к нему с просьбой о своей отставке на том основании, что всегда был полностью согласен со мной и не может оставаться на своем посту, если уйду я. Гитлер категорически отказал ему в просьбе, также повторенной в письменном виде. Этот прямой поступок Цейцлера делает ему большую честь.

Для описания моей последней встречи с Гитлером я намерен процитировать фрагмент той записи, которую сделал в дневнике на следующий день, пока обстоятельства еще были свежи у меня в памяти.

«Вечером встречался с фюрером. Вручив мне мечи к Рыцарскому кресту, он заявил, что решил передать группу армий в другие руки (Моделю), так как уже прошло время для проведения на востоке операций с большим размахом, для которых я особенно гожусь. Сейчас, сказал он, важно лишь упорно держаться за то, чем мы владеем. Этот новый принцип руководства должен быть введен под новым именем и новой эмблемой. Отсюда и смена командования группы армий, название которой он также намерен изменить.

Он желает с полной ясностью заявить, что речь ни в коей мере не идет о кризисе доверия между нами, как бывало раньше с другими фельдмаршалами (чьи имена он назвал). Он по-прежнему полностью доверяет мне: поистине, он отнюдь не критикует мои методы руководства группой армий и всегда был в полном согласии с ними. Но в то же время он понимает, что командование группы армий в течение полутора лет несло слишком тяжкое бремя ответственности и теперь ему нужен отдых. Он знает, что я – один из его самых способных командиров, и потому вскоре намерен дать мне другое назначение. Однако в настоящий момент для меня нет дел на востоке. Для предстоящих там задач самым подходящим он посчитал Моделя, который в труднейших условиях остановил отступление группы армий «Север». Еще раз заверив меня, что между нами нет недоверия, фюрер прибавил, что никогда не забудет, что до Западной кампании я был единственным, кто дал ему совет о возможности решить исход всей кампании на западе за счет прорыва у Седана.

В ответ я сказал фюреру, что, разумеется, не могу возражать, если он считает, что в теперешней обстановке сможет эффективнее работать с другим командующим группой армий. Кроме того, я полагаю, что не будет большого вреда от передачи управления в руки Моделя, так как меры по освобождению 1-й танковой армии уже приняты – отчасти приказом Гитлера перебросить с запада танковый корпус СС, а отчасти моим приказом армии пробиваться севернее Днестра. В общем и целом, сказал я, в этом главным образом и состоит то, что в настоящий момент должно делать командование группы армий. Единственная задача, которая еще остается ему, – это помогать и оказывать моральную поддержку боевым частям. Безусловно, Моделю это по силам.

Фюрер решительно согласился, что Модель особенно подходит в этом отношении, так как он не будет «носиться по дивизиям» и выжмет из войск все возможное. На это я возразил, что дивизии группы армий давно уже делают все возможное под моим руководством и что никто не сможет выжать из них что-то большее».

Можно по-разному относиться к отдельным замечаниям Гитлера, сделанным во время нашей последней встречи, но он, во всяком случае, решил выдержать ее в благопристойной манере. По крайней мере отчасти это произошло благодаря Цейцлеру, который настаивал на том, что Гитлер обязан лично сообщить мне и Клейсту о причинах, подтолкнувших к снятию нас с постов. Мне отлично было известно, что Геринг и Гиммлер давно уже добивались моего отстранения. И все же главным образом к этому решению Гитлера побудила, по всей вероятности, его вынужденная уступка мне 25 марта, после того как он уже отверг мои предложения в присутствии многих свидетелей. Когда на прощание он пожал мне руку, я сказал: «Я надеюсь, мой фюрер, что ваш сегодняшний шаг не будет иметь нежелательные следствия».

После меня подобным же образом был отправлен в отставку и фельдмаршал фон Клейст. Когда мы покидали Бергхоф, у дверей уже поджидали наши преемники: генерал-полковник Модель, которому предстояло взять под командование группу армий «Юг» (переименованную в группу армий «Северная Украина»), и генерал Шернер, который должен был сменить на посту фон Клейста.

На следующее утро я отправился во Львов на своем «Юнкерсе-52». Самолет моего преемника из-за метели сел в Кракове, в результате чего я смог отдать последний приказ по группе армий, подтверждавший взаимодействие обеих наших танковых армий во время уже начавшегося прорыва. Во второй половине того же дня я посетил 4-ю танковую армию, чтобы обсудить с ее командующим применение танкового корпуса СС и попрощаться с ним. С другими командующими армиями мне пришлось проститься письменно.

2 апреля после обеда я передал полномочия своему преемнику, который тем временем прибыл во Львов. Насколько можно было судить, меры по освобождению 1-й танковой армии и сосредоточению обеих армий между Карпатами и Припятскими болотами, столь важные для положения в целом, были обеспечены, даже если они еще потребуют яростных боев.

5 апреля 4-я танковая армия своевременно выступила на восток, а к 9 апреля 1-я танковая армия была освобождена.

Мне еще предстояло проститься со своим штабом, и это прощание оказалось тяжким не только для меня. Мои товарищи по оружию сражались рядом со мной в победоносных крымских боях; они пережили ожесточенную кампанию зимы 1942/43 года и стали свидетелями ее успешного окончания; и они стояли бок о бок со мной в те трудные месяцы 1943 и 1944 годов. Мне было радостно сознавать, каким глубоким стало за эти годы наше взаимное доверие и как искренне огорчились они тому, что наша совместная работа подошла к концу. Мне кажется, я вправе сказать то же о командующих армиями, которые служили под моим началом.

Мое отстранение как громом поразило сотрудников моего штаба. Мои ближайшие соратники: начальник штаба, начальник оперативного отдела, начальник отдела квартирмейстерской службы и начальник адъютантского отдела – все обратились с рапортами о назначении их на новое место. Их просьбы были исполнены без промедления, правда, генералу Буссе пришлось на какое-то время задержаться, чтобы обеспечить преемственность на посту.

Что касается меня лично, то эта отставка стала освобождением от ответственности, которая в описанных мною условиях все более тяжким бременем давила мне на плечи.

Самым трудным для меня и моего штаба – не говоря уже о командующих и штабах подчиненных мне армий – была та непрерывная борьба, которую мы были вынуждены вести с Верховным командованием, добиваясь от него признания наших требований, возникавших в связи с оперативной необходимостью.

Наши неоднократные требования о четком определении решающего участка этой кампании, где мы сосредоточили бы основные усилия (то есть на северном фланге группы армий), и об оперативной свободе в целом (и, в частности, на нашем южном фланге) представляли собой всего лишь внешние проявления этой борьбы. Главная проблема заключалась в несовместимости двух концепций стратегии и общевойсковой тактики – концепции Гитлера, проистекавшей из свойств его характера и убеждений, о которых уже подробно говорилось в главе «Гитлер как Верховный главнокомандующий», и концепции штаба группы армий «Юг», основанной на традиционных принципах и взглядах немецкого Генерального штаба.

С одной стороны, перед нами концепция диктатора, уверенного в том, что сила его воли дает ему возможность не только приковывать свои армии к любой точке, где бы они ни находились, но даже связывать противника. Но при этом того же диктатора, который избегал риска из боязни, что так он подорвет свой престиж, и которому, несмотря на все его способности, не хватало крепкой основы в виде истинного военного таланта.

С другой стороны – убеждения военачальников, которые по своему образованию и подготовке все так же твердо верили в то, что война – это искусство, существенными элементами которого являются ясность оценки и смелость в принятии решений. Искусство, в котором успех возможен только при маневренных действиях, ибо только в них могло в полном объеме проявиться превосходство немецкого командования и действующих войск.

Однако было бы справедливо заметить, что осуществление таких операций, которые планировало командование группы армий, заставило бы Гитлера пойти на значительный риск на других театрах военных действий, как и на других участках Восточного фронта, а также примириться с серьезными потерями в политической и экономической сферах. Тем не менее это, по всей видимости, был бы единственный способ истощить наступательную мощь Советского Союза в 1943 году и таким образом проложить дорогу для ничейного в политическом смысле исхода войны на востоке.

Даже если командование группы армий по большей части не добивалось успеха в борьбе за изменение оперативного курса и потому обманулось в своей уверенности, что оно справится с врагом, все же оно может гордиться одним достижением. Противнику не удалось окружить все южное крыло немецких армий, хотя оперативная обстановка и подавляющее численное превосходство давали ему для этого все возможности. Группа армий «Юг», хотя и кровоточа тысячами ран, осталась на поле битвы!

Величайшим удовлетворением для всего моего штаба и меня самого было то, что в этой неравной борьбе с многократно превосходящим противником, а также с Верховным командованием, не желавшим признавать то, что легко можно было предвидеть, мы все-таки смогли не допустить того, чтобы подчиненные нам войска постигла судьба Сталинграда. Под Черкассами, а затем в случае с 1-й танковой армией нам все же удалось отнять у врага добычу, которую, как ему казалось, он уже крепко держал в руках.

Мне тяжело было передавать свой пост только потому, что я уже не мог помогать войскам, всегда доверявшим руководству группы армий.

Я покинул наш штаб во Львове 3 апреля 1944 года. Все мои верные товарищи пришли на вокзал проводить меня. Поезд уже тронулся, когда кто-то крикнул, обращаясь ко мне. Это был мой пилот лейтенант Лангер – тот человек, кто в любую погоду благополучно доставлял меня к месту. Теперь он вызвался в летчики-истребители, в рядах которых вскоре отдал свою жизнь. Для меня его слова стали последним приветом от моих товарищей.

– Господин фельдмаршал, – крикнул он, – сегодня мы сняли с самолета крымский щит – знак нашей победы!