Благосостояние народа…

Благосостояние – понятие емкое. Это и мирное небо, и надежная крыша над головой, и родной коллектив, и дружная, заботливая семья, здоровье и достаток каждого советского человека.

Во всем многообразии задач повышения материального и культурного уровня жизни людей партия на первое место выдвинула продовольственную программу. Понятно, что основой ее выполнения является подъём сельского хозяйства. На развитие этой отрасли направляется почти одна треть всех капитальных вложений, растут поставки техники, удобрений, строительных материалов, совершенствуются экономические отношения. В одиннадцатой пятилетке валовая продукция сельского хозяйства должна увеличиться на 12–14 процентов, производительность труда – на 22–24 процента.

Главная проблема – повышение эффективности и качества работы в этой отрасли народного хозяйства. А это и рост отдачи капитальных вложений, и наращивание продуктивности полей и ферм, и совершенствование связей всего агропромышленного комплекса. В конечном итоге речь идет об активной жизненной позиции каждого сельского труженика и его партнера в решении продовольственной программы, в общей борьбе за претворение в жизнь решений XXVI съезда партии.

В свое время писатель-демократ Глеб Успенский хорошо подметил, что земля определяет режим труда и отдыха, ритм и уклад жизни крестьянина. Земля, покоряясь человеку, и в то же время властвуя над ним, объединяет и возвышает людей, благодарит за доброе отношение к себе достатком, наказывает за нерадивость. При всей современной научно-технической мощи, которой владеет человек, Земля диктует ему свои условия – и в этом ее власть. С учетом требований земли должны формироваться севообороты, технология и организации полевых работ, распорядок дня и время отдыха сельского труженика.

Как-то довелось побывать мне на весеннем севе в колхозе «Земледелец» Устюженского района. Подъехал к полю – почва хорошо обработана, внесены удобрения, все готово к заделке семян. Здесь же к кромке поля приткнулся трактор с сеялкой. И семена есть, а механизаторы вроде прохлаждаются, курят не торопясь. Я к ним с упреками, дескать, упускаете дорогое время, уходят лучшие строки, а вы сидите. Они же спокойно отвечают, что просиживать действительно не время, но и сеять нельзя: подул сиверко, почва охладилась, в такой земле сорняки обгонят всходы льна, урожая не получить. «С переменой погоды, – сказал пожилой тракторист, – мы это поле вновь перекультивируем и уложим семя в теплую землю, тогда урожай будет!» Скажу прямо – тронул меня тогда этот разговор: по-хозяйски, со знанием дела, с пониманием земли действуют люди. И совсем не случайно получает высокие урожаи льна, зерна, кормовых культур.

Вот бы повсеместно приучать людей уважать нужды земли, хозяйствовать инициативно, творчески, тогда поднялся бы урожай на Вологодчине, благодарная земля обязательно откликнулась бы на заботу.

Проезжая по Тотемскому району, всегда вспоминаю очень тяжелое для нас время – осень 1978-го. Весь урожай тогда на корню затопили, залили дожди. В совхозе «Погореловский» необъятное спелое поле вымокло, а комбайны вязли, жались по обочинам. Горько было видеть это. И вдруг – люди, в плащах, накидках, с косами, граблями, пожилые, молодые. Вышли спасать хлеб. По охапке накашивали, выносили молотить и снова – в воду, на раскис, и не подступиться землю. К вечеру поле, к которому, казалось, и не подступиться, было прибрано.

Как это назвать – героизмом, гражданским подвигом, самоотверженностью? Можно и так. Я же, глядя на дружную работу своих земляков, думал о старом, неумирающем понятии – «поднялись всем миром». Из века в век так велось: самые большие дела творили люди сообща. Об этом нам, партийным работникам, забывать не надо бы.

Был недавно спор с лесозаготовителями. Истощают хвойные леса без зазрения совести: на 30 процентов переруб, между тем как лиственные деревья перестаивают, пропадают. Оправдываются лесорубы: к лиственным трудно подступиться, дорог нет, а план-то, дескать, выполнять надо. Один еще и упрекать начал: «Вы что, не понимаете, как стране лес нужен? Вы не патриот» Это он-то, выходит, патриот: с дорогами возиться не хочет и идет по земле опустошителем.

Понятие «патриотизм» мы действительно обращаем порой в какой-то щит для прикрытия своей лености, бесхозяйственности, бездумности, да и безответственности. Вот проектировщики предлагают нам увеличить емкость озера Кубенского, перегородить вытекающую из него Сухону, повернуть ее вспять. Вологда пьет воду из озера, а сток производит в Сухону. Поверни ее – все отходы пойдут в озеро и, следовательно, в городской водопровод. Естественно, мы не приняли проект. И вновь обвинение в отсутствии патриотизма, поскольку, мол, увеличение запаса воды в озере поможет орошать засушливые районы. Да разве мы против этого? Только, помогая одним, не нужно усугублять положение других.

Еще только начиная свой путь партийного работника, был я связан тесно с областной станцией, которой руководил замечательный человек и ученый Алексей Степанович Емельянов, член-корреспондент ВАСХНИЛ. Приехал он на Вологодчину в начале 30-х годов. Сорок лет отдал сельскому хозяйству области, заложил его научные основы, создал заделы, которые сегодня помогают нам выйти на те рубежи, что намечены постановлениями по Нечерноземью. Емельянову принадлежит идея долголетних культурных пастбищ, созданные им в опытных хозяйствах прототипы кормового луга, работают до сих пор, наглядно подтверждая высокую экономичность травостоя в условиях нашей северной стороны. Емельянов провел изучение и дикорастущих трав области, оценил их химические свойства, разработал кормовые таблицы для различных зон. Он же предложил применять у нас силосный тип кормления скота, и, к слову, на Вологодчине силос с тех пор занимает большой удельный вес в кормопроизводстве.

Но, пожалуй, самую горячую благодарность заслуживает Алексей Степанович тем, что создал у нас уникальное элитное стадо с продуктивностью до шести тысяч килограммов молока в год от коровы. Селекция была проведена по принципу выбраковки: склонные к заболеваниям животные отсеивались, оставались только генетически устойчивые экземпляры. И конечно, нынешние успехи области в производстве молока – прямое следствие усилий Емельянова. И я думаю: вот кто патриот несомненный. Делом утверждал он свою любовь к земле и думал о благе ее широко, не разделяя заботы на свои и чужие, на выгодные и невыгодные, на сиюминутные и перспективные. Все, что делал Емельянов, было устремлено в будущее и помогало приблизить его, но давалось это нелегко: не у всех и не всегда такая позиция находила одобрение, особенно у людей, которые любят рапортовать о сегодняшних успехах и будущее видят только в личном ракурсе.

В начале 60-х годов, в разгар борьбы с травопольем, приехал к Емельянову ответственный товарищ из столицы и велел все культурные пастбища перепахать. Алексей Степанович бы человеком спокойным, в спор он вступать не стал, но и приказ выполнять не торопился. И теперь на его лугах урожаи – по пять тысяч кормовых единиц, в три раза весомее, чем обычно. Пример Емельянова помогает понять, что патриотизм должен быть и воинствующим – когда нужно постоять за полезное дело.

У одного журналиста вычитал любопытную классификацию колхозных председателей по поколениям: сперва шли «энтузиасты», потом «горемыки», их сменили «хозяева», а нынче поднимается волна «технократов». Это в чем-то, может, и отражает истину. И все же для оценки людей и их деятельности я бы взял другую точку отсчета – силу духа, нравственную стойкость. В любые времена были люди, которые при любых обстоятельства и сами оставались верны высоким идеалам, и другим не давали скатиться к безнадежности, к безверию. Трудно было после войны, но и тогда люди работали самозабвенно, вкладывая душу в дела. В 1947-м появилась у нас плеяда Героев Социалистического Труда. Первым среди них был Иван Семенович Климов, председатель колхоза «Маяк». В свое время Иван Семенович штурмовал Зимний, потом проводил коллективизацию. Партийцем был, что называется, кристальным. Способный организатор. Грамоты, может, маловато было, но чутье хозяйственное имел превосходное. Звезду Героя получил за высокие урожаи хлеба. Это у нас-то, на Севере!

Согласен, не всякий умеет свою веру поддержать собственноручно же творимыми чудесами. Случается, что у кого-то не хватает терпения ждать этих чудес, теряется уверенность в правильности выбранного курса, наступает апатия. Но должен сказать, что такие председатели для сегодняшних дней – явление не характерное. Уж слишком нынче планы и задачи напряженные, некогда впадать в уныние. Сегодняшние сельские руководители все больше обретают уверенность, все смелее пробуют различные пути к достижению цели. Такой обстановке во многом способствуют Постановления по Нечерноземью. Перспективность, научность и комплексность задач дальнейшего развития сельского хозяйства придают новые силы нашему председательскому корпусу.

Скажем, Михаил Григорьевич Лобытов, Герой социалистического труда, без малого тридцать лет руководит орденоносным колхозом «Родина», сделал его эталонным хозяйством в области. По 40–45 центнеров с хлебного гектара, по 4300–4500 килограммов молока от коровы в год получают здесь. Такие показатели не каждому под силу и на Кубани. Хороший эталон ведения сельскохозяйственного производства! Вспоминаю, с чего начинал Лобытов. Если сказать кратко – с земли и людей. Эту двуединую задачу решал одновременно, без перекосов. Постепенно наращивал объемы внесения органических удобрений, провел мелиоративное устройство, облагородил землю, в тугой узел связал оплату труда колхозников с выходом продукции. Колхоз находится рядом с областным центром, но люди у Лобытова туда не тянутся, потому что и дома у него благоустроенные и оплата труда не ниже городской и культурная жизнь бьет ключом. Словом, программная установка партии о выравнивании социальных условий города и деревни здесь в основном осуществлена.

В Белозерском районе колхозом имени Ленина управляет Леонид Михайлович Богданов. Этот руководитель опирается на механизацию: создал специальный отряд, проложил с его помощью дороги, ведет мелиорацию, в интенсивный оборот здесь включили уже более тысячи облагороженных гектаров земли. А вот председатель колхоза имени Кирова Шекснинского района Вениамин Павлович Логинов больше на лен нажимает.

И так каждый что-то своё ищет, в общем русле подходящее течение выбирает. Натуре человеческой нужен простор для творчества, без этого «не запоет в душе гармония стозвучна…»

Каждый должен делать своё дело. Делать добротно, на совесть, с глубоким осознанием своей причастности к укреплению экономики страны, в хозяйственном механизме которой действуют многообразные и сложные производственные связи. Мерой прочности и устойчивости этих связей является государственный план. Выполняется заказ государства – связь прочна, коллектив внес достойный вклад в общее дело. Не выполняется – связь нарушена, коллектив становится виновником хозяйственной диспропорции. Вот и выходит, что тот настоящий патриот, кто выполняет государственные планы и задания, способствуют укреплению экономики Отечества, улучшению благосостояния советских людей.

Повышать эффективность и качество работы – значит выполнять план не любой ценой, не авралом и штурмовщиной, не по принципу – после меня хоть трава не расти. Речь идет о развитии чувства ответственности каждого за умножение богатства нашей Родины, рациональное использовании сырья и материалов, земли, техники, топлива. Речь идет о глубокой качественной прогресса, углублении развития общественного труда, его экономии.

Думаю, что поиск экономии трудовых затрат особенно актуален для сельского хозяйства. Ежегодно колхозы и совхозы области вынуждены привлекать из других отраслей народного хозяйства около семи тысяч человек. Это в среднегодовом исчислении. А в напряженные периоды работ привлекаются со стороны 15–20 тысяч человек: студенты, рабочие от станка, лаборанты, проектировщики, наемные строительные бригады. Парадокс состоит в том, что одновременно сами же колхозы и совхозы держат вне сферы сельскохозяйственного производства около 12–13 тысяч своих постоянных работников. В основном эти люди заняты в сфере производственного и другого обслуживания: строят, транспортную продукцию, кормят и поят людей, воспитывают детей – словом, помогают тем, кто выращивает хлеб и доит коров. Где же выход из этого положения? Ведь цена рабочих рук потомственного земледельца несравнима с ценой рабочих рук горожан, даже по-ударному работающих вовремя страды. Каждый селянин с детства приучен к крестьянскому труду, да и живет он в гуще деревенских дел, полностью зависимый от успехов и невзгод хозяйства.

Выход есть, он в ускорении развития сферы обслуживания сельского хозяйства. Надо высвободить трудовые ресурсы села для непосредственного производства сельскохозяйственной продукции, а ее сбыт и реализацию, техническое перевооружение производства, материальное обеспечение, строительство возложить на другие предприятия и организации. Короче говоря, ускоренно развивать весь аграрно-промышленный комплекс.

В подтверждение этой мысли расскажу о становлении и развитии межхозяйственного объединения по энергетическому обслуживанию сельского хозяйства – Сельэлектро. Ранее было так. Подразделения Минэнерго СССР занимались и занимаются, как говорят, большой энергетикой: строят линии электропередачи, распределительные подстанции, обеспечивают надежность их работы. Делается все это масштабно, по-крупному. А кто займется мелочами? Кто сменит старую проводку в коровнике или перегруженную потребительскую подстанцию, подключит электропривод, проведет его обслуживание? Такие, с позволения сказать, «мелочи» возникают ежедневно, а устранять их было некому.

Вакуум заполнила служба Сельэлектро. Сегодня она выполняет для хозяйств области все заявки на замену потребительских сетей и подстанций и, что очень важно, занимается внедрение электрической энергии в сельское хозяйство, проводит ремонт и техническое обслуживание электрооборудования колхозов и совхозов. Общий годовой объем услуг этой организации – более восьми миллионов рублей; 1600 человек взяли на свои плечи дело сельской энергетики, высвободили, сделали более производительным труд многих сельчан.

Проходило как-то областное совещание мелиораторов. Доклад делал Анатолий Иванович Диваков, начальник управления Вологдамелиорация. Сам он смоленский, осушал белорусское Полесие. И вот по нашей просьбе принял под начало все мелиоративные работы на Вологодчине. Стала она с тех пор ему родной стороной. Мелиорацию мы начинали с нуля. Открыли Вологдагипроводхоз, который занимался проблемами облагораживания наших земель – тощих, заросших, закочкаренных, закамененных… Из полутора миллионов гектаров сельхозугодий миллион требует постоянного ухода и улучшения. Постановление по Нечерноземью нас здесь, можно сказать, окрылило. За счет щедрых капиталовложений создали материальную базу для мелиораторов, подобрали кадры. Значительную долю мелиорации берут на себя колхозы и совхозы. Это тот самый случай, когда на преображение отчего края весь мир подымается. Конечно, мы дорожим таким настроением, поддерживаем его.

Каждый обработанный гектар дал нам уже в среднем прибавку урожая в шесть центнеров. Это ли не чудо? Признаюсь, я испытываю к мелиораторам самую нежную привязанность: под их руками земля наша буквально молодеет, наливается силой. «Как дорога ты, родная земля! В эти пласты, как в ладони любимой, ткнуться лицом, ни о чем не моля, лишь бы с родимою неразделимо… Стихи Ольги Фокиной читал я и мелиораторам: мне кажется, что поэтесса сумела передать в них связь человека и его настроения с родной землей ту связь, без которой труд на ней лишился бы всякого смысла.

Но сельхозугодия занимают у нас только 15 процентов земель, остальное леса. Лесники тоже свою мелиорацию проводят. Осушение – дело коварное, потеряешь меру – обезводятся болота, иссякнут вытекающие из них речки, пропадут клюквенные плантации, исчезнут глухариные тока. Не углядели мы – и погубили лесоустроители болота в Устюженском и Чагодощенском районах. Спохватились, запретили производить любые вмешательства в природу – опыление, осушение, вырубки – без санкции местных Советов. Дальновидность и предусмотрительность не менее важны, чем смелость при замахе. Без них индустриальные методы в соприкосновении с живой природой, с живым социальным организмом могут нанести непоправимый вред.

Иногда слышны голоса: в природу не вмешиваться, не трогать, не пускать! Идут потоком предложения о создании запретных зон, заказников и заповедников. Все они продиктованы в общем-то доброй заботой. Но на леса, реки и болота нельзя смотреть со стороны, словно на зверей в зоопарке. Общение с природой – естественная и прекрасная потребность человека.

Сейчас на Вологодчину, где места удивительно красивые, хлынули потоки туристов. Неорганизованный туризм наносит нам немалый вред. Местные жители жалуются: это, как они говорят, орды ни с кем и не с чем не считаются, приходят в гости, но ведут себя как незадачливые хозяева. Я бы, например, у туристов брал клятву, подобную клятве Гиппократа, что дают будущие врачи: «Не повреди!». Есть такое предложение: всем туристам сдавать экзамен-минимум, как теперь это делается у охотников, выдавать им специальные удостоверения. И только после этого допускать туриста в леса, на реки и озера. Меры строгие, но, видимо, не лишены здравого смысла.

Встал перед нами вопрос: как удержать на селе девчат? Думали, да не ждали, что с внедрением техники в сельское хозяйство они у нас так быстро к цивилизованной жизни в города устремятся. А ведь есть в этом некая закономерность, если разобраться. Парни стали механизаторами, их престиж вырос. Девчатам же осталась черная работа, не поддающаяся пока механизации. Выходит, престиж их только падает. Образование, наоборот, выросло. Телевидение, пресса все глухие прежде углы с миром соединили, новый уровень жизни сельчанину показали. Вербовщики с промышленных предприятий тоже не дремлют, до всякой глухомани добираются. Словом, город притягивает девчат сильнее, чем любовь к дому. И остаются молодые механизаторы бобылями. Не удерживают, естественно, тоже уезжают из колхозов, поближе к невестам…

Писатель Василий Белов опубликовал в журнале «Наш современник» очерк «Лад». Не со всеми его мыслями я согласен, неоправданным мне кажется его излишнее любование старым крестьянским укладом. Однако боль писателя мне близка и понятна. Прав он, когда говорит, что по такому признаку, как связь поколений, связь родителей и детей, можно судить о нравственном здоровье общества. Поскольку для гармонии жизни нужно не только ее материальную сторону обеспечить, но и красоту человеческих отношений сберечь: и чем дальше, тем лучше живем, тем важнее будет проблема одухотворенности меж личностных связей людей.

Научно-технический процесс опережает порой наши социальные прогнозы, ставят нас перед фактом дисгармонии и заставляет выправлять ее негативные последствия. Село, например, за десятую пятилетку потеряло тысячи работников. Наблюдается диспропорция мужского и женского труда в современном сельскохозяйственном производстве. Неупорядоченность рабочего дня в общественном производстве. Бессрочная вахта сельского труженика в подсобном хозяйстве, съедающем четверть всех трудовых затрат. Неустроенность быта. Духовный голод. Много еще таких факторов, что разрушают живую ткань деревенской общины. А деревня пока миром держится, им она и сильна. И надо крепить этот мир, устранять диспропорции, развивать чувство локтя. Сельский сход и сегодня может сказать свое слово, мобилизовать людей на решение возникающих трудностей.

Звонят из Вологодского района, жалуются на соседний Грязовецкий. Выстроили мы межрайонный откормочный комплекс на индустриальной основе. Удобно и выгодно. Откорм на комплексе идет более продуктивно, с меньшими затратами. За каждого сданного на комплекс теленка хозяйству засчитывается в выполнение плана по 200 килограммов. И с кормами меньше хлопот. Да и привесы здесь получают отменные – по 1050 граммов в сутки.

И все-таки грязовецкие совхозы отказались сотрудничать с комплексом. Объясняют: этак, мол, Вологодский район нас по валовому показателю живо обскачет, за наш-то счет! Вот ведь что дело тормозит: ложно понимаемое грязовчанами понятие о гордости.

Как возникла дисгармония тут, в сфере общественных интересов? Не сами ли мы слишком долго и упорно воспитывали такую узость взгляда на соседа как конкурента – и только – в соревновании за честь и славу коллектива? Причем, честь и славу приучили измерять голой цифрой, не беря в расчет моральные факторы. И прежде всего такие, как помощь товарищу по соревнованию, взаимовыручка. Современная организация аграрного сектора требует концентрации сил, материально-технических средств на уровне района, а то и нескольких районов. Тут-то и выясняется, что у иных руководителей сильна психология единоличника, деление на «твое» и «мое». Создали мы в Великом Устюге автотранспортное предприятие, обслуживающее три района. Так устюжане живут вольготно, а никольские и кич-городецкие – машин не допросятся. И начались ссоры да баталии между бывшими друзьями. Не сумели они стать деловыми партнерами. Выходит, дружба была крепка, пока не наткнулись на стенку местнических интересов, своя рубашка ближе к телу оказалась. А новые производственные связи потребуют и новой культуры отношений. Значит, надо психологию перестраивать, воспитывать истинный коллективизм, истинный патриотизм.

Ездили с гостями в Ферапонтов монастырь. Сколько здесь ни бываю, всякий раз Никола с фресок дионисиевых притягивает взор, будто зовет доброжелательно: не спеши, приостановись, отойди душой от мелкого, поразмышляй… У этих фресок возвышающую силу искусства чувствуешь как нечто материальное.

Все любят свою родину, каждый по-своему, как умеет. Писатели, поэты, художники, одаренные способностью особенно тонко чувствовать и передавать в своих произведениях «обратную связь» человека с природой, с Отечеством, помогает человеку гармонизировать себя. Вот почему, например, я так люблю прибегать в своей работе к помощи искусства, особенно поэзии: стихи зачастую оказываются самой короткой дорогой к сердцам людей. Но каждое вслух произнесенное слово должно быть верным, помогать людям, а не сбивать их с толку.

Горжусь я нашими вологодскими писателями. Но все же думаю иногда: жаль, берут они материалы для своих книг в старых временах. Было там хорошее, но было и плохое. В начале века на всю губернию, например, приходилось 40 медицинских работников, а теперь свыше трех тысяч. Только один из четырех ребят обучался в школе, средняя продолжительность жизни была всего 30 лет. Как тут, скажите, прославлять старину? Но с другой стороны, проблемы дня тоже решительно заявляют о себе. Среднее образование, скажем, получает сегодня сто процентов сельских детей, а вот предоставить им работу в соответствии с грамотностью не всегда удается. Можем мы этим гордиться? Так что похвалу современности следует вести вдумчиво. Нынешние деревенские парни любят свои родные края не меньше, чем литературные герои из прошлых лет. Вот бы посмотреть да поизучать, на чем их любовь-то держится…

С Леонидом Николаевичем Бурцевым мы познакомились лет двенадцать назад. В ту пору был я заместителем председателя облисполкома, а Леонид Николаевич – директором известного совхоза «Коротыгино» (теперь совхоз имени 50-летия СССР). Бурцев зашел в облисполком с обычной просьбой сельского хозяйственника: нет ли «излишков» цемента, кирпича, шифера, теса… Нужно учесть, что тогда о программе освоения Нечерноземья речь еще не шла, на развитие сельского хозяйства области шли скудные средства, базы для сельского строительства тогда еще не было. Строили в деревнях в основном хозспособом, который Бурцев красноречиво переиначил в «хапспособ». С утра до ночи приходилось иной раз хозяйственникам ходить по кабинетам учреждений, что бы наскрести материалов для стройбригад. Но это был единственный путь для движения вперед. И Бурцев шел им.

Нынче совхоз один из лучших в области. Досрочно выполняет все планы. Урожайность зерновых идет к 30 центнерам с гектара. Надои – к четырем тысячам килограммов. Средние заработки до трехсот рублей доходят. Работа на большинстве ферм – двухсменная. Рядом с бывшей барской усадьбой выросли поселки совхозных отделений и домам в тех поселках любой помещик позавидовал бы. Сегодня, когда появились хорошие материальные предпосылки для хозяйствования, талант Бурцева расцвел. Главное же – нет в совхозе уныния, нервотрепки. Люди – все в будущем: озабочены, как быстрее сделать свою, нашу жизнь еще краше. «Тут жить удобно», – сказал как-то в беседе зоотехник на ферме. Вот и секрет – удобно: и в смысле бытовом, чему Бурцев придает первостепенное значение, и, надо думать, в смысле душевного покоя, уравновешенности, уверенности в будущем.

Как Леониду Николаевичу удалось добиться такой поразительной слаженности коллективной жизни – этот вопрос давно меня занимает. Бурцев, например, рассказывал, как в 53-м, когда избрали его впервые председателем, люди не по селу ходили, а окольными тропками да «задами». Да не нужда в те годы была великая, скрывать тут нечего. И спасибо Бурцеву, другим таким, как он, что подняли деревню из этой нужды. Когда не поедешь в бурцевский совхоз – встречаются всюду красивые, довольные, ясные лица. И что сразу видишь – любят здесь Леонида Николаевича. Я сам, к слову сказать, привязался к нему за эти годы, и в трудные моменты, когда надо посоветоваться, проверить какую-нибудь мысль, – звоню.

Чем берет этот человек? Скромен до стеснительности, без громких «председательких» замашек, не краснобай. Безусловно, внимателен к людям. Вспоминаю деталь: в пятидесятые годы сумел он разжиться где-то списанным солдатским обмундированием и всех мужиков в своем колхозе богато приодел – в гимнастерки, галифе, кирзовые сапоги. Мелочь из хроники становления хозяйства, но такие вот мелочи и привлекали людей, вселяли в них веру. И все же не только в заботливости Бурцева дело. Другой руководитель тоже, глядишь, заботиться о подчиненных, а не может к себе расположить. Обаяние личности Бурцева в том, что кроме ума, организаторских способностей, наделен он удивительной цельностью. Самородок! Взять хотя бы полное его самоотречение во имя общих интересов. Когда колхоз преобразовали в совхоз, собрался Бурцев на работу город: хотелось ему наукой заняться. Люди не отпустили, пошли в райком, к нему самому. Не смог Бурцев их просьбой пренебречь. Был и еще похожий момент в его жизни, после операции, когда здоровье сдавать начало. Тоже не смог в конце концов Леонид Николаевич поступиться мнением мира, который просил его остаться. Понятно, люди все это видят и ценят. И сами совестятся жить иначе.

Программа по Нечерноземью – большое, конечно, дело. Да только любые миллионы сами по себе немногого стоят, если не легли они на плечи большого сельского мира, готового подняться и умно распорядиться ими. На благо себе и родной земле. На достижение той гармонии, что делает жизнь полной и радостной.

Возвращаясь из поездок по области, всегда об этом думаю. Смотрю на милые северные наши пейзажи. Люди работают, дети идут в школу, старики смотрят за домом. Вот свадьба. Вот рыбаки возвращаются с озера. Вот председательский «газик» свернул в поля. Идет жизнь.

И надо сделать ее лучше для блага людей.

Любка, девчушка лет семи, открыла отводок и вышла на задворки дома. За изгородью стояла будка-домик, сколоченный отцом для детских игр. В её маленькое оконце и щели в стенах весело заглядывало солнце, освещая Любкино богатство: красивые черепочки от битой посуды, разноцветные стекляшки от бутылок, веревочную скакалку и цветные лоскутки ткани. На маленькой скамеечке были уложены спать тряпичные куклы с нарисованными химическим карандашом круглыми глазами, растянутыми в улыбке ртами и растрепанными волосами из кудели.

Девчушка зашла в будку и вытащила из-под скамеечки маленькую голубую чашку с трещиной сбоку. Крепко зажав её в руке, Любка покинула своё убежище и быстро устремилась по тропинке, по одну сторону которой были участки с картошкой, цветущей белыми и фиолетовыми цветами, а по другую – волновалось под ветром колхозное льняное поле.

Любка торопилась. Вот и последний дом деревни остался позади. Она пробежала мимо бань, которые темнели у дороги. Низкие, словно вкопанные в землю, они пугали её. Среди них была баня и родителей, куда по выходным – банным дням мама водила её с сестренками мыться. В бане не было трубы, и топилась она «по-чёрному», поэтому в ней сильно пахло дымом и щипало глаза.

Поодаль находилась колхозная кузница, где подковывал лошадей Любкин дед Паня. Она раньше бывала там не раз вместе с ним и видела, как в темноте кузни, раздуваемые мехами, ярко вспыхивали на жаровне угли. Дед Паня большими кузнечными щипцами брал из огня раскаленную подкову и бил по ней молотом на наковальне.

Видела Любка, как приводили к кузнице лошадок, загоняли их в специальный станок у ворот и, поднимая то одну, то другую ногу животного, приколачивали к копытам маленькими острыми гвоздиками подковы. Ей было жалко лошадок, и она плакала, хотя дедушка и говорил, что им не больно.

Девчушка ходко пробежала мимо кузни, оглянулась назад, и ей вдруг стало немножко страшно: ведь так далеко от дома она одна никогда не уходила, не спросившись у родителей. Но вот, наконец, и те самые высокие столбы вдоль дороги с таинственно гудящими проводами, несущими в дома свет. Между столбами, среди выжженной на солнце травы, то тут, то там, под резными листьями краснела земляника. Девчушка обрадовалась и, присев на корточки, стала осторожно собирать ягодки в чашку. Но их было немного. Любка, вспомнив о сказочных гномиках, про которых ей читала старшая сестра в книжке, как заклинание, шептала: «Гномики, гномики, помогите мне найти ягодки». Она верила в чудо. Хотелось попробовать хотя бы одну земляничку, но Любка сдерживала себя. И хотя ягод набралось не так уж много, она, довольная, бережно прижимая к груди ароматно пахнущее богатство, заторопилась домой. Панамка сползла на глаза, подол длинного платья цеплялся за репейник, но она не обращала на это никакого внимания.

Вскарабкавшись по крутым ступенькам лестницы родного дома, Любка радостно вбежала в маленький закуток на кухне. Здесь на жесткой деревянной кровати лежала её старенькая больная бабушка.

– Бабушка! Посмотри, что я тебе принесла!

Бабушка Маша погладила внучку по голове большой натруженной рукой, и по её морщинистой щеке скатилась крупная слеза.

– Добрая ты у нас растешь, внученька, – прошептала она и, высыпав ягоды в блюдечко, подала их Любке…

Девчушка клала в рот необычайно сладкие, ароматные ягоды и думала о том, что теперь-то её бабушка обязательно поправится.

Как повелось исстари, люди всегда селились на жительство возле водоемов: озер и рек. Да это и понятно, тогда и голод не страшен, ведь вода была самым доступным источником живности, пригодной для употребления в пищу.

А Белое озеро – жемчужина нашего края – всегда славилось приличными уловами разнообразной рыбы: щуки, леща, судака, берша, налима, снетка и прочих. В ход шел и колючий ёрш, из которого рыбаки делали первый навар для «царской» ухи, традиционно варившейся в день рыбака. «Царскую» уху подходили испробовать все желающие.

Эта традиция сохранилась и до наших дней.

И анекдотов слагалось много о рыбалке и рыбаках. Вот и людей с «рыбными» фамилиями в нашей местности проживает много. Рассказывают, что когда-то был такой казусный случай. В одном коллективе работники имели «рыбные» фамилии. Однажды звонит руководитель «сверху» по телефону, и между собеседниками происходит следующий разговор:

– Алло! С вами говорит Судаков. Кто у телефона?

– Окунев.

– Мне нужен Ершов.

– Ершов ушел к Лещеву.

– Хорошо, передайте ему, что в ближайшее время с проверкой приедет Рыбичев.

Прошли десятилетия, сменились поколения людей. Но не иссякла их творческая активность. С недавних пор поселилась у нас Золотая Рыбка. Она дает возможность и детям, и взрослым поверить в сказку и воплощение своей мечты.

Ах, детство, детство… Босоногое деревенское детство, когда и небо выше, и солнце светит ярче, и мир вокруг так загадочен… Как давно это было… Но некоторые незамысловатые моменты из детства запомнились на всю жизнь.

Хозяева сельских подворий рано поутру выгоняли телят и козочек попастись в поскотину возле деревни, ближе к озеру. Она была огорожена, и попасть в неё было через специальный отвод, который закрывался длинными жердями. Деревенские ребята частенько наведывались туда. Не отставала и Любка с подружками. Они перелезали через отвод и оказывались в этом необычайно интересном месте.

Здесь было сыро, особенно после дождей. В ямках, отпечатанных копытцами животных, на заболоченных участках скапливалась вода. Она была немножко желтоватой. Хотелось попробовать её на вкус, но девчонки боялись превратиться в козленочка, как братец Иванушка из сказки, напившийся водички из копытца.

На высоких кочках прятали свои гнезда кулики. В них лежали маленькие крапчатые яички. Но стоило только приблизится к гнездам, птицы с громким криком начинали кружить над головами детей и, казалось, что они вот-вот камнем бросятся на них и заклюют.

В поскотине, среди ивовых кустов, росла остролистная осока, которой можно было, как бритвой, порезать пальцы рук. Еще в траве голубели нежные незабудки, качались на ветру желтые головки купальниц, которых все называли бубенчиками. Но наибольшую радость доставляла выросшая после схода снега кислятка, которую нынче называют щавелем.

Любка с девчонками ели, не морщась, кислые листочки и «столбики», а потом собирали эти нехитрые дары природы в подолы ситцевых платьиц, чтобы собранную «добычу» отнести домой.

Пучеглазые лягушки были самыми многочисленными обитателями поскотины. Они смотрели на нежданных гостей, громко квакали и быстро отпрыгивали в разные стороны. Девчонкам было интересно, но они их побаивались и громко визжали. Любке, которая была их посмелей, хотя и младше возрастом, подружки наперебой объясняли, что брать «квакушек» нельзя, а то на руках появятся бородавки. А ей так хотелось поймать и подержать в руках маленького зеленого лягушонка…

Бывало, из кустов ивы неожиданно появлялись козы во главе с рогатым козлом Степкой или выходил бычок Васька и, набычившись, мотал большой, пока еще с маленькими рожками, головой. Визжа, девчонки пускались наутек, только пятки сверкали. Главное, надо было успеть добежать до изгороди и залезть на неё повыше. Тогда можно было и вздохнуть с облегчением.

Выбравшись из поскотины и отдышавшись, подружки разбегались по домам. Мама хвалила Любку за кислятку и варила на обед кисленькие зеленые щи. Приготовленные мамиными руками, они были такими вкусным, каких, казалось, лучше на свете и не бывает.

В летнюю страду в основном все люди в деревне занимались заготовкой кормов, и рабочих рук по уходу за овощами в колхозе не хватало. Поэтому бригадиру приходилось просить колхозников отправить своих детей оказать по мере возможности помощь колхозу. Ребятишки с удовольствием откликались на эту просьбу.

Колхозное поле с зеленеющей на нем капустой находилось на берегу озера Белого и у самого устья реки Боровки. Мальчишки и девчонки наперегонки бегали с ведрами к озеру и, зайдя по колено, черпали из него мутноватую воду, которой поливали «королеву» полей. А потом уж можно было вдоволь и покупаться, и поиграть на луговине под яркими лучами солнца.

Но особую власть над детворой имело гороховое поле, которое было неподалеку от деревни. То-то было им радостно, когда появлялись стручки на гороховине. Всем нестерпимо хотелось полакомиться ими. В ход шли все хитрости: и на животе ползком ползли, и на четвереньках. Найдя хорошее место, затаивались в гороховине, стараясь не смять её, чтоб никто не заметил воровства. Да не тут-то было!

Горох охранял от истребления бдительный дядя Ваня. Он был строгий, но справедливый. Одну руку он потерял на войне, и пустой рукав рубахи был заправлен под ремень. Ходил он с ружьем на плече, заряженным солью, в сопровождении злой охотничьей собаки по кличке Дик. Редко кто из ребят мог похвастать набитыми под майку стручками молодого сочного гороха. Но если это случалось, то вся компания ребят за домами на задворках наслаждалась высыпанным на траву горохом.

Гороховое пиршество не всегда проходило незамеченным. Тогда всем доставалось «на пряники»…

Дорогая Нэля! (Нинель Александровна!)

Спасибо за память, за присланные вырезки и книжечку Вашу.

Не сразу, очень уж со временем плохо было, но я прочел Ваши воспоминания о Николае Рубцове и стихи. И то, и другое меня порадовало отсутствием зла, предубеждений и отсебятины. Воспоминания получились сугубо «личные» и оттого совершенно точные, проникновенные и тоже, как и стихи Ваши, «тихие». Уж очень много нагорожено вокруг личности и необычной смерти Рубцова. Поскольку и то, и другое мало кому доступно, личность-то загадочней и крупнее времени и окружения, то и уподобляют поэта, его дела и содержание души, чаще всего себе подобной, и из страдающей, грустной души выстраивают душонку метущуюся и ничтожную.

Пишут чаще всего те, с кем он собутыльничал, при ком вольничал, кривлялся и безобразия свои напоказ выставлял. Люди-верхогляды «кумовья» по бутылке и видели то, что хотели увидеть, и не могли ничего другого увидеть, ибо общались с поэтом в пьяном застолье, в грязных шинках и социалистических общагах. Им и в голову не приходит, что он так же, как они, не писал, а «сочинял» стихи, и «стихия» эта органична, тайна глубоко сокрыта от глаза. Вы точно заметили, каким он аккуратным почерком, без помарок, писал стихи. А он их и не писал, он их записывал уже сложившиеся, звучащие в сердце. Он при мне однажды в областной библиотеке на вопрос: «Как вы пишете стихи?» ответил: «Очень просто, беру листок бумаги, ставлю вверху Н. Рубцов и столбиком записываю», и помню, что хохоток раздался, смеялись не только читатели и почитатели, но и поэты, присутствующие при этом. Смеялись оттого, что им эта стихия и тайна таланта дана Богом не была, они и не понимали поэта, бывало, и спаивали его, бывало, и злили, бывало, ненавидели, бывало, тягостно завидовали. И мало кто по-настоящему радовался. Радовались мы с Мариной Семеновной, без оглядки, без задней мысли и оттого он часто бывал у нас и часто читал нам «новое». Я первый, принеся в больницу ему пару огурчиков (огородных), купленных в Москве, услышал стихи «Достоевский», «В минуту музыки печальной», «У размытой дороги», «Ферапонтово» и еще какие-то, сейчас не вспомню уж, которые он тут, в больнице (с изрезанной рукой, об этом первом предвестнике беды отчего-то никто не пишет), сочинил и радовался им и тому, что я радовался новым стихам до слез, и огурчикам первым он обрадовался, как дитя, и во второй мой приход сказал, что разделил огурчики «по пластику» со всеми сопалатниками-мужиками.

Тогда же мы договорились, что по выходе его из больницы мы поедем на рыбалку, на речку Низьму, где уже бывали всей семьей и где он, после черного запоя пришел в себя, оглянулся окрест, ходил в лесок и в горсти приносил грибы, ломал на дрова коряги… Увы, из больницы его раньше срока увели собутыльники, и я увидел его уже до бесчувствия пьяным, с грязными бинтами на израненной руке. На реку я все же с ним попал, но в другой раз и на другую, о чем собираюсь написать о том, как он работал над моим самым любимым произведением «Вечерние стихи», и, верно, нонче напишу, потому как все дела свои заканчиваю и попробую отдохнуть и «пописать для души».

Есть у скульптора Клыкова, изнахратившегося многозаказными услугами, износившего душу в отливании бронзы и тесании камня (не своими руками) до того, что и вовсе жизнь исчезла из его фигур, одни скульптурные холодные знаки остались, так пока еще была в нем душа жива изваял он Сергия Радонежского и в середину его, будто матери, поместил ангелочка-ребеночка. Вот я всегда мысленно сравнивал Николая Рубцова с фигурой Радонежского – сверху непотребство, детдомовская разухабистость, от дозы выпитого переходящая в хамство и наглость, не чищенные зубы, валенки, одежда и белье, пахнущие помойкой, заношенное пальтишко, а под ним, в середке, под сердцем таится чистый-чистый ребенок с милым лицом, грустным и виноватым взглядом очень пристальных глаз – этот мальчик и «держал волну», охранял звук раздрызганном, себя не ценящем, дар свой, да не свой, а Богом данный, унижающим, чистый тон, душу, терзаемую самим творцом, как мог ручонками слабыми удерживал и еще бы с десяток, может, и другой лет сохранял России поэта, посланного прославлять землю свою, природу русскую и людей ее забитых и загнанных временем в темный угол. Я думаю, что к шестидесяти годам он пришел бы к Богу и перестал бы пить и безобразничать…

Недаром же он лепился к Вам, одинокому, порче не подверженному человеку, и берег Вас от скверны и ветреного отношения к слову, Богу и поэзии. Да, да он берег Вас, я это знаю не понаслышке. Вы ему были нужны, а он Вам. И спасибо, что Вы не запятнали его памяти и не пытаетесь пятнать, спасибо и за то, что не клеймите убийцу. Она – женщина и подсудна только Богу.

Берусь утверждать: мир полон зла и насилия. Ко всему, находятся люди, готовые побряцать оружием, а то и применить его по пустяковому поводу. Человеки, одумайтесь, вспомните пожарища второй мировой войны, страшные битвы советских войск, гибели миллионов и миллионов человек! Более того, идет целенаправленная травля победителей в прошлой войне. Появляется все больше и больше желающих пересмотреть итоги второй мировой. Любыми способами и формами. Нам, россиянам, надо быть особенно бдительными к проискам неофашистов, тех, кто желает всяческих гадостей русскому народу.

Своими заметками о судьбе семьи в трех поколениях хочу поднять на щит фронтовиков, сказать доброе слово о их потомках, выразить надежду на счастливую жизнь детей. Пусть эта очерковая публикация послужит ответом клеветникам России и их приспешникам, кредо которых тиражируется сотнями, тысячами и миллионами экземпляров

9 Мая в нашей семье был всегда днем особенным. Отец надевал «парадный костюм», доставал медали, чистил их, но почему-то не прикреплял к пиджаку, а убирал обратно в шкатулку. Мать раскрывала альбом с фотографиями, и они с отцом долго делились воспоминаниями о людях, изображенных на пожелтевших от времени снимках. В день Победы мы с братом и сестрой старательно декламировали отцу выученные назубок стихотворения про войну, дарили рисунки. Он рассказывал нам о солдатской жизни. Вечером обычно приходил кто-нибудь из друзей отца, все садились за стол. Отец выпивал немного водки, причем, неизменно из железной кружки. Потом пели песни. Разные, но две из них были первыми – «Священная воина» и «Моя любимая».

…Через годы и годы мы собрались в отцовском доме уже со своими семьями. За майский праздничный стол село три поколения. Моя племянница Вероника, удивительно смышленая и памятливая девчонка, запела для деда:

Чистый родниковый голос шестилетнего ребенка, выводивший такие пронзительно суровые слова, ошеломил меня. Кажется, тысячу раз слышал эту песню и воспринимал ее как гимн, как марш, как призыв, как стон… Но тут, в детском исполнении, она звучала почти страшно:

Сдавило мне горло такое несоответствие песенных слов и того, кто их воспроизводил. Я не мог запеть с племянницей, не мог никто из сидящих за столом.

А Вероника не останавливалась и пела:

…Это невозможно описать. Это надо слышать. И потом уже никогда не забудешь…

Первой не выдержала моя мать. Она схватила Веронику, прижала ее к груди, что-то быстро говоря, и тем самым оборвала песню. Я посмотрел на отца. Он, облокотившись на стол, закрыл ладонями лицо. С подбородка падали слезы…

Видели ли вы, как плачут мужчины? Настоящие мужчины! Я прежде не видел. Отец рассказывал, что они, фронтовики, плакали в мае сорок пятого.

Довелось мне увидеть слезы отца, когда он, обходя места былых боев под Сталинградом, остановился у памятника однополчанам. Сел на гранитные плиты, разложил цветы и… заплакал. До сих пор он стоит в глазах с опущенной головой, вздрагивающими плечами… Как тяжело было тебе, отец! И как горьки твои слезы!.. Это святые слезы, слезы Победы, мук, надежд, горечи, совести. Солдатские, человеческие, отцовские слезы.

Со временем уже для меня и моей семьи День Победы стал одним из главных праздников года.

9 Мая в своем городе я всегда хожу на площадь Революции, где горит Вечный огонь в память о погибших земляках. Он зажжен от огня у Кремлевской стены на могиле Неизвестного солдата. Он горит всегда… Горит днем и ночью. В проливной дождь и в лютую стужу. Горит, как боль в материнском сердце, не знающем, что такое забвение. К нему идут и идут люди. Идут те, кто не дождался с кровавых полей войны отцов и сыновей, сестер и братьев. Идут, чтобы в жарком, как горькая слеза, пламени еще раз увидеть черты своих родных и близких, ушедших от нас в скорбное и великое бессмертие. Пожалуй, нет в городе человека, не приходившего сюда, чтобы молчанием почтить светлую память тех, кто погиб в схватке с фашизмом, ценой своей жизни дал миру мир. Здесь зимой и летом мелькает белая фата невесты, здесь всегда много цветов, много людей.

Но особенно многолюдна площадь в День Победы. По традиции здесь проходит городской митинг, здесь встречаются ветераны войны.

Кажется, совсем недавно я, взяв сына на плечи, шел по этой площади…

Встречи ветеранов – это ежегодная солдатская поверка. В них слишком много личного: и эти слезы радости, и крепкие – в перекрест мужские объятия, и с трудом произносимые слова, и молчание друзей, выражающее для них все, о чем они думают, вспоминают, тоскуют. Но именно потому, что все это близкое, глубоко личное для каждого ветерана, понятно нам, молодым, оно становится волнующе всеобщим. И я прислушивался, присматривался к людям, прошедшим войну, чтобы ничего не забыть – ни встреч, ни слов, ни песен.

Мое счастье, что я родился в мирную пору, не пил тяжелыми глотками из военной горькой чаши, не закрывал друзьям глаза, не стыл в горячих оплавленных снегах, не лежал в болотном окопе, не ловил грудью вражеский свинец. Но мой отец с лихвой хватанул войны. В девятнадцать лет стал инвалидом. По праву его наследника я и хожу на эти встречи.

Вот стоят кружком человек пятнадцать. Они из дивизии, которая сформировалась в моем городе и прошла с боями от Ленинграда до Берлина. Альбом переходит из рук в руки. В нем фотографии. На них в пилотках и гимнастерках, с автоматами и у пушек, с петлицами и погонами – бойцы, почти все молодые ребята. Многие, очень многие так навечно и остались юными.

Один передает другому пачку снимков, просит взглянуть, может, признает кого. Тот каждую фотографию смотрит подолгу, не спешит. На одном снимке остановился и выдохнул:

– Это он, Котов! – и обращается ко всем, – помните, «языка» вместе с аккордеоном притащил. заставлял его играть «Катюшу»… – и улыбается. И все смеются, видимо, вспомнили забавный эпизод. И записывают в альбом фамилию и удивляются, как же могли забыть Котова?! И радуются – вот еще один оказался узнанным. Теперь надо искать его. Может, и жив он.

А тем временем к ним подошел старичок. Поставил на асфальт дорожную сумку. И шагнул в кружок. И обнялся. С каждым. А в конце… заплакал. Признал друга и долго держал его в объятиях, щека к щеке, с зажмуренными глазами. И вряд ли слышал друга, который шептал одно только слово: «Толик! То-о-лик!»

Потом сумка с деревенскими гостинцами пошла по кругу, появилась солдатская фляжка со спиртом. Его пили все из железной кружки маленькими глотками, как причащались…

Вначале я увидел белый лист ватмана с красными буквами. Прочел: «Эвакогоспиталь № 204311». Лист держала старушка в… шинели с медицинскими погонами, в шапке со звездочкой. На плече висела сумка с выцветшим красным крестом. Старушка стояла одна и, по всему видно, давно. Только цветов прибавляется в ее руках. Но она стоит, ждет. К ней подбегает малыш, лет четырех. Подает красную розу. Старушка целует его, а он спрашивает: «Вы плачете?» Отбегает к матери, ждущей его в сторонке. И видит слезы у нее на лице. Не понимая в чем дело, он тоже заплакал. Плачут все трое.

Я думал о старушке, вероятно, военном враче. Что заставило ее надеть бережно сохраненное обмундирование и прийти на эту праздничную площадь? О пережитом ею во время войны известно только ей. Но уверен, то были лучшие ее годы, когда она отдавала себя милосердию полностью, до самозабвения, когда делала невозможное возможным, когда на все чудом хватало сил. А вот теперь она не может забыть то время, хочет вернуть его, соприкоснуться с ним. Шинель, шапка, сумка – это форма самовыражения, утверждения своей сопричастности к великому…

На глаза то и дело попадались: «Ищу однополчан…», «Кто знал моего брата-танкиста..?», «Кто освобождал Минск?»… Пожилой мужчина шел медленно, читал плакаты, рассматривал фотографии. Знает он, сколько их, солдат, было на войне и как трудно сойтись потом. Но он шел и глядел с надеждой в глаза каждому, кто приглядывался к плакатам. Как мне хотелось, чтобы он нашел того, кого ищет!

…Группа подростков окружила мужчину, волосы которого – сплошная седина. На пиджаке орден Красной Звезды, медали, одна из них – польская. Говорил он громко, жестикулируя руками, и я невольно остановился.

– Всяко было, робятки. Да токо мы не спасовали, устояли. Нет эдакой силы, скажу вам, котора осилила бы нашу, русскую. А после войны я уж от земли не отрывался, ее, родимую, обихаживал. Она, кормилица, быть должна баской и доброй. По-другому не мыслю, – и ладонью рассек воздух.

– Ну, робятки, не обессудьте, я пойду. Може, кого и повстречаю…

Он ушел, а ребята остались. И заспорили о фашизме, о Советской Армии, о Человеке, о его делах на войне и в мирной жизни. Они спорили, а я тогда понял, что эти встречи нужны не только им, фронтовикам, а и этим мальчишкам, никогда не видевшим войны. Я заметил, как они на этой встрече обнимали ветеранов, дарили им цветы. Фотографировали их и просили: «Дайте адрес, мы пошлем снимки». Допытывались: «Вы форсировали Днепр? Там мой дед погиб».

И когда старшие пели песни «В землянке», «Любимый город», молодые подхватывали мелодию, вплетались своими голосами в общий хор. Под гармошку началась пляска, и в круг под ноги ветеранам через головы летели гвоздики. И над площадью, как клятва, неслась песня ровесников Победы, их детей: «Все, что было не со мной, помню…» И поправлялись: «Помним!»

Я поймал себя на том, что вместе с сыном клянусь: «Помним!»

Сын мой, ты смотришь на меня своими чистыми голубыми глазами и молчишь. Молчу и я. Я думаю о тебе. Как хочется уберечь тебя от зла и неправды, от жестокости и войны.

Мы счастливы с тобой, сын мой, мы радуемся и смеемся, мы веселимся и наслаждаемся радостью жизни. Но слишком дорогой ценой досталось нам это счастье. Ты вырастешь и узнаешь об этом. Будешь гордиться своим дедом, своим народом, своей Родиной. И сделай все, что ты сможешь, чтобы наша великая страна стала еще прекраснее, еще лучше, еще богаче.

Я верю, сын мой, что в мире победят справедливость и доброта. Хочу, чтоб твоя доброта была так велика, как велика наша Родина. И ты будь достоин ее, будь честным Человеком на Земле.

Время быстротечно. Вот и я уже стал седым, вырос мой сын. Я по-прежнему хожу в день Победы на площадь к Вечному огню. Редко-редко теперь встретишь фронтовиков – они тихо и с достоинством уходят от нас, и земля сиротеет. Теперь настало время моей памяти. Мне надо помнить все о них и за них. И я несу этот тяжкий груз, чтобы передать его потом моим наследникам.

…В предстоящий праздник 9 Мая я пойду на площадь со своим внуком. У меня есть что сказать малышу…

Третью ночь лежал он в больнице. А здесь человек обостренней воспринимает действительность, затаенно прислушивается к себе. Иные мерки – иное восприятие. А раз так, то и открывается человеку больше, чем в жизни обыденной, серой, затасканной. И вот сейчас Андрей Павлович Корягин окончательно понял: скоро помрет. От такой мысли он даже похолодел.

Сколько жил-пережил и никогда не боялся смерти. Не думал о ней всерьез. По молодости был особенно самонадеян. Даже на фронте, в этаком месиве, знал, что будет жить. В сорок пятом, уже в Германии, от разорвавшейся мины у него кишки выехали. Сам их видел. В госпитале спасли. Военврач Брагов заштопал брюхо. А выходила его сестричка Миля. Век ее не забыть. Может, и не выдюжил бы в тот раз, да только домой торопился люто. Накануне ранения получил письмо от жены Анны. Сообщила: корова уходилась. Как она там одна с тремя парнишками? Не выдержит! Спасать ребят надо! Даже Брагов попервости не верил: в животе начало бродить, швы разорвало. А ему – домой позарез. И он поправлялся.

Но теперь уже не выкарабкаться – сердце сдало. И он опять испугался. Прежде такого не случалось. Правда, однажды он испытал страх. Это было на подводе, когда его раненого везли. Уже терял сознание, пошевелиться не мог. А везде стреляют, пули свистят. Осколки, словно захлебываясь, фурчат из последних сил. И никуда не схоронишься. Другое дело, когда здоров. Где-то упал или рванулся вперед, где-то в землю зарылся или голову под кочку засунул. Все спокойнее. А тут? Убьют же! Зазря прибьют…

И вот снова этот страх. Жуткий страх неотвратимого. Корягин простонал и повернулся на бок, к окну. За ним то ли от утренней зари, то ли от желтизны листьев, золотом загорелась крона березы.

– Родимая, – прошептал Андрей Павлович и устало закрыл глаза.

– Доброе утро! – голос сестрички возвратил его к реальности. Это он ее так называет. А все больные зовут ее Наташенькой. Она небольшого ростика, острый носик, тонкие губы. Вся такая беленькая, миловидненькая, открытая. А голос певучий, словно родничок перекатывается по камушкам. Когда же недовольна чем – хмурится, даже заикаться начинает. Со стороны это выглядит смешно и жалостливо. Все здесь ее любят, даже стонотик Кетов, все время перебирающий в тумбочке передачки, угощал ее яблоком.

Два дня назад, когда принимала смену, она даже обиделась на Корягина: «Новенький дед людей по должности именует». А он сказал ей: «Ты дюже похожа на сестру Милю. Она меня в госпитале из смерти вырвала». «Простите», – покраснела Наташенька. – «Простите, Андрей…» – и не могла вспомнить отчество, хотя ведь смотрела историю болезни. «Нет, сестричка, ты так и зови меня – дедом. Во внучки ж годишься. Я не обижусь. Это хорошее имя».

С того часу они как-то по особому относились друг к другу. Ее подкупали глаза Корягина – глубокие, внимательные, умные. Волосы – сплошная седина. Да и из врачебных записей узнала: плохи у него дела. И ей стало жалко его. Она чаще подходила к кровати, следила, чтоб он выпил все лекарство, волновалась, как бы не причинить боль, когда делала укол. И думала, что он ничего не замечает. Только Корягин понял все сразу. По ее лицу можно было читать. Но виду не показывал и старался говорить о пустяках.

– Давно здесь работаешь, сестричка?

– Скоро год будет. Да уйду я отсюда.

– Что так?

– Уже надоело. Все одно и то же. Ставка маленькая – бескорыстье прививают. А я сапоги не могу купить. Уйду.

– А мне показалось, ты как раз на своем месте.

– Что за место? Пропадаешь тут сутками, отоспаться, порой, некогда…

Передав смену, сестричка не ушла из отделения. Долго был слышен ее голос в коридоре. Сказали, вывешивает стенгазету.

Меж тем лечащий врач провел осмотр. Быстро прослушал Корягина, сказал: «Строгий постельный режим», – и ушел.

День тянулся медленно. Соседи по палате ходят курить, читают книги, травят анекдоты. А Корягин молчит и смотрит в окно, на березу. Тихий ветерок снимает с нее отдельные листья, и они медленно опускаются на землю, позолачивая газон.

Вот у березы остановился молодой парень. Андрей Павлович присмотрелся к нему. Парень поймал падающий лист, долго рассматривал его, а потом поднял вверх руку и осторожно выпустил лист, дав возможность закончить ему свой путь. Посмотрел на часы. Прислонился плечом к березе и, задрав голову, смотрит на верхушку. Потом собрал листья один на один в ладонь и зажал их. Вдруг парень встрепенулся и побежал по аллее. Куда? А навстречу ему шла сестричка. Он сгреб ее в охапку, поднял, поцеловал в кончик носа. Она игриво вырывается, оба смеются. Парень занес руку над головой сестрички и разжал ладонь. Листья падают ей на волосы, плечи, в лицо. Оба, обнявшись, уходят.

Он улыбнулся, глядя им вслед. Тяжело вздохнул. Мысли его опять возвратились к тому, что конец приближается с каждым днем, часом, минутой. Ему стало сперва жарко, а потом по телу прошел колючий холодок, оставляя после себя слабость и бессилие. Неужели все кончится вот так – разом и навсегда? Потухнет свет и исчезнут палата, сестричка, береза… Будет бездна. Нет, и ее не будет. Ничего не будет. Все кончится. Крах! Тем и страшна смерть, что человек перед ней бессилен, а по натуре своей он исключительно деятельный.

Корягин опять набрал полные легкие воздуха и медленно его выдохнул. А так ли насчет конца? И вспомнил Кузьму-пулеметчика, свой второй номер. Они с ним воевали долгих шесть месяцев. Привыкли друг к другу, доверялись во всем, как братья родные. Может, поэтому им и везло – выходили целыми из таких переделок. И вот за неделю до его ранения Кузьму прошил-таки немец очередью разрывных. Он быстро отходил, истекая кровью. А Корягин плакал, нет – рыдал возле него, землю грыз и все рычал, что отомстит за друга.

Кузьма умер. Самый близкий там, на фронте, человек умер. Но ведь тогда ничего не кончилось, не наступил крах. Для Кузьмы, пожалуй, все и прекратилось, но жизнь-то на земле продолжалась. Сколько их, парней, полегло, ушло в темень, а солнце по-прежнему восходит, деревья растут, птицы поют… Анна, умирая, сказала: «Вот и конец настает». А конца нет. Все идет своим чередом. Выходит, и после меня будут палата, сестричка, береза… Знать, не я пуп земли, с сожалением и усмешкой подумал он. Человек здесь только побывает.

– Здравствуйте, – услышал он сестру Нину Васильевну. – Проветрите палату, принесите в графин воды, уберите все с тумбочек…

Нина Васильевна прошлась между койками, оглядела разные предметы придирчивым глазом. Андрей Павлович сразу заметил: на больных она лишь посматривает. Лицо ее было, как в тот раз, когда он поступал в больницу, без всякого выражения. Она с трудом передвигала свое расплывшееся тело и как-то не вязался ее быстрый, отчетливый голос с внешним видом. Наверное, давно она здесь и давно привыкла давать всякие указания. Разнося лекарства, она их оставляла на тумбочках. Быстренько выговаривала: «Обязательно принять» – и поспешно уплывала в ординаторскую. Казалось, было всем лучше, и ей, и больным, что процедуры заканчивались. В палате наступало даже некоторое затишье, словно люди задумывались, пытаясь оправдаться в чем-то.

Вот ведь как получается, думал он. И не придерешься к ней, все вроде в точности исполняет. А служба для неё, как каторга. И не уйдет же никуда. Пенсии, поди-ко, ждет.

А сестричка?! У нее ладно и сноровисто выходит дело. Людям она по душе. Жальчивая по натуре. А собирается ж уходить из больницы, не все нравится. Конечно, работа тут не сахар. Только как же так, у сестрички нелюбимое занятие другим в радость приходится, а у этой одно появление действует на человека, как горькая микстура после сладкой передачки? Видно, сестричка привыкла с малолетства все делать по-настоящему, до конца. И если это так завсегда, то потом уж не в тягость всякая работа. И другим от нее одно удовольствие.

И Корягин стал ждать сестричку. Она не появлялась долго. Говорили, взяла отгулы.

В другой раз сестричка пришла в ночную смену.

– Добрый вечер, – раздался ее голос в палате, но был он не звонкий, как всегда, а подавленный, приглушенный. Все зашевелились: «Наташенька, здравствуй!», «Мой персональный привет тебе, Наташенька!». А Корягин насторожился: что-то у нее стряслось.

Она прошлась по палате, поправила у него подушку, одеяло.

– Как дела, дед?

– Живу еще, сестричка.

– Зачем так мрачно. Сейчас примем лекарства.

Принесла таблетки, ту же горькую жидкость. Налила из графина стакан воды, поставила на тумбочку. Ушла.

Да, он не сомневался: переживает девчонка. Когда все вышли из палаты, подозвал ее к себе:

– Приглянулся мне твой парень. Я видел его у березы. Тебя в тот раз встречал. Как зовут его?.. – и осекся, увидев на лице сестрички налет, который появляется, если задеть человека за самое больное. А она, оправившись, ответила:

– Володей зовут.

– Ну вот и хорошо. Береги его. Он малый с душой.

– Поздно, дед.

– Что так?

– Все оборвалось у нас с ним.

– Постой, постой, сестричка. Ну-тко, присядь на табуретку.

Она послушно села, посмотрела на него так, словно умоляла помочь ей.

– Расскажи-тко, пожалуйста, что доспелось?

– Дура я, дед! Большая дура! Сама во всем виновата. У подруги была на свадьбе, свидетельницей. Его с собой пригласила. Старались со свидетелем быть хорошими затейниками, чтоб всем весело и интересно было: то тост сказать, то пошутить в стихах, поздравления, подарки принять… Про Вовку как-то и призабыла. Рядом со мной места ему не хватило и усадил его кто-то в конец стола. Видела, сидит мрачный, никого не знает, на меня смотрит. Думала, только выйдем из-за стола на танец, подойду к нему. А свидетель, такой высокий, светловолосый с голубыми глазами, мне все шампанское подливал. Развлекал меня как мог. Я пила, смеялась. Хотелось с ним быть, танцевать, да все некогда. Потом на улицу все высыпали. Не знаю, как я оказалась во дворе, в темноте с этим… свидетелем. Он обнимал меня, целовал. А я… – дура! Набросил на меня пиджак, и мы пошли в квартиру. И тут в коридор вышел Вовка. Мы столкнулись с ним. Этот… меня за руку тянет к столам. Вовка резко развернулся и ушел со свадьбы. Я почему-то, дура, не окликнула его, не побежала за ним. Еще надеялась, что он вернется за мной…

– Понятно, сестричка. Горячку спорола, – закусил губу Андрей Павлович. – Скажи мне на вопрос деликатный: ты его как..?

– Очень, дед!

– Понятно. Беда у тебя, сестричка. Может статься, всю жизнь казнить себя будешь. У меня вот тоже по молодости было. Еще задолго до войны. Полюбилась мне соседка Любаня. Хороша была собой, тихая такая, глазастая. Косы длинные, тугие. До сих пор помню, как пахнут ее волосы. Договорились уж с ней, что поженимся. Я был в том уверен. А тут нас по зиме на лесозаготовки посылать стали. Уехал, значит. Через месяц домой наведался за провиантом, овсом и сеном. С Любаней свиделся. А она говорит, отец – крутой был мужик – хочет замуж выдать ее за кого-то. Я ей, а ты не ходи. План, мол, по лесу сделаю и приеду. Тогда поженимся. Она прижалась ко мне, плачет. Назавтра собрался я на делянки, а она по морозу в одном платьице прибежала ко мне во двор и упала у саней: «Сваты приехали. Забери меня с собой!» Я опять: «А ты не соглашайся. Силком при советской власти замуж не выдают. Жди меня». И уехал, уверенный, что все будет, как задумал. Воротился недели через три. Увидел: вся деревня пьяная – свадьбу играют. А невеста на ней – моя Любаня.

Замолчал Корягин, прикрыл глаза. С трудом проглотил комок в горле. Потом, словно спохватившись, заговорил:

– Ну, да что старое ворошить. Скажу только, жизнь она прожила, как по бороне проехала. Во хмелю муж нещадно бил ее. Только топор по ней и не прошелся. Перед финской войной этот деспот девчушку в избе-читальне изнасильничал. Засудили паршивца. Там и сгинул. А Любаня столько позору приняла от него! Детишек в таком аду не рожала. А это для бабы мука немалая. В войну от голодухи да работы неимоверной надорвалась она. Сказывали, тяжело помирала. А я вот со своей прожил. Только все время о Любане думал. Я ее загубил. Вот и несу думу о ней, тяжкую думу Ну, да уж недолго осталось, скоро свидимся. Простит, может. Тогда уж никому ее не отдам. Постою за нее.

Сестричка насторожилась: что говорит дед? В уме ли он? А Корягин успокоил:

– Это я так, для себя сказал. А тебе настоятельно советую – беречь надо любовь свою. Ох как беречь!

– Что же делать? – едва не взмолилась сестричка.

– Завтра утречком беги к нему. Знаешь, где он живет?

– В общежитии. А что я скажу ему?

– Так все и скажи, как думаешь. Он поймет.

Утром сестричка, сдав смену, быстро исчезла из больницы. А часа через полтора появилась в палате и сразу же к Андрею Павловичу:

– Уехал он, дед. Ребята сказали, уехал в Череповец, на ЧМК, на две недели. Для дипломной работы ему что-то надо.

– В Череповец, говоришь? А сколько у тебя теперь времени свободного?

– Я с ночного дежурства. Двое суток.

– Вполне достаточно. Сейчас же на вокзал и в поезд. На заводе его найдешь.

Взял ее за локоть, слабо пожал. Она встала, пошла.

– Постой-ко, сестричка! Открой-ко тумбочку. Там бумажник. Подай его мне.

Достал из него все сложенные купюры.

– Возьми. И не отказывайся. Может, на такси придется…

– А вы? У вас же там больше не осталось денег?

– Они мне уже не нужны. Ступай, не теряй время.

Нестерпимо долгими показались Корягину эти двое суток. И не только потому, что он ждал возвращения сестрички. Сердцем чуял: все обойдется. Умом понимал, у нее своя жизнь, идущая по законам молодости. А вот его жизнь… Сил становилось все меньше. Все ближе для него главное. И вдруг он поймал себя на том, что думает об этом уже без страха. Что это – примирение? Скорее другое. Понимание.

Андрей Павлович посмотрел в окно, на березу. Под ней листьев стало еще меньше. И вдруг ему пришла в голову мысль, от которой он вначале даже улыбнулся. А потом крепко призадумался. Лист – он ведь тоже живет своей жизнью. У него есть начало, конец. И вырастает он не для красоты, а для работы – питает корни. И корни питают его. А если по весне шальной ветер оборвет лист-другой, дерево выстоит. На нем листьев много, они не дадут замереть корням. Вот ведь и я прожил, как лист березовый. Все время в труде, в заботах. И не только о себе пекся. До войны в колхозе работал, как черт. На фронте не посрамился. После троих детей поднял, от голода спас. Много лет плотничал. Сколько домов поставил? А если б меня не было или на войне пришибло? Конечно, пришла бы победа. Так же поднимались бы срубы. Только ведь без меня другим-то тяжелей было бы. Значит, я помог всем, питал корни народа. Значит, не зря был я здесь. Я был нужен всем.

…Мысли в его голове бродят, роятся. Он думает, спешит думать, пока не кончилось отведенное ему время. Он ушел в себя, не замечает ничего вокруг. Разговоры в палате, хождения больных до него не доходят. Спроси его – утро сейчас или вечер? – и он не ответит. Только, не будем его тревожить. Он еще не во всем разобрался…

Я нужен всем. Добро. А мне? Опять же эта береза. Будь на ветке один листок и сорвет его ветром, побьет градом. А вместе они растут, заслоняя друг друга от непогоды. Так ведь и я. Разве бы выжил на фронте, если б не Кузьма? Разве бы вышел из госпиталя, если б не Брагов, не сестричка Миля? Вернулся домой. Как бы один вырвал из верной голодной смерти ребят? В колхозе помогли. Полпуда отрубей дали и льняного семени в рукавицу насыпали – все что могли. Участковый милиционер порохом снабдил, я уток пострелял. Этого и хватило, чтоб оправиться, на ноги встать. А потом, когда плотничать начал? Людям требовались постройки для скота, склады, дома. Для них же все делал. Вот и выходит, мне без народу никуда. И мне нужны были все. Только сообща, вместе и получается настоящая жизнь.

– Доброе утро! – разнеслось по палате, как из колокольчика.

Корягин сразу вышел из забытья и отыскал глазами у дверей сестричку. С ней уже разговаривали мужики, балагурил молодой парень. Взгляды Андрея Павловича и ее сошлись. Она улыбнулась ему и на мгновение зажмурила глаза.

И он в душе порадовался за нее. Много ли девчонке надо? И опять она цветет, и все тянутся к ней.

– Сегодня обход проводит другой врач. Его зовут Виталий Александрович. А главный ушел в отпуск, – объявила сестричка.

– Наташенька, кто такой Виталий Александрович?

– Полковник медицинской службы. В отставке. Он у нас частенько заменяет главного.

– Полковник так полковник.

– Лучше бы старый…

– Этот, может, новое лекарство пропишет.

Корягин молчал. Самое лучшее для него, чтобы не тревожили…

В палату вошел врач. Его сопровождали старшая сестра и сестричка. Андрей Павлович слышал, как доктор беседовал с соседом. Насторожился: голос вроде знакомый. Повернулся. Белая шапочка, очки. Нет, показалось. Хотя, как показалось? Где-то слышал этот глухой голос. Ну, да мало ли в жизни с людьми говорил. Есть же похожие голоса. Под старость они у многих меняются, словно уходят куда-то вниз.

Врач подошел к Корягину. Сел на табуретку. Наклонился:

– Как самочувствие?

А Корягин буквально впился в его лицо. Волосатая родинка над бровью! И глаза! За стеклами очков, как под лупой. Карие!

– Брагов! – набрался сил и стал подниматься Корягин.

– Да, моя фамилия Брагов.

– Так ты ж меня оперировал! В сорок пятом. В Манзбурге.

Врач опешил:

– Может быть… Не помню… Разве упомнишь…

– Ну как же, – не унимался он. – Вот, смотри!

И Корягин трясущимися руками задрал нательную рубаху.

– Ай, – вырвалось у сестрички, и она поднесла ладошку ко рту.

На животе были три крупных старых шрама, сходившиеся своими концами около пупа. Брагов поправил очки, присмотрелся. Да, эти швы его. Их не забудешь. Такое во врачебной практике встречается исключительно редко. Это тот солдат, поступивший в госпиталь с разорванной брюшной полостью. Это он, тогда еще совсем молодой, оперировал его пять часов. А потом сказалась, видимо, инфекция и снова операция. Все думали, – не выживет солдат, а он поправлялся. Миля все ходила около него и даже плакала, когда он бредил и проваливался в беспамятство. Пожалуй, она вылечила его своей заботой, если не любовью.

Брагов поднял голову. По лицу не узнает. Столько времени прошло. Но в том, что это его пациент, Брагов уже не сомневался. Врач схватил обеими руками его кисть и крепко сжал. В горле все сперло, не мог ничего сказать.

– Вот так встреча, – первым выдавил из себя Корягин. – Как же раньше не довелось встретиться. Я, правда, по больницам не валялся.

– А что же сейчас? – спросил врач.

– А сейчас… Сейчас самое время.

Брагов долго прослушивал Корягина, все не мог сосредоточиться. Память унесла его туда, в военный госпиталь.

– Да, сердце… – наконец сказал он. – Но мы подлечим.

– Полно, доктор. Не беспокойся.

Брагов повернулся к старшей сестре:

– Переведите его в третью палату.

– Хорошо, Виталий Александрович.

Врач поднялся и направился к дверям. За ним вышли и сестры.

Вскоре вернулась сестричка с санитарками.

– Собирайся, дед!

– Куда, сестричка, в изолятор?

– Что вы, дед! – нагнулась и заговорщически шепнула:

– В «люкс».

Женщины стали перекладывать его на носилки. Все больные подошли и норовили помочь.

– Хорошая у тебя встреча, дед!

– Фронтовики!

– Надо в газету об этом написать!

– Не поминайте лихом, ребятки, – обведя глазами всех, сказал Корягин.

– Мы тебя навестим.

– Не надо. Прощайте.

И его понесли на второй этаж.

Здесь было все по-другому. В маленькой комнате две деревянные кровати и обе свободные. Полированный стол, стул. Глубокое кресло с лампой-журавлем. Шифоньер. Над кроватью даже кнопка, чтоб вызвать сестру. Наверное, для начальства большого этот «люкс», подумал Корягин. И еще подумал, долго задерживаться здесь нельзя. Такое место зазря держать будет.

– Обживайтесь, дед, – это опять сестричка. Вьюном вокруг него ходит. Примерно через час зашел Брагов. Сел в кресло, закурил. Разговор явно не клеился, ведь они почти не знакомы. Обменялись разными вопросами, плохо слушая ответы. Каждый думал о своем. Корягину становилось все хуже, но он крепился и виду старался не показывать.

– Доктор, не встречал ли ты Милю?

Брагов долго молчал, жадно затягивался дымом от сигареты. Потом сказал:

– В сорок пятом я женился на ней. Скажу, повезло мне с женой. Она стала врачом, гинекологом. Жили, работали, как лучше нельзя. А десять лет назад она умерла. От рака.

– Как же ты не уберег ее?

– Так уж вышло.

Еще помолчали.

– Может, что принести?

– Нет, – отказался Корягин. – Хотя, захвати бутылку водки. Выпьем.

– Тебе нельзя. Сердце может не выдержать.

– Тебя угощу.

– Ну, это мы сейчас, – Брагов дотянулся до кнопки. Через минуту прибежала сестричка.

– Наташенька, сделай нам, пожалуйста, два стакана. В один пятьдесят граммов спирта, в другой столько же глюкозы.

Скоро стаканы стояли на столе. Брагов подал глюкозу Корягину, сам взял спирт.

– Что сделаешь, доктор. Раз не велишь, быть по-твоему.

Они чокнулись и выпили.

На новом месте Корягин стал слабеть еще быстрее. Не помогало и сильное лекарство, которое назначил Брагов. Часто впадал в забытье и тяжело приходил в себя. Понимал, ясные мысли появляются все реже. Иногда он просто не мог последовательно думать, сбивался с одного на другое, забывал, о чем размышлял минуту спустя. И вот теперь, кажется, обрел себя. На улице еще темно, и только в окно пробивается свет фонаря. Сказалась его давняя привычка просыпаться рано. Сколько сейчас: три, четыре часа? Да так ли уж это важно.

Важно другое: сколько еще отпущено? Немного, подумал он. И что же, вот так лежать и ждать? Нет, это не в его характере. А что делать? С каждым это случается. Скольких он проводил в последний путь! Да, считай, всех старых друзей-товарищей. Неужели все они так же томительно ждали облегчения?

Кузьма-пулеметчик. Недолго, но мучился в ожидании. Документы, награды просил домой отослать. У него на железнодорожном переезде была жена с двумя малышами. Снял часы с руки и подарил ему. Правда, Корягин в сорок шестом съездил к его жене, передал ей часы. Эта память им дороже.

Вспомнил родную сестру Алевтину. Овдовела в войну и свой век доживала одна, посвятив себя учительству. Перед смертью, когда окончательно слегла, велела все книги отдать в библиотеку, а дом с нехитрой обстановкой передать в сельсовет: пусть будет домом приезжающих. Так все в точности и было исполнено.

Вот они, разные люди, а перед концом своим одинаково поступали: последнее отдавали живым. Правильно делали, не с собой же брать, с горчинкой подумал он. А что же я? Отдал бы, да нечего. Прожил, а что нажил? Даже дом казенный. Поистине, сапожник без сапог. Все отдавал детям, людям. А как же сейчас? Легче было бы умирать…

Стало светать, а он все смотрел в потолок и думал, думал… Забывался, ровно как засыпал, потом опять возвращался к тому же. Что делать? Уходит время.

Вдруг Корягин повернулся и поспешно надавил кнопку.

– Вам плохо, дед? – зашла сестричка.

– Не совсем хорошо. Сегодня Брагов во сколько придет?

– Его не будет. Выходной.

– Вот как? Сестричка, вызови его по телефону. Скажи, обязательно просил прийти. Обязательно.

– Хорошо, я позвоню. А вы лежите спокойно и примите вот эти таблетки.

Брагов проснулся, как обычно, в шесть, под бой курантов. Сразу встал, включил погромче радио, открыл форточку и принялся за разминку. Долго бегал по комнате, высоко поднимая колени, потом в руках появились гантели, эспандер. Он всегда делал зарядку до пота. Изрядно разогревшись, прошел в ванну и принял холодный душ. Тело растер вафельным полотенцем.

На кухне сготовил завтрак: сварил вкрутую яйцо, заварил крепкий чай, достал из холодильника бутерброды. Ел медленно – спешить некуда.

– Да. Доброе утро, Наташенька. Что-нибудь серьезно? Очень просил? Мн-да… Хорошо, приеду.

На улице Брагов недолго колебался: зайти в гараж, взять машину или ехать автобусом. Решил идти на остановку – в воскресенье пассажиров мало. Ехать далеко, через весь город, можно не спеша подумать. О чем? О чем угодно. Думают же люди, когда молчат. Наверное, обо всем. Мысли их цепляются одна за другую, обрываются, как правило, на пустяках. Выхватится, казалось бы, ненужная деталь, находится ей сравнение или какое-то памятное событие, и человек начинает думать уже о другом. А там опять иной ход мыслей. Все это напоминает хождение по лесу грибника. Он никогда не знает, куда пойдет через минуту. Бродят же разные мысли у человека в голове тогда, когда он спокоен. А если иной получит встряску ума, еще хуже – души, тут уж другое дело. Где бы он ни был, о чем бы ни говорил, – неизменно возвращается к своему главному, что особенно тревожит, томит, радует.

В последние дни у Брагова такое главное – Корягин. Встреча выбила его из привычного жизненного уклада и тяжелым камнем легла под сердце, пробудила память о молодости, жене, войне. Война… Это ты из меня сделала хирурга, научила оперировать. Да во сто крат лучше бы я был, как хотел, «глазником». А то ведь случалось… Самое страшное, когда молодой врач не в состоянии помочь человеку. Тут и излом натуры докторской произойти может. Вот и сейчас, что мне сделать с тобой, Андрей? А ты зовешь меня, наверное, надеешься…

Автобус медленно развернулся на конечной остановке, проскрипев тормозами. Брагов твердым шагом зашел в ворота, направился по аллее в свое отделение. Надев халат, поднялся на второй этаж.

– Добрый день, Андрей Павлович.

– Здравствуй, Виталий Александрович.

Голос Корягина стал еще слабее, что сразу же заметил Брагов.

– Не лучше? – спросил он и взял руку, чтобы прощупать пульс.

– Не надо, доктор. Я не затем тебя вызвал. О другом хочу просить. Присядь.

Брагов опустился в кресло.

– Доктор, – Корягин перевел дыхание, словно собирая силы для решительного броска. – Я знаю, мои дни сочтены. И…

– Ну что ты, дорогой…

– Не перебивай. И очень прошу, оставь свою докторскую деликатность. Пойми меня как… как фронтовик, – выдохнул Корягин.

Он приподнялся и с большим усилием повернулся к Брагову. Прежде бы доктор остановил: «Лежи спокойно». Но этим «фронтовик» Корягин попал в цель, сразил разом.

– Не хочу сейчас подыхать вот так напрасно, на этой койке. Неужели во мне ничего не осталось? Осталось. Болезнь моя не заразная, сам знаешь. Возьми мою кровь! Выкачай, пожалуйста. Говорят, шесть литров ее у человека. Она пригодится. В роддом ее отправишь. Или еще куда. Не откажи, друг!

Брагов резко встал и сделал шаг к кровати. Посмотрел в упор на Корягина. Глаза их встретились и долго никоторый не смел отвести взгляда. Что мог сказать врач? Такого еще не было в его практике. Но, понятно, что выполнить эту просьбу он не сможет. Вообще невозможно это. Но как сказать?

– Нет, – обронил Брагов.

– Я дам любую расписку. Ну возьми хоть немного крови. Или срежь кожу. Выдолби из костей моих мозг. Глаза выдери. Они без бельма, зорки, – чуть не кричал он, задыхаясь.

– Не могу. Никто не может такое.

– А ты сделай!

Брагов встал на колени перед Корягиным. Схватил его руки, сжал и выдавил, как стон:

– Не могу! Пойми же ты, че-ло-век! Так нельзя. Так не бывает.

Корягин запрокинулся на спину. Брагов поднялся и сел в кресло. Оба молчали. Горько было на душе у обоих. Не выручил и Брагов, думал Корягин. Ждать больше нечего. Но еще хуже чувствовал себя врач. Такая просьба и не помочь?!

– Оставь меня, доктор, – услышал Брагов.

Он встал, не зная, что сказать. У дверей обернулся:

– Прости, Андрей.

– И ты прости, доктор. Побеспокоил зря. Всяческих тебе благ.

В дверях ординаторской врача остановила сестра:

– Что у него, Виталий Александрович?

– У него все так, как дай-то Бог нам каждому, Наташенька. Но ты смотри за ним. В случае… вызывай меня. Я буду дома.

Корягин словно спал, лежал с закрытыми глазами. И даже как будто сон видел. А может, и не сон. Может, что-то другое. Люди кругом какие-то. Все в белом. Все быстро перемещаются. А вон та – сестричка Миля. Крикнуть бы ее, да слабость слизнула голос. Поманить бы рукой, да только она не поднимается. И ушла сестричка, не обернувшись. Нет, идет! Шаги слышно. Стала рядом.

– Как дела, дед? – знакомый голос. Сестричка! А-а! Опять эта палата. И нет Мили, есть Наташенька.

– Ничего, сестричка. Ничего, – сказал он как можно спокойнее. – Не тревожься. Я посплю.

– Отдыхайте, отдыхайте, дед, – даже обрадовалась она и вышла.

Ну вот и все, решил Корягин. Что сейчас делать? А ничего. Ничего не придумаешь. Да и думать нет сил и охоты. Все ли здесь я сделал? Не знаю. Наверное, не все. А где та мерка, которой можно измерить жизнь человеческую? Тут уж не прикинешь угольником или уровнем, или рейсмусом. Люди потом скажут: как жил, что делал. Память людская – вот что останется. И тем дольше помнить тебя будут, чем больше творил ты доброго или злого. Последнего, он твердо знал, за ним не водилось.

Корягин снова забылся на миг и ясно увидел в сером дыму Кузьму. Все серое – Кузьма, окоп, деревья, небо. А Кузьма улыбается и идет навстречу. И он к нему направляется, кричит: «Кузя-а!». Но крика опять не получилось… Все закрутилось, как в бешеной метели. Снег, снег, снег, Крупные хлопья в этой кутерьме не дают присмотреться. Что там, вдали? А оттуда плывет лебедем женщина. Люба-а-ня! И только коса ее мелькнула в пурге…

– Ох-х! – простонал Корягин и очнулся. И прошептал: – Не зовите же вы меня. Я скоро приду.

Вдруг ему неодолимо захотелось подняться, пройтись – он же еще живой. Но как встать, если силы его оставили. Неправда, встану, решил он. И медленно начал поворачиваться на бок. Только бы упереться ногами, они выдержат. Они его не подводили.

Немного приподнявшись на локте, осмотрелся. Локоть сорвался, и он опрокинулся на живот. «Хорошо», – выдохнул Корягин. Надо теперь спустить ноги. Стал шевелить ими, сгибать в коленях, сталкивать ступни с кровати. Они, уже ставшие тяжелыми и непослушными, еле двигались, а он, напрягаясь, толкал их на пол. Вот пальцы ног уперлись во что-то мягкое. Коврик. Теперь требуется еще развернуться окончательно поперек кровати.

Не торопясь, стал выправлять плохо поддающееся тело.

– Встану, во что бы то ни стало встану, – твердил себе Корягин. – Вот отдохну малость и поднимусь. Надо успокоиться, перевести дух.

Так, скорчившись, он пролежал несколько минут. Потом уперся руками в кровать, расставил шире ноги и стал отрывать туловище. «Только бы не сорваться, только бы встать», – молил он, поднимаясь по сантиметрам. «Еще немного, еще…» И тяжесть тела перешла на ноги, придавила их. Присел чуть и снова стал подниматься. Рукой оперся о спинку стула и, не спеша, выпрямился. Сделал шаг и другой рукой ухватился за кресло.

«Стою!» В душе его все ныло и ликовало. И Корягин направился к окну. Каждый шаг забирал последние силы, причинял боль в грудной клетке, но он продвигался ближе и ближе к цели.

«Иду, иду!» – било у него в висках. Он даже пожалел, что направился к окну. Надо было к дверям. Ему казалось, что он пошел бы в коридор, спустился вниз, вышел бы на улицу. Он почувствовал себя сильным.

Шаг. Еще шаг. Еще. И руки легли на подоконник, а лоб уперся в стекло. Надо отдохнуть, подумал он, и долго стоял в таком положении. Голова стала медленно подниматься, и глаза его, увидев березу, ту самую, глядя на которую он осознавал себя, загорелись живым светом. Губы скривились в улыбке, и с них скатилось: «Ро-ди-ма-а-я».

Корягин смотрел на белый ствол, вершину и шептал одно слово: «Ро-ди-ма-а-я».

Вдруг голову закружило, ноги стали подкашиваться. Скользят руки по гладкой краске. Он из последних сил ухватился за штору, впился пальцами в жесткую ткань, попытался подтянуться и… рухнул, не выпустив из рук материю. Вслед за ним полетела на пол металлическая палка, на которой висели шторы. В палате раздался стук, звон…

– Дед! Дед! – очнулся Корягин от знакомого голоса. Сестричка чуть не плакала, тормошила его, а завидев признаки наступившего сознания, как-то ловко подлезла под него и стала поднимать Корягина, подтаскивать к кровати.

– Ничего, сестричка. Ничего.

– Дед! Как вы могли… В вашем состоянии… У вас… Что вы сделали! Дед!

– Ладно, – выдохнул он, когда оказался в постели.

– Я сейчас… лекарство… надо принять… Как сердце?

– Полно, сестричка. Послушай, не суетись, – повернул Корягин к ней голову. – Успокойся. Просьба есть. Последняя. Пожалуйста, набери листа березового и брось его потом мне на лицо и грудь.

– Дед, дед, что вы говорите? Сейчас будет легче. Я сделаю укол. Дед, крепитесь, милый!

– Не убивайся, сестричка. Что поделаешь… Время…

– Я сейчас, дед, – и она выскочила из палаты.

Брагов зашел в свою квартиру, скинул плащ, и в это время зазвонил телефон.

– Слушаю.

Он сразу все понял по сбивчивому голосу Наташеньки.

– Сделай внутривенную инъекцию. Я лечу!

На улице он пожалел, что утром не взял в гараже свой «Москвич». Но теперь не до него, надо спешить. Бегом на остановку. Там ни одного человека. Видимо, автобус только что ушел. Как быть? О такси на этой окраине и думать нечего. Может, захватить «частника»? Никто не едет. Вот показался «жигуленок». Брагов замахал руками, но машина прошла, не сбавив скорости. И опять никого. А время идет. Пять, десять минут… Он снова «голосовал», и снова «частник» не остановился. И автобуса нет. «Закон подлости», – вспомнил чьи-то слова. Разве подлость может быть законной? Но не об этом сейчас. Как уехать? Пешком бежать – бесполезно. До больницы километров пять будет.

А вот и автобус. Брагов заскочил в салон и услышал дребезжащий голос из динамика: «Еду до центра». Ну хотя бы до центра. И чего ждет водитель? Курить ему захотелось. Еще не легче, вылез из кабины, обходит машину, лениво пинает по колесам.

Ползет, как черепаха, нервничает Брагов. И светофоры мигают, как в замедленном кино. На каждой остановке он в душе разносил пассажиров, что они нехотя залезают в автобус и, кажется, еще медленнее выходят из дверей.

В центре города Брагов первым выскочил на тротуар. И сразу же к стоянке такси. К счастью, быстро забрался в машину. «Срочно в больницу!» – крикнул шоферу. Тот оказался на редкость сообразительным и без лишних расспросов почти на месте развернул «Волгу» и дал полный газ.

Перед дверью отделения Брагов взглянул на часы – добирался пятьдесят пять минут. Бегом вбежал в ординаторскую. Там на кушетке сидит Наташенька, закрыв лицо руками. Резко выступают ее худенькие плечи. Что это? Они подрагивают. Сестра подняла голову. Глаза, наполненные ужасом, мокры. Краска с ресниц размазалась по лицу. Слезы стекают по щекам. Губы дрожат.

– Он умер, Виталий Александрович! Умер! – и она навзрыд заплакала и снова уткнулась лицом в ладони с платком.

– Стала делать укол, а вены уже ушли. А он все говорит. Успокаивает меня.

И опять зашлась в плаче, трясясь всем телом, с трудом переводя дыхание.

Врагов подошел к ней, положил руку на плечо:

– Плачь, Наташенька, плачь.

И вышел. В коридоре ему кто-то сказал:

– Теперь она уйдет от нас, Виталий Александрович.

– Нет. Теперь она не уйдет.

Шагая по аллее, Брагов почувствовал себя нехорошо. Присел на скамейку. И вдруг на него навалилась тоска. Тоска по Корягину, по Миле, по молодости, по чему-то дорогому, близкому, большому. Он зажмурился и ощутил, как наворачиваются жгучие слезы. Брагов плакал. Молча, откровенно, без отчаяния.

Открыл глаза, но неостанавливающиеся слезы мешали смотреть. И все же он увидел белоствольную березу с желтой кроной. Кто-то в белом кланяется ей. Брагов провел ладонью по глазам. То Наташенька подбирает листья и прижимает их к груди.

– Катерина! – стучит в окошко бригадир. – Копнить сегодня. В Островцах!

– Ивановна! останавливается он у другого дома. – Снова на пожню. А мужику своему скажи, чтоб шел сено метать!

– Матрена Михайловна, здорова ли? – спрашивает бригадир нашу соседку, женщину преклонных лет.

– Да ништо кабысь. Только поясницу который день ломит к дожжу, наверно.

– Знаю, что устала. Да уж не обессудь, сходи еще денек на лен. Завтра полегче работу выберу

– Да чего там, Павел Иванович…

– Ну и ладно. Туда все воровские бабы пойдут. К вечеру управитесь.

Возле конюшни ждали бригадира мы, деревенские мальчишки. На сенокос ходили все подростки – кто возил копны, кто поддевал их, а кто отцеплял кучи сена у зарода. Работы хватало любому. И уж если бригадир давал кому лошадь, значит, доверял. А доверие надо было заслужить.

– Давай, робята, ловите коней. И дуйте прямо в Островцы. Веревки и полозки мужики привезут на телеге.

Мы наперегонки бежали в поскотину, а оттуда «дули» на сенокос.

Цепка детская память. И сейчас, перебирая давние годы, обязательно вспоминаешь нашего бригадира – Павла Ивановича Иванцова. Авторитет его был высок, и не только среди ребят. Уважали и побаивались Иванцова и взрослые. Он едва ли не первым председателем был когда-то в нашем колхозе. Войну прошел. С медалями и орденами домой вернулся. Потом опять у руководства стоял. А когда провели укрупнение колхозов, взял на себя бригадирство.

Умел Павел Иванович ладить с людьми, к каждому свой подход имел, в семейные нужды вникал. Дрова ли, корма ли подвезти – все шли к бригадиру, и он не отказывал. А люди отвечали ему тем же. «Бригадир велел…», «Павел Иванович сказал…» или «Иванцов просил…» – эти фразы прекращали самые горячие споры колхозников по любым производственным вопросам.

Возможно, я и не стал бы так много писать о детских впечатлениях, если бы не одно обстоятельство. В последние годы журналистские пути-дороги часто сводили меня с бригадирами колхозов и совхозов. Подолгу толковал с ними о заботах бригадирских и делах в хозяйстве, о земле, о людях, о взаимоотношениях подчиненных с командирами среднего звена.

Что же общего между сегодняшним бригадиром и тем, который работал в пятидесятые годы? Каким стал теперь бригадир? Чем он занят? Время ведь быстро вносит в жизнь изменения, порой и крутые… А каким должен стать бригадир завтра? И сколько еще возникает вопросов, на которые хотелось бы получить ответы.

Сегодня в колхозах и совхозах области бригада является основной производственной единицей. В ней непосредственно осуществляется трудовой процесс, создается сельскохозяйственная продукция. Бригада имеет землю, машины, оборудование, кадры. И оснащенность хозяйств, а с ними и бригад, год от года увеличивается. К концу десятой пятилетки основные производственные фонды колхозов и совхозов увеличились до миллиарда рублей. Фондовооруженность также выражается в солидной цифре – более семи тысяч рублей, что в два с лишним раза больше по сравнению с 1965 годом. В одиннадцатой пятилетке планируется направить на развитие сельского хозяйства области 1,6 миллиарда рублей капитальных вложений.

Что и говорить, размах огромный. Задачи ответственные. И решать их придется в первую очередь земледельцам и животноводам бригад, агрономам, зоотехникам и механикам, командирам среднего звена – бригадирам и управляющим отделениями.

Завел я как-то разговор о высоких планах и обязательствах с Алексеем Павловичем Константиновым, бригадиром из бабаевского колхоза имени XXI съезда КПСС, и он решительно сказал:

– Сделаем.

Заметьте, он не сказал «сделаю» или «будет сделано», а именно «сделаем». За всех сказал, коллектив имел в виду, а рассчитывать на него есть основания. Сегодня бригада Константинова – зрелый и сильный коллектив. Люди знают свое дело, работают на совесть. Урожаи зерна, льнотресты в бригаде ежегодно на 5–10 центнеров выше, чем в среднем по району.

Бригадир полагается не столько на свою власть, сколько на кропотливую индивидуальную работу с людьми, на новые формы организации труда. Все здесь прочно связаны хозрасчетом, общей ответственностью и целью. Комбайнеры, льноводы, механизаторы кормозаготовительных звеньев – полные хозяева на своих участках. Подталкивать их не требуется.

Давно уже мы перешли на звеньевую систему и хозрасчет, – рассказывал Алексей Павлович. – Правда, в первые, дни не все шло гладко. Новшество приказом не введешь. Надо, чтобы люди сами его приняли, закрепили в душе. Тогда оно приживется и в жизни, как зерно на обихоженной земле. А люди приняли. И сейчас чувствуется заинтересованность каждого в делах всей бригады.

Когда в колхозе имени XXI съезда КПСС люди собираются на общие собрания или совет бригады, то идет удивительно заинтересованное обсуждение производственных дел. Как работали вчера, как и что делать завтра, в чем просчеты и по чьей вине, можно ли исправить ошибку и за счет чего… Десятки вопросов, и ответы на них ищут сообща.

Бывая в бригадной конторе, я не раз останавливался у стенной газеты «За ударный труд». И не мог не выписать в свой блокнот слова, вынесенные в шапку «Нет предела силе человека, если эта сила – коллектив».

Я привел в пример одну из лучших бригад на Вологодчине. Доводилось мне бывать в передовых коллективах также в Вологодском, Сокольском, Череповецком районах. И определяющим условием успехов этих бригад опять же выступает хозрасчет. Но беда в том, что освоен он пока не везде. В 1980 году хозрасчет был внедрен менее чем в половине колхозов и совхозов области. И не потому, что экономисты не научились доводить до бригад цифры хозрасчетных заданий. Доводятся они повсеместно. Хозрасчет не срабатывает там, где механизаторы не получают ожидаемого урожая. А когда нет сверхплановой (порой и плановой) продукции – нет и дополнительной оплаты. Бригадиры не укладываются при составлении нарядов в фонд заработной платы. И чтобы не обидеть земледельцев начисляют им зарплату по высоким тарифным ставкам. Не заплатишь, мол, обещанного – уйдут. А все это расхолаживает людей и не заинтересовывает их в конечном результате труда. Где же выход?

Практика показывает, что путь к укреплению хозрасчета лежит через механизированные звенья по возделыванию тех или иных культур. Во-первых, звенья более эффективно используют технику, во-вторых, сокращаются сроки сельскохозяйственных работ, в-третьих, повышается качество продукции, снижается ее себестоимость. К тому же внедрение комплексов и крупных отрядов, работающих по прогрессивному методу ипатовцев, лучше проходит там, где раньше действовали звенья.

В звеньевой организации труда есть еще одна очень важная сторона: бригадир непосредственно не участвует в работе звена, он передает звеньевому технику, удобрения, выделяет землю, людей и… принимает готовую продукцию. Все остальное решают сами механизаторы со своими звеньевыми. Что может быть лучше для бригадира? Ему легче работать, так как создается простор для разработки перспективных вопросов управления. А механизаторы звеньев быстрее приучаются к ответственности, самостоятельности и, если можно так выразиться, к звеньевому коллективизму.

Особенно хорошо зарекомендовали себя звенья на заготовке грубых и сочных кормов, на возделывании картофеля. А вот за выращивание льна и зерновых они не везде берутся охотно.

Нередко еще, как только наступают «горячие деньки» – посевная или уборочная, людей перебрасывают с одной работы на другую, из одного звена в другое. Делается это потому, что зачастую еще не хватает техники, трактористов, а то и способностей правильно организовать работу в бригаде. Вот когда требуется от руководителя среднего звена умение маневрировать людьми и техникой, проявлять гибкость в организации труда.

Самым главным элементом любой системы организации труда и его оплаты, будь то аккордно-премиальная или иная, остается человек: рядовой полевод, механизатор, доярка, пастух с их повседневными заботами и нуждами, с их стремлением как следует поработать, но неплохо и заработать. Когда избрана система, определен курс на ту или иную сельскохозяйственную кампанию, для бригадира настает ответственный период. В это время очень важно не растеряться, сосредоточиться, найти, как говорится, оптимальные варианты решений. На деле выходит не всегда так. Зачастую бригадиры просто не успевают поспеть везде. Слишком много оказывается у них обязанностей.

Помнится, стали говорить с Г. А. Корешиловым из усть-кубинского совхоза имени Ленина о его работе, и выяснилось, что отвечает он в бригаде за все: и за хлеб, и за молоко, и за поля, и за пастбища, и за дисциплину, вплоть до горячих обедов и обеспечения машин горючим. А в бригаде посевных площадей чуть ли не тысяча гектаров. Одних коров более пятисот, кроме другого скота. А тут еще затеяли большое капитальное строительство: возводятся животноводческий двор, зерносушильный комплекс, детский сад, жилые дома – и ни на одном объекте без бригадира не могут обойтись.

– Буквально за всем приходится следить, – говорит Геннадий Александрович. – Снабжать строительными материалами, транспортом… Хотя это и отвлекает от основной работы.

Отвлекает, безусловно. А почему так произошло? Да потому, что бригадир стал выполнять чуждые для него обязанности техника-строителя. А руководители совхоза уже привыкли к тому, что Корешилов не подведет: опыта, знаний, умения работать ему не занимать.

Повсеместно можно встретить и другое: специалисты хозяйств, да и руководители тоже, нередко берут на вооружение отживший уже принцип «все делай сам», отбирая, так сказать, работу у руководителей среднего звена. В совхозе «Кумзерский» Харовского района пришлось наблюдать во время уборочной страды такую картину.

Директор М. С. Фомичев до обеда ходил по лопатинской бригаде, подыскивая замену для доярки. А потом к нему валом валили посетители по каждому пустяку. И директор все утрясал: выписывал зерно, устраивал на ночлег шефов из политехнического института…

Главный инженер совхоза В. В. Уханов полдня провел в райобъединении Сельхозтехника, выбивал какие-то запчасти, а затем сам отвозил их к уборочным агрегатам.

Главный агроном Г. Н. Шадрунова с утра повезла на анализы образцы зерна в семенную лабораторию. Проездила полдня.

Неудивительно, что на вечерней планерке у директора было много неясностей: почему срывается график уборочных работ, сколько еще осталось посеять озимых…

Да, многие председатели и директора еще не научились четко определять свои обязанности и зачастую выполняют ту работу, которую должны делать подчиненные. Где же в такой обстановке определиться со своими обязанностями бригадирам? Бывает, по пустякам бегают они целый день или, ссылаясь на чрезвычайные трудности, постоянно просят помощи.

Когда говоришь о такой обезличке в руководстве, на память сразу приходит армейская жизнь. Там ни одному командиру не придет в голову мысль давать приказ подчиненному, если выполнение его не входит в обязанности этого военнослужащего. Там каждый, от солдата до генерала, твердо знает уставы, определяющие их права и обязанности. Неплохо бы в колхозах и совхозах руководителям всех рангов почаще заглядывать в свой устав и быть на тех участках производства, где им положено.

Нынешний средний командный состав на селе в большинстве своем состоит из людей, за плечами которых определенная специальность: тракториста или комбайнера, электрика или слесаря-наладчика. Встречаются среди них агрономы и зоотехники со средним образованием.

Эти люди, как правило, работали на новых машинах, знают возможности техники и оборудования. Безошибочно различают минеральные удобрения по их внешнему виду, знают сроки, способы и дозы внесения. Да ко всему еще обладают опытом, крестьянской сметкой, знают землю с детства и хотят добиться, чтобы давала она стабильные урожаи.

Все чаще среди бригадиров встречаются экономически образованные люди, с которыми свободно можно вести речь о себестоимости продукции, о фондоотдаче, об уровне рентабельности… Помнится мне разговор с Г. А. Кузиновым, бригадиром кирилловского колхоза «Свобода». Вот что он говорил:

– С каждого гектара мы в бригаде собрали почти по двадцать центнеров зерна – на четыре больше, чем в среднем по колхозу. Это хорошо. А вот себестоимость продукции оказалась высокой. Не дал нам хлеб дохода. Так дальше работать нельзя.

Сегодня вопросы повышения уровня сельскохозяйственного производства решают не только руководители хозяйств, но и командиры среднего звена. Такие, как агроном по образованию Г А. Кузинов, зоотехник А. А. Иванов из колхоза «Красная звезда» Вологодского района, механик Н. С. Чемин из колхоза «Завет» Междуреченского района, агроном Д. Е. Вячеславов из тарногского колхоза имени Ленина.

Это хорошо, когда специалист возглавляет подразделение. И надо сказать, число таких командиров в хозяйствах области за последние десять лет увеличилось почти в два раза. Теперь сорок с лишним процентов руководителей среднего звена имеют высшее и среднее специальное образование.

Много среди бригадиров способных и энергичных работников. Из них выросли надежные руководители хозяйств. К примеру, председатель нюксенского колхоза «Красный Октябрь» А. В. Теребов на этой должности уже четвертый год. И хозяйство уверенно выходит из числа отстающих. Вдумчивый руководитель получился из бывшего бригадира М. А. Баканова, который возглавил правление харовского колхоза «Восход».

Есть, много есть деловитых работников среди командиров среднего звена на селе. Но ведь есть и бригады, где дела не клеятся, где урожаи скудные, удои низкие и где бригадиры не работают, а горе мыкают. В 1977 году больше двадцати хозяйств получили лишь около 7 центнеров зерна с гектара. А ведь год-то был лучшим по погодным условиям в прошлом пятилетии.

Если средняя по хозяйству урожайность составляет 7 центнеров, то ясно, что есть бригады, где и четырех центнеров не собирают, едва-едва на семена, да и то плохие, и где об экономической работе и говорить не приходится. Значит, ничего не сделали там бригадиры для земли, для сплочения людей и организации труда.

Почему? Да потому, что еще немалая их часть не имеют ни соответствующего образования, ни деловых качеств. В колхозах и совхозах области работает 2110 руководителей среднего звена. И более 1100 человек из них не имеют среднего образования. Многие привычно тянут свою лямку, не радуются новшествам, и советы специалистов остаются для них только благими пожеланиями. Да и недостаток рабочей силы, другие объективные трудности не дают им разглядеть перспективу.

Особенно слабый бригадирский состав в хозяйствах Никольского, Сямженского, Белозерского районов. Там специалистов на этих должностях можно по пальцам пересчитать. В Нюксенском районе 45 бригадиров и управляющих отделениями из 52 имеют неполное среднее или начальное образование. А бригадиров со стажем свыше пяти лет всего трое. «Нас особо беспокоит вопрос о руководителях среднего звена – управляющих отделениями, бригадирах, заведующих фермами, – сказал тов. Л. И. Брежнев на июльском (1979 г.) Пленуме ЦК КПСС. – Сейчас на селе образованных людей много, и надо постоянно искать, находить и растить из них хороших организаторов производства».

Может быть, на Вологодчине нет базы для подготовки командиров среднего звена? Есть! Пять сельскохозяйственных техникумов выпускают специалистов средней квалификации. После постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР «О дополнительных мерах по стимулированию перехода специалистов сельского хозяйства на работу руководителями отделений, бригад и других подразделений среднего звена производства в колхозах и совхозах» областное управление сельского хозяйства ежегодно направляет на места до трехсот специалистов. За минувшее пятилетие 1300 человек пришли в сельское хозяйство именно на эти должности. Однако более половины их уже перешли на другую работу.

Текучесть кадров – сегодня одна из главных проблем. Выпускников учебных заведений направляют и бригадирами. Но, встретив трудности из-за нехватки житейского опыта и умения ладить с людьми, они опускают руки, теряются и бегут от бригадирства на любую работу. Галина Лихачева из колхоза имени XXI съезда КПСС Нюксенского района пошла на ферму дояркой. А ее подруга по техникуму вообще рассталась с колхозом. И все случилось из-за того, что не поддержали вовремя молодых специалистов, не помогли им освоиться на новом месте. Почему-то у начинающих механизаторов повсеместно есть наставники, а вот у бригадиров-новичков таких опекунов искать да искать.

В областном центре три года назад создан сельскохозяйственный техникум по подготовке руководящих кадров колхозов и совхозов. Найдена верная, прекрасная форма учебы! Но из первого выпуска (80 человек) руководителями подразделений направлено только 44. Остальные – агрономами, зоотехниками, на другие должности. Неужели авторитетная комиссия по распределению забыла, кого здесь готовят?

А уж если после Молочного института выпускников направляют бригадирами – жалоб в соответствующие инстанции не оберешься: определили-де не по профилю. Таков еще у нас престиж бригадира.

Но престиж не создается сам по себе. Тут должны бы сказать ей свое слово педагоги средних школ. Сейчас каждый ученик знает, что собой представляет профессия тракториста, комбайнера, оператора машинного доения… А о бригадирах школьники в лучшем случае скажут, что они «наряды выписывают». Между тем хорошо известно, как велик авторитет бригадиров у монтажников и строителей, в других отраслях промышленности… Так что есть у кого перенять опыт…

Агрономов, зоотехников хозяйств можно часто встретить в Молочном институте со стопками тетрадей и книг: опять сессия. Бригадиры же учатся не так старательно, хотя возможности вечернего и заочного обучения для всех одинаковы. А ведь должность бригадира не только важна, нужна, но и перспективна! Эти люди должны профессионально расти. И простор для их продвижения открыт.

Говоря о багаже знаний наших руководителей бригад и других командиров среднего звена, нельзя сказать, что работа по их подготовке и переподготовке пущена на самотек. Но не все районные управления сельского хозяйства внимательны к учебе бригадиров. А ведь при Молочном институте давно действует школа повышения квалификации сельскохозяйственных кадров. За последние десять лет в ней пополнили свои знания более двух тысяч бригадиров. И отзывы слушателей О’ курсах самые лестные.

И все же был случай, когда в течение года из Никольского района в Молочное приехал всего один бригадир – вместо двенадцати. Из Нюксеницы как-то прибыл тоже один человек, а должны были приехать шесть…

Можно назвать и другие хозяйства, где очень и очень не хватает руководителей среднего звена, и в то же время проблема регулярной переподготовки бригадиров не вызывает там должной озабоченности, решается медленнее, чем хотелось бы.

Многое можно было бы сделать и на местах. Есть хорошие примеры. Так, в Вологодском, Череповецком, Харовском, Верховажском и Устюженском районах бригадиров регулярно собирают на лучших фермах и полях, в мастерских и на строящихся объектах: знакомьтесь с передовым опытом. Но продолжать список районов, где бы проводилась подобная работа, трудно. В основном командиры среднего звена варятся в собственном соку. Правильно сказал как-то Г А. Корешилов:

– Зоотехники, агрономы часто ездят на разные совещания, конференции, семинары, где им растолковывают все новое, передовое. А о бригадирах зачастую забывают.

Никольский бригадир А. В. Плотников тоже признался:

– Нигде не бывал. Разве что в соседнем колхозе, дак там и учиться-то нечему.

Думается, передовой опыт, накопленный сегодня, надо распространять действеннее, шире, чтобы он активно служил решению новых задач, встающих перед селом. Имея в руках надежный ориентир на будущее, владея опытом хозяйствования, смело внедряя достижения науки и техники в производство, хорошо подготовленные бригадиры могли бы лучше помогать колхозам и совхозам в достижении новых рубежей.

В будущем на селе большое значение будет приобретать цеховая организация труда. Основное отличие новой системы в том, что ту или иную продукцию производит цех, во главе которого стоит, по теперешним понятиям, главный специалист хозяйства. Начальнику цеха подчинены специалисты, бригадиры. Он распоряжается техникой, удобрениями, кормами. В этих условиях по-другому строится и работа бригадира. Он уже не прежний универсал, а имеет узкую специализацию. Даже само название должности говорит за себя: бригадир полеводческой бригады, бригадир-овощевод, бригадир-животновод, бригадир-свиновод… И подчиняется он одному лицу – начальнику цеха.

О больших преимуществах цеховой структуры говорят трудовые достижения совхозов «Красная звезда» Вологодского, «Новое», Сокольского районов. Хотя и робко, но приживаются «цехи» и в других местах. Действует новая организация труда в великоустюгском совхозе «Красное знамя». Старый директор его В. М. Казарин высказал немало лестных эпитетов об отраслевом методе, но при этом добавил:

– Уж сейчас-то бригадир как никогда должен быть спецом. Не осилить теперешние дела практику. Мы вот двух агрономов и одного зоотехника поставили бригадирами и не жалеем.

Подумывает о цеховой структуре управления и директор усть-кубинского совхоза «Уфтюгский» А. Н. Семичев.

– Как иначе? – загорается он. – Сейчас у нас семь бригадиров. И командуют ими восемь человек. Я вижу выход из этого противоречия только в цеховой структуре.

Резонно. Но ведь для перехода на новый метод нужны определенные условия, и самые главные из них – специализация и концентрация производства, сселение мелких деревень. Поэтому-то внедрение цеховой структуры управления идет медленно. К тому же нельзя забывать, что и при осуществлении специализации производства еще рано прикрывать мелкие фермы, свинарники, овчарники, так как спрос на продукты питания полностью не удовлетворен. А из всего этого вытекает, что нынешняя производственная бригада будет существовать еще долго, и проблема руководителей среднего звена остается на повестке дня.

При любой, пусть даже самой идеальной системе организации и оплаты труда успех не придет сам по себе. Система лишь помогает организатору управлять коллективом, но и от самого организатора она требует огромного, кропотливого труда. Почему стать хорошим бригадиром гораздо труднее, чем выучиться на тракториста, комбайнера, доярку? Да потому, что бригадир в идеале своем должен знать и уметь все, что знает и умеет тракторист, комбайнер, доярка. А сверх того – знать еще своих механизаторов и животноводов: их способности и возможности, особенности психологического – склада, чтобы уметь ладить с людьми. Вот что по этому поводу говорит бригадир совхоза «Красная звезда» Герой Социалистического Труда А. В. Уханов:

– Должен ли бригадир при распределении дел считаться с мнением механизатора? Думаю, да. Дашь человеку работу по душе, он и вложит в нее всю свою душу, все старание и опыт. И добьется не просто успеха, а наивысших результатов.

Но общий успех, как известно, приходит, когда все люди в коллективе уверены в себе и в каждом, доброжелательны друг к другу. А создать в коллективе атмосферу уверенности, товарищеской взаимопомощи может заинтересованный и грамотный руководитель. Умение руководить – это искусство. Но не только. Это еще и наука. И молодому специалисту нужно помочь в овладении этой наукой…

Бригадир… Управляющий… Заведующий фермой… Снова и снова возвращаюсь к командирам среднего звена. Уж сколько лет стоит проблема подготовки этих кадров, хотя и бьются над ее решением в колхозах и совхозах, в районных и областных организациях.

Спрашивал в отделе кадров областного управления сельского хозяйства о бригадирах. Почти за каждой цифрой работники лезли в разные шкафы, папки. Сколько направили… Сколько осталось… Сколько ушло… А куда ушло? Почему? Никто ответить не мог. Не изучили кадровики эти вопросы, не выяснили причины текучести кадров. А как же без знания истинных причин искать пути решения этой проблемы?

По долгу службы часто приходится бывать в колхозах и совхозах. Встречаешь там специалистов вышестоящих организаций: агрономов, зоотехников, инженеров, строителей… А вот кадровиков увидеть не удавалось. Они больше пользуются отчетами, телефонными разговорами. Но разве телефонные разговоры могут заменить деловую творческую работу с людьми? Наверное, после тщательного ознакомления с кадрами на местах стало бы яснее, что предпринять.

Но и работники отделов кадров в одиночку погоды не сделают. Нужны общие усилия хозяйственных, партийных, профсоюзных и комсомольских организаций. Только тогда у руля бригад встанут высококвалифицированные и умелые люди.

Как нуждается в таких людях наше Нечерноземье!