Анника проснулась, как всегда, от громыхания мусороуборочной машины, и, как всегда, ее охватил бессильный гнев. Машина еще только приближалась к их дому, но шум уже был невыносим. Почему эту работу нельзя было делать немного тише или немного позднее? Создавалось впечатление, что мусорщики нарочно, в отместку тем, кому не приходилось вставать в темноте и рыться в отходах, с грохотом ворочали контейнеры и хлопали дверцами машин. Так это было в Милане, там даже хуже, поскольку Анника жила в районе гостиниц, где мусорные баки стояли сплошными рядами, но и тут, в Париже. Протест черной Африки против тунеядства белых – ибо мусорщиками трудились в основном негры. Только кто их сюда звал? Никто, миновала эпоха не только рабовладения, но и колониализма, нынче негры сами стремились в Европу и, ради того, чтобы до нее добраться, готовы были даже рисковать жизнью, а достигнув цели, страдали от непривычного климата, ходили по зимним улицам с отчаяньем в глазах, но возвращаться домой не хотели ни за что. С французами эту тему обсуждать не стоило, сразу слышались упреки в расизме, даже с Пьером надо было соблюдать осторожность, Анника хорошо помнила, как они впервые летели вместе из Милана в Париж, и по пути из аэропорта до дома Пьера, в электричке, вагон которой был битком набит неграми, она в шутку шепнула Пьеру на ухо (действительно только в шутку): «Послушай, а ты уверен, что мы в Париже, может, это Найроби?» Пьер промолчал, даже не усмехнулся, и Анника сразу поняла, что сказала что-то очень не то.

Мусоровоз доехал до их дома, послышался знакомый свисток, которым один мусорщик о чем-то оповещал другого – о чем именно, Анника не знала, десятки раз она обещала себе в следующий раз встать и выглянуть в окно, но в нужный миг не могла себя заставить – после свистка же сразу послышалось несколько громких ударов. Куда можно было спрятаться от этого шума? Другие выбрали бы под спальню комнату с окнами во двор, но она в том помещении распевалась. Да и наверняка и там нашлись бы свои источники грохота. В мире, казалось, уже не осталось уголка, где что-то бы не стучало, не гудело, не визжало, не дребезжало, не тарахтело, когда все мотоциклы, сигнализации и динамики случайно замолкали, бухал, к примеру, фейерверк. Хочу на Рухну, подумала Анника жалобно. Одинокий остров, где она в детстве и в юности проводила почти каждое лето и где, помимо прочего, потеряла невинность, остался в ее памяти местом, где тишину нарушали лишь птичье пение, блеяние овец и мычание коров, и где можно было пойти на берег моря и слушать прибой, без того, чтобы к этому примешивались другие звуки, разве что визг чаек. Увы, тоска по Рухну была чисто теоретической, и не только потому, что Анника привыкла к удобствам и не могла себе представить, как можно обходиться без душа и ходить во двор в нужник, просто родители уже продали дачу, после независимости стало невозможно ее содержать, и дорого, и хлопотно, к тому же раньше на Рухну летал кукурузник, а теперь вроде не стало даже вертолета, на который Анника все равно бы не села.

Мусоровоз отправился дальше, к следующему дому, и восстановилась относительная тишина, можно было еще немного подремать, но Анника знала, что если заснет, будет весь день сонной. С наибольшим удовольствием она бы сразу проверила голос, но Пьер еще крепко спал, муж от мусоровоза не просыпался. И почему бы ему не спать крепко и спокойно, разве у него были такие проблемы, как у Анники? Анника завидовала мужу, как она завидовала вообще всем людям с «нормальной» профессией, например младшей сестре Биргит, дизайнеру, или двоюродной сестре Кристель, районному, или, как теперь говорили, семейному врачу – да что про них говорить, она завидовала даже музыкантам, они-то могли после концерта сунуть свой инструмент в футляр, чтобы защитить его от ветра и дождя – а куда было ей прятать голос? Голос всегда был с ней, это была частица ее самой, ее тела, но одновременно и рабочий инструмент, который никогда не должен выйти из строя – поскольку как невозможно класть в стену кирпичи без мастерка, или бурить дырку без дрели, так нельзя и петь без голоса. Другие считали ее везунчиком, которому природа сделала бесценный дар, и только сама Анника знала, что сопровождало этот широкий жест – бойтесь данайцев! – постоянный страх, что в некий жуткий день из горла не выйдет ни единого звука. Она сотни раз видела во сне один и тот же кошмар, как она стоит на сцене, должна спеть арию, оркестр уже берет первые ноты, она открывает рот – и голоса нет. Может, только у летчиков, подумывала она иногда, такая же или еще более нервная профессия, они ведь тоже находятся в зависимости от внешних обстоятельств – случится что-то с мотором, и что ты будешь делать? – но у них есть хотя бы автопилот…

Она повернулась на другой бок, и только сейчас… странно, что это не выскочило сразу, еще недели две назад она каждый раз, открыв глаза, чувствовала, как через голову словно проходит ток, и вслед за этим – ощущение счастья и волнения. Она – и Виолетта! На самом деле, Анника эту партию пела и раньше, даже несколько раз, но всегда в маленьких театрах, во французской или германской глуши, где зритель доволен уже тем, что для него вообще что-то исполняют, или в спектаклях на открытом воздухе, что было далеко от подлинного искусства и служило больше для того, чтобы пополнять семейный бюджет, а вот в Париже… Она вспомнила знаменательный день примерно год назад, когда вернулась из Таллина, или, вернее, из Тарту, и заметила уже в аэропорту, что у Пьера какой-то загадочный вид, до дома муж так и не продержался, едва вырулил машину на шоссе, как выплеснул: «У меня новость. Тебе предлагают роль в Шатле.» Какую, спросила Анника? В Шатле она уже пела, и не только там, но и в Опера, и совсем не маленькие партии, Микаэлу и Церлину, но на оперы Верди ее не приглашали, вердиевских партий, подходивших ее голосу, в принципе было мало, Джильду она в молодости пела, но из армии исполнительниц этой роли выбыла «по возрасту», тут охотились за совсем молоденькими, оставались только Виолетта, Амалия Гримальди, возможно, в будущем Елизавета – но точно не Гризельда, не леди Макбет и, скорее всего, даже не Амелия из «Бал-маскарада». Но «Бокканегру» ставили редко, «Травиату», правда, часто, однако за партию Виолетты была жесткая конкуренция, самая популярная роль, легче всего (или труднее?) прославиться, да еще и написана так, что ее могли петь почти все сопрано, от лирического до драматического. Так что когда Пьер, выдержав небольшую паузу, с гордостью заявил: «Виолетту» (с гордостью, потому что чувствовал и свою заслугу), Анника сначала подумала, не сон ли она видит? Оказалось, что нет, все наяву, но ощущение сновидения не исчезло и теперь, за пару недель до премьеры. Ее преследовали приступы ужаса – а вдруг что-нибудь случится? Например, она простудится, потеряет голос? Премьеру, естественно, не отменят, это она знала хорошо, просто найдут замену, и ее мечта будет разбита…

Она снова изменила положение, на этот раз немного неосторожно, и Пьер сразу заворочался – шума муж не слышал, однако любое движение в кровати его будило. Некоторое время он еще лежал тихо, и Анника уже подумала, что он опять заснул, но вдруг он вскочил, так внезапно, что она даже испугалась, хотя и должна была уже привыкнуть к резким движениям мужа, все-таки двенадцать лет вместе – вскочил и направился, весьма уверенно обойдя в темноте кровать, в коридор и оттуда в ванную. Точно, как отец, подумала Анника. Ребенком она много лет, пока родители не получили новую квартиру, спала в проходной комнате и слышала шаги отца, когда тот шел мимо нее в спальню или из нее, и когда она в первую проведенную у Пьера ночь проснулась на такие же шаги… Понемногу она поняла, что у двух этих мужчин немало общего, оба широкоплечие, с длинными крепкими руками, и неуклюжие, даже характеры схожи, несмотря на национально обусловленные различия в темпераменте, Пьер, правда, разговорчивее, тщеславнее и остроумнее, но ведь отец тоже не был лишен этих качеств, только у него они словно пребывали в спящем состоянии, просыпаясь изредка, в основном, после нескольких рюмок коньяка. И что их объединяло больше всего, это, конечно, примирение с судьбой – отец теперь уже давно был на пенсии, но Анника хорошо помнила время, когда Вальдек Лоодер лелеял честолюбивые мысли стать завкафедрой, помнила и то, как эти грезы потихоньку развеялись. Пьер был моложе и еще сражался, но его упорство тоже из года в год ослабевало. Да и на какую славу может рассчитывать в современном мире музыковед? Написать монографию – это максимум, и этим Пьер и был занят почти все то время, что Анника его знала – но до завершения рукописи было еще далеко, каждая страница требовала недюжинной предварительной работы, надо было рыться в библиотеке, часами слушать пластинки, времени на это уходило много, и его еще следовало найти, оторвать от сна или отпуска, поскольку иные занятия, такие, за которые платили деньги, тоже нельзя было забросить, а все вместе было возможно только при постоянной самодисциплине, а вот этой последней у Пьера в последние годы стало недоставать – ибо, в самом деле, подумала Анника, ну, закончит он свою книгу, и что с того? Бестселлером она все равно не станет, Пьер же писал не о личной жизни певцов, а о вокальной технике, таким образом, наибольшее, на что муж мог рассчитывать, это признание коллег – а разве коллеги признают кого-либо другого, там каждый думал только о себе…

– Sa ei maga?

Это было одно из примерно двадцати предложений, которые Пьер выучил по-эстонски и которыми он пользовался каждый день, раньше, чтобы доставить Аннике удовольствие, а сейчас просто по привычке.

– Ei.[1]

Только ответив, Анника испугалась – надо было воспользоваться отсутствием мужа и проверить голос, а она от рассеянности забыла, стала думать о всяких глупостях. Она это проделала сейчас, как только Пьер лег, прошлась по одному регистру, по другому, третьему, и облегченно вздохнула.

– Kõik on korras?

– Korras nagu Norras.

Эти реплики тоже относились к ритуальным, хотя Аннике так и не удалось объяснить мужу, почему эстонцы приняли именно суровую холодную Норвегию за мерило порядка. Но это и неважно – важно, что муж это более-менее единственный человек, кто действительно понимал ее страх за голос.

– Siis on hästi.[2]

Исчерпав таким образом одну седьмую часть своих запасов эстонского, Пьер повернулся лицом к Аннике и поднял край одеяла – ну, чего ты ждешь? И Анника без сожаления покинула согретую собственным телом часть кровати и перебралась в объятия мужа. Должно же у человека быть хоть одно место, где он чувствует себя в безопасности.

На парижских узких улицах даже сейчас, после окончания часа пик, было полно машин, так что они передвигались ненамного быстрее, чем пешеходы. В более теплый сезон Анника на репетицию предпочитала прогуляться, не до Опера, конечно, до той было все же слишком далеко, но до Шатле – да, однако зимой вдоль Сены часто дул ледяной ветер, и она не хотела рисковать. Метро она ненавидела, к тому же там всегда можно было подхватить заразу, так что, хотя сразу перед их домом находился вход во станцию, откуда можно было по прямой линии, без пересадки, доехать до Шатле, Анника им почти не пользовалась. После женитьбы они какое-то время снимали квартиру в тихом пригороде и перебрались в центр именно для того, чтобы избегать метро – оттуда Пьер никак не мог каждый день отвозить ее в театр и обратно. Новое обиталище было заметно дороже и поглощало большую часть Анникиных гонораров, но зато она теперь по-настоящему чувствовала, что живет в Париже, а не только ездит туда на работу. Когда не было репетиций, можно было после завтрака выйти на улицу и через пять минут оказаться в Люксембургском саду – почти как Жозефина, с которой Анника себя иногда сравнивала, ведь разве и она не возвысилась столь удивительно, правда, не до императрицы, а певицы, но для Анники это было даже драгоценнее, иногда она жалела, что не меццо-сопрано и не может петь «Золушку», ей было так близко то ощущение чуда, которая овладевает Анджелиной, когда принц просит ее руки. Был ли Пьер принцем? В тот раз, в Милане, когда он пригласил Аннику на обед и там, в одном маленьком неаполитанском ресторане сделал ей предложение, он действительно казался таковым – хорошо одет, с великолепными манерами, рядом с ним эстонские мужчины выглядели изрядными хамами – и, несмотря на это, Анника весьма и весьма колебалась и сначала не ответила определенно, не только потому, что было страшно покинуть родину навсегда, в Милане она ведь только училась, но и потому, что никаких особых чувств к этому «принцу» она не испытывала. Но тогда, едва ли не на следующий же день, грянул путч в Москве, что сделало ситуацию еще драматичнее, выбор, перед которым она стояла, вдруг приобрел чуть ли не экзистенциальный характер – неужели вернуться в идиотскую страну, где даже оперы истолковываются в духе классовой борьбы? – и она сдалась под напором Пьера. Путч, правда, провалился, но, однажды решившись, она не стала ничего менять. Жалела ли она сегодня о своем выборе? Нет, это точно. Правда, ореол Пьера понемногу поблек, то есть, сначала он возник, муж оказался не только галантным ухажером, но и темпераментным любовником – но чем выше в своей карьере певицы поднималась Анника, тем более бледнел ее спутник. Со временем она поняла и то, почему на нее вообще обратили внимание – Пьер, возможно, подсознательно, искал себе в жены молодую певицу, из которой можно создать диву, самонадеянные француженки для этой цели не годились, а вот скромная восточноевропейка из бывшего социалистического лагеря должна была стать достаточно мягким воском в руках очередного Пигмалиона. Но то, что Анника сегодня словно видела мужа насквозь, не уменьшало ее благодарности, ведь Пьер ввел ее в совершенно другой мир, не в экономическом смысле, никакой особенной роскошью он окружить Аннику не мог, но в музыкальном – у Пьера была замечательная коллекция старых пластинок, и несколько первых лет они проводили все вечера, слушая и анализируя, как пели Патти и Тетраццини, Канилья и Тебальди, до сих пор Анника, подобно многим, считала лучшей певицей Каллас, и только Пьер объяснил ей, насколько ошибочна эта внушенная миром денег оценка. Пьер повел ее и к лучшему парижскому педагогу вокала, в Италии Анника хоть и получила хорошую основу, но учеба оказалась короткой, провал путча, как ни парадоксально, нанес Аннике вред, после развала Советского Союза не осталось никого, кто платил бы за ее уроки, из Таллина сразу сказали: «Что вы, у нас таких денег нет…». Жанин тоже работала не бесплатно, в этом новом мире, куда Анника попала, места альтруизму не было, или ты борешься за свое материальное благополучие, или перебираешься под мост через Сену, вот и Пьеру пришлось вначале вложить в ее уроки свои немногие сбережения, однажды даже брать кредит в банке, у родителей он просить не хотел, те хотя и были людьми обеспеченными, но предпочитали жить, ни в чем себя не ограничивая, сыну они дали хорошее образование и считали, что на сем их обязанности исчерпаны…

– Ваш любимый Нотр-Дам, мадам, – услышала она ироничную реплику Пьера и повернула голову направо. Пьер относился к парижским достопримечательностям весьма прохладно, Лувру он предпочитал поставленную в его дворе омерзительную стеклянную пирамиду, а над золотистым Гарнье смеялся публично, называя его эталоном дурного вкуса, зато Анника по сей день не могла не удивляться красоте своего нового родного города, вот и сейчас она почувствовала прямо-таки опьянение, разглядывая в течение тех двадцати секунд, которые потребовались, чтобы переехать мост Сен-Мишель (Пьер джентльменски снизил скорость), силуэт Нотр-Дама. Погода была облачная и при мутном зимнем освещении собор казался серым, словно долго простоявший на воздухе белый пластилин, из которого Анника в детстве любила лепить всяких зверьков. Две тупые, словно недостроенные, по сравнению с таллинскими и тартусскими церквями столь непривычные башни, стояли героически, как двое безголовых мужчин, Анника часто размышляла над тем, в чем состоит их очарование, и, наконец, решила, что, наверно, в том, что они как будто символизируют трагическое бессилие человека перед вселенной и временем. Нет смысла гоняться за невозможным, жизнь имеет очень конкретные очертания, и стремиться к максимуму надо в этих пределах.

Нотр-Дам промелькнул и пропал из виду, они переехали Сите, потом «мост валютчиков», как Анника в шутку окрестила мост Менял, и выкатились к Шатле.

– Kell kolm?[3] – спросил Пьер, остановив машину – числа по-эстонски муж знал.

Анника покачала головой.

– Kas sa ei mäleta, mul on kohtumine Kajaga.[4]

Пьер глупо вытаращился на нее, Анника засмеялась и повторила последнее предложение по-французски.

– А, верно, – вспомнил Пьер.

– Я обещала сводить ее в Кафе-де-ла-Пэ. Может, присоединишься к нам там, скажем, около пяти? – предложила Анника.

Как все мужчины, Пьер тоже был болезненно ревнив, потому Аннике приходилось внимательно следить, за тем чтобы не дать ему ни малейшего повода для подозрений – мало ли, что жена говорит, дескать, идет обедать вместе с кузиной, а на самом деле побежит после репетиции в гостиничную комнату тенора.

– Ты разве не помнишь, у меня запись, – сказал Пьер, в свою очередь с огромным удовольствием подчеркивая, что не он один невнимателен к делам супруги, но и наоборот.

– Ах да, верно, – притворилась Анника смущенной.

Эти телезаписи были для Пьера весьма важными с точки зрения самооценки, примерно раз в месяц ведущая музыкального канала собирала самых известных парижских музыковедов, чтобы проанализировать новейшие диски, фильмы и книги о музыке, беседа, правда, шла в духе легкой болтовни, но давала возможность блистать остроумием, и Пьер всегда был горд, если ему удавалось сказать что-то меткое.

Они договорились, что встретятся дома, Пьер добавил настойчиво, чтобы она не скупилась и взяла такси, поцеловал ее бегло в губы, и Анника вылезла из машины – при всей галантности мужа было бы чересчур ожидать, чтобы он вышел и открыл для нее дверцу, современные европейцы так себя не вели.

Минутой позднее она уже шла по окрашенным в белый цвет коридорам театра, отвечая на приветствия оркестрантов, хористов и швей. Сегодня должна была состояться первая репетиция в костюмах, но обычного оживления это в Аннике не вызывало, постановщик и художник были из Германии, и что у немцев абсолютно отсутствовало, так это вкус – наоборот, казалось даже, что они получают какое-то особое удовольствие от уродования всего. Пьер полагал, что в этом выражается комплекс вины по поводу Второй мировой войны – немцы, вываливаясь в грязи, упивались своим унижением; может, муж и был прав, но что от этого Аннике? Костюм она уже видела на примерках, и никто не мог бы ей внушить, что он красив, вместо бального туалета девятнадцатого века ее Виолетте пришлось надеть простенькое платьице с пуговицами спереди, иными словами, почти халат. Правда, сидел «халат» на ней неплохо, французы умели даже самый жуткий костюм сшить так, чтобы он изящно облегал тело, но это было небольшим утешением. С завистью Анника думала о временах, когда постановщики и художники старались имитировать особенности эпохи, это было, кстати, не так давно, судя по видеозаписям, всего лишь лет двадцать назад – теперь же исторические костюмы стали редкостью, которую позволяли себе только самые богатые театры, и то не всегда, остальные экономили как на тканях, так и на декорациях, перенося действие в наши дни.

В гардеробе, который своими выкрашенными в синий цвет шкафчиками и полочками напоминал Аннике ее «девичью» комнату в отцовском доме, все было уже готово, «халат» висел на вешалке, туфли, такие же простенькие, почти без каблука, ждали на полу. Надев платье, Анника на секунду остановилась перед зеркалом – действительно только на секунду, потому что никакого восторга зрелище не вызывало, и села за стол, чтобы поправить прическу и напудрить нос. Грим на эту репетицию еще не полагался, да и вряд ли тут вообще будет особый грим, постановщик добивался «жизненной правды» во всем, а в современной жизни ни одна уважающая себя европейка уже не красилась – кроме Анники, которая наперекор всем накладывала тени и подводила брови, не говоря о всевозможных кремах, и дневных, и ночных, от которых она не отказалась бы даже под угрозой смертной казни. «Неужели тебе нравилось бы, если твоя жена ходила по городу с блеклым морщинистым лицом, как все эти сумасшедшие феминистки?» – отвечала она на регулярные поддразнивания Пьера, мужа преследовали противоречивые чувства, с одной стороны, его тщеславию льстило, что его жена выглядит лучше, чем остальные, с другой же он стеснялся того, что Анника не желает придерживаться «передовых» воззрений. «Ты никогда не попадешь на сцену Опера, если пойдешь на прослушивание накрашенная!» – сказал он как-то ей с упреком. «Вот увидишь, попаду!» – ответила Анника, и, как обычно, оказалась права.

Радиоузел заработал, ассистент сообщил, что участников первого акта вызывают на сцену, он старался говорить медленно и ясно, чтобы иностранцы тоже поняли, это выглядело искусственно, но симпатично, и Анника улыбнулась. В коридоре она встретила Карлоса, тенор, на голову ниже Анники, шел со стороны своего гардероба, в клетчатой рубашке, линялых джинсах, с главным компонентом современной мужской моды, недельной щетиной на лице. Несмотря на убогий костюм, в маленьких карих глазах Карлоса сверкало безмерное довольство как собой, так и всем миром – и почему ему и не быть довольным, подумала Анника, тенора ценились высоко, так это было всегда, но в последнее время особенно, этот голос стал редкостью, и их гонорары были намного выше, чем у других певцов.

Они поздоровались радостно, как принято в театре, и пошли вместе дальше к сцене.

– А что, ваш костюм еще не готов? – сказала Анника mezza voce, на всякий случай интонацией обозначая, что шутит – тенора не всегда понимали юмора.

– Как же не готов? А это что? – ответил Карлос, торжественно показывая на рубашку, и лукаво добавил: – Честно говоря, я собирался задать тот же вопрос вам.

Они обменялись многозначительными страдальческими взглядами – не было такого певца, который не приходил бы в отчаяние от осовременивания опер, когда разговор сворачивал на эту тему, они ругали всласть диктатуру постановщиков, уничтожавших их жанр, и ностальгировали по времени, которого никто из них не видел, но о существовании которого они все прекрасно знали – о том времени, когда такой профессии, как постановщик, не существовало, были только дирижер, оркестранты и певцы.

Хор был уже на сцене, и, увидев, как они одеты, Анника чуть было не расхохоталась. Ну и зрелище! Карлосу хотя бы оставили рубашку, хористы же были вынуждены довольствоваться одними джинсами, при голых торсах. А хористки – бедные хористки! Все они, и молодые и немолодые, и худые и полные (больше полные, чем худые, пение добавляло веса) были облачены в самые что ни есть простецкие, различавшиеся только по цвету майки, оставлявшие бедра голыми, ибо юбок не полагалось.

Словом, не салон Мари Дюплесси, а дешевый бордель.

Мизансцены они репетировали всю предыдущую неделю, сегодня собирались их повторить, Юрген – так звали режиссера – хотел посмотреть, как движение гармонирует с костюмами. Такие наполовину «технические» репетиции были самыми противными, работа шла медленно, со многими остановками, петь во весь голос не имело смысла, да этого обычно и не требовали, но всего лишь обозначить мелодию тоже было нельзя.

Из зала на сцену поднялся Юрген, в элегантном белом костюме (сам-то он любил хорошо одеваться), поздоровался со всеми, сделал Аннике комплимент, мол, ей подходит костюм (Анника проглотила это с кислым видом), сказал художнику, что он «очень доволен», и бросил быстрый взгляд в сторону оркестровой ямы. Джованни еще не было, но вот подошел и он, со своим обычным рассеянным видом, взялся за дирижерскую палочку, и когда Юрген вернулся в зал, за свой пульт, репетиция началась.

Они прошли начало первого акта, в ходе которого злополучных хористок заставляли проделывать самые дикие вещи, болтать ногами, лежа на спине на диване, и даже имитировать половой акт, потом Бриндизи и дуэт. На последний ушла масса времени, поскольку Юргена все никак не удовлетворяла игра Карлоса, Анника толком и не поняла, чего именно постановщик от несчастного тенора добивается, тот, по ее мнению, был достаточно романтичен и влюблен – но кто знает, может, как раз это режиссеру и не нравилось.

После короткого перерыва довольно долго провозились со сценой, где гости расходятся, и Анника уже стала побаиваться, что до ее арии сегодня так и не дойдут, но Юрген внезапно остановил репетицию, отправил хор домой, и Анника осталась на сцене одна.

Как создать верный внутренний настрой для последующей сцены, она придумала давно – ее всегда забавляло, что начальные слова ее арии, «…è strano, è strano…», означают по-итальянски то же, что по-русски – странно. Анника не однажды пыталась выяснить, совпадение ли это, или русские, недолго думая, просто переняли это слово у итальянцев, но никто не знал. В любом случае, это выглядело немного комично – точно так же, как выглядело слегка комичным и внезапное признание в любви молодого дворянина ей, падшей женщине.

Вот это сходство она и использовала, дальше, когда правильное состояние было поймано, все шло уже просто, слова арии говорили сами за себя, не было нужды что-либо придумывать – сожаление по поводу неудавшейся жизни, мрачные, предугадывающие скорую смерть мысли, отчаянный, искусственный порыв веселья, и беглый луч надежды, когда вдруг померещился голос Альфредо. Мизансцена, к счастью, была самая обыкновенная, она должна была сесть перед зеркалом, начать снимать – воображаемый – мейкап, а в начале кабалетты встать и посмотреть вдаль.

Но как только она спела первые ноты, Юрген вмешался.

– Секундочку, пожалуйста.

Оркестр прекратил играть.

– Мадам Буридан, у меня возникла одна идея… – начал Юрген в микрофон, но не продолжил, а неожиданно вскочил и пошел в сторону сцены.

Мадам Буридан – это была она, Анника. Когда они с Пьером начали свою совместную жизнь и работу, сразу возник вопрос, под каким именем Аннике во Франции выступать. Свою фамилию Пьер отверг, она была весьма обыкновенной и не позволила бы создать вокруг Анники легкую таинственность, которую муж считал необходимой. Фамилия самой Анники, Лоодер, в эстонском написании выглядела бы глуповато, Пьер предложил поменять ее на французское Lauder, но это в свою очередь не понравилось Аннике, она не хотела, чтобы ее связывали с парфюмерной фирмой. Вот тут ей и вспомнилась девичья фамилия бабушки Виктории, которой дядя Пээтер уже пользовался в качестве псевдонима. Пьер эту идею одобрил, и она стала Буридан.

Поднявшись на сцену, Юрген подошел вплотную к Аннике и сказал приглушенно:

– Мадам Буридан, по-моему, эта мизансцена слишком обыденна. Я долго думал, как бы ее оживить, и сегодня ночью меня озарило. Тот текст, который вы поете – Виолетта словно обнажается перед публикой, не правда ли?

– Скорее, она разговаривает с собой.

– Ну, это почти одно и то же. В любом случае, в этой арии она до предела честна, так сказать, совершает духовный стриптиз.

– Возможно, в какой-то степени, – согласилась Анника неохотно.

– Ну так себя и ведите.

– В каком смысле?

Анника почувствовала, что краснеет.

– В самом прямом. Садиться не надо, останьтесь стоять, и с первой же фразы начните расстегивать платье. К quell´amor ch´e´ palpito пуговицы должны быть расстегнуты, там сделаете небольшую паузу, а когда дойдете до Sempre libera, срываете с себя платье, отбрасываете и допеваете арию – словно вызов, стоя посереди сцены, лицом к публике. Все понятно?

Анника была так потрясена, что не смогла произнести ни слова. Пока она думала, что и как возразить, Юрген уже повернулся к ней спиной и спустился обратно в зал.

Джованни, который их разговора не слышал, посчитал, что обо всем договорились, поднял палочку и подал Аннике знак – первые ноты она должна была спеть без оркестра.

Хорошо, подумала Анника, петь я могу.

– …è strano, è strano… In core scolpiti ho quegli accenti!

На секунду вмешались смычковые инструменты.

– Sari’a per me sventura un serio amore? Che risolvi, o turbata anima mia? Null’uomo ancora t’accendeva, – продолжила она, но в музыку уже врезался голос Юргена:

– Стоп!

Джованни отпустил палочку, наступила тишина.

– Мадам Буридан, будьте любезны, начните раздеваться с первых же нот, а то вы не успеете…

Анника почувствовала, как вдруг все взгляды обратились в ее сторону – Джованни, оркестранты… Даже Карлос, до реплик которого была еще пара минут, появился в кулисах и оттуда наблюдал за происходящем.

– Прошу с начала! – произнес Юрген требовательно.

Анника бросила умоляющий взгляд в сторону Джованни – ну скажи что-нибудь, защити меня, но дирижер, в повседневной жизни чрезвычайно скромный, даже стеснительный, смущенно смотрел в сторону, словно давая понять – это не мое дело, у каждого своя работа…

– Ну что ж, – подумала Анника. – Может, это и не так страшно…

Голых певиц она видела немало, это было словно манией – раздеть всех женщин, началось все с кинодив, дальше перекинулось в драмтеатр, а сейчас и в оперу. Правда, она сама всегда была уверена, что ничего такого никогда делать не будет, однажды, в начале карьеры, на нее в этой самой «Травиате» пытались надеть какую-то прозрачную хламиду, под которой было настоящее проститутское белье, однако она устроила скандал и костюм поменяли – но то случилось в провинции, где нравы были на ее стороне, директор театра отнесся к ее протесту с понимаем, и помощь Пьера даже не понадобилась – но тут был свободомыслящий Париж.

– …è strano… è strano, – начала она, подняла руку к верхней пуговице, но сразу же отдернула ее, как ужаленная.

– Нет, – сказала она, поняла, что интуитивно заговорила по-эстонски, и повторила по-французски: – Non.

– В каком смысле – нет? послышался на весь зал удивленный голос Юргена.

– Я этого делать не буду. Я певица, а не стриптизерша, – выпалила Анника громко.

При последних словах через оркестр словно прошел шорох и Анника сразу пожалела, что ответила так резко. Пожалела, но в следующую секунду подумала – к черту, конфликт, так конфликт.

Сердце билось, лицо пылало, может, было бы правильнее сойти со сцены и сесть в первый ряд, но Анника нарочно не двинулась с места – пусть видят, что она не боится Юргена. Она достаточно хорошо узнала западных мужчин – при всей внешней самоуверенности они были невероятно трусливы.

Однако, она не учла, что публичный бунт не оставляет Юргену выбора.

– Мадам Буридан, вы говорите так, словно вы считаете себя в чем-то лучше стриптизерш, – продолжил тот холодно. – Это опасное заблуждение. И вы, и они артистки, и ваше тело – это ваш рабочий инструмент.

– Мое рабочий инструмент не тело, а голос.

– В таком случае я советую вам переквалифицироваться в камерные певицы. В опере с такой философией делать нечего.

Последняя фраза звучала настолько категорично, что Анника поняла – теперь у нее нет выбора.

– Значит ли это, что я снята с роли?

– Если вы откажетесь выполнять творческую задачу, то можете интерпретировать это именно так.

Вот и все, подумала Анника. Прощай, Шатле, прощай, Виолетта! Конечно, она же не примадонна, с капризами которой считаются, она всего лишь одна из многих перебравшихся после падения железного занавеса с Востока на Запад певиц, таких, как она, великое множество, не разденется одна, это сделает другая, в вокале современный зритель все равно не разбирался, главное, чтобы фигура была тип-топ!

Она повернулась и прошагала стремительно, с гордо поднятой головой, через кулисы в коридор, по пути чуть было не сбив с ног Карлоса, который оживленно обсуждал что-то с электриком.

Чего не увидели Юрген, Карлос и оркестранты, то могли мельком лицезреть два молодых хориста, появившихся в коридоре как раз в тот момент, когда Анника мчалась к гримуборной – ей было так невтерпеж убраться из этого здания, что она стала снимать «халат» уже по дороге. Пусть таращатся, подумала она равнодушно, она уже давно презирала западных мужчин, ставших рабами голого женского тела. Куда пропало их чувство чести? Так ли подобало вести себя потомкам рыцарей и трубадуров?

Молния жалобно завизжала, когда Анника гневно застегнула ее, свитер она таки надела сначала наизнанку, затем села – в последний раз! – на модный и неудобный алюминиевый стул, натянула сапоги, с молниями которых обошлась все же осторожнее – новые сапоги стоили немало даже в ситуации, когда с гонорарами все было в порядке, вскочила, схватила куртку, шарф, шапку и сумочку, убедилась, что все это одновременно нести в руках невозможно, быстро влезла в куртку, вышла в коридор и помчалась, ни на кого не глядя, к выходу, краем глаза все-таки примечая заинтересованные взгляды идущих навстречу – в театре скандальные новости распространялись молниеносно. На выходе с ней пытались заговорить, но Анника не замедлила шага и, как это ни невежливо (в чем сторож-то виноват?), даже не попрощалась, кто знает, может, она и дверью бы хлопнула, но это, увы, было невозможно – новомодная тяжелая дверь не слушалась тебя, а закрывалась только с той скоростью, которая нравилась ей самой – как и жизнь.

Интересно, если бы мне дали выбрать, стриптиз или смерть, я и тогда отказалась бы раздеваться, подумала она, очертя голову убегая подальше от театра. Очень хотелось ответить на этот вопрос гордо: «А как же!», но такой молодой и глупой Анника все же не была, чтобы не знать – одно дело то, что ты полагаешь, а совсем другое, как поступаешь.

На ходу напялив на голову шапку и обмотав вокруг шеи шарф, она дошла до перекрестка и остановилась. Надо было позвонить Пьеру, правда, отсюда это делать было неудобно, мешал уличный грохот, но ее нервы были слишком расстроены, чтобы тратить время на поиски места потише. Дрожащими пальцами она вытащила из сумки мобильный телефон, номера, к счастью, набирать не приходилось, чуть ли не первый раз она убедилась, что прямой контакт на что-то годится, до сих пор она считала это забавой ленивых и глупых. Однако в следующий момент она чуть было не расплакалась от разочарования, ибо вместо обычного пьеровского «уи» услышала анонимный женский голос, сообщивший, что телефон мужа отключен. Конечно, Пьер не ожидал ее звонка, он сидел в библиотеке, работал и не хотел, чтобы его тревожили. И что теперь делать? Анника глубоко вздохнула пару раз и решила для начала успокоиться – поскольку изменить что-либо все равно было уже нельзя. Караян в Зальцбурге выкинул Агнес Бальцу с генеральной, и никто ему помешать в этом не мог. Конечно, Юрген не Караян – но и она не была Бальцой, по крайней мере, пока еще. И уже не буду, подумала она убито. Конечно, ее карьера на этом не закончится, никто не может запретить ей петь, но она понимала, что с этого момента за ней, как шлейф, будет волочиться дурная слава капризного артиста. Ах, эта та Буридан, из-за которой чуть не отменили спектакль в Шатле…? Ей стало ужасно себя жалко, и она подумала, ну почему я ответила Юргену так резко, если бы я не стала противопоставлять себя стриптизершам, может, и он вел бы себя сдержаннее, например, остановил бы репетицию и попытался договориться со мной мирно, и, может, тогда мне удалось бы его переубедить…

«Ничего тебе не удалось бы», услышала она вдруг в левом ухе знакомый голос. Этот голос вмешивался в ее жизнь нечасто, но всегда в какой-то очень важный момент, и был это голос бабушки Виктории. Анника хорошо помнила бабушку, хотя и была еще маленькой, когда та умерла, и они даже никогда не жили вместе, бабушка обитала в Таллине, их семья в Тарту. Но больше, чем бабушкин внешний облик, она помнила ее лаконичную, точную и категоричную речь. Ей казалось тогда, что бабушка знает все на свете, и хотя это явно было не совсем так, но она до сих пор была убеждена, что какие-то очень важные вещи бабушка действительно знала лучше всех. И сейчас ее голос вернул Аннику из мира фантазий обратно на землю – да, естественно, Юрген никогда бы не уступил ей.

«Так что я поступила правильно?» – спросила она про себя.

Бабушка не ответила сразу, но когда снова послышался ее голос, он был еще увереннее:

«У тебя не было выбора. Мир мерзок, люди подлецы.»

Эту последнюю реплику Анника из уст бабушки уже слышала, правда, нечаянно – отец с бабушкой беседовали о чем-то на бабушкиной даче, она же играла в саду, и через открытое окно до нее донеслись эти слова, по смыслу тогда не совсем понятные. Когда она выросла и стала понимать значение, она подумала – при ней бабушка никогда не сказала бы ничего такого, это было предназначено только для папиных ушей и только в такой ситуации, в какую папа тогда попал – перед ним стояла сложная дилемма, от которой зависела его карьера. Позже отец неоднократно и по очень разным поводам повторял эту фразу, значит, она оказала влияние и на него. Разница была в одном – Анника хорошо помнила, что бабушка добавила к сказанному еще одно предложение, и вот его – «Но, Вальдек, это не означает, что мы должны быть, как все», отец уже не повторял.

– Мадемуазель, я могу вам чем-то помочь?

Некий мужчина, немного похожий на Бельмондо, подошел к ней и слащаво улыбнулся. С Анникой это случалось и раньше, стоило ей где-то на улице размечтаться, как к ней начинали приставать, это было утомительно, но приятно – значит, ты еще интересуешь кого-то, как женщина.

Она поблагодарила, сказала, что все в порядке, даже улыбнулась незнакомцу, но с тем уловимым оттенком, который говорил: не старайся, приятель, все равно у тебя ничего не получится, и пошла дальше. Мобильник она все еще держала в руке, теперь она сунула его обратно в сумку, и огляделась, размышляя, где скоротать время. Недалеко находился центр Помпиду, но туда ее не тянуло, этот дом с трубами был мало похож на храм искусства – скорее на газовую станцию. С Пьером они неоднократно спорили об этом здании, муж, как и большинство французов, был очень прогрессивным, его пленяло все новое и экстравагантное, не только в архитектуре, но и в музыке, он пытался даже внушить Аннике интерес к Рихарду Штраусу и Бриттену, но Анника просто не выносила эту «додекакофонию», как она окрестила всю додекафоническую музыку. Однажды, когда они очень нуждались в деньгах, она спела Арабеллу, и, когда занавес закрылся в последний раз, вздохнула с огромным облегчением. Даже Гендель по ее мнению был не столь страшен, хотя она и не могла понять, что французы и прочие европейцы находят в его однообразной бесстрастной музыке. Однако, может, они именно бесстрастности и искали, зажравшиеся и самодовольные, они не желали никаких катаклизмов, ни в жизни, ни в искусстве, пусть им только дадут пить вино и смотреть порно. У Пьера тоже было большое собрание порнофильмов, которое он в первые годы их брака пытался продемонстрировать Аннике – для чего? Чтобы довести ее до какого-то чрезвычайного экстаза? Никакого экстаза эти фильмы не вызывали, только отвращение, и со временем Пьер отказался от подобных попыток; впрочем, кто знает, возможно, в отсутствии Анники он вовсе не слушал музыку, как утверждал, а глядел на потные тела? Анника старалась об этом не думать, точно так же, как она вообще старалась отгородиться от мира, который ее окружал – она не читала модные книги, представлявшие собой или такое же порно, или, в лучшем случае, нагонявшие такую же скуку, как Гендель, не ходила на выставки современного искусства, не говоря уже о концертах современной музыки. Что касается оперы, то композиторов, которых она полностью и безоговорочно любила, было четверо – Россини, Беллини, Доницетти и Верди. Из написанных всеми прочими партий она с удовольствием пела только Мими и Маргариту, а вот Микаэла казалась ей уже весьма скучной, хотя «Кармен» в целом была ничего. Вагнера она ненавидела, Моцарта… Моцарт по мнению Анники был композитором, чья слава в жанре инструментальной музыки удерживала в жизни и его весьма монотонные оперы (хотя на голос они действовали неплохо). Даже «Корсар», несмотря на нелепое либретто, был намного интереснее «Волшебной флейты» – ибо Верди был разнообразным: романтичным, темпераментным, глубоким, он проникал в самые тайные уголки твоей души, заставлял страдать и чувствовать муки совести, очищал и возвышал. А меланхоличный Беллини! Ох, с какой радостью Анника пела бы Эльвиру или Амину, в первый раз это у нее может не получилось бы наилучшим образом, но во второй, в третий… Однако Беллини ставили редко, Доницетти, правда, чаще, но, в основном, только «Лючию» и комические оперы – Анника даже не слышала всех его произведений, их было много, некоторые вовсе забыты. Она любила и Россини, хотя этот жизнерадостный композитор был немного чужд ее северной натуре, но Россини, увы, свои лучшие, комические партии написал для меццо-сопрано…

Куда идти, она не знала, но и здесь, на забитой машинами Риволи не хотелось торчать дальше, поэтому Анника быстро, не дожидаясь, пока светофор переключится на зеленый – наедут, так наедут, перешла на другую сторону улицы и свернула в первый же переулок. Только сейчас она заметила, что ее куртка до сих пор распахнута, парижская зима, правда, мало напоминала эстонскую, вот и сейчас светило солнце, но воздух все равно был холодным, и легко можно было простудиться… ну и что с того, спросила она себя, машинально застегиваясь. Следующая работа предстояла только весной, в Ницце, стоило ли об этом заботиться? Стоило ли вообще заботиться о голосе, может, разумнее бросить пение?

Да, но что я тогда делать буду, задала она себе сразу следующий вопрос. Стану домохозяйкой, буду варить Пьеру супы? Готовить Аннике нравилось – но что об этом подумает сам Пьер, кому еще, кроме Анники, он будет нужен в качестве импресарио? И если даже нашлась бы другая певица, Анника никогда не позволила бы мужу стать ее агентом. А найти другую работу было очень нелегко, даже такому образованному человеку, как Пьер – на самом деле, именно у образованных возникали при поисках работы самые большие проблемы. Даже, если он что-то и найдет, зарплаты, хотя бы приблизительно напоминающей анникины гонорары, он точно не получит. А это значит, что им придется ограничить свои расходы, для начала переселиться в квартиру подешевле… Конечно, дети – тогда они, наконец, смогли бы иметь детей, что было мечтой их обоих, Пьера не меньше, чем ее, супруг дожил до возраста, где отсутствие потомков начинает беспокоить мужчин – да, но опять-таки, как накормить еще большую семью? Дети почему-то связывались у Анники с Люксембургским садом, она часто воображала, как идет туда гулять, сперва толкая перед собой коляску, потом ведя малышку за руку – но если вместо Люксембургского сада ее будет окружать дешевое предместье, полное противных арабов? Ненависть Анники к арабам была совершенно конкретной, никто, Пьер в том числе, не знал, что ей однажды пришлось пережить, она скрывала это от всех, но если бы у нее появилась возможность мстить, она бы их всех с удовольствием отправила на другой свет… Жить, изо дня в день боясь насильников? Арабы – это не французы, они не ухаживают, они идут и берут, если появится возможность, одна только мысль, что она может опять встретить их где-то, кроме относительно безопасного центра, была невыносима, уж лучше она вернется в Эстонию… Но что Пьеру делать в Эстонии? И какое будущее ждет их детей, если у них не будет средств, чтобы дать им образование? Надеяться на то, что Пьер однажды получит наследство родителей? Нет ничего более подлого, чем рассчитывать на чью-то смерть…

Конечно, можно было пойти на компромисс – ей же необязательно вовсе отказываться от пения, можно просто больше не думать о карьере, довольствоваться провинциальными театрами и летними фестивалями, петь всякую чушь – Люлли, Карпентьера…

Она остановилась, достала из сумки мобильник и снова позвонила Пьеру – тот все еще не отвечал. А вдруг он нарочно избегает меня, возникло у Анники неприятное подозрение? Может, муж уже слышал про происшедшее, и не знает, что ей сказать? Это было отнюдь не невозможно, Пьер был с директором театра накоротке, в конце концов, это он заключал договора за Аннику, это была его работа, которую муж, правда, делал не с очень большой охотой – музыковед, и должен заниматься пошлым бизнесом, но делал, это был его вклад в семейный бюджет, так что вполне возможно, что кто-то уже сообщил, что договор аннулирован. Но почему Пьер ей сразу не позвонил, он же должен понимать, что Анника вне себя, неужели и муж полагает, что она повела себя глупо – подумаешь важность, показать публике свои прелести, что тут такого, все современные кинозвезды так поступают … Но нет, этого не могло быть, наверно, Пьер просто углубился в какую-то партитуру.

Она посмотрела на часы – было почти три. С Каей у нее была договорено рандеву на полчетвертого у Гарнье, так что следовало поторопиться. Встречи с родственниками были главным утешением ее эмигрантской жизни, время от времени кто-то приезжал из Таллина или Тарту и останавливался у Анники, то Биргит, то дядя Пээтер, или еще кто-нибудь, но чаще всего в Париже бывала Кая, которая и сама уже немало лет жила за рубежом, в Милане, где она поселилась после окончания университета с одним молодым ломбардцем, любовь, правда, скоро прошла, но возвращаться на родину Кая не стала, она нашла работу в агентстве мод, сумела там пробиться, сделать карьеру и зарабатывала теперь очень прилично, наверно, не меньше, чем Анника. Какова была точная должность Каи, Анника даже не знала, в любом случае, дела заставляли двоюродную сестру много ездить по миру, несколько раз в году она попадала и в Париж, правда, у Анники не останавливалась, и вообще всегда ужасно спешила, но пару часов, чтобы вместе пообедать и поболтать, находила всегда – Кая тоже скучала по родным.

Да, но в какой стороне находилось Гарнье? Анника огляделась, окружение показалось ей чуждым, что было даже странно, поскольку она неплохо знала центр, в первые годы они с Пьером много гуляли по Парижу, в самых разных районах, на Бульварах, на Шанзелизе, на Монмартре и в Марэ – но вот в этот квартал они почему-то ни разу не попадали. Можно было, конечно, спросить у кого-то дорогу – но успеет ли она за оставшееся время добраться до оперы пешком? Очевидно, надо взять такси – но ни одной машины тоже видно не было, и только сейчас Анника поняла, что она на пешеходной улице.

На минутку она задумалась, стала оглядываться по сторонам – справа должен быть Севастопольский бульвар, там она непременно поймает такси. Придя к этому выводу, она свернула в переулок, он был узкий и темный, и она прибавила шагу, чтобы быстрее оттуда выбраться, но тут ее взгляд остановился сперва на одном, потом на другом тротуаре, и она снова замедлила шаг…

Они стояли, по одной у каждой двери, застывшие, словно мраморные скульптуры, или, вернее, скульптуры из разных материалов, не только из мрамора, но и из слоновой кости и черного дерева – стояли и пустыми взглядами смотрели перед собой. Ни один мускул не шевелился на их лицах при приближении Анники, ни одна из них не повернула головы, не поинтересовалась, кто это идет мимо, но и не смутилась, не опустила глаз. Должно быть чрезвычайно мучительно удерживать одно положение в течение долгого времени, Анника знала это, разве она в детстве и в молодости мало стояла часами на сцене Певческого поля, в ходе репетиций певческого праздника, только тогда было лето, и она пела, эти же женщины мерзли тут по совсем другой причине… Кто их так расставил, в два прямых ряда, с одинаковыми промежутками, будто в каждом доме не могло быть больше одной женщины, но и будто ни один дом не мог существовать без таковой? Мизансцена эта отдавала чем-то бездушным и искусственным, так, словно и продажную любовь выставили в витрине супермаркета… И все же, Анника была в этом уверена, никто не заставлял этих девушек стоять здесь, они сами, по непонятным для нее причинам, предпочли проституцию работе за кассой магазина или на конвейере…

Кстати, вполне возможно, что они зарабатывали больше, чем она, ибо много ли осталось людей, любящих оперу, а вот мужчин, готовых платить за краткое удовольствие, хватает всегда. Кто знает, может и Пьер ходил время от времени сюда, в квартал Сен-Дени – Анника вдруг вспомнила, где она находится – а если не ходил теперь, то наверняка делал это раньше, до встречи с ней. И вообще – в самом деле, чем она так уж отличалась от этих женщин? Она тоже продавала себя, или, вернее, свой голос, и эта сделка становилась возможной только благодаря тому, что кто-то был согласен платить за то, чтобы ее слушать – и на нее посмотреть. Так что похоже, что Юрген был прав, когда советовал Аннике не ставить себя выше проституток, то есть, он сказал, стриптизерш, но по мнению Анники это было одно и то же – все они были проститутками, все, кто служил системе, называемой капитализмом.

Вдруг она вспомнила, как вместе с одноклассниками в свое время издевалась над Брежневым, который, будучи главой большого государства, бормотал, как старик – да он и был стариком – и ей стало стыдно за свою глупость. Ибо, насколько бы ни был дряхл и жалок Брежнев, в его время не было проституток, наоборот, тогда заботились о том, чтобы талантливые люди, такие, как Анника, могли бесплатно учиться. Анника не забыла, с какой завистью на нее глядели однокурсницы в Милане, когда она им рассказала, что никогда не платила ни копейки за учебу в музыкальной школе и в консерватории – тут, на западе, это было невозможно. Так что кто знает, родись она не в Советском Союзе, а в мире, который принято называть «свободным», может, и она не стала бы певицей, а стояла бы сейчас в ожидании клиента на тротуаре…

Она повернула назад – пройти сквозь этот застывший строй не было сил, это было трудно даже под руку с Пьером, как это пару раз случалось, Сен-Дени был не единственным таким кварталом, но одной – уж совсем. И все же, благодаря этому, Анника сориентировалась и поняла, что совсем не надо было сворачивать с пешеходной улицы в сторону, еще метров сто, и она выйдет по ней на Бульвары, а там можно или взять такси, или поехать к Гарнье на метро.

Надо привыкать быть экономнее, подумала она с иронией через пару минут, спускаясь по лестнице под землю.

Пьер позвонил, когда Анника у Лафайет снова выбралась наверх. Он еще ничего не знал, услышав новость, был весьма обескуражен, но быстро собрался, задал несколько уточняющих вопросов и сказал:

– Я сразу же позвоню в театр. Не беспокойся, все уладится.

– Каким образом? – поинтересовалась Анника скептически.

– Есть же договор, – сказал Пьер и поспешно попрощался, он уже торопился на запись.

Договор? – подумала Анника холодно и отчужденно. Какая может быть польза от договора?

Тут она вспомнила, что после случая с эротическим бельем они обсуждали, что делать, если такое повторится, и Пьер сказал, что впишет в типовой договор Анники пункт, который защитил бы ее от своеволия постановщиков. Как эта формулировка точно звучала, Анника не помнила, кажется, речь там шла об «унижении женского достоинства», определение должно было быть достаточно «округлым», чтобы не казаться «дамочкой с претензиями», да и просто смешной – но она ничуть не верила, что в Шатле от этого могла быть какая-то польза. Каждый пункт можно интерпретировать по-разному, и Юрген может спокойно сказать, например, что обнаженность отнюдь не унижает достоинство такой красивой женщины как Анника – и поди спорь с ним. Но Анника радовалась уже только тому, что Пьер немедленно встал на ее сторону, муж со своей французской либеральностью мог вполне проворчать: «Ну и чего ты брыкаешься? У тебя, что, нечего показать?»

Она сунула мобильник в сумочку и поспешила дальше – уже было больше, чем половина.

Кая ждала ее у Гарнье, под левым фонарем, высокая и стройная, или, вернее, худая, в тонком черном пальто и с непокрытой головой, светлые волосы подстрижены «под мальчика». Маленький чемоданчик на колесиках стоял рядом с ней на асфальте, Кая же кружилась вокруг собственной оси, пытаясь не выпускать из виду ни одного направления. Кого она мне напоминает, подумала Анника, и сразу сообразила – конечно, Гавроша, такая же бодрая, смелая, бойкая.

Увидев Аннику, Кая испустила радостное восклицание и раскинула руки, не обращая ни малейшего внимания на любопытствующие взгляды окружающих – в этот час площадь была полна туристов и назначивших рандеву парижан. Зимнее солнце опустилось уже совсем низко, позолота на фасаде Оперы сверкала в его лучах, и было счастьем встретить в таком сказочно красивом месте – вообще Париж по мнению Анники был сплошной сказкой – родную душу.

Они порывисто обнялись, и Аннику снова удивило, до чего костлява двоюродная сестра. Вообще Кая выглядела не очень хорошо, за год, который они не виделись, она постарела, кожа на ее лице стала сухой и шершавой, и под очками, у уголков глаз появились первые морщинки. Но жизнерадостности она не потеряла, была такой же веселой и бесшабашной, как и раньше, хохотала и заразила своим хорошим настроением и Аннику.

– Я с двенадцати часов тащу этот чемодан за собой, как уборщица пылесос, – сообщила она, смеясь, когда они уже повернули, чтобы перейти на другую сторону улицы, под цокот колесиков. – Лень было еще раз возвращаться в гостиницу. Оставили бы комнату, тогда еще да, но терять время только из-за чемодана нет смысла. По-моему, эти колесики – наикрупнейшее изобретение последних десятилетий.

– Интернет, наверно, все-таки покрупнее, – возразила Анника. – Раньше мои телефонные счета были просто кошмарными, а письма в Эстонию шли в черепашьем темпе, сейчас же мы с Биргит чуть ли не каждый день общаемся по интернету.

– Это хорошо говорить человеку, имеющему мужа, который тащит чемоданы! А вот я за то, что моя спина больше не болит, в долгу перед двумя людьми – перед шумером, придумавшим колесо, и тем нашим современником, которому пришло в голову приделать их к чемодану.

Обсуждение темы пришлось прекратить, поскольку путь был недолог, какие-нибудь пара десятков метров, и они вошли в вестибюль Кафе де ля Пэ. Там сразу началась обычная комедия, навстречу им устремилась целая орава мужчин и женщин в умопомрачительной униформе, прозвучал многоголосый «Бонжур!», кто-то помог снять пальто, кто-то взял шапку и шарф, кто-то проводил до стола, еще кто-то принес меню эт цетера. Даже Кая была если не потрясена подобным приемом и красивым интерьером, то, по крайней мере, удивлена, и Анника довольно улыбнулась – именно такого эффекта она и добивалась. Она хорошо помнила, как у нее дрожали колена, когда Пьер в день их помолвки привез ее сюда обедать, она, правда, уже несколько лет жила за границей, но такой роскоши не видела, в Милане она, в основном, жарила себе в комнате общежития яичницу на маленькой электроплите. Поэтому, когда у них с деньгами стало полегче, она всякий раз, когда работы было много, и не оказывалось времени готовить обед, приглашала гостей сюда – кормили в де ла Пэ, правда, не очень, но на это можно было не обращать внимания, во всем Париже оставалось все меньше мест, где можно было вкусно поесть, зато антураж…

Спектакль все продолжался, сначала к их столу подошел молодой человек, единственной задачей которого было ознакомить их с сегодняшним фирменным блюдом, а после него настало время официанта по вину. С ним у Каи, которая уже успела приспособиться к обстановке, возник целый диспут о том, вино какого года выбрать, официант защищал один год, а Кая другой, в итоге, они пришли к компромиссу, решив, что во Франции и в Италии в эти годы был разный урожай.

– Куда ты меня притащила, тут же страшно дорого, – сказала Кая, открыв меню.

– Ничего, Пьер все спишет, – ответила Анника.

Ей понадобилось не так уж много времени, чтобы понять: капиталистическая система построена на стимулировании транжирства. Не было смысла экономить на самолетных билетах, на ресторане и на такси, надо было только аккуратно собирать все чеки, дальнейшее было делом Пьера. Слишком нахально он налоговую декларацию, правда, не заполнял, одежду, обувь и косметику, как некоторые коллеги, заносить в графу расходов не осмеливался, но машину они купили «для нужд дела», и траты на бензин муж тоже списывал с доходов, вот только талонов на метро Анника не откладывала, хотя Пьер это ей и советовал, и так было достаточно противно жить, зная, что множество вещей, за которые простые граждане платят по полной, тебе, якобы предпринимателю, даются значительно дешевле.

В сумочке снова заиграла музыка, Анника извинилась и достала телефон. Это был Пьер, муж звонил из машины, по пути на студию.

– Я только что говорил с директором, после записи заеду в театр, он меня будет ждать. Он упомянул, что твое присутствие было бы тоже желательно, но я сказал, что это невозможно. Почему, я объяснять не стал, а спросить он не осмелился, я дал ему понять, что ты страшно оскорблена.

Пьер спросил еще, все ли в порядке и встретилась ли Анника со своей кузиной, подозрений в его голосе Анника не обнаружила, муж, кажется, просто беспокоился за нее. Анника успокоила его, объяснила, что они уже сидят в Кафе де ла Пэ и изучают меню, потом светофор перед Пьером позеленел и он быстро распрощался.

Кая воле-неволей подслушала их беседу.

– У тебя, что, неприятности? – спросила она, когда Анника сунула мобильник обратно в сумку.

В метро Анника решила, что не будет Кае ничего рассказывать, но сейчас, под влиянием внезапного импульса, вдруг разоткровенничалась.

– Да, представь себе, меня хотели сегодня на сцене раздеть.

Она длинно и красочно рассказала, как все произошло, про требования Юргена, про собственный бунт, и про то, как ее выкинули с репетиции.

– Вот и прощай, Виолетта! – сказала она в завершение. – Слава богу, не успела еще никого пригласить на премьеру. – Потом она вспомнила одну мысль, пришедшую ей в голову в метро, и добавила: «Знаешь, что самое странное? Что на самом деле ни одному певцу диктат режиссеров не нравится, между собой мы их часто ругаем – но когда возникает конфликт, никто за коллегу не заступится, каждый думает только о себе.

Кая хотела как будто что-то ответить, но именно в этот момент подошел официант, чтобы принять заказ. Когда он ушел, Кая вытащила из сумочки пачку сигарет.

– Представь себе, я слушала тебя и думала – о господи, куда мы попали? – начала она, нервно зажигая сигарету. Глубоко втянув, она с шумом выдохнула дым, и вдруг испугалась. – Ох, я даже не спросила, как твой голос относится к тому, что я тут дымлю? – И только, когда Анника успокоительно махнула рукой, Кая продолжила: – Я, наверно, ужасно тупа, потому что, хочешь, верь, хочешь, нет, но я была убеждена, что у вас таких проблем не бывает. Ну, что опера – это словно такая большая природно-охраняемая зона, где собрались благородные люди, которые посвятили свою жизнь великому искусству. – Она выдержала небольшую паузу и продолжила. – Видишь ли, дело в том, что мне за эти годы довелось выслушивать исповеди примерно такого рода десятками. Не удивляйся, а лучше вспомни, где я работаю. Каждой весной, после окончания учебного года, к нам в контору начинают являться романтичные золушки со всех концов света. Все эти красотки, или, вернее, девчонки, которые полагают, что они красотки, те, кому внушили это со стороны, или те, кто вбили себе это в голову сами, представляют свою будущую профессию в возвышенных тонах, примерно так, что я, молодая богиня, ступлю на подиум, и сразу же засверкают вспышки фотоаппаратов. Ну, они, конечно, знают, что кроме шуб и брючных костюмов надо демонстрировать публике и такие летние платья, которые ничего не прикрывают, а для рекламы кое-каких товаров, например, шампуней, даже раздеться, но они воспринимают это, как нечто естественное – ну, что поделаешь, под душ человек в одежде не пойдет. Словом, в некоторых аспектах они морально подготовлены, но есть и многое такое, о чем они дома, обнимая любимого плюшевого мишку – ибо, в основном, это девочки из хороших семьей – и подумать не могли. И, в первую очередь, то, что ничего романтичного в их профессии нет, вот ни столечко… – Кая показала Аннике край ногтя, коротко подрезанный и ненакрашенный. – Все очень даже вульгарно, их тело – это товар, который покупают. И именно так все вокруг к нему и относятся – как к товару. Когда это, наконец, до них доходит, они оказываются шокированными. То есть, я, что, то же самое, что торшер? Они гордо вскидывают голову, пытаются не сдаться на милость судьбы. На какой-то миг им это обычно удается, поскольку всегда находится некий принц, естественно, уже не на белом коне, ибо ездить верхом современные принцы не умеют, а за рулем красной спортивной машины, и этот принц развеивает их сомнения. „О, моя красавица, разумеется, ты не торшер! Клянусь тебе всем своим имуществом, что ты даже не стиральная машина! Как ты вообще могла такое подумать, кто тот негодяй, который тебе это сказал, покажи его мне, я вызову подлеца на дуэль и убью шампуром!“ За этим следует выезд на роскошную виллу где-то на озере Комо, близко к месту, где Муссолини скрывался от партизан, ужин при свечах, любовь на шкуре белого медведя – ну и продолжается эта сказка ровно до следующего полудня. После этого иллюзии утрачены, и девица почти что готова. К чему? Сейчас объясню. Видишь ли, твой Юрген старался тебе доказать, что профессии певицы и стриптизерши похожи. Не знаю, как насчет певиц, но вот профессии стриптизерши и манекенщицы действительно практически одно и то же. И как стриптиз притягивает определенного рода мужчин, так и показ мод. Ты встречала стриптизершу, которая в свободное от основной работы время не трудится по совместительству понятно на каком поприще? Не знаю, может иная и найдется, но в целом эти два занятия связаны между собой, как цикл хуторской работы – уточнять не буду, мы за столом, сама поймешь. Вот и в нашем деле то же самое – если тело товар, так зачем ограничиваться его показом и фотографированием? Почему не покупать его еще для кое-каких нужд? И не только покупать, но и арендовать, обменять на какую-то нужную услугу или просто пользоваться бесплатно – как у нас в культурных городах кое-где бесплатные туалеты. Короче, чтобы тебя долго не мучить, на этой работе практически невозможно удержаться, если ты отлыниваешь от того, чего от тебя на самом деле хотят. И потому через некоторое время все эти девицы начинают переходить из рук в руки, как самые обычные шлюхи – ты посмотри по телевизору, это написано на их лице. Только единичные очень сильные личности могут повернуть ситуацию в свою пользу таким образом, что не их выбирают, а они сами выбирают – но девственницами не останутся и они. Однако до того, как окончательно пасть, более-менее каждая девчушка ходит ко мне как к своему менеджеру поплакаться – владелец за семью замками, у него нет времени на подобные дела. Вот она спрашивает у меня – что ей делать? Все хотят от нее только одного, без этого нет работы, а если нет работы, то нет и денег. А еще она влюблена в одного футболиста, но как завоевать его расположение, если фирма, на которую она в последнее время работала, выбрала „лицом сезона“ не ее, как она надеялась, а подругу, с которой они раньше вместе снимали квартиру, потому что та провела целую неделю с их менеджером по рекламе. Что я могу на это ответить? Я говорю, что выбор на самом деле очень прост – или ты принимаешь правила игры, или возвращаешься домой. Третьей возможности не существует. Ужасно говорить такое, но я, по крайней мере, честна и никого не обманываю. Ты или будешь плавать в этой грязи, или… Вот так. Словом, до сих пор я полагала, что ваши правила другие, но теперь я в этом уже не уверена. Правда, твой Юрген как будто не требует от тебя постельных услуг…

– Я думаю, он в этом не нуждается, – вставила Анника. – По-моему, он гомик.

– И все равно, хотя бы посмотреть на тебя он хочет.

Кая умолкла, нервно стряхивая пепел в пепельницу. Если исключить курение, то двоюродная сестра ужасно напоминала Аннике бабушку Викторию – такой же холодный логический ум и внутренняя честность. Она, Анника, могла иногда себя обманывать, внушать, что дела не так и плохи, как кажутся, Кая этого явно не делала.

– Ты спросишь теперь, почему я продолжаю работать в этом притоне, почему не беру расчет? – продолжила Кая неожиданно. – Конечно, если бы я попала за границу немного более опытной, может, я сумела бы остеречься от такой работы, но я же была молодая и глупая, только что окончила университет и только и думала, как бы удрать из дому, атмосфера, которая там царила, меня ужасно угнетала. Я очень люблю маму, и тетя Моника, объективно говоря, тоже очень милый человек, но все вместе в одной квартире мы просто не помещались, психологически, конечно, вообще там места хватало. И потом мне попался Бруно, и папа Пээтер тоже подбадривал, что, естественно, поезжай, в Эстонии умному молодому человеку делать нечего. Вот я и отправилась. Сначала Бруно хотел, чтобы и я стала моделью, но эту опасность я сразу элиминировала, вот он и устроил меня на работу в качестве ассистента по менеджменту, ну, с одной стороны, чтобы я немного зарабатывала, а, с другой, чтобы держать меня под контролем. Работу по специальности в Италии найти было невозможно, филологов у них у самих пруд пруди. А через некоторое время мы с Бруно поссорились. Почему, это я тебе рассказывать не буду, я об этом даже маме не говорила, но, в конце концов, это и неважно – важно другое, то, что я оказалась перед серьезным выбором – остаться в Милане, или уматывать домой. И ты знаешь, ох, как человек не хочет возвращаться в место, которое он однажды покинул – это словно признание своего поражения. Вот я и решила, что побарахтаюсь, сколько смогу, а если уж никак не выдержу, тогда скажу: „Пока, белла Италия!“ Никто меня из агентства выгонять не стал, и я тоже не торопилась уходить. Скоро Бруно это стало действовать на нервы, и он пошел поговорить с владельцем, чтобы тот меня уволил – но владелец взял и уволил его! – В первый раз за этот монолог веселость Каи восстановилась, и она засмеялась, громко и победоносно. – Ох, видела бы ты морду Бруно, когда ему сунули в руку конверт с расчетом! Короче говоря, владелец взял продление моего разрешения на работу на себя, может, это звучит не очень скромно, но он был мной весьма доволен. Вот так все и пошло. И куда мне теперь идти? Полгода назад один знакомый предложил устроить меня на работу в страховое агентство, конечно, на заметно более низкую зарплату, но это, может, я еще пережила бы – но когда я стала думать, что надо начинать все с начала… Дело же не только в работе, сейчас я знаю всех, кто занят в этом бизнесе, и они знают меня, а сколько займет времени, чтобы наладить новые отношения? И, если копать поглубже – скажи, чем страховая фирма более благородное заведение, чем агентство моды? Там что, не корысть – главное? Там не выжимают из клиентов последнее, оставляют неудовлетворенным каждый случай, где есть, за что зацепиться? Вот я и решила, что не буду суетиться. Потерплю еще несколько лет, потом посмотрю. Или начну торговать недвижимостью, или и вовсе стану рантье. Куплю себе маленький домик где-нибудь в Тоскане и буду переводить Данте на эстонский. А летом, когда очень жарко, буду ездить в Эстонию. Может, даже выкуплю у тети Моники нашу квартиру, чтобы себя комфортно чувствовать. Вот такие планы – которые, правда, можно назвать и прожектами.

Она снова нервно стряхнула пепел.

– Но я отклонилась от темы. Мы не договорили про правила игры. Я хотела спросить у тебя об одной вещи, над которой сама давно ломаю голову. Меня интересует твое мнение. Скажи, пожалуйста, как по-твоему, кто эти правила установил?

Анника почувствовала, что краснеет – она не привыкла к абстрактным рассуждениям и не знала, что сказать.

– Я думаю, люди сами, – ответила она, наконец, осторожно.

– Логично, – согласилась Кая. – Но тут есть одно противоречие. Помнишь, перед тем, как я начала свой нудный монолог, ты сказала, что между собой певцы вечно ругают постановщиков, а когда возникает конфликт, никто за коллегу не заступится. Если подумать, ведь так это везде. Мы все говорим, что мир отвратителен, но все равно ничего не делаем, чтобы его изменить. Почему? Одно из двух, или мы притворяемся, и на самом деле вполне довольны существующими правилами, или…

– Или? – спросила Анника заинтригованно.

– Или эти правила установили не люди.

– А кто?

Кая помолчала немного, потом раздавила окурок в пепельнице и сказала:

– Сатана.

Анника, кажется, вытаращилась на нее с весьма глупым видом, поскольку Кая сразу рассмеялась – правда, весьма искусственно – и добавила, поднимая бокал:

– Только не думай, католичкой я не стала. Это я просто так, в образном смысле. Прозит!

Официанты за это время несколько раз подходили к их столу, наливали вино, принесли антрэ, с интересом прислушиваясь к беседе, в которой ни слова не понимали.

Они чокнулись, выпили – Кая допила свой бокал, Анника же только смочила слегка губы – и Кая опять заговорила:

– Если я в Италии по настоящему тоскую по чему-то, то по эстонскому языку. Утром, приходя на работу, первым делом открываю в интернете „Постимээс“ и прочитываю, так сказать, от корки до корки, в том числе, всю ту гнусную пропаганду насчет того, как мы якобы были оккупированы и как должны быть сейчас счастливы, что у нас свобода и Америка нас защищает.

Она взяла нож и вилку и с аппетитом принялась есть.

– Я тоже, – призналась Анника, присоединяясь к ней.

– Что ты тоже?

– Читаю „Постимээс“. Только не утром, а вечером, перед тем, как лечь спать. Эстонские новости и про культуру.

Она не стала добавлять, что страницы культуры ее ужасно раздражают, потому что там почти перестали писать про оперу и балет, как в советское время, зато уделяли много внимания той дребедени, которую раньше называли „легкой музыкой“.

Лосось, который они заказали в качестве антрэ, был пересолен, жаркое – как подошва, но Кая словно всего этого не замечала, уничтожала одно блюдо за другим с огромным аппетитом, и только скрежет ножа о тарелку показывал, что при разрезании второго возникают трудности.

– А что делает Биргит? – перевела она разговор на родственников.

– Ничего особенного, работает, воспитывает дочь. – Анника не хотела рассказывать Кае, что брак сестры на грани развала, когда она ездила домой на рождество, Биргит призналась ей в этом, а еще и в том, что она затеяла роман с их общим родственником, сыном дяди Тимо Сассем. – Она как раз вчера позвонила, пригласила в Таллин. Скоро столетие с рождения тети Софии, они хотят поехать на ее могилу. Я сказала ей, что не могу, репетиции, но если сейчас все отменится, то, может, действительно поеду.

Кая заметно оживилась.

– И я!» сказала она решительно. – На рождество я так и не смогла выбраться, поеду хоть сейчас.

Она выпила еще вина и совсем окунулась в ностальгию.

– Знаешь, если в этом мире был кто-то, кого я любила, так это тетя София. Ты же знаешь, после того, как папаша Пээтер нас бросил, мы с Кристель все каникулы проводили у нее, летом иногда несколько месяцев подряд. Мы так ждали, когда же опять поедем в Силла, дома после смерти бабушки стало очень нервно, мама вечно билась в истерике. Я понимаю, ей было нелегко, но все же – единственное место, где я чувствовала себя спокойно и уверенно, это у тети Софии. Да, обязательно поеду.

Принесли десерт, Анника хотела заказать еще кофе, но Кая бросила взгляд на часы и вздрогнула:

– Ужас, я опоздаю на самолет.

Маша Кае рукой до тех пор, пока синий руассийский автобус не скрылся за поворотом, Анника повернулась и медленно побрела к метро. Пьер, правда, сказал ей, чтобы она непременно взяла такси, но куда ей было спешить? Запись, наверно, еще не закончилась, пока Пьер поедет из студии в театр, поспорит или даже поругается с директором (последнего Анника все же от мужа не очень ожидала, Пьер не был по натуре бойцом), и доберется домой, пройдет не меньше, чем часа полтора, а сидеть одной в пустой квартире и нервничать не было никакого желания.

Стемнело, загорелись фонари, в Гарнье было пусто и тихо, наверно, опять не было спектакля, большинство их сейчас шло в Опера Бастий. Анника пела в Гарнье только однажды, «Альчину», опера ей совершенно не нравилась, была скучной, монотонной, но она согласилась, чтобы хотя бы раз попасть на сцену этого прекрасного театра. В зале она сидела чаще, когда она только перебралась в Париж, они с Пьером часто ходили сюда на балет, для Анники это было настоящим событием, ее детство прошло в «Ванемуйне», не только на спектаклях, но и на репетициях, она знала наизусть все великие балеты (их было немного, намного меньше, чем великих опер) и однажды напугала маму почти до смерти в лесу, при сборе ягод, когда спрятала в букетик цветов кусок веревки и потом с криком вытащила его, сделав вид, что ее укусила змея. Ребенком она хотела стать именно балериной и не успокоилась, пока мама не отвела ее в театр к репетитору, и та, обследовав ее, строго не сообщила: «Никаких данных. Если очень хочет танцевать, пусть идет в кружок народного танца.» Это было первое большое разочарование в жизни Анники, настолько большое, что когда спустя много лет мама, слушая ее пение, спросила: «Не хочешь ли пойти показать голос нашему хормейстеру?», она даже брыкалась вначале …

– Мадемуазель, могу я вам чем-то помочь?

Юноша, который к ней с этими словами обратился, был симпатичен и на вид даже интеллигентен, напоминал Пьера во времена их знакомства, и Аннике даже стоило труда ему не улыбнуться, тот мог интерпретировать это как аванс, и поди потом отделайся от него. Поэтому она вежливо, но прохладно поблагодарила, и ускорила шаг, чтобы больше не давать юбочникам повода приставать. Она ведь была не вертихвосткой, а порядочной девушкой из маленького провинциального городка, в жизни которой было только четверо мужчин, а после бракосочетания – никого, кроме законного мужа. Да и двоих из трех прочих можно было назвать ошибкой, оба раза она по неопытности позволила себя соблазнить, однажды на Рухну, когда краснощекий еврей жизнерадостно пригласил ее в гости, посмотреть, как чинят сети, и второй раз в Милане, где итальянские мужчины вначале казались такими красавцами, что голова кружилась. Единственный серьезный роман, до Пьера, был еще во времена консерватория, они учились на одном курсе, а потом их вместе направили в «Эстонию», там Анника сразу получила большую роль, жених же застрял в хоре… Вот когда она впервые поняла, что такое творческая зависть, жених, раньше такой романтичный, очень быстро превратился в вечно ноющего тирана, капризы которого были невыполнимы, Анника, правда, честно пыталась соответствовать, выдержала почти весь первый сезон, но потом ее терпение лопнуло. И все-таки она еще долго вспоминала это расставание с болью, даже в Милане плакала в подушку, только Пьер заставил ее забыть далекую юность – тот, ранний Пьер, не сегодняшний. Дело не в том, чтобы муж очень уж изменился – не больше, чем она сама, а в другом, в подлом времени, способном уничтожить даже самое большое чувство, оставив только милую привычку. Находилось немало таких, кто так и не смог смириться с подобной потерей, многие разводились или обзаводились любовниками, как даже Биргит, но характеру Анники такое не подходило, и, честно говоря, у нее для романтичной любовной истории и времени не было, все ее утра и вечера уходили на другого, более требовательного любовника – оперу.

Она и не заметила, как дошла до Османа – улица была вся в рекламах, рождество, правда, осталось позади, но начался сезон распродаж. Из-за репетиций она об этом совсем забыла, сейчас можно было зайти в магазин и купить себе что-нибудь в утешение – но что? Весной она обшарила все этажи Галери Лафайет, ничего такого, что ей понравилось бы, так и не найдя, создавалось впечатление, что все эти брюки, свитера, блузки и майки сшиты не для того, чтобы украсить женщину, а чтобы ее изуродовать, превратить в мужеподобное, или даже вовсе бесполое существо. Что бы сказал Золя, увидев, во что превратилось его «Дамское счастье»? Но, с другой стороны, а остались ли дамы, которых можно осчастливить? Наверно, и Юрген посчитал ее за обычную современную женщину, которая во время пляжного отпуска и так гуляет топлес, почему иначе он вышел со своей идеей так буднично…

Мысли снова вернулись к неприятному – но как с этим бороться? То, что произошло днем, пылало огнем внутри, и так, знала Анника, будет еще долго, может, до конца жизни.

На фасаде «С&А» тоже красовалась большая реклама скидок, и Анника, секунду поколебавшись, вошла – в этом магазине иногда еще попадалась приличная одежда, весной она в конце концов именно здесь и обновила свой гардероб.

В магазине было жарко, расстегнув куртку, Анника рассеянно ходила между штангами, притрагиваясь то к одной вещи, то к другой, оставляя, однако, все там и висеть, то ей не нравился цвет, то фасон, то ткань – она терпеть не могла все эти акрилы и полиэстеры, в которые современные производители одежды старались облечь женский пол, так же, как не терпела и модные стиральные порошки и прочую химию, и даже кондиционер – не то, чтобы она была какая-то принципиальная «зеленая», просто ее тело и – особенно – голос не выносили ничего искусственного, она сразу начала потеть или кашлять. Она любила шерсть, хлопок и шелк, но эти материалы встречались крайне редко. После долгих поисков она нашла один розовый свитерок из ангоры с высоким воротником, выстояла длинную очередь в примерочную и закрыла за собой занавеску – тут можно было раздеваться так, чтобы никто тебя не видел. Оставшись в белье, она минутку изучала себя в зеркале – нет, стесняться ей было нечего, грудь не обвисла, на талии, пустив в ход руки, можно было найти несколько складок, но в глаза они не бросались, и вообще – полнота шла Аннике, делала ее женственнее, чем она в противном случае была бы со своей ногой тридцать девятого размера.

Однако, это не означало, что она должна демонстрировать всем свою плоть, наподобие какой-нибудь голливудской шлюхи (вот кого надо было привести для сравнения вместо стриптизерш, подумала она с сожалением – самые меткие реплики всегда приходили в голову с опозданием).

Она примерила свитер, он сидел неплохо, да и розовый был ее любимым цветом – но разве стоило тратить столько денег на какую-то тряпку? Даже после скидки свитер стоил недешево, для многих французов цена эта была, конечно, пустяковой, но ведь Анника знала, какова – или, вернее, как мала – пенсия ее родителей. Конечно, она поддерживала их, отправляла каждый месяц небольшую сумму – и все же, имела ли она моральное право на такую покупку? К счастью, она привыкла экономить, в Милане она вообще ничего не могла себе позволить, только в последние годы стала обращаться с деньгами немного свободнее – но теперь, после отмены спектакля, надо было с этим покончить.

Снова одевшись, Анника вернулась в торговый зал, поколебалась немного и повесила свитер туда, откуда взяла.

Пьера еще не было, хотя Анника убила немного времени в книжном магазине на бульваре Сен-Мишель, вернее, в его музыкальном отделении. Ни одного диска она так и не купила, трудно было найти что-то интересное, все более или менее ценное у них уже было. Она с удовольствием после магазина прогулялась бы еще, жизнерадостная атмосфера этого бульвара всегда успокаивала ее, но дорога домой пролегала по переулкам и после того, что случилось в метро, она не хотела припоздниться. Войдя в темную квартиру, где никто не поспешил ей навстречу с криком: «Мама пришла, мама пришла»!, Анника снова подумала, что сейчас был бы последний шанс обзавестись детьми – но что делать с пением? Интересно, как эту проблему решила Джузеппина, в книгах много писалось о таланте Стреппони и о ее романе с Верди, но что сталось с детьми, которых у нее было, кажется, целых трое? Об этом авторы молчали, наверно, не о чем было писать, судьба детей художников незавидна.

Сменив одежду на домашнюю, она прошла на кухню – послеобеденный кофе так и остался не выпитым, и голова трещала. Так, конечно, можно было потерять сон, но Анника утешила себя мыслью, что, судя по всему, завтра она может дрыхнуть до полудня.

Кофе в семье обычно варил Пьер, поэтому Анника удовольствовалась растворимым, добавила ломтик лимона и ложку сахара, переместилась с кружкой в гостиную, села на диван, поджала ноги под себя, и вдруг почувствовала, как словно сами собой хлынули слезы. На секунду возникло страшное желание упаковать чемодан, заказать такси и поехать в аэропорт, чтобы при первой возможности, хоть с тремя пересадками, полететь домой, в Тарту, но когда она подумала о том, что ее там ожидает – малюсенькая комната в квартире родителей, правда, с любимым мишкой на кровати, которого (интересно, что игрушечные животные упоминаются в родительном падеже, впрочем, неудивительно, в каком-то смысле они куда более одушевлены, чем многие люди) мама несмотря на насмешки отца хранила, как икону, пыл угас. Ничего не поделаешь, ее дом был теперь здесь, и начать все сначала, купить квартиру в Тарту, или, скорее, тогда уж в Таллине, обставить ее, снова привыкнуть к климату и к людям – на это у нее не хватило б сил. Как сказала Кая – они не могут вернуться, поскольку это означало бы признать свое поражение? Проигравшей Анника себя, может, и не почувствовала бы, но чужой – да. Человек все выбирает, выбирает, выбирает, или – если у него более слабый характер – позволяет случаю бросать себя туда, сюда, еще куда-то, но в какой-то момент выясняется, что больше развилок на дороге нет, остается лишь шагать дальше по той тропинке, на которую ты попала…

Было слышно, как открывается входная дверь, и Анника стала поспешно вытирать слезы. Высморкавшись, она спрятала платок в карман и поспешила в прихожую – у них было принято, что когда один приходит домой, другой обязательно идет встречать.

Единственного взгляда было достаточно, чтобы понять – муж чрезвычайно доволен собой.

– Ты плакала? – спросил Пьер, обняв Аннику и поцеловав ее в волосы. – Не плачь, все в порядке. – И стал раздеваться.

– Что может быть в порядке? – спросила Анника уныло, хотя после слов мужа в ней вспыхнуло пламя надежды.

– Завтра в одиннадцать репетиция, тебя ждут, и ты можешь идти спокойно, никто тебя раздевать не будет. Кроме меня, но я предпочитаю делать это дома, – перешел он на шутливый тон. – Хотя даже это под большим вопросом, поскольку еще немного, и я героически умру голодной смертью…

– Ужасно, ты из-за меня не успел пообедать! – испугалась Анника. – Сейчас посмотрю, что я смогу быстренько приготовить.

Она побежала на кухню, оставив мужа снимать обувь. Что-то в холодильнике, конечно, было, но пока мясо оттает…

– Омлет спасет твою жизнь? – крикнула она.

– Надеюсь.

В Италии Анника научилась нескольким тамошним рецептам омлета, один, со спелыми помидорами, сейчас, зимой, соорудить никак было нельзя, но вот с эстрагоном…

Пьер ел с большим удовольствием, попивал вино и рассказывал Аннике, что случилось в Шатле.

– Как только я переступил порог, сразу понял: они в панике. Подумай сама, за пару недель до премьеры все повисло на волоске. В театре, конечно, привыкли, что всегда что-то может случиться, кто-то заболеет, или еще что-нибудь – но никто не мечтает, чтобы это произошло. А тут еще двойная проблема – найти не просто певицу, а такую, которая проделает то, что ты презрела. Ну, какую-то честолюбивую девицу они, возможно, и нашли бы, но умела ли бы та петь? Словом, этого они не хотели, и к тому же, договор все же на твоей стороне. В какой-то другой ситуации они на него, может, и наплевали бы – поди судись с ними – но в данную минуту они на конфликт не настроены. Я думаю, тут и заслуга Джованни. Он сидел в углу и молчал, но по его лицу хорошо было видно, на чей он стороне. Директору он свое мнение тета-тет наверняка высказал, и тот сделал соответствующие выводы. С дирижером все же принято считаться…

– А Юрген? Он присутствовал? – спросила Анника.

– О, ну как же без Юргена! – рассмеялся Пьер. – Сидел с прямой спиной, на лице аристократическая усмешка – вылитый Караян. Я не удивился бы, если он и есть какой-то бывший «фон», надменности у него, по крайней мере, хватает. Извинился, что заранее не ознакомился с условиями контракта, он, видите ли, во время работы думает только о творческих проблемах, и выразил удивление, почему ты ему об этом сразу не напомнила, вместо того, чтобы хлопать дверью…

– Ах это я хлопала дверью! Да он же выкинул меня из зала! Вот-вот, настоящий барон. Кто знает, может, его предки были балтийскими немцами, а то с чего он взял, что может так легко мной командовать…

– Подожди, послушай, как он продолжил. Я бы назвал это небольшим шедевром в духе Маккиавелли. Правда, сказал фон Юрген, даже после того, как он трижды с начала до конца прочел договор, он не понял, с чего это ты, человек, посвятивший свою жизнь искусству, можешь истолковать его идею, как унижение своего достоинства. Он же не высосал эту мизансцену из пальца, он объяснил тебе, чего добивается…

– Фарисей!

– Однако это, дескать, вопрос не принципиальный, он может использовать и другие выразительные средства. Только – добавил он – он тоже человек, он работает дни и ночи напролет, чтобы спектакль был готов вовремя, и не может постоянно что-то менять. Поэтому, чтобы больше не возникло никаких конфликтов, он хочет точно знать, что ты подразумеваешь под «унижением женского достоинства».

– Будто трудно догадаться!

– Так он утверждал. И, надо признать, я немного замешкался с ответом. Жаль, что тебя самой там не было…

– Что же ты им сказал?

– Ну, я перечислил все, что мне пришло в голову – что ты не желаешь носить костюмы, которые обнажали бы тебя больше, чем это прилично при чужих людях, и не желаешь делать движения и принимать позы, имитирующие половой акт… Ничего другого мне в голову не пришло.

Анника напрягла мозги – действительно, что же еще? Она тоже не смогла ничего придумать.

– Я думаю, этого достаточно, – сказала она.

– Я тоже надеюсь, но мне не понравилось, что Юрген попросил меня подтвердить, что теперь все. Я пытался оставить этот вопрос открытым, но принципиальное согласие он у меня вырвал.

На миг у Анники возникло дурное предчувствие, но она объяснила это своей трусостью.

– По-моему, ты все сделал, как надо, – сказала она. – Больше условий ставить было нельзя, это уже выглядело бы, как капризы примадонны.

Она встала, обошла стол, обняла мужа сзади и поцеловала в висок.

– Мой большой и умный муж, – промурлыкала она.

Пьер презрительно фыркнул, но Анника знала, что в глубине души он польщен. Она вспомнила, что еще не задала вопроса о том, как прошла запись, и быстро исправила свою ошибку.

– Да обычная болтовня, – махнул Пьер рукой. – Ты же знаешь, мы, французы, любим три вещи – есть, заниматься сексом и говорить. Две первые там не предлагали, но вот высказываться каждый мог по полной. Ах, как замечательно поет икс, и как великолепно имярек – хотя мы все знаем, что бельканто уже никто не владеет. Это искусство утеряно.

При упоминании «трех вещей» Анника захихикала, и вдруг почувствовала, что у нее скребет в горле. Неужели она простудилась? Пьер, заметив ее тревогу, спросил, в чем дело, и Анника, воспользовавшись случаем, попросила его сесть ненадолго за рояль.

– Голос какой-то странный. Хотела бы проверить, все ли в порядке.

Муж с удовольствием выполнил ее просьбу, одно время они часто вместе репетировали, а новые партии Анника до сих пор сперва проходила с Пьером, он, конечно, не был профессиональным аккомпаниатором, но компенсировал посредственность игры умом, находя такие эмоциональные нюансы, до которых не додумалась даже Жанина.

К счастью, с голосом ничего не случилось, поскребывание исчезло сразу после первых нот, и Анника успокоилась.

– Ладно, в таком случае пойду немного поработаю, – сказал Пьер и закрыл крышку рояля.

Он отправился в кабинет, Анника же, убрав со стола и вымыв посуду, вернулась в гостиную, села на диван, снова поджала под себя ноги и вытащила со стоявшей рядом этажерки одну из книг, которые в последний раз привезла с собой из Тарту – на французском языке она серьезную литературу читать не могла, только детективы. Открыв первую страницу, она попыталась сосредоточиться, сначала это вроде бы удалось, но вскоре мысли само собой отдалились от романа. Гуляя по Сен-Мишель, она думала, что завтра пойдет в Люксембургский сад, его атмосфера, с приподнятым настроением, которое излучали студенты, нравилась ей, особенно тянуло ее туда зимой, когда аляповатые пальмы заменяли красивыми печальными бессмертниками, пышные кисти которых свисали из мраморных ваз, расставленных на балюстраде, но теперь это, конечно, отменялось. Да и отмечать столетие тети Софии она поехать не сможет – но зато с ней опять ее Виолетта. От этой мысли ее охватило знакомое ощущение счастья, ведь она так долго мечтала об этой роли. Бедная Виолетта – после того, как Анника сегодня увидела жалкий строй молодых проституток, она еще лучше стала понимать свою героиню. Возникло минутное желание пойти рассказать Пьеру о дневном приключении – но муж всегда работал очень сосредоточенно и раздражался, когда ему мешали. Да и понравится ли Пьеру, что жена бродит по подозрительным местам?

Интересно, подумала Анника вдруг, а почему муж все-таки днем не сразу ответил на звонок? Может, он вовсе и не был в библиотеке, а проводил время именно с такого рода девчонкой, возможно, даже на той улице?… Ведь сам же только что утверждал, что французы любят есть, болтать и заниматься сексом…

Но это было нечто такое, чего она никогда не узнает. Есть вопросы, которых не задают, и есть тайны, о которых не говорят – разве и она не скрывала давнишнее происшествие с арабами? И разве она точно так же не собирается скрыть сегодняшний случай в метро?

Ее мысли прервала мелодия, вырвавшаяся из сумочки – это оказался Карлос, который, несмотря на поздний час, спешил выразить свою радость, что все так счастливо кончилось.

– Мы все переживали за тебя, – сказал тенор. – Все, Джованни, Роберт, я… Роберт (это был баритон) сказал, что если бы он был на репетиции, он не дал бы делу зайти так далеко. Он просил передать тебе привет… – Карлос еще немного поболтал и затем быстро распрощался – наверно, вспомнил, что надо беречь голос.

Вот такие они есть, подумала Анника, смотрят, с какой стороны ветер дует…

Она положила мобильник на стол и пошла в ванную, чтобы сделать маску для лица.

Как листва, зелёные, – как цыплята, жёлтые, – как небо, голубые, – а ещё и кремовые, розовые, сиреневые – падали письма в почтовый ящик Буриданов на улице Променади, откуда мама, папа, София или Лидия (главным образом, Лидия – самая молодая и прыткая) их выуживали и доставляли Герману в его комнату на мансарде. «Герман, танцуй!» – озорно требовала Лидия, помахивая цветным конвертом, словно веером, и Герману ничего не оставалось, как, игнорируя боль в ноге – ой, вреден север, вреден – сделать пару символических, имитирующих тарантеллу или мазурку шагов. Повторялись эти неуклюжие балетные спектакли практически каждое утро, и если бы почту приносили дважды в день, то танцевать пришлось бы еще чаще, потому что Беттина иногда забывала написать о чем-то важном и уже через час отправляла в путь следующее послание. Герман добросовестно отвечал на все письма, с той только разницей, что его сообщения были короче и прозаичней, ему казалось неуместным выливать на бумагу свои эмоции, как это совершенно необузданно делала Беттина. «Не могу жить без тебя… Лейпциг кажется холодным и чужим… Печаль смотрит на меня с каждой стены, изо всех углов…» Эти и другие выдающие книголюба фразы, в которых, кроме узнаваемых литературных штампов иногда попадались и оригинальные метафоры («Ты уехал, оставив меня такой же недостроенной, как дом моего отца!») доказывали, что Беттина его действительно любит; и хотя Герман себе таких криков души не позволял, в отличие от ироничных реплик, которыми он не пренебрегал («А эта печаль на тебя смотрит и тогда, когда ты красишь губы перед зеркалом?»), он вынужден был признаться себе, что страдает от разлуки, может, не меньше, чем невеста – по правде говоря, только сейчас он и понял, насколько глубоко в его плоть сумела впиться своими розовыми лакированными ногтями Беттина. Он жил как будто нормальной жизнью, позволял маме заботиться о себе, болтал с сестрами, ходил в кафе и даже завел парочку полезных знакомств, но его ни на минуту не покидало чувство, что тот, кто тут ест, пьет, смеется и рассуждает, отнюдь не он, а его тень, настоящий же Герман Буридан остался в Германии.

Именно в этот период он особенно полюбил «Силу судьбы». Он ее уже слышал однажды в Дрездене, они с Беттиной специально поехали на спектакль, но тогда эта опера не произвела на него впечатления, хоть музыка была мелодичной, но события показались какими-то неправдоподобными, а финал, в котором священник убеждает несчастных героев согласиться с божественным миропорядком, вообще фальшивым. Теперь он услышал эту оперу по радио, вместе в мамой, для которой такие трансляции были одним из немногих оставшихся развлечений – София привезла ей из Германии слуховой аппарат, и мама, уже ставшая довольно замкнутой, словно ожила, она изучала по газетам программы передач всех радиостанций, и когда находила интересный концерт или оперный спектакль, готовилась к этому весь день, как раньше в Москве перед посещением театра, правда, не одевалась торжественно, но обязательно что-нибудь пекла, или кекс, или яблочный пирог, и не разрешала в этот день приглашать гостей. Сейчас трагедия дона Альваро и Леоноры полностью захватила Германа, он увидел в ней схожесть с собственной судьбой, он ведь тоже в Германии был чужаком, как индеец Альваро в Испании, и хотя отец Беттины, в противоположность отцу Леоноры, признал его в качестве жениха, их тоже насильно разлучили. К тому же мать, которая знала про оперы если не все, то очень многое, рассказала, что первоначально у этого произведения был совсем другой финал: дон Альваро после смерти Леоноры, прокляв человечество, бросается в пропасть. Почему Верди переделал концовку, мама не знала, но Герман сразу подумал – наверняка из-за цензуры. Действительно, у Верди часто возникали такие трудности, приходилось вносить изменения и в «Риголетто», и в «Бал-маскарад», подбирать другое место действия, переименовывать героев – раньше Герман о таких вещах думал абстрактно, но теперь, после германского (кхм-кхм) опыта, он понимал, что это и есть отношения «власть – художник». С каким удовольствием Майер швырял его книги с полки на пол! – сейчас каменщик наверняка был среди тех, кто жёг их на улице.

Сперва Герман был уверен, что скоро позовет Беттину в гости, но затем он отверг этот план, не только из-за стесненных домашних условий, но и потому, что вся здешняя жизнь опять казалась ему, как и после Москвы, провинциальной, жалкой. Когда он уезжал, в Эстонии по крайней мере не было фашистов, теперь и они появились, и не только среди местных немцев, но и эстонцев. То, что несколько его товарищей по школе стали пылкими поклонниками Гитлера, Германа не удивило, в конце концов, эти молодые Deutschen[5] чувствовали себя ограбленными коренной нацией, намного больше его поражало то, что сами эстонцы основали фашистскую организацию, так называемый «Союз бойцов войны освобождения». Свою униформу «бойцы» позаимствовали у фашистов Европы: черный берет, рубашка цвета хаки, галифе, ремень и высокие сапоги. Они тоже отмечали Дни флага, пели патриотические песни, дрались с социалистами (коммунистов в Эстонии не осталось, они или были убиты, или сбежали в Россию, или сидели в тюрьмах), и – что самое худшее – пытались прорваться к власти, используя опробованные Гитлером методы, шантаж и провокации. До кровопролития пока не дошло, но Герман знал, что это может случиться в любую минуту – как хвастались сами вапсы, у каждого из них на чердаке спрятано оружие. Словом, Германа окружило полное дежавю – и когда он стал размышлять на эту тему, то пришёл к выводу, что такой маленький народ, как эстонцы, по-видимому, вообще не способен придумать что-то оригинальное не только в искусстве, но и в политике, и оттого обречен все перенимать из-за рубежа – тоже своего рода «сила судьбы».

Отца Герман видел редко, в жизни отца был очередной трудный период (начиная с революции, других как будто и не было), он жаловался, что Франция закрыла рынок эстонскому маслу, Германия же подняла таможенный налог на яйца то ли в четырнадцать, то ли в сорок раз – во сколько именно, Герман не запомнил, да и какое это имело значение, в любом случае было понятно, что на таких условиях яйца туда продавать невозможно; вот и не знали ни отец, ни другие эстонцы, куда девать хуторскую продукцию. Прервалась и торговля семенами, часть денег отец, правда, вложил в дело Менга, но сам в Ригу уже не ездил, содержал семью случайными заработками – если надо было где-то провести инспекцию семян, его старый знакомый Август Септембер, ставший ныне важной персоной в местном союзе кооперативов, давал эту работу отцу. Когда Герман, униженный, в подавленном состоянии, приехал из Германии, отец отдал ему свой кабинет – после отъезда Эрвина в Таллин «мальчишечью» заняла Лидия, она, правда, выразила готовность переселиться в комнату Софии, но Герману было неловко принять эту жертву, сестры были уже взрослые, пару первых ночей он героически спал в гостиной на диване, и после этого отец и пригласил его на мансарду. Раньше эта часть дома была для детей если не запретной зоной, то, по крайней мере, местом, куда просто так, даже когда играли в прятки, не поднимались – тут находились родительская спальня и отцовский кабинет, теперь же отец сказал, что он все равно почти им не пользуется. Говорил ли отец правду или нет, Герман так толком и не понял, с одной стороны, его действительно иногда по нескольку недель не было в Тарту, но с другой, Герман знал, что отцу нравится время от времени уединяться. Таким образом, это было от отца если и не широким, то в любом случае жестом, и Герман был ему от души благодарен.

Остатки своего гонорара Герману из Германии получить удалось, но великими назвать их было трудно, так что пришлось начинать думать, как себя прокормить. В Тарту строили мало, и он отправился в Таллин узнать, нельзя ли получить через Эрвина или Викторию какой-то заказ; однако ни брат, ни сестра ничем сейчас не могли помочь, Эрвин, правда, посоветовал ему открыть собственное бюро, выразив убеждение, что заказы к такому талантливому архитектору сами потекут, но младший братец всегда отличался необоснованным оптимизмом. Цены на аренду конторской площади были в Таллине иррационально высокие, германских денег не хватило бы даже на месяц, а взять в долг было не у кого, Виктория с Арнольдом экономили на каждом центе, они хотели снять квартиру попросторнее, чем сейчас, потому что Виктория ждала ребенка. Эрвин же… Герман был поражен, когда услышал, сколько, или, вернее, как мало брат зарабатывает у Шапиро.

– Да это же зарплата счетовода! – рассердился он, но брат ответил, что ему еще повезло.

– Если я пойду и потребую добавки, Шапиро просто уволит меня, среди юристов знаешь, какая безработица!

Эрвин объяснил, что в Эстонии произошло нечто странное, а именно – перепроизводство интеллигенции.

– Ты же помнишь, наш отец в свое время не смог получить образования, и не он один в том поколении, молодежи, мечтавшей учиться, было много. И когда возникло собственное государство, то все помчались в университет – а поскольку в царское время самыми надежными профессиями считались адвокат и врач, то и сейчас все хлынули на эти факультеты, хотя ситуация изменилась и теперь больше нуждаются в инженерах.

Эрвин повел Германа обедать в Клуб шоферов, они поели солянки, которую Герман любил еще с Москвы, а потом совершили длинную прогулку по Таллину. Город выглядел точно так же, как и десять лет назад, когда Герман однажды по поручению отца приехал сюда, чтобы передать Августу Септемберу партию какого-то товара, – все тот же средневековый центр, а вокруг него деревянные развалюхи, среди которых, словно воспоминание о былом величии, изредка попадались доломитные дома царской эпохи.

– У вас что, вообще не строят? – удивился он, но Эрвин поспешно возразил, что строят, строят, и потащил Германа на Пярнуское шоссе, где напротив рынка воздвигли новое здание.

– Здорово, не правда ли? – спросил он гордо. – Народ называет это комодом, потому что, видишь, один этаж выделяется, словно открытый ящик.

На Германа дом впечатления не произвел, да и сам рынок с лошадьми и молочными бидонами никак не соответствовал образу европейской столицы. Он тут же принялся фантазировать, как спроектировать на этом месте новую современную площадь, и пропустил мимо ушей то, что продолжал говорить Эрвин.

– Ты совсем меня не слушаешь! – буркнул братец наконец обиженно.

Только когда Герман извинился и похлопал Эрвина по плечу, тот повторил, что хотел сказать – что только что закончился конкурс на проект Дома Искусств и жалко, что Герман не мог в нем поучаствовать.

– Но ты не отчаивайся, я прочел в газете, что скоро будет конкурс на должность тартуского городского архитектора, ты это наверняка выиграешь, – утешил Эрвин.

Герман не стал ему говорить, что для такого теплого местечка нужны знакомства, которых у него нет – зачем огорчать брата?

Проводив Германа на вокзал, Эрвин заторопился, сказав, что у него свидание.

– С кем? – спросил Герман, но Эрвин уклонился от ответа.

Герман не стал его донимать, обнял братишку, который был на голову его выше, поднялся в вагон, сел на скамейку и вспомнил, как всего лишь несколько месяцев назад он ехал в мягком купе из Лейпцига в Рим, рука на плече Беттины. Ему стало жалко себя, и, чтобы перебороть дурное настроение, он стал воображать, куда они с Беттиной могли бы эмигрировать? Так прошла дорога из Таллина в Тарту, с многочисленными остановками, в обществе деревенских баб, возвращающихся с рынка с порожними корзинами, и шумных студентов, потягивающих пиво прямо из бутылки.

Дома его ожидала новость – Август Септембер задумал построить себе дом и хотел, чтобы Герман начертил ему проект.

В дверь позвонили, когда Алекс прикончил последний бутерброд и налил себе вторую чашку кофе. Лидия вскочила и с криком: «Я открою!» помчалась в прихожую, Марта же стала поспешно собирать посуду со стола. Втроем они и завтракали, София уже ушла в диспансер, ее рабочий день начинался в восемь, а Герман недавно снял поблизости маленькое бюро и спал там, приходя домой только пообедать или вечером немного поиграть на рояле и послушать радио.

– Папа, к тебе гость!

Кто это может быть, подумал Алекс, вставая: лет двадцать назад было обычным делом, что зайдет Менг, Верц, Арутюнов или кто-то из соседей, чаще всего Богданов, или хотя бы Август Септембер, чтобы принести хозяину только что полученную важную телеграмму, – но старые друзья были или в земле, или за границей, а что касалось Августа, то с ним роли поменялись, теперь уже Алекс ходил к нему узнать, нет ли работы, – так что звонок в дверь давно стал означать приход подруги кого-то из дочерей.

На скамейке в прихожей сидел знакомый мужик с обвисшими щеками, красноватым носом и ясно обозначившейся плешью – сводный брат Адо. Младший или старший сводный брат, определить было трудно, если сравнить с Алексом, то младший, а если с другим сводным братом, Тыну, то старший, – сидел и стаскивал высокие сапоги: когда Адо был пьян или просто настроен на ссору, он вваливался в комнату, не снимая обувь, а когда ему что-то от Алекса было нужно (это «что-то» спокойно можно было заменить словом «деньги»), – тогда он старался вести себя «культурно».

Плащ и берет Адо уже повесил на вешалку, оставшись в форменной рубашке цвета хаки и галифе, при виде которых Герман, если случайно оказывался дома, всегда бледнел, вставал и уходил, не сказав ни слова. Для Алекса тоже стало полной неожиданностью, когда сводный брат впервые пришел к нему в униформе.

– Ты что, достиг возраста, когда хочется делиться военными воспоминаниями? – поддразнивал он Адо. – Да и какие у тебя воспоминания, ты же служил интендантом, сколько ты там был на фронте?

Алекс, конечно, знал, что «Союз бойцов за свободу» не обычное общество ветеранов, а политическая организация, но тем более странным ему казалось новое увлечение сводного брата – единственным общественным явлением, которое Адо волновало, был рост цены на водку. Но если немного подумать, то решение выглядело вполне логичным – ведь кто собрался в этом союзе? В первую очередь, недовольные жизнью – и Адо точно был таким.

– Тапочки под скамейкой, – показал Алекс.

– Да ну их, я в шерстяных носках, – буркнул Адо, встал, поправил ремень и торжественно протянул руку для приветствия, что было редкостью и явно указывало на наличие больших проблем. Неужто его хутор обанкрочен, подумал Алекс с тревогой. Адо после окончания гражданской войны (которую тут называли войной за освобождение) получил от государства бесплатно изрядный кусок земли, но не смог создать цветущее хозяйство – не потому, что знаний не хватало, он все же десять лет проработал в России управляющим в поместье, однако, став хозяином, сделался ленив и часто кутил напропалую. «Женись, что за хутор без хозяйки!» – советовал ему Алекс, но вот именно с женитьбой у Адо ничего не получалось, даже ни одна служанка не выдерживала у него долго, и Адо часто приходилось доить коров самому – а корова ведь не народ, который позволяет доить себя каждому, корова может и лягануть, так что в итоге Адо ликвидировал стадо и сосредоточился на выращивании картофеля, что, учитывая его главную слабость, тоже имело логику.

Носки Адо зияли дырками, но Алекс не стал дразнить несчастного холостяка, а молча провел его в комнату. Лидии тут уже не было, она, как и Герман, при появлении Адо исчезала с горизонта. Марта зато осталась – пьяного Адо она терпеть не могла, но к трезвому относилась вполне лояльно, как вообще к родственникам Алекса, хоть особо сердечных отношений у нее с ними не возникло, только с Эльзой она болтала, когда та попадала в Тарту, раньше это случалось часто, у бездетной сестры Алекса было много свободного времени, но потом она взяла приемного сына, и теперь ее видели раза два в год. Униформа Адо, впрочем, раздражала и Марту, после высылки Германа она относилась к нацистам так же враждебно, как и к коммунистам, но, как она любила говорить: «родственник есть родственник», – в конце концов, разве ее братья были лучше? От Альфреда недавно пришло письмо, владелец пивного зала сделал карьеру и трудился теперь в мюнхенской ратуше, борясь за расовую чистоту в своем городе, про Хуго, правда, давно ничего не было слышно, хотя чем же еще он мог быть занят, если не преследованием контрреволюционеров?

На вопрос, голоден ли гость, Адо ответил отрицательно, но чашку кофе Марта ему все равно налила и поставила на стол печенье, после чего удалилась на кухню варить суп. Рюмочку гостю в такое время дня предлагать было не обязательно, поэтому Алекс ограничился тем, что подвинул сахарницу поближе к брату, и полюбопытствовал, такой ли хороший у того урожай картофеля, как у него самого?

Однако Адо успехи сельского хозяйства волновали мало.

– Да про какой картофель ты говоришь, у меня нет времени, даже чтоб съездить посмотреть, не сгорел ли дом! – похвастался он, и когда Алекс поинтересовался, чем же таким важным братец занят, выпрямил спину:

– Черт, ты что, не знаешь, что приняли наш проект конституции? Я отвечал за два района, самолично объездил все хутора, объяснил народу, почему на этот раз обязательно надо пойти голосовать и сказать «да».

«Бойцы за свободу» стали за короткое время могущественной политической организацией, после референдума их главарю даже предложили место премьера, но тот отказался, мотивируя это тем, что не желает работать совместно с «морально разложенным парламентом» – «бойцов» не интересовала власть наполовину, они шли ва-банк.

– Скоро, Алекс, начнется совсем другая жизнь! – продолжал Адо хвастаться. – С коррупцией покончим, партии обуздаем.

– Запретите их, что ли, как Гитлер? – полюбопытствовал Алекс.

– Это еще не решено, – увильнул Адо. – Но прежней власти у них точно не будет. По нашей конституции страной будет править один человек, президент. Его будет выбирать народ, и подчиняться он будет только народу. Но ты не бойся, сажать мы никого не будем. У нас тут не Германия, коммунисты и так за решеткой, с остальными справимся. Мы хотим только одного – чтобы народ зажил хорошо…

– Народ не будет жить хорошо до тех пор, пока эстонскую картошку не начнут вновь продавать на петербургском рынке, – перебил Алекс.

– Петербургский рынок я тебе обещать не могу, но что Германия отменит таможенные сборы, это гарантирую, – разоткровенничался Адо. – Нынешнее положение ненормальное, нельзя политически ориентироваться на Англию, это невыгодно экономически. Черт побери, со времени выкупа хуторов эстонец никогда так плохо не жил, как сейчас! Я вот тоже, сам видишь, хожу в дырявых носках, хотя я далеко не последний человек в нашем союзе. Теперь вот должен перебраться в Таллин, меня пригласили работать в наш штаб, но денег не хватает даже комнатушку снять. В столице все в десять раз дороже…

Итак, Алекс оказался прав – сводный брат пришел отнюдь не для того, чтобы обсудить результаты референдума.

– Может, поможешь немного, временно, пока не стану на ноги. Я понимаю, тебе тоже непросто, дети еще мало зарабатывают, но хутор же приносит неплохой барыш…

Хутор – это был всегда последний аргумент, который Адо, приходя одалживать деньги, бросал на кон – потому что хутор достался после смерти мамы Алексу. Не просто так, конечно – Алекс в свое время немало туда вкладывал, но сводные братья были все равно обижены и при каждой возможности царапали его совесть.

Кончилось тем, чем должно было кончиться, Адо получил свои деньги, не так много, как просил, но получил, и попрощался, весьма довольный – наверное, боялся, что уйдёт ни с чем.

– Когда меня выберут в парламент, возьму Эрвина в советники, – пообещал он в дверях.

Алекс не стал говорить, что сын вряд ли захочет якшаться с нацистами, – мало ли что в жизни может случиться, разве он сам мог подумать, что придет время, когда он будет трудиться на большевиков?

Оставшись один, он снова сел за стол и раскрыл газету, но тут же отбросил – ну, не мог он после завтрака сидеть дома сложа руки, не привык, раньше он в это время давно бы уже вышел из дому, в контору – но где была его контора сейчас?

– Марта, пойду, посмотрю, как там на рынке. Что-нибудь нужно?

Но жена только покачала головой.

В прихожей Алекс столкнулся с Лидией – младшая спешила в школу.

– Что вы сейчас рисуете? – поинтересовался он.

– Натюрморт! – сообщила Лидия радостно – дочь была в восторге от новой специальности. Алексу ее учеба, правда, обходилась недешево, но он не жаловался – было приятно знать, что в семье растет и художница. Марта к увлечению дочери относилась скептично, она не была уверена, хватит ли той таланта, но препятствовать все же не стала, считая живопись более невинной забавой, чем тайный кружок марксизма, куда Лидия ходила в прошлом году – когда Марте удалось вытянуть из Лидии это признание, она устроила ей головомойку.

На улице дул пронизывающий ветер, и Алекс с удовольствием поднял бы воротник, но не хотел выглядеть рядом с дочерью мужланом, Лидия смотрелась шикарно в своем новом пальто и красном берете, который послала ей в подарок германская невеста Германа, один идущий навстречу студент, по крайней мере, приветствовал ее с явной симпатией.

– Кто это? – спросил Алекс, когда тот остался позади.

– А, да кто-то из Эстонского общества студентов, – ответила дочь равнодушно.

Поклонников у нее, кажется, хватало – и неудивительно, подумал Алекс с удовлетворением, Лидия выросла настоящей красавицей, без характерной для эстонок приземистости, кряжистости, угловатости, в ней все было другое, Алекс даже не мог определить, какое именно, но другое. В Беккеров, подумал он скорее с гордостью, чем с завистью – ведь у местных эстонцев тоже ни у кого не было такой жены, как у него, возможно, потому так трудно и давались ему все дела, люди смотрели на него косо, особенно женщины – что, мы тебе не подошли?

На следующем углу их дороги разошлись, Лидия пошла дальше прямо по Променади, Алекс же свернул налево, к рынку. Там теперь была его так называемая контора – там, где невестка его сестры Эльзы на одном из прилавков торговала продукцией его хутора. Sic transit gloria mundi, подумал он горько, латыни он не знал, но те сентенции, которые Марта часто повторяла, за годы выучил. Да, когда-то мешки с его пшеницей добирались аж до Константинополя, и его имя знали чуть ли не все русские помещики – и где все это теперь? Понятно, где, рассыпалось в вихре революции – ни с чем иным, кроме как со стихией, Алекс случившееся сравнить не мог, и если была в чём-то разница, то только в том, что вихри, сотворив недоброе, улетают, революция же осталась.

В Эстонии не было власти большевиков, тут было другое: негде было развернуться. Страна крохотная, а чем меньше страна, тем хуже деловые возможности. К тому же, местные эстонцы прибрали все к рукам, отодвинув «оптантов» в сторону. Ох, как ему пришлось напрягаться, чтобы оплатить учебу детей, в какой-то момент все пятеро одновременно посещали университет, старший к тому же в Германии, где все дороже, теперь, кажется, самое трудное позади, но только в смысле расходов, не доходов. Да и каких было ждать доходов с тартуского рынка, который целиком мог поместиться в одном-единственном китайгородском складе?

Тыну несколько дней назад привез с хутора новую партию товара, покупали неплохо, Алекс взял деньги, отсчитал невестке Эльзы ее долю и задумался: что делать дальше? Или, другими словами, зайти к Августу Септемберу или нет? Вот кому повезло: воспользовался единственным выпавшим ему в жизни шансом, вел в смутное переходное время темные дела с большевиками, заработал денег, заимел с их помощью знакомства, и когда торговля с Россией угасла, нашел уютное местечко в конторе потребительских обществ. К Алексу, несмотря на свою крутую карьеру, Август относился с прежним почтением, раньше, когда работал в Таллине, помогал с экспортом хуторской продукции, а теперь подыскивал для бывшего хозяина работу, отправлял инспектировать магазины кооператива и давал составлять экспертные акты. Платили за это так себе, и иногда приходилось по нескольку недель кормить блох в какой-нибудь провинциальной гостинице, но все равно Алекс с радостью брался за любое задание, потому что только так он мог использовать свои знания и опыт. После того, как им с Менгом пришлось заморозить дело, Алекс вдруг почувствовал, что значит, когда мужчина не может заниматься тем, что он умеет. Начинать что-то свое в Тарту было бесполезно, кооператив крепко удерживал монополию, на работу в магазин кооператива Август, может быть, его бы и устроил, но этого не хотел сам Алекс – не мог он себя представить снова в чьем-то подчинении.

Он подавил в себе гордость – что поделаешь, такова жизнь, вчера Август выполнял мои приказы, бегал на вокзал разгружать мешки с зерном и на телеграф отправлять сообщения, сегодня мой черед постучаться в его дверь. Однако Августа в конторе не оказалось, он пошел посмотреть, как идет строительство. Герман спроектировал Августу великолепный дом, Алексу стало прямо завидно, когда он его увидел на ватмане – во дворе сын предусмотрел даже фонтан! Правда, от этого «излишества» Август отказался, да и вообще велел все сделать попроще и подешевле – Герман расстроился, но Алекс объяснил сыну – подумай, кем был Август до того, как я его взял работать в свой магазин? Кассиром ростовского речного вокзала. Ну, им он и остался. Как бы то ни было, Герман получил первый гонорар на родине, что пришлось очень кстати, потому что свои германские деньги он по глупости поменял на эстонские кроны – а тут пришел Тыниссон и устроил девальвацию…

Домой идти не хотелось, и Алекс совершил небольшую прогулку. На Ратушной площади он встретил Ланге, учителя фортепиано, под чьим руководством один за другим овладевали музыкальным искусством все его дети, кроме Эрвина, напрочь лишенного слуха. Когда они прибыли из России, Ланге был хотя и немолодым, но довольно крепким мужчиной, а сейчас он еле передвигался, опираясь на палку, и когда Алекс его поприветствовал, ответил настолько формально, что у Алекса возникло подозрение, узнал ли он его вообще? Через несколько лет я стану таким же, подумал он со страхом. Было огромное желание успеть еще что-то сделать в жизни, было ему ведь всего лишь шестьдесят три, мог бы еще много принести людям пользы, а вместо этого – шатается по городу, не зная, ка коротать время.

Дома было тихо, Марта, закончив домашние хлопоты, сидела в гостиной на диване, поджав ноги, и читала. Зрелище было точно таким же, как тогда, когда Алекс впервые ее встретил, с той только разницей, что тогда было лето и Марта устроилась во дворе под карагачем – но тоже с книгой. Эта схожесть так вдруг умилила Алекса, что он сел рядом с женой и обнял ее. Марта вздрогнула, без слухового аппарата она не заметила появления мужа, но сразу успокоилась и склонила голову на его плечо, книгу все же в сторону не отложив. Некоторое время они сидели молча, потом Алекс поцеловал жену в волосы, встал и отправился в кабинет пролистать журнал по семеноводству, пришедший с утренней почтой.

– Лягте на бок. Свободную руку вытяните и накройте ею голову.

Пациент был опытный и хорошо знал, в каком положении надо лежать, так что Софии не пришлось больше ничего объяснять или показывать. Она проверила, готов ли аппарат, взяла шприц и вонзила между четвертым и пятым ребром. Быстро пройдя сквозь кожу и ткани под ней, шприц достиг париетальной пленки. Было ощущение, будто он прорывается сквозь какое-то препятствие – теперь следовало быть осторожной, чтобы по инерции не задеть легкое. Медленно она продвигалась дальше, пока препятствие не исчезло и шприц словно погрузился в вакуум.

Она бросила быстрый взгляд на манометр – все в порядке, давление отрицательное.

– Линда, воздух! – сказала она сестре, стоящей рядом с аппаратом.

Аппарат представлял собой два соединенных шлангом сосуда, наполовину заполненные водой. До сих пор сосуды находились на одном уровне, но теперь Линда один подняла, и вода из него потекла вниз, в другой сосуд, выталкивая оттуда воздух. София почувствовала, как шланг за шприцем словно ожил – воздух из второго сосуда начал поступать в шприц и оттуда в плевру больного. Сама по себе, простая процедура, но от врача она требовала ювелирной точности, воздух должен попасть именно между париетальной и висцеральной пленками, пройдешь чуть-чуть глубже – и попадешь в легкое; остановишься раньше – тоже окажешься не там, где надо.

София вытащила шприц и протянула сестре.

– Вот и все, – сказала она пациенту. – Теперь легкое не будет напрягаться, может отдохнуть и поправиться. Самое лучшее лечение – это всегда то, что делает сам организм.

Добавив обычные наставления – не вставать сразу, а полежать еще пару минут, – она подошла к раковине. Ей самой тоже не помешал бы небольшой отдых, но для этого не было ни времени, ни даже места – туберкулезный диспансер со своими четырьмя работниками вынужден был помещаться в двух комнатах, в первой составляли анамнез и за ширмой аускультировали, во второй проводили искусственный пневмоторакс и брали анализы, и все это шло непрерывно, безостановочно, «как на конвейере Форда», – пошучивала иногда София. Отдыхом для нее были те две-три минуты, когда она после процедуры делала запись в истории болезни.

Высушив руки, она села за стол и взяла ручку. Недавно заполненная, она еще немножко мазала, и София почистила ее промокашкой. Со стороны стола для инструментов слышалось потрескивание – сестра стерилизовала шприц. Потом скрипнула кушетка – встал пациент. Это был еще совсем молодой человек, один из тех «вечных студентов», кого тянет к образованию, но чьи возможности учебы ограничены – как материальные, так и личностно-психологические, то есть способности и характер. Юноша бросил университет, поработал, потом один семестр ходил на лекции, опять бросил… В последний раз он уже работу не нашел – да, печально, однако благодаря именно этому он сейчас был тут и получал лечение, потому что тех, у кого работа была, диспансер лечить не имел права, а зарплаты юноши, если бы он ее получал, наверняка не хватило бы на частного врача.

– Я дам вам направление, завтра-послезавтра сходите сделайте снимок. Посмотрим, как там ваша каверна.

В Германии, в санатории, где София проработала два года, пациенты, получающие пневмоторакс, каждый день ходили на просвечивание, но тут такой возможности не было, в диспансере отсутствовал рентгеновский аппарат, и больным приходилось тащиться в клинику на окраине. Рентгеноскопия стоила немало, снимок еще больше, лишь самым бедным пациентам диспансер имел право оплатить половину суммы.

Закончив одеваться, пациент поблагодарил, распрощался и ушел, и София сразу же велела Линде пригласить следующего. Сестра вышла, но через несколько секунд вернулась.

– Заведующая попросила, чтобы вы пошли и навели в коридоре порядок. Там опять чужие больные.

Задание не понравилось Софии, но делать было нечего, заведующая отдавала такие приказы тоже неохотно. Их диспансер был на хорошем счету («Слишком хорошем», говорила заведующая), и поэтому к ним на прием пытались попасть не только с туберкулезом, но и с другими болезнями легких, например, бронхитом – однако лечение таких больных Общество борьбы с туберкулезом, на чьи деньги существовал диспансер, строго запретило. Сестру «чужие» больные не слушали (хотя может ли больной вообще быть «чужим», подумала София сконфуженно), заведующая тоже не справлялась с ними, вот поэтому и приходилось Софии иногда брать на себя обязанности Цербера – словно у нее в груди камень, а не сердце!

Пройдя через первую комнату, где два врача, заведующая и та девица, с которой они делили должность, занимались больными, София вышла в коридор. Там сидело и стояло, прислонившись к стене, несколько десятков пациентов – и это несмотря на то, что уже стольких сегодня приняли. Одеты были они плохо, ведь хотя туберкулез и не щадил никого, в Германии София видела даже миллионеров, которым не помогало ни одно лекарство, все-таки это была, как правило, болезнь бедняков – плохое питание и неотапливаемое жилье способствовали ее распространению. В Эстонии к этому добавлялся еще и влажный климат – но климат все же не мог быть главной причиной того, что их страна по заболеваемости туберкулезом находилась на первом месте в Европе.

– Тут все с подозрением на туберкулез? – спросила она громко.

Настала тишина, никто не хотел высовываться. София окинула взглядом больных, некоторых она знала, они ходили на пневмоторакс, остальных видела впервые. Их лица выражали горе и страх – туберкулезный диагноз практически означал смертный приговор, и только если обнаружить болезнь на ранней стадии, можно было надеяться на спасение. А для этого требовались и профилактика, и разъяснительная работа, и систематический осмотр населения, и много чего еще…

– Я предупреждаю: мы лечим только туберкулез. Если кто-то пришел с другой болезнью, прошу не тратить свое время и время других больных.

Никто не шевельнулся, но больше София не настаивала, она знала, что когда она вернется в кабинет, несколько человек из этой очереди уйдут, кто тихо, стесняясь, а кто громогласно ругая правительство. Она знала также, что те, кто ругается, правы, но ничем не могла им помочь – от нее тут ничего не зависело.

– Кто следующий на пневмоторакс? – спросила она и повернулась, предоставляя Линде провести пациента в кабинет.

Баста, подумал Пятс, комкая субботний номер вапсовской газеты. Я вам покажу, как морочить народу голову! Больше всего его почему-то бесило то, что вапсы печатали свою пропаганду на самом современном, подаренным Гитлером станке, в то время как остальные газеты вынуждены быди довольствоваться архаичным готическим шрифтом. Вообще у вапсов все было самое современное – вместо шляпы берет, вместо приветствия жест в сторону неба. И еще – длинные истерические речи, целование флага и оркестровая музыка, словно не политику делают, а выполняют религиозный ритуал.

Он посмотрел, куда бросить газету, на пол неприлично, придет уборщица и скажет, ох, уж этот наш премьер-министр, никакой культуры, немцы себя так не вели – поэтому он наклонился, сунул комок в мусорную корзину и выпрямился. Понедельник был самым неподходящим днем для важных решений, но ему не нравилось откладывать сегодняшние заботы на завтра, и к тому же завтра тринадцатое. Дотянуть до послезавтрашнего? Опасно, каждым днем прибавлялось новых больных – потому что это действительно была болезнь, постигшая его народ.

Придвинув телефон поближе, он поднял серебристую трубку. Как поступит врач в такой ситуации? Объявит карантин. А что должен предпринять глава государства, чей народ психически болен? Ответ он знал, но знать – это одно, а делать – совсем другое; кому охота войти в историю диктатором? Однако выбора не было, безумие зашло слишком далеко – и теперь он должен был расхлебывать кашу, которую заварили до него. И зачем? Чтобы потом его опять вышвырнули, как десять лет назад? А чего еще ждать, он ведь был всего лишь исполняющим обязанности президента премьер-министром – вот-вот, обязанности президента без президентских прав.

Пальцы дрожали, когда он набирал номер, который знал наизусть, но не от страха, а гнева. Разве для того он так строго обошелся с коммунистами, чтобы теперь без сопротивления отдать власть нацистам? Нет, господа, я вам не Гинденбург!

Трубку взяла, разумеется, полька – и счастье, и несчастье Лайдонера. Красивая жена, умница-жена – но сохранил ли генерал способность после стольких лет брака различать эстонские и польские интересы? На должность главнокомандующего он, естественно, годился и сейчас – однако Лайдонер был тщеславен и очень не прочь стать президентом; к счастью, вапсы отвергли его кандидатуру.

Пани Крушевска была истинная пани, даже премьер-министру полагалось сперва выяснить, как у нее дела и здоровье, и только потом попросить к телефону мужа. Ускорило дело то, что Пятс знал несколько слов по-польски, в плену выучил – «дзень добры, пани» и «пшепрашам».

Пока звали генерала, Пятс еще раз подумал о своей распроклятой судьбе. Однажды он уже пошел против народа, когда пришлось подавлять сааремааский мятеж. Тогда тоже был март, и лилась кровь под первым холодным весенним солнцем – удастся ли на этот раз справиться без жертв?

– Лайдонер слушает.

– Йоханнес, тебе пришла посылка из Варшавы, зайди, пожалуйста, за ней.

Наступившая тишина была такой долгой, что Пятс понял – у генерала задрожали колени. Конечно, строить планы у камина – это совсем не то, что реально действовать. Но когда Лайдонер наконец ответил, голос его был тверд – военный есть военный.

– Сколько килограммов веса?

Пятс бросил взгляд на настенные часы.

– Два с половиной.

Лайдонеру придется изрядно подождать, сам Пятс до конца рабочего дня выйти не сможет, но ничего, невестку он уже предупредил, та впустит генерала, предложит чашку кофе, возможно, и другая невестка, жена сына, дома, побеседуют, все-таки образованная женщина. Конспирация – вещь необходимая, потому что если бы Лайдонер явился сюда, в его кабинет, вапсы сразу бы все поняли.

– Хорошо, я пришлю за посылкой адъютанта.

Ну и дела, подумал Пятс, когда из трубки послышались гудки, – двое заслуженных государственных мужей, а разговаривают на тайном языке, словно мальчишки. Но что им оставалось? Откуда мог Пятс знать, кто прослушивает его телефон? Вапсы пролезли и в армию, и в полицию, где гарантия, что в канцелярии никто за ним не шпионит?

Он положил трубку и почувствовал, что нервозность как рукой сняло. Такое с ним в сложных ситуациях случалось часто – как только решение принято, он успокаивался и настроение поднималось. Военное положение, так военное положение – он сделал все, чтобы этого избежать. Если бы Тыниссон осенью повел себя, как мужчина, все могло бы пойти иначе – но Тыниссон оставил указ о запрещении вапсов на бумаге, а вместо этого предложил их главарю должность премьера. К счастью, тот или струсил, или рассчитал неправильно, надеялся, что никому не удастся создать правительство и они получат весь куш целиком, – и так бы и вышло, если бы не он, Пятс. Десять лет старый боевой конь скучал в конюшне, и когда никого другого не нашлось, вывели его – пускай тянет, пока не свалится; но этого им не видать.

Спина от долгого сидения застыла, он встал, потянулся и подошел к окну. Чуть отодвинув занавеску, осторожно выглянул – да, они стояли там, на паперти русской церкви, двое в черных беретах, и переминались с ноги на ногу, чтоб не замерзнуть. Ну, и наглость – выставить патруль у правительственного здания! Как только он утром это увидел, то сразу подумал – за это следует наказать. А когда еще прочел их газетенку… «Борьба», сейчас валявшаяся в мусорной корзине, вопила от радости – смотри, эстонский народ, сколько у нашего кандидата в президенты собрано подписей и как мало у других! Ну и что ж, что мало? Кампания только началась, все еще могло измениться, вплоть до дня выборов – правда, при условии, что народу дадут спокойно выбирать. Но о каком спокойствии и о какой свободе выбора может идти речь, если парни в сапогах и галифе следят за каждым твоим шагом? Это был, конечно, психический террор, как и все остальное, что вапсы в последнее время говорили и делали, – террор, очень похожий на тот, каким пользовался их духовный отец в Германии до прихода к власти. А во что перешло это после прихода к власти? У Гитлера психический террор сменился на реальный, и не стоит надеяться, что тут все пойдет иначе. Да, вапсы трусливы и нерешительны – но именно это делало их особенно опасными. Сильная личность может себе позволить великодушие, мелкота же без насилия обойтись не способна.

В дверь кабинета постучали. Пришел госсекретарь с какими-то бумагами, Пятс подписал их почти машинально, углубляться в такой день в детали конкурса на поставку канцелярских товаров казалось смешным – эти товары понадобятся, только если уцелеет сама канцелярия.

Приняв подписанные бумаги, госсекретарь не торопился уйти.

– Все еще стоят, – сказал он озабоченно, указывая в сторону окна.

– Пускай стоят, получат воспаление легких, пожалеют…

– Вечером на Мерепуйестее должен состояться большой митинг…

Эта новость могла Пятсу и пригодиться, но выказывать интереса он не стал – зачем госсекретарю знать его планы?

– Митинг, так митинг, – пожал он плечами. – Не придут же они силой брать власть.

– Пока, может, и не придут… – пробормотал госсекретарь.

Боится, подумал Пятс. Всю жизнь на этой должности, с первых же дней республики, но боится. Впрочем, кому же еще бояться, если не таким, как он – ведь разве оставят вапсы его на месте? Вряд ли. И куда он тогда пойдет, квартира, и та государственная… Кому он нужен, он же ничего не умеет, кроме как устраивать конкурсы…

Когда дверь за госсекретарем закрылась, Пятс встал и снова подошел к окну. Уже четверть, скоро Лайдонер должен был пройти по площади. А если не пройдет? Что, если полька уговорила его не участвовать в сомнительной авантюре? Но тут товарищи в беретах стали подталкивать друг друга и показывать в сторону двух башен церкви Карли. Пятс долго не мог увидеть, что их взволновало, стена сада Датского короля мешала – но когда наконец увидел, хмыкнул от удовольствия – Лайдонер в целях маскировки взял с собой не только жену, но и собаку. Шли втроем спокойно и достойно, пока не исчезли за домами – семья на послеобеденной прогулке.

Теперь было важно, как поступит патруль, пойдет ли один из парней за Лайдонером или нет? Если пойдет, то, сукин сын, увидит, как у Домского собора полька с собакой свернет в сторону Пикк ялг, а генерал прошагает дальше и позвонит на улице Кохту в дверь его, Пятса, квартиры. К счастью, никто не двинулся с места, наверное, товарищи в беретах не имели соответствующих указаний.

Он вернулся к столу и сел – спектакль закончился. Вернее, только начинался – и то, что будет дальше, было у Пятса давно и основательно продумано. На убеждение Лайдонера хватит получаса, генерал обиделся на вапсов, что те его презрели. Конечно, в душе он мог лелеять надежду, что Пятс предложит ему стать президентом – но если нет, сам требовать не будет. Генерал на самом деле был человеком бесхарактерным, как большинство военных, он умел командовать только в заданных кем-то пределах, а еще охотней выполнял приказы других. Его мечта о президентстве была галлюцинацией тщеславного мужчины, гораздо больше подогреваемого желанием нравиться польской леди Макбет, чем собственной волей. Когда они сядут напротив друг друга, Лайдонер скоро подчинится его авторитету и примет почетную должность главнокомандующего.

Следующий этап – аресты. Пятс открыл ящик стола и вытащил папку со скромным названием «Счета за воду». В папке лежало множество скрепленных листков папиросной бумаги, на каждом – ряды фамилий с точными рабочими и домашними адресами. Главари, члены центрального штаба, районные активисты – итого шестьсот шестьдесят персон. Да, начальникам тюрем предстоят нелегкие дни…

Еще раз удовлетворенно хмыкнув – остались люди, кому можно доверять, – он сунул список, полученный несколько дней назад, во внутренний карман пиджака. Всю эту команду надо элиминировать, и притом молниеносно, не за день, а за час. Вот почему надо придать в помощь политической полиции курсантов военного училища. На самом деле только для этого ему и понадобился Лайдонер…

Все остальное для человека, прошедшего две революции, было элементарно – почта, телеграф, вокзалы. Захватывать их, к счастью, не нужно, достаточно подчинить прямому управлению главнокомандующим. В прессу пойдет сперва лаконичное сообщение, вечером – короткая пресс-конференция.

Ах да, кабинету надо сообщить. Если министры узнают о том, что введено военное положение, из газеты, наутро во время завтрака, кто-то может подавиться и задохнуться – и иди потом, мерзни на похоронах.

Он позвонил. Госсекретаря пришлось ждать некоторое время, оказалось, ходил проверять, надежные ли люди стоят в охране.

– Собери-ка заседание правительства… – Пятс посмотрел на часы и немного посчитал, – к пяти. Я хочу им рассказать про этот патруль на паперти.

Он произнес это совершенно обыденно, но госсекретарь вздрогнул – он все же был не настолько глуп, чтоб не понять – что-то затевается. Ладно, пускай догадывается, предупреждать вапсов он не станет.

Когда госсекретарь ушел, Пятс встал и подошел к вешалке. Предстоял самый неприятный отрезок дня – выход на улицу при ветре и слякоти. Путь был коротким, всего пять минут, но человеку в его возрасте приятнее жить и работать в одних стенах. Как только в стране будет спокойно, перееду в Кадриоргский замок, решил он.

Если в восемь его не будет дома, я его убью, решила Виктория.

Но Арнольд не пришел ни в восемь, ни в полдевятого. Стенные часы все били и били каждые четверть часа, но звонок молчал, замок не скрежетал, и из подъезда послышалось только цок-цок-цок высоких каблучков, когда наглая официантка с верхнего этажа вернулась домой – но кафе закрываются позже, чем налоговый департамент…

Она в последний раз накормила Вальдека, перепеленала его, уложила в постель и пошла в свой салонкабинетгостинуюстоловую – ее поклон эстонскому языку, обожающему слитные слова. Лампа с зеленым абажуром зажглась, осветив страницы «Пособия консула». Можно ли найти еще более скучную книгу? Автор этого опуса точно не был Бальзаком. Возможно, объем его талии и соответствовал бальзаковскому, но Виктория сомневалась даже в этом; сухощавый, с землистым цветом лица и дёргающимся глазом – вот каким представляла она себе анонимного творца сего величественного бреда. Почему вместо этого нельзя было перевести «Человеческую комедию»? Не потому ли, что консулы могли себя узнать в каком-нибудь жалком персонаже?

Но она служила в министерстве иностранных дел, а для этого учреждения «Пособие консула», естественно, важнее «Блеска и нищеты куртизанок». Можно, конечно, поменять работу, но где ей еще заплатят столько, чтобы вволю покупать книги, от оклада Арнольда хватало только на аренду квартиры, еду и одежду. Книги для Виктории были необходимым условием существования, она глотала их десятками – впрочем, иногда и жевала, как, например, сейчас, читая этот новый роман – не больше десяти страниц в день. «Новый», конечно, определение условное, автор-то умер уже лет десять назад, но, видимо, и во Франции полагают, что сперва надо издать пособия для консулов и проконсулов, атташе и асессоров, а бедный Марсель и его страдания могут и подождать. Ох, как эта хитрая Альбертина дразнила и обманывала своего слабодушного поклонника – и, что хуже всего, Марселю не хватало мужества послать ее к черту – словно в Париже мало подобных вертихвосток! Хотя, кто знает, может, Марсель как раз таки жаждал, чтобы из него вили веревку, может, ему нравилось мучиться от ревности – Марселю, но не Виктории. В девять она лишь злобно глянула в сторону бьющих часов, но в полдесятого не выдержала, швырнула ручку на стол, вскочила и стала яростно – словно гетера, которую бросили все любовники – маршировать из угла в угол, машинально общипывая взлохмаченные края розовых обоев – какой ужас зависеть от вкуса хозяйки недвижимости!

Арнольд, конечно, не впервые опоздал с приходом, его сотрудники, как все нормальные люди, отмечали дни рождения на работе – но об этих мероприятиях муж знал наперед и всегда предупреждал Викторию. Правда, однажды к нему неожиданно приехал из Пярну в гости двоюродный брат, они отправились кутить, и он вернулся только в полночь – но разве он забыл взбучку, которую в тот раз получил?

Из-за стены послышался плач – Вальдек проснулся от тяжелых маминых шагов. Виктория поспешила в спальнюдетскуюбиблиотеку и взяла сына на руки.

– Не плачь, ты же мужчина! Мужчины не жалуются, когда что-то не так, они идут в ресторан, напиваются и отправляются на улицу Сюда[6].

Вальдеку такая перспектива как будто понравилась, он перестал хныкать и даже вроде улыбнулся во сне.

Арнольд вернулся только после полуночи.

– И что ты можешь сказать в свое оправдание? – загремела басом Виктория, явив мужу свой лик с оскаленными зубами и растрепанными волосами, в одной руке скалка, в другой выбивалка для ковров, – зеркало во время генеральной репетиции было весьма удивлено.

– Ей-богу, я не виноват, я все это время проторчал в полиции под арестом, – промямлил Арнольд, беспомощно раскинув руки, потом встал на колени и положил голову на шкафчик для обуви. – Руби мне голову, прошу, нет лучшей смерти, чем от руки обожаемой жены.

– Если ты ограбил банк, можешь надеяться на снисхождение, – сообщила Виктория великодушно.

– А государственного переворота недостаточно?

Хорошо, что Арнольд не видел в этот момент ее лица, а то мог бы начать относиться к женскому полу с чувством превосходства.

– Вапсы прошли на Вышгород? Как Муссолини? Или сожгли парламент? Как Гитлер? Ну, говори же!

Голос, однако, ее выдал, и Арнольд поднялся с колен, исполненный достоинства.

– Нет, это Пятс посадил самих вапсов. Но больше я ничего не скажу, пока не поел, – сказал он, стряхивая пыль с брюк.

– О ужас, ты же голодный!..

Виктория поспешила на кухню, зажгла огонь под плитой и бросила на сковородку кусок свинины, который ей утром отрубил мясник. Пока Арнольд переодевался, она успела в темпе накрыть на стол, не забыв при этом белоснежную накрахмаленную салфетку – надо же приучать мужа к манерам. Руки помыть было больше негде, кроме как на кухневанной, благодаря чему удалось отговорить Арнольда от клятвы молчания.

– Меня утром отправили в штаб вапсов проводить ревизию! – орал Арнольд сквозь шум воды и треск жарки. – Дело затянулось, потому что их бухгалтерия не отличается прозрачностью!

– И ты позвал полицию?

– Она пришла без приглашения! Дом окружили, и всех, кто находился внутри, в том числе меня и почтальона, увезли с собой!

– Как у нас много, оказывается, полицейских!

– Им помогали курсанты военного училища. Ох, видела бы ты их лица, когда они визжащих машинисток тащили в кузов!

– Что, женщин тоже под арест? – удивилась Виктория, отправляясь вместе с мужем и ужином в комнату.

– Я же сказал – всех, кто находился в доме! И не только в доме, на улице тоже. Одна мадам пришла встретить мужа, дошла только до дверей, но и этого было достаточно, через секунду она уже дрыгала в воздухе ножками, аж подвязки мелькали. Полицейский участок был так набит людьми, что стоять было негде, не то что сидеть. Мне повезло, дежурный оказался моим знакомым, вместе служили в армии, в одной роте, потом, когда все поутихло, он проверил списки, убедился, что фамилии Лоодер в них нет, и под свою ответственность отпустил меня, а все прочие остались, женщины легли на письменных столах, мужчины на пол, пальто под себя. Твой дядя Адо тоже был там, я спросил, может, он хочет что-то передать на свободу – нет, только махнул рукой. Вот такая история, – закончил Арнольд и так яростно набросился на отбивную, что та взвизгнула, как машинистка.

Какая пустая жизнь была у Марселя, подумала Виктория, восхищенно глядя, как муж ест, – ни тебе переворотов, ни их подавления, одни лишь салоны, приемы и выставки. И Альбертина – приходила и уходила, когда хотела, в отличие от Арнольда Лоодера, который всегда рядом и только изредка не возвращается домой сразу же после работы, да и то по очень уважительной причине.

С вокзала Эрвин отправился прямо на работу. Повесив пальто и шляпу на вешалку и сменив уличные туфли на комнатные, он на секунду задумался, потом решительно повернулся – чего медлить! – и прошел в другой конец конторы.

– Хозяин здесь?

Секретарша даже глаз не оторвала ногтей, которые обрабатывала пилочкой, только слегка кивнула – да, в кабинете.

Перед тем, как постучаться, Эрвин еще раз мгновенно обдумал, как поточнее изложить проблему.

– Войдите!

Шапиро сидел за столом, перед ним лежала открытая папка, но углубиться в ее содержимое шеф, кажется, еще не успел, потому что, увидев Эрвина, без сожаления поставил на нее пресс-папье в качестве закладки.

– А, Буридан! Как съездил? Родители здоровы?

Эрвин лаконично ответил на заданные вопросы, сам, как всегда, пытаясь угадать – знает или нет? Но виду шеф не показывал, а в его голову Эрвин залезть не мог – как любила говорить мать, чужая душа – потемки.

– У меня есть одна проблема, – сообщил Эрвин, когда с вежливостью было покончено.

– Только одна? У меня их как минимум пять – жена, любовница и три дочери, – усмехнулся Шапиро.

Хотя акцент был сделан не на дочерей, а скорее на любовницу, Эрвин почувствовал, что краснеет – Руфь, правда, неоднократно заверяла, что отца не интересует ничего, кроме работы, коньяка и игры в бридж, а если даже интересовало бы, он не в силах уследить за всеми тремя дочерьми одновременно, хорошо, если хватает внимания на младших, но Эрвин отнюдь не был в этом уверен: Таллин город маленький, и хоть они под руку не гуляли, какой-то слух все равно мог дойти до Шапиро.

– Моя проблема тоже семейного характера, – нашелся он с ответом.

Шапиро откинулся на спинку кресла:

– Садитесь и рассказывайте.

– Может, вы слышали, что приближается процесс вапсов? – бодро начал Эрвин, устроившись в темно-коричневом кожаном кресле – из всех предметов мебели, и не только мебели, о покупке которых он ввиду отсутствия денег даже и не мечтал, это кресло было единственным, что вызывало в нем зависть. – Обвинительный акт готов, подсудимые получили право нанять адвокатов… – Он запнулся. – Видите ли, дело в том, что один из обвиняемых – мой родственник.

Он сперва собирался сказать – «дальний родственник», но когда начал говорить, такая формулировка показалась ему трусливой.

– Полу-дядя, если можно так выразиться. – Поймав заинтригованный взгляд Шапиро, он уточнил: – Сводный брат отца. И сейчас он связался с отцом и спросил, не мог бы я взять на себя его защиту.

Эрвин выдержал короткую паузу, но поскольку со стороны Шапиро вопросов не последовало, продолжил:

– Я, конечно, сразу сказал отцу, что это зависит не только от меня. Мы решили, что я поговорю с вами и потом сообщу ему, возьмется ли наше бюро за это дело или нет.

– А по какой статье их обвиняют? – поинтересовался Шапиро.

Эрвин оживился.

– О, это очень любопытная история! Можно было предполагать, что обвинять их будут в попытке государственного переворота – ну, вы знаете, все эти инсинуации, что на Морской аллее был объявлен митинг, после которого участники якобы должны были отправиться на Вышгород и захватить правительственное здание, и только бдительность Пятса и Лайдонера не позволила им реализовать свой коварный план. Но то ли не хватало доказательной базы, то ли Пятс решил разыграть великодушие, но теперь выяснилось, что в обвинительном акте фигурирует совсем другая статья – создание организации, угрожающей общественной безопасности. Наказания тут намного мягче, максимально три года, к тому же есть один нюанс. Как вы знаете, когда вапсов арестовали, такого закона еще не существовало, он был принят недавно, нарочно для этого процесса. Поэтому возникает вопрос: можно ли кого-то обвинить в чем-то, что не являлось преступлением на момент его совершения?

– Для государства нет ничего невозможного, – усмехнулся Шапиро.

– Трудно поверить, что наш суд на такое пойдет, это же игнорирование одного из главных принципов правосудия, – возразил Эрвин.

– Вы идеалист, Буридан, – сказал Шапиро. – Кстати, если судья захочет, он может использовать старый уголовный кодекс, царского времени, там есть такая же статья.

Эрвин онемел.

– Разве этот кодекс еще имеет юридическую силу? – спросил он потрясенно.

– Пока его никто не отменял, – улыбнулся Шапиро довольно. – Конечно, возникает вопрос, что подсудимые могли такой юридической тонкости и не знать – но, как вас наверняка учили в университете, незнание закона не оправдывает преступления. Хотя, надо заметить, наказание по тому кодексу совсем пустяковое, один год, если я правильно помню.

Эрвин немного подумал.

– Для обвиняемых, мне кажется, это было бы наилучшим выходом. Понятно, что оправдать их все равно не оправдают. Я расскажу об этом отцу. Но что касается просьбы моего дяди, то…

– Да конечно, возьмемся, какой вопрос, – перебил его Шапиро. – Сообщите отцу, и как только договор будет заключен, вытребуйте дело.

Решив, что разговор на этом окончен, Шапиро снял пресс-папье с папки; но Эрвин не встал, он полностью потерял способность и двигаться, и говорить.

Шапиро заметил его состояние.

– Что вас еще беспокоит? Вопрос гонорара? Не бойтесь, семь шкур я с вашего дяди не сдеру. Родственников надо беречь.

Эрвин собрался.

– Дело не в гонораре. Честно говоря, я потрясен. То, что мы говорили про статьи – это всего лишь беседа по теории. Что касается защиты дяди, я был убежден, что вы откажетесь. Я даже предупредил отца, чтобы он особенно на нас не рассчитывал.

– Почему?

– Так это же нацисты.

– Ну, и что?

– Вы не можете не знать, что если бы они пришли к власти, то стали бы чинить вам всякие препятствия. – Эрвин сглотнул, набираясь смелости для последующих слов. – Из-за вашей национальности.

– Но они же не пришли.

Эрвин все еще не мог понять, что стоит за решением Шапиро, разные предположения мелькали в голове, в том числе весьма подлые.

– Возможно, вы думаете, что я беспринципный человек, – продолжил Шапиро иронично – ему-то как раз не составляло труда читать мысли Эрвина. – Нас, евреев, часто обвиняют в том, что мы ради денег готовы на все. – Он посерьезнел. – Это и так, и не так. Деньги для нас действительно важны, но важны они потому, что это наше единственное средство самозащиты. У нас нет своего государства, которое ограждало бы нас от врагов, мы должны справляться каждый сам по себе, и если помогаем друг другу, то тоже, так сказать, личными силенками. У нас нет армии, пограничников и полиции, и нас редко берут на работу в эти службы. Для вас наверняка не секрет, что в нашей стране нет ни одного судьи или прокурора из моих соплеменников, одни адвокаты. Или что нашим врачам нет места в государственных больницах, они все работают частным образом. Словом, мы никогда не можем надеяться, что кто-то нас поддержит, вытащит из беды – наоборот, за нами следят и проверяют нас намного тщательнее, чем остальных, иногда просто ищут способ создать нам проблемы. Без денег мы в таком мире, в лучшем случае равнодушном, в худшем – враждебном, никак бы не выжили. Но это не значит, что у нас нет принципов.

Он выдержал паузу, выпрямился, и когда заговорил снова, его голос был совсем другим, жестким, даже резким, а его маленькие темные глазки сверлили Эрвина холодно и беспощадно.

– Например, у нас есть принцип не вступать в брак с людьми других национальностей. Нас и так мало, и если бы мы не следовали этому правилу, мы растворились бы и вскоре перестали существовать. Нашей молодежи это часто не нравится, я тоже был в юном возрасте влюблен в одну русскую, но отец запретил мне даже мечтать о браке. «Дружи, с кем хочешь, но жениться ты должен на еврейке», – сказал он. Тогда я его не понимал, а теперь я убежден, что он был прав.

Он снова откинулся на спинку кресла.

– Теперь что касается вашего дяди. Конечно, достойно сожаления, что он вступил в такую организацию. Но давайте не забывать, что человек вообще часто заблуждается – среди нас, евреев, тоже немало таких, которые свернули с правильной дороги. И к тому же он все-таки ваш родственник. Так что я тут моральных преград не вижу. Разумеется, вам придется проделать основную работу самому. Если это вас устраивает…

Эрвин секундочку подумал – настолько, насколько он сейчас вообще был способен думать.

– Это устраивает. Меня не устраивает, как я уже сказал, другое – но раз уж вы готовы закрыть на это глаза, то я тоже.

Он встал.

– Спасибо, патрон. Была поучительная беседа.

Ноги едва держали его, когда он по паркету двигался в сторону двери.

Лидия заметила его сразу, едва переступив порог кафе – настолько этот человек отличался от всех, кого она привыкла здесь видеть. Словно притащенный с Чудского озера усилиями сотни рыбаков утес, сидел он неподвижно за одним из дальних столов и, казалось, ничего не замечал – даже того, что вошла Лидия. Это было необычно, Лидия привыкла, что при ее появлении взгляды мужчин обращаются к ней – как и сейчас, – но этого чужака молодые женщины, по-видимому, вообще не интересовали, а ведь на Лидии был сегодня новый аксессуар, мужская шляпа, которая, она знала, великолепно ей шла.

Удивленная и даже немного обиженная, она задержалась в дверях и оглядела зал. Вроде тут все было, как всегда – в одном углу профессора оплакивали университетскую автономию, в другом поэты ругали новый закон о печати, в третьем оппозиционные политики проклинали марионеточный парламент Пятса, а рядом с фонтаном светские дамы сплетничали о них обо всех; но только вроде. Присутствие чужака будто просветило остальных посетителей рентгеновскими лучами, просветило безжалостно, и все сразу изменилось – приятная беседа превратилась в болтовню, в важных высказываниях не оказалось ничего, кроме тщеславия, а остроумные замечания стали выглядеть выпендрежем. Чужаку не надо было ничего делать или говорить, от него веяло настоящей жизнью, и этого оказалось достаточно – все остальные, поняла сейчас Лидия, не жили, хотя и старались изо всех сил выглядеть живущими.

Убедившись, что она может простоять так до судного дня и все-таки не дождаться, чтобы чужак обратил на нее внимание, Лидия прошла через зал – как через сцену – к столу, откуда ей уже успели помахать. Она снова почувствовала на себе взгляды, одни так и следили за ней, другие, казалось, реагируют на каждое движение, и надо же, даже утес как будто поднял на миллиметр свои густые белые брови, которые вполне можно было принять за признак альбиноса, если бы тоже потерявшие первоначальный цвет волосы не указывали скорее на трудную жизнь.

– Ты выглядишь точно, как Марлен Дитрих!

Ответив улыбкой на комплимент, который с тем же правом можно было считать шпилькой, Лидия повесила шляпу на вешалку в перегородке между столами. Компания раздвинулась, освобождая для нее место, это были ее соученики по ателье, один юноша и трое девиц, и Лидия выбрала ту половину дивана, где сидел юноша, поскольку оттуда открывался прямой вид на чужака – тот очнулся от мыслей и теперь разглядывал с таким любопытством угловатых викингов на стене, словно видел фреску впервые в жизни; наверно, так оно и было, потому что Лидия не помнила, чтобы когда-либо встречала его не то что в кафе, даже на улице. Но откуда он тогда приехал? Из Ревеля, как до сих пор называла Таллин мать? Но чужак не был похож на жителя столицы, он вообще не был похож на земного человека. Это что, ангел? И если да – то падший?

Соученики продолжили разговор, они обсуждали только что открывшуюся выставку бельгийского искусства. Лидия, воспользовавшись правом новоприбывшего, молчала – чужак с белыми бровями словно загипнотизировал ее. Пришла официантка, она заказала кофе, потянулась к сумочке, чтобы взять сигареты, поколебалась секунду – а вдруг чужаку не нравятся курящие женщины, – сама рассердилась на себя за эту мысль, демонстративно вытащила сигареты, позволила соседу предложить ей огня и, подняв голову и выпустив изо рта первую струйку дыма, обнаружила, что чужак уже не один, рядом с ним сидит какой-то мужчина, и его Лидия узнала, они даже потанцевали как-то на первомайском балу «Ухендус».

Лидией овладело странное спокойствие – что-то важное, наконец, прояснилось. Кем бы чужак ни был, чужаком в философском смысле этого слова он оказаться уже не мог – это был свой человек. Состоял ли он сам в «Ухендус», трудно сказать, но и это не исключалось, например, писателя Таммсааре Лидия тоже не встречала на мероприятиях корпорации, и все же он там числился, именно из-за Таммсааре в «Ухендус» вступил Эрвин, а потом и они с Викторией. Либо чужак был очень занят работой, либо прожил долгое время за границей и только что вернулся. Может, он член Коминтерна? Или даже ветеран гражданской войны в Испании? Интернациональные бригады недавно распустили, так что это отнюдь не казалось невозможным.

За столом беседа перешла на моду, в другой день Лидия с удовольствием бы вставила словечко, но не сегодня. Что бы такое придумать, чтоб подойти и поздороваться с Лаазиком (так звали приятеля по корпорации)? Поинтересоваться, есть ли новости в его борьбе с промышленниками? Лаазик, в качестве инспектора горуправы, пытался заставить капиталистов выполнить трудовой закон и создать рабочим условия для переодевания и мытья – ведь разве рабочий не человек, почему он должен ходить по городу грязный и потный? Так легко простудиться, а там и туберкулез недалеко. Но промышленники и слышать не хотели инспектора, наоборот, они рассердились и пожаловались на Лаазика министру, утверждая, что если они пойдут на такие расходы, то их продукция потеряет конкурентоспособность на внешнем рынке.

Официантка принесла кофе, Лидия взяла из сахарницы, галантно придвинутой соседом, ложечку и стала неторопливо ею помешивать, при этом лихорадочно соображая, удобно ли беспокоить разговаривающих мужчин, – но все решилось само собой, Лаазик вдруг заметил ее и помахал, приглашая за свой стол. Лидия протянула недокуренную сигарету соседу, который охотно ее принял, и встала.

Еще никогда она не шла по залу такой неуверенной походкой – гораздо более неуверенной, чем по сцене Рабочего театра. Лаазик при ее приближении встал, утес тоже медленно поднялся – он был высоким, выше, чем Лидия полагала, и широкоплечим.

– Густав, это и есть Лидия Буридан, о которой я тебе рассказывал…

Значит, Густав, подумала Лидия, пытаясь вспомнить, слышала ли она среди членов «Ухендус» такое имя – но единственные Густавы, которые пришли в голову, это Суйтс[7] и Флобер. Она надеялась, что чужак, намного старше нее, старше даже, чем это казалось издали, первым протянет руку – но не протянул, и тогда Лидия, решившись, сделала это сама; не как дама, ожидающая, чтобы руку поцеловали, а как товарищ. Мгновеньем позже она чуть было не вздрогнула, такой холодной оказалась огромная пясть, мимолетно коснувшаяся ее пальцев – вот уж действительно камень!

Они сели, Густав и Лаазик на диван, Лидия на стул, чтобы их лучше видеть – и себя показать, – и Лаазик сразу взволнованно заговорил:

– Лидия, у нас проблема. Густав Кордес только что освободился по амнистии и сейчас ищет работу…

Лаазик на этом не остановился, но Лидии приходилось изрядно напрягаться, чтобы слушать, потому что внутри у нее началась настоящая буря. Как же она не догадалась?.. Это ведь тот самый Кордес, кому на процессе 1925 года дали пожизненное! Жуткий был процесс, почти сто пятьдесять обвиняемых. Часть осужденных, с наказаниями помягче, постепенно вышла на свободу, а кто с пожизненным, продолжал сидеть – пока этой весной вдруг всех не амнистировали. На самом деле амнистию задумали ради вапсов, дядю Адо тоже выпустили, но так как законы не позволяют делать исключений, то на свободе оказались и коммунисты.

Она бросила быстрый взгляд на Кордеса, словно ища доказательств, подтверждающих его долгое пребывание в тюрьме – даже дядя Адо, и тот постарел и как будто стих, – но ничего, кроме седины, не обнаружила – она смутно помнила фото с того процесса, там Кордеса украшала густая темная шевелюра.

Наконец, Лаазик закончил и вопросительно посмотрел на Лидию.

– С работой сейчас действительно трудно, люди ради куска хлеба на все готовы. Когда я поступала в художественную школу, нам очень не хватало натурщиков, никто не хотел за это браться, а теперь столько желающих, что половине пришлось отказать. – Она запнулась, поняв, что говорит не то. – Эта работа, разумеется, не для вас, – поправила она себя чуть кокетливо, – но у меня возникла другая идея. Я хожу в Рабочий театр рисовать декорации, а иногда выступаю статисткой в спектаклях… – Опять я хвастаюсь, поругала она себя, и быстро закончила: – Так вот, я знаю, что там нужен деловодитель. – Она хотела сказать «делопроизводитель», но была так взволнована, что ошиблась, и покраснела.

Кордес словно и не заметил ни оговорки, ни запунцовевших щек.

– Это что-то вроде бухгалтера? – спросил он, и Лидия даже испугалась, услышав его голос – он шел издалека-издалека, как будто из другого мира.

– Не совсем, – принялась она объяснять. – Они ищут человека, который помогал бы распространять билеты, взял бы на себя организацию благотворительных вечеров, и тому подобное.

Ей пришло в голову, что для Кордеса эта работа может показаться слишком примитивной, и она торопливо добавила:

– Конечно, Рабочий театр – это не «Ванемуйне», но зато там все свои. Спектакли они дают в помещении Общества ремесленников, а репетируют в Доме рабочих, там теплее.

Теперь оживился и Лаазик:

– Дом Рабочих – это хорошо. Туда полпол так легко не проникнет[8].

Лидия подождала еще немного и когда увидела, что Кордес колеблется, сказала:

– Если хотите, можем сейчас к ним заглянуть. Мне как раз надо туда.

Непонятно, почему, но это предложение оказалось решающим аргументом.

– Ладно. Театр, так театр, жизнь – она ведь тоже что-то вроде огромного спектакля, – буркнул он, и Лидия поспешно встала, чтобы забрать свою шляпу, пока он не передумал.

Идею построить в Таллине дом подала Герману мать, когда он ездил навещать родителей на их новом месте. Гуляя после обеда в усадебном парке, мать осторожно стала спрашивать, что слышно про Беттину. Все по-прежнему, ждем, чтобы свергли Гитлера, ответил Герман. В таком случае, покачала мать головой, ваша разлука может растянуться надолго, и когда Герман с легким раздражением спросил, что от него тут зависит, в ответ услышал: не хочет ли сын пригласить невесту жить в Эстонию? «Куда я ее тут дену?» – вопрошал Герман риторически, родители разок съездили в Таллин и увидели конуру, которую он снимал за огромные деньги. Сейчас, когда его дела пошли лучше, он мог бы поменять это на что-то более приличное, но все равно, он просто не мог себе представить, чтобы привыкшая к роскоши Беттина согласилась поселиться в съемной квартире.

Однако у матери был заготовлен план.

– А почему ты не хочешь построить дом? – спросила она. – Видишь ли, женщины – такие существа, которые ждут от мужчины решительных действий. Когда ты ей сообщишь – дорогая, я построил для нас дом, приезжай скорее, я больше не могу без тебя – вряд ли она будет сопротивляться.

Еще мать добавила, что их материальное положение с отцом улучшилось и они могут поддержать Германа, если он за это возьмется.

На обратном пути, в поезде, Герман стал обдумывать слова матери и пришел к выводу, что ее совету стоит последовать. Его нервы были на пределе от долгой разлуки, и вообще неопределенность мучила его, он хотел ясности. Раньше он попросту не мог ничего предпринять, кошелек не позволял, он не имел возможности даже съездить куда-то, чтобы встретиться с Беттиной, например, в Стокгольм, билет на пароход он еще купил бы, но оплатить два гостиничных номера, обеды в ресторане и прочее – такую сумму ему взять было неоткуда, все, что он зарабатывал, уходило на аренду квартиры, еду и служанку, которую он нанял стирать рубашки и варить суп. В Таллин, естественно, не насовсем, а в гости он Беттину звал пару раз, правда, не очень настойчиво, потому что не был уверен, что даже здесь сумеет обеспечить невесте достойный прием, – и Беттина словно почуяла его настроение, потому что каждый раз увиливала, объясняя отказ то смертью мамы, то плохим здоровьем отца. Но в последнее время материальное состояние Германа стало улучшаться, тот самый Пятс, чья внешность ему напоминала Муссолини, оказался крепким мужиком, сперва он чуть ли не единственным во всей Европе разбил фашистское движение, а потом уверенно взял власть в свои руки. Да, он разогнал парламент и ввел цензуру, за что интеллигенция, Эрвин и Виктория в том числе, его не любила, но зато он ограничил влияние олигархов и иностранного капитала и усилил участие государства в экономике, что, помимо прочего, выразилось в том, что в центре Таллина наконец-то стали сносить деревянные развалюхи и возводить нормальные каменные здания. На перестройку площади Вабадузе был вообще объявлен конкурс, Герман тоже поучаствовал в нем, с удовольствием снеся – хотя бы на бумаге – безобразную церковь Яани и поставив на ее месте новый оперный театр, приза он, правда, не получил, но все-таки немножко сделал себе имя, во всяком случае, ему вдруг стали поступать разные заказы. Для начала он построил несколько вилл на окраине, потом один его товарищ из «Конкордии» (Герман все же вступил по рекомендации отца в корпорацию), который работал в министерстве образования, помог ему получить проектирование начальной школы, а далее на горизонте появились кооперативные жилые дома, для строительства которых Пятс предлагал госслужащим, учителям и прочим не самым бедным людям кредит с государственной гарантией. На частные дома этот жест, разумеется, не распространялся, но Герман недавно подружился с одним банкиром, большим любителем архитектуры, которому он спроектировал виллу в древнеримском стиле, с атрием, и теперь надеялся получить от него кредит.

А что, если я построю дом, но Беттина все равно не согласится перебраться в Эстонию, мелькнула в голове страшная мысль, но он сразу ее прогнал. Да, корреспонденция стала приходить реже, если раньше Беттина писала каждый день, то теперь пару раз в неделю, да и поэтичности в ее письмах стало меньше, но в любви и верности она уверяла Германа постоянно – и он отвечал тем же. Конечно, не было полной уверенности, что Беттине понравится идея поселиться на далеком севере, среди малоцивилизованного народа, однако сырую рыбу, как эскимосы, эстонцы все же не ели, и что умываются они только раз в неделю, Беттине ведь не обязательно было узнать сразу. Главное, думал Герман, чтобы ей понравился дом – и он долго размышлял, пока не сделал выбор в пользу виллы типа шале, с террасой из доломита и с яблоневым садом, который должен был напоминать Беттине родные края.

Ей о своих планах он писать не стал, желая сделать сюрприз, но действовать начал немедля. Банкир своего архитектора не забыл, с участком тоже все решилось благополучно, как раз стали расширять пригород дальше от Пирита, и Герман успел застолбить себе место, пока спекулянты не взвинтили цены, обычному клиенту, возможно, было бы трудно найти строителей за разумные деньги, мастеров просто не хватало, столько вдруг стало возводиться стен в Таллине, но благодаря профессии он и тут был в привилегированном положении. Именно в этот момент на него свалился еще один заказ, Арнольд с Викторией решили построить квартиру, и их кооператив искал архитектора. К этой работе Герман отнесся с особым энтузиазмом, у него возникла идея взять пример с их московского дома, в том числе спроектировать на первом этаже клубное помещение, где можно устраивать концерты и лекции. Еще несколько заказов ждали завершения, времени было в обрез, и Герман решил поехать в Тарту и ликвидировать тамошное бюро, которое он, перебираясь в Таллин, на всякий случай сохранил, – теперь было ясно, что туда он уже никогда не вернется.

Это было безумное лето – Герман не верил, что успеет покрыть крышу к осени, но, как говорил его прораб, у которого он учился эстонским народным выражениям, все «летело, словно на ольховых санях» – материалы поступали своевременно, ни один каменщик не волынил, а когда один из них вдруг заболел, хозяин фирмы сразу заменил его другим. Словом, все спешили так, как будто близился конец света, но он, к счастью, все-таки не состоялся, вместо него наступил день рождения Германа, дождливый, как и многие его дни рождения, но когда Герман из пригородного магазина принес рабочим бутылку водки, они смогли ее выпить так, что никто не промок. Полностью готовым дом, конечно, еще не был, внутри все напоминало Помпеи, но Герман решил, что Беттине написать уже можно. Он привел к дому фотографа, велел ему сделать побольше кадров, выбрал два снимка – общий вид и отдельно террасу, где они с Беттиной летом будут пить кофе, и положил их в конверт вместе с приглашением поскорее приехать и заняться внутренней отделкой дома «по своему вкусу».

Ответа пришлось ждать долго, дольше, чем когда-либо; наконец, он пришел, в традиционном цветном конверте, и по содержанию такой, что Герман не мог понять, что это – крик несчастной любви или закамуфлированный отказ. «Боже, как бы я хотела быть сегодня рядом с тобой, и совсем не потому, что ты совершил такой героический поступок, просто я скучаю по тебе, даже больше, чем в начале нашей разлуки», – писала Беттина; но дальше, однако, следовало что-то странное. «Если бы только не было этой условности, в которой мы вынуждены жить, этих нелепых государственных границ, которые никому не нужны, но которые существуют и разбивают жизнь стольких людей! Они стоят между влюбленными, как раньше стояли границы между сословиями, и не в наших силах их устранить. Герман, дорогой, что мы можем тут сделать? Только ждать. Сам видишь, что происходит в мире, в любую минуту может начаться война. Это, конечно, ужасно, потому что она принесет с собой много страданий, но с другой стороны, для нас с тобой тут кроется и маленькая надежда – потому что, как я слышала, недалеко время, когда лимитрофы будут присоединены к Германии».

Дочитав письмо, Герман первым делом вытащил все те немногие словари и энциклопедии, которыми он успел обзавестись, и после некоторых поисков стал на одно слово умнее. Лимитрофы – римские провинции, обязанные снабжать метрополию едой – но при чем тут это? Он надел пальто и прогулялся к Эрвину, жившему пока еще только в двух кварталах от него, – но и Эрвин не смог ему помочь, значение слова он знал, но контекст оставался запутанным.

– Теоретически можно полагать, что так в Германии называют территории, которые когда-то принадлежали Германской империи, но уже не принадлежат, однако к нам это вроде не должно относиться, – сказал он и пообещал проконсультироваться с коллегой Гофманом; впрочем, Герману и так все было ясно. Он вспомнил беседы с отцом Беттины, который ему объяснял, как балтийские немцы науськивают Гитлера захватить эти страны, поскольку хотят обратно свои мызы, и понял, что Беттина именно это и имела в виду.

Он возвращался домой, прихрамывая – в таллинском сыром климате нога беспокоила часто, – и думал: «Неужто аппетит этих сволочей безграничен?» Недавно Гитлер присоединил к Германии Австрию, сейчас он был занят тем, что старался оттяпать у Чехословакии Судеты, уже зазвучали претензии на Данциг и требования «польского коридора» – но неужели нацисты точили зубы и на отдаленные страны? Это действительно означало войну, и не просто войну, а большую или даже очень большую.

Однако еще сильней, чем угроза войны, Германа беспокоило другое – от кого Беттина могла узнать слово, которое даже ему пришлось искать в энциклопедии? От отца вряд ли, не потому, что старик Видлинг мог этого не знать, издатель был человеком образованным, – но со своей деликатностью тот никогда бы не использовал, говоря о чужой стране, слово «лимитроф». Значит, кто-то другой расширял словарный запас Беттины – но кто? Тут Герман мог только строить догадки.

Придя домой, он написал Беттине прямое откровенное письмо, в котором требовал ответов на мучившие его вопросы. «Меня интересует, от кого ты это слышала? – писал он. – У нас здесь никто и понятия не имеет о подобных планах. Означает ли это, что среди твоих знакомых есть люди, которые до нюансов знают внешнюю политику Германии? Если да, то позволь спросить, насколько близки твои отношения с ними? Может ли быть, что именно из-за этих новых друзей ты не заинтересована в том, чтобы приехать в Эстонию? И как обстоят дела с нашей помолвкой, она по-прежнему в силе или уже нет?»

На этот раз ответ пришел быстро и, на первый взгляд, должен был успокоить Германа – Беттина отрицала все или, по крайней мере, главное: что у нее кто-то есть. В то же время она написала кое-что такое, о чем раньше молчала. «Герман, дорогой, я понимаю твое состояние, но подумай сам – как, по твоим представлениям, я должна была жить все эти годы? Не считаешь же ты, что я была обязана спрятаться от мира в какой-то катакомбе вроде тех, что мы с тобой осматривали в Риме? (Все она забыла, проворчал Герман про себя, в катакомбы она ходила одна.) Я боюсь, что при всем моем почтении к святым я на это не способна и поэтому не стану отрицать, что в последнее время я принимаю довольно активное участие в светской жизни – и не только в Лейпциге, но и в Берлине, где получили места с повышением двое-трое моих старых приятелей. Вот они и рассказали мне про лимитрофы и посоветовали не торопиться с бракосочетанием, пока эта проблема не решена». Завершил это послание, прямолинейно уклончивое или уклончиво прямолинейное – Герман так и не решил, какое определение точнее, – заданный в мягкой форме встречный вопрос: не собирается ли Герман утверждать, что сам он прожил эти пять лет как отшельник, со снимком невесты на углу письменного стола в качестве единственного собеседника?

Нет, не собираюсь, ответил Герман с такой же уклончивой прямолинейностью – но он, как Беттина могла убедиться, сделал все, что в его силах, чтобы построить для их семьи достойный дом, теперь он готов, и он не понимает колебаний Беттины. «И вообще, – добавил он вновь откровенно, – если хочешь знать мое мнение, то я вовсе не заинтересован в присоединении лимитрофов. Ты, наверное, уже забыла, что со мной случилось в Германии и по каким обстоятельствам я вынужден был эту страну покинуть. (Опасаясь перлюстрации и возможных неприятностей для Беттины, он не хотел написать: „как эти сволочи меня избили и выгнали“.) И я вижу, что в этом смысле у вас ничего не изменилось – подумай хотя бы о тех тысячах людей, которые в эту самую минуту, когда мы с тобой, в теплых комнатах и сытые, пишем друг другу письма, мучаются где-то на „ничьей земле“. (Написать точнее он опять не рискнул, надеясь, что Беттина поймет, кого он имеет в виду – тех евреев, которых Гитлер недавно выслал в Польшу, но кого и поляки не соизволили принять, оставив мерзнуть и голодать на полоске земли меж двух стран.) Он с удовольствием добавил бы пару крепких слов про Гитлера, в промежутке между их письмами успевшего предъявить ультиматум чехам, но это было уже совсем опасно, и он закончил письмо бесхитростным призывом к Беттине „упаковать вещи и отправиться в путь, потому что когда мы будем вместе, нам уже ничто не страшно“».

Ответ снова задержался, и теперь так надолго, что в Мюнхене успели подарить Гитлеру Судеты, после чего угроза войны, о чем так эмоционально писала Беттина, временно отодвинулась на задний план. Наконец письмо пришло, несмотря на все, в цветном конверте, но на этот раз в фиолетовом – раньше Беттина эту краску недолюбливала. «Милый Герман, – писала Беттина, – боюсь, что мы опоздали. Германия сделала свой выбор, и если я сейчас покину родину, это будет выглядеть как предательство». Далее шли несколько строчек о надежде, которую никогда не следует терять, и прочее красно– или пустословие, но это читать внимательно Герман уже не мог. Все стало понятно: не только Германия сделала свой выбор, но и Беттина, – а ведь раньше она относилась к Гитлеру, мягко говоря, с большой осторожностью. Что же изменилось? Действия Гитлера – сперва канцлером, потом фюрером – должны были подтолкнуть Беттину к поспешному бегству, чтоб не остаться во власти этого психа, она же вместо этого… Что было самым точным словом? Да, она приспособилась.

Только теперь он понял, что переоценил чувства невесты. Ему казалось, что если у девушки из богатой семьи возникнут отношения с бедноватым юношей, то за этим должно стоять что-то очень важное, например, полное совпадение мировоззрений – но по-видимому, это было все-таки не совсем так. Девушка вроде Беттины могла иметь с ним отношения, могла даже выйти за него замуж, но только при одном условии – если это не нарушит ее привычный уклад жизни. Именно! – воскликнул Герман про себя, дойдя до этого. Привычный уклад жизни – вот во имя чего люди вообще и Беттина в частности были готовы на многое, например, закрыть глаза на ту мерзость, что творилась на родине, и что уж тут говорить об отмене помолвки.

Он достал предыдущее письмо и перечитал тот пассаж, где Беттина писала о друзьях, после повышения работающих в Берлине. В молодости Беттина общалась с высшим кругом, и если этот круг принял Гитлера, значит, она тоже. Герман вспомнил, что она в последнее время часто жаловалась на то, как трудно вдруг стало жить в материальном смысле – издательство папаши Видлинга пару лет назад закрыли, как и многие другие, Видлинг даже продал построенный Германом дом (так и оставшийся незавершенным) и открыл новое издательство, нотное – но прибыль от нот нельзя было даже сравнить с прежней. Таким образом, следовало предположить, что в какой-то момент Беттина стала искать, на кого опереться, – и нашла.

Только вот что был должен теперь делать он? Какого черта он построил этот дом, даже залез из-за него в долги? Ему одному он точно был не нужен, он вполне мог оставаться жить и в арендуемой квартире, откуда, кстати, было весьма близко до района, где сосредоточились таллинские бордели, в один из которых Герман, разозлившись и на невесту, и на весь мир, тем же вечером и отправился. Там, хлопая полуголых девиц по ягодицам, он пришел в озорное настроение и начал представлять, как раздобудет фальшивый паспорт и поедет в Германию, чтобы похитить Беттину, но кончилось все следующим утром страшным похмельем и злобным письмом, которое он тотчас написал, обозвав в нем Беттину таким же «продажным существом», как и вообще весь женский пол. Отправлять он это письмо все же не стал, порвал и написал новое, гораздо более дипломатичное, с предложением прервать на какое-то время переписку, чтобы оба смогли «обдумать свои чувства в создавшейся ситуации». Из того, что ответа не последовало, можно было сделать вывод, что Беттину это устраивало.

Вскоре в Таллин приехала Надежда, как бы для того, чтобы обсудить внешнюю отделку дома – в Тарту строительство тоже шло быстро. На этот раз она вела себя спокойнее, напоминая скорее хитрую любовницу, чем отчаявшуюся жену, подавленным был сам Герман. Заметив его настроение, Надя стала спрашивать, в чем дело, Герман долго отнекивался, но в конце концов не выдержал и рассказал, что с ним случилось, с начала их с Беттиной любовной истории и до конца. Надя слушала тихо и внимательно, она вообще умела слушать, и когда Герман закончил, сказала, что собирается вместе со старшей дочерью в Италию, и если Герман не против, то сделает в Лейпциге остановку и уговорит Беттину съездить в Эстонию, хотя бы просто так, в гости. Герман решительно воспротивился этой идее, но Надя продолжала мягко настаивать, и он дал согласие – Беттина в последний день их пребывания в Риме, в ответ на подарок Германа, кольцо, купила ему золотой зажим для галстука с маленьким рубином, теперь ему очень хотелось ей это вернуть.

Все эти два месяца, что продлилось путешествие Нади, Герман жил, как выразился бы прораб, словно на углях – только теперь он понял, что все еще надеется на примирение. За это время случилось немалое, Гитлер, естественно, не ограничился Судетами, а забрал почти всю Чехию – почти, потому что один город достался полякам, у которых тоже проснулся аппетит к территориальным приобретениям (словно стервятники, подумал Герман), потом прогремел выстрел в Париже, где молодой еврей в отместку за преследование своих родителей застрелил первого попавшегося немецкого дипломата, на что, естественно, последовал ответ – в Германии в течение одной ноябрьской ночи было убито множество евреев, стеклянные витрины их магазинов превратились в осколки, все синагоги сожжены. Герман не был сионистом, да и к иудаизму он не питал ни малейшей симпатии – как, впрочем, ко всем религиям, – но такая дикость не могла оставить его равнодушным. Теперь ты понимаешь, на что способны нацисты, спросил он про себя у Беттины, стараясь внушить невесте за сотни километров, что сейчас последняя возможность сбежать из страны, потерявшей совесть…

Его самого от безумия спасала работа, проект дома Виктории он успел закончить, но теперь начались споры с правлением кооператива, по их мнению, здание было слишком роскошным и дорогим.

– Зачем нужна эта маленькая комнатушка рядом с кухней? – возмущались они, и Герман с трудом заставил себя оставаться спокойным, чтобы объяснить, что это – для служанки.

– А если у кого-то из хозяев нет служанки? – последовал новый вопрос.

Собрав всю свою изобретательность, он ответил:

– Тогда там можно поселить приехавшего в гости бедного родственника из деревни.

Этот аргумент, по фразеологии, выученной у прораба, оказался эстонцам «по губам» (поскольку дом предназначался для госслужащих, то все хозяева квартир были эстонцы), и Герману не пришлось добавлять, что он все-таки советует нанять и служанку, чтобы сыновья хозяев имели возможность приобрести первые знания об анатомических различиях между мужчиной и женщиной – вид Дуни, меняющей сорочку, даже сейчас, спустя несколько десятилетий, стоял у Германа перед глазами. Клуб дома был тоже изрядно раскритикован, лекции и концерты госслужащих не интересовали, и только когда Арнольд сказал, что это помещение можно использовать для свадеб и юбилеев, идею Германа одобрили.

Надя вернулась к Рождеству, приехала в Таллин, и Герман сразу же, как только открыл дверь (встречать себя она все еще не позволяла), понял, что миссия провалилась.

– Она была со мной очень мила, мы даже поплакали немного вместе, – сообщила Надя (Герман был потрясен, он никак не мог себе представить плачущую по нему Беттину). – Но она сказала, что хоть и любит тебя по-прежнему, но не может оставить отца, тот совсем постарел, и дочь для него единственная опора.

А как с женихами, есть у нее кто-нибудь или нет, продолжил Герман расспросы – и услышал стук собственного сердца.

– Да, наверное, есть, – призналась Надя, опустив глаза, словно это она изменила Герману, а не Беттина. – Она сама это отрицала, но когда я уже уходила и одевалась в прихожей, зазвонил звонок, и вошел какой-то офицер. Беттина покраснела, она, кажется, не ожидала его так рано, а офицер и глазом не моргнул, чувствовал себя, как рыба в воде.

У Германа даже потемнело перед глазами, но он держал себя в руках вплоть до следующего утра, когда Надя, прощаясь (она наплела что-то Варесу, чтобы остаться в этот раз на ночь), вдруг открыла сумочку, вытащила оттуда зажим и положила на стол.

– Я же сказал, чтобы ты это ей вернула! – рявкнул Герман, но Надя не стала даже оправдываться, пожала только плечами:

– Да зачем это ей, у нее всего достаточно, – и подошла к зеркалу причесаться.

Выпроводив ее, Герман тупо опустился на стул. Последней надежды не стало – и что ему теперь делать со своим шале?

Гофман ждал Эрвина, как они договорились. Усевшись, Эрвин сразу принялся излагать дело.

– У меня к вам не совсем обычная просьба. Мой брат собирается жениться, но есть помеха – его будущая должна сперва развестись со своим бывшим. А там возникли трудности.

Он в общих чертах обрисовал Гофману ситуацию.

– А этот Варес точно жил двойной жизнью? – спросил Гофман, когда он закончил.

– Да, и он сам этого не отрицает.

– Почему же он не согласен на развод?

– Развестись он готов, но хочет оставить себе двух старших дочерей.

– Зачем, если у него и с той другой три?

– Может, чтоб напакостить Надежде, а может, он действительно их любит.

– А что думают об этом сами девочки?

– Мне кажется, они вообще пока особенно не думают. Вернуться к отцу они вроде не горят желанием. Я был вчера у брата, все три весело бегали по дому.

– Ну, в таком случае, – резюмировал Гофман, – проблем возникнуть не должно.

– Одна все же есть, – возразил Эрвин. – Видите ли, Варесы только что построили себе в Тарту дом. Было бы естественно, если бы они его продали, а деньги поделили. Или пусть Варес выплатит бывшей ее половину.

– А он что, такой скупой?

– Я думаю, сам он не скупой, но вторая жена…

– У нее права голоса быть не должно.

– Так считаем мы, но не она.

– Она что, имеет такое влияние на этого Вареса?

Эрвин помолчал, потом ответил:

– Профессора часто бывают весьма беспомощны в жизненных вопросах.

Гофман поразмыслил немного.

– А можно спросить, что обо всем этом думает ваш брат?

– Брат? – Эрвин ненадолго задумался. – По-моему, он счастлив. Может, даже слишком счастлив, иначе обратил бы на экономическую составляющую этого дела больше внимания. У него тоже долги, но несмотря на это, он утверждает, что ему вполне достаточно жены, деньги не нужны.

– Ну да, но ведь трех почти взрослых девочек надо же кормить, одевать? А потом еще приданое, когда они однажды соберутся замуж. Все это стоит денег, кому же знать, как не мне, с одной, и то было непросто, – усмехнулся Гофман.

Эрвин чуть не покраснел – одно время он был серьезно влюблен в дочь Гофмана. Было это еще до Руфи – и вот теперь обе создали семью, но не с ним, Руфь недавно вышла замуж за молодого еврея из богатой семьи, «белую ворону», который вместо того, чтобы продолжить отцовское дело, играл на ударных в джаз-оркестре, муж Барбары был, как и она сама, балтийским немцем, но повыше, бароном.

– Вот и я подумал, что не стоит во всем считаться с мнением брата, – ответил он. – Сама эта Надежда тоже беспокоится, брату она перечить не осмеливается, но мне шепнула, чтобы мы не отдали все этой «козе».

– Козе? – рассмеялся Гофман.

– Так она называет ту женщину. Говорит, похожа.

Они договорились о деталях, и Эрвин встал.

Открывая дверь на улицу, он увидел, что дама в шляпе снаружи тянет ее на себя. Пропустив ее, он хотел выйти, но остановился.

– Барбара?

– Эрвин? Извини, я задумалась.

– Ты к отцу?

Вопрос был наиглупейшим, к кому же еще идти в этом здании бывшей фройляйн Гофман, но Барбара не стала замечать его простодушия и только кивнула.

– А потом? Может, выпьем чашечку кофе?

– Почему бы и нет, – ответила Барбара после недолгого колебания.

Эрвин глянул на часы.

– Сейчас у меня одно срочное дело, но, скажем, в три тебя устраивает? Alle tre?

Он как раз вчера ходил на «Бал-маскарад», и всю дорогу домой пел: «Alle tre, alle tre…»

Барбара не улыбнулась, наверное, не знала этой оперы.

Они решили встретиться у Култаса, а пока расстались.

День обещал быть жарким, и не только в переносном смысле, но и самом прямом, начало августа – пора душная. Сейчас хорошо бы отдыхать в Крыму, кататься на лодке, играть с Анастасом в теннис или в кегли, но что невозможно, то невозможно, работы было столько, что не каждый вечер удавалось даже добраться до дачи, просто не хватало сил, сидеть на двух стульях было делом очень уж утомительным. Литвинов не справился с внешней политикой, полный провал, как в Лиге Наций, так и на переговорах с Англией и Францией, вот Коба и вывел из своей конюшни самую крепкую – вятской породы, лошадь и водрузил ей на шею еще один хомут – тпру, бери и тащи, Вячеслав!

Роль хомута в образном смысле играл галстук. Летом в косоворотке было бы, конечно, удобней, но Полине не нравилась простонародная одежда, и она отучила от нее мужа. Помаленьку и сам Молотов привык иметь представительный вид и даже стал испытывать от этого некоторое довольство. Все-таки он был дворянского рода, пусть в новой обстановке и не стоило это подчеркивать. Для кого-то другого сомнительное происхождение могло бы представлять опасность, но его заслуги перед партией были слишком велики, чтобы бояться за столь далекое прошлое. Намного важнее был, к примеру, тот факт, что в ЦК его в свое время рекомендовал сам Ленин.

Первый узел получился малоудачным, пришлось распустить его и начать сначала, такое уж это искусство, упражняешься, упражняешься, а совершенства не достигаешь. Каждый галстук имел свою душу, один был шире, другой уже, третий длиннее, четвертый короче, и каждый требовал индивидуального подхода. Например, темно-серый в горошек, с которым он сейчас возился, был коротковат, потому узел приходилось закладывать очень высоко, под самым горлом, иначе конец потом не дошел бы и до пупка. И допускать такое никак не следовало, дипломатический корпус сразу замечает подобные детали, потом какой-нибудь посол напишет в своих воспоминаниях, что министр иностранных дел СССР Молотов одевается небрежно, галстука и того толком завязать не может, вот будет срам.

Из спальни вышла Полина, она, как всегда, торопилась, поднимались-то они в одно время, но жене на работу было дальше добираться. Остановившись рядом с Молотовым у большого зеркала, она поправила прическу, и тотчас Молотова окутало одурманивающее облако духов, Полина не экономила их и имела на то моральное право, ведь это она, его Жемчужина, создала в Советском Союзе парфюмерную отрасль… И лучше бы она там и осталась, подумал Молотов мрачно, руководила своей «Новой зарей», ибо что знала Полина о рыбной промышленности? Если честно, то не больше, чем он, Молотов, о внешней политике, однако если за него все важные решения принимал Сталин, то желания углубляться в технологию консервирования икры у Кобы не было, Полине приходилось разбираться с рыбками и банками самой – и что в итоге? Перл стала нервной, даже более нервной, чем год-два назад, когда это было бы куда легче понять. Молотов пытался как можно меньше вспоминать то время, но кое-что, хочешь не хочешь, неотступно стояло перед глазами, например, заседание, на котором Ежов, сообразив, что настал его черед, стал вдруг прямо там, на Политбюро, мастерить бумажные самолетики и пускать их по комнате, словом, попросту свихнулся.

– Ну как, решил? – неожиданно спросила Полина.

– Что решил?

– Как что? Какой город выбираешь?

– А, вот ты о чем! Еще нет. Время есть.

После того, как Молотов безропотно позволил навязать себе вторую должность, Коба в порыве небывалой щедрости обещал, что в порядке подарка к юбилею назовет по его фамилии какой-нибудь город. Это был дар немалый, до сих пор подобной чести удостаивались только или покойники, как Ленин, Свердлов и Фрунзе, или герои гражданской войны, и те не все, Клим и Буденный – да, а вот Тухачевский – уже нет, он выслужил другое, и Молотов прекрасно знал, за что – Сталин не забыл, как тот пытался свалить на него вину за провал польской кампании. Что Царицын уже в двадцать пятом стал Сталинградом, история отдельная, вызвавшая тогда серьезное недовольство среди старых большевиков, после чего прижизненные переименования были на некоторое время отменены. Однако теперь настала другая эпоха.

– Смотри, не скромничай, – сказала Перл наставительно, – если предложат Вятку, откажись.

На Вятку Молотов, конечно, соглашаться не собирался, если честно, он предпочел бы Нижний Новгород, но его незадолго до смерти заполучил Горький. Он хотел ответить, что колеблется между Казанью, Пермью и Иркутском, но не успел, Полина, которая в течение всей этой беседы усердно припорашивала нос, защелкнула пудреницу, бросила ее в сумку и в последний раз посмотрелась в зеркало.

– Как я выгляжу?

– Умопомрачительно.

Это был не просто комплимент, даже сейчас, непонятно взвинченная, Полина выглядела величаво, не зря ее называют первой леди государства, подумал Молотов с гордостью, после смерти Нади она стала таковой даже формально, но и до того Надя не могла составить Перл серьезную конкуренцию, она была хорошая девочка, но без шлифовки, Полина же блистала в любой компании, блистала даже без бриллиантов, носить которые ей не позволяли принципы пролетарского государства.

Ответ, кажется, успокоил Полину, она даже поцеловала Молотова на прощание, чего обычно не делала, не из-за недостатка нежности, а чтобы не испачкать мужа помадой, улыбнулась, увидев, что это таки случилось, вынула из сумочки платок, вытерла ему щеку и выбежала в коридор.

Эта милая маленькая семейная сценка подняла и настроение Молотова.

Как бы то ни было, подумал он, снова занявшись галстуком, мы – хозяева жизни.

Второй узел получился лучше, он остался доволен и пошел к гардеробу за пиджаком, чтобы успеть добраться до своего кабинета прежде, чем прозвонят куранты на Спасской башне.

Добравшись до Вильгельмштрассе, Риббентроп сразу велел соединить себя с Чиано.

– Галеаццо, друг мой! Очень извиняюсь, но приехать в Бреннер я не смогу.

Он выдержал короткую паузу, надеясь, что Чиано спросит, почему, но зять Муссолини, молодой олух, сделать это то ли не догадался, то ли не осмелился, и Риббентроп вынужден был пояснить сам:

– Через час я вылетаю в Москву.

Эффект, несмотря ни на что, был полный, Чиано в ответ смог только пробормотать нечто невразумительное. Попросив передать дуче свои наигорячие приветствия, довольный Риббентроп завершил разговор.

Дальше следовала менее приятная часть союзнических отношений: Осима. Риббентроп велел позвать посла и после обычных формул вежливости – при общении с японцами следовало тщательно соблюдать церемонии – объявил новость. Лицо Осимы, и так напоминавшее маску, окаменело совсем и стало гранитно-серым, в его маленьких карих глазках появился безмолвный вопрос.

– Япония уже полгода тянет с подписанием Тройственного Пакта, поэтому Германии ничего больше не остается, как гарантировать свою безопасность иначе, – объявил Риббентроп нервно.

Это, конечно, была демагогия, и Риббентроп стеснялся своих слов уже тогда, когда их выговаривал, но делать было нечего, во имя интересов государства порой приходилось поступаться принципами.

Когда-нибудь в будущем я извинюсь перед ним, решил Риббентроп, выпроваживая Осиму.

Приемная была полна мужчин с портфелями.

– Все собрались? – спросил Риббентроп, когда дверь за послом закрылась.

Наступила тишина.

– Шнурре еще нет, – сообщил кто-то.

– Пошел за зубной щеткой, – прокомментировал другой.

– А Шмидт?

– Здесь! – немедленно ответил взволнованный голос.

Риббентроп бросил презрительный взгляд на молодого человека, наверно, кого-то из журналистов, которому не пришло в голову, что его никчемная личность никак не могла вызвать такого внимания министра иностранных дел.

– Я имел в виду переводчика, – сказал он ледяным голосом.

– Я тут, господин министр.

Шмидт, как всегда, скромно держался у стены, поэтому Риббентроп его сразу не приметил.

– Гут, – сказал он и посмотрел на часы. – Через пять минут выезжаем. Если Шнурре к тому времени не явится, пусть пеняет на себя.

На самом деле Шнурре свою работу уже завершил: торговое соглашение было подписано вчера.

Он вернулся в кабинет и стал поспешно запихивать в портфель бумаги, которые могли понадобиться в Москве.

Алекс проснулся на рассвете, полежал еще немного в постели, потом встал, тихо, чтобы не разбудить Марту, взял со стула одежду и пошел на кухню. Дверь в гостиную была открыта, там на софе спал Йоонас, пасынок сестры Эльзы, Алекс не стал и его будить, прикрыл дверь и занялся кофе – разжег огонь под плитой, поставил чайник, помылся, надел брюки и рубашку и отрезал себе ломтик хлеба и два сыра. Чайник за это время закипел, он перелил немного в джезве, который ему когда-то давно подарил Арутюнов, насыпал туда кофе и поставил джезве еще раз на огонь – такой кофе назывался «московский экспресс», других он не признавал.

Во дворе мызы жизнь еще только начиналась, Алекс отправил машины в поле, проверил, все ли в порядке на току, потом подумал уже пойти в контору, но вспомнил, что забыл новому парню на жатке сказать, откуда надо начинать работу, правда, вчера он это объяснил работницам, но те могли что-то и перепутать, и он решил сам сходить на поле. Парню нужно было добираться в объезд, Алекс же мог пройти по лесной тропке, там получалось не больше километра, еще и опередит жатку. Солнце пока стояло низко, воздух был свеж, не так, как в полдень, когда становилось трудно дышать – после холодной вьюжной зимы, как и стоило ожидать, пришло сухое жаркое лето, ни капельки дождя, вот и сейчас со стороны соседней волости доносился горький запах дыма, там уже вторую неделю бушевал лесной пожар.

Как коротка жизнь, подумал он, ступив на знакомую тропинку – словно только вчера он торопился по ней в соседний хутор к своей первой девушке, а ведь прошло уже почти пятьдесят лет. И много ли он успел сделать за эти полвека? Ну хорошо, сколько-то лет ушло на то, чтоб освоить профессию и приобрести опыт, – а потом? Он всегда трудился на пределе, отдавал себя всего, но где результаты этого труда? Может, где-то на полях России еще работали проданные им машины Конрада, может, где-то жали урожай зерна, полученного из его зерна, – все. Жизнь, в сущности, ушла на то, чтобы прокормить себя и семью – разве человек рождается для этого?

Последние пять лет могли быть иными, и в какой-то мере и были, но не настолько, насколько он хотел. Когда Август у него спросил, не хочет ли он отправиться в родные места руководить семеноводческой станцией, он сразу ответил «да», даже с Мартой не посоветовался, потому что чувствовал, как Лютер: «иначе не могу». Он был готов даже один переехать в Лейбаку, сам жарить себе яичницу на ужин, чего, к счастью, не произошло, Марта, когда ее поставили перед фактом, не стала жаловаться, плакать или злиться, а просто начала упаковывать вещи – куда муж, туда и я. «Ах, вот кто наш новый помещик – ты, Буридан!» – такими словами его встречали лейбакуские знакомые; он согласился бы на это прозвище, если бы оно хоть немного соответствовало истине, но увы! – помещик сам решает, что и как, тут же все было иначе, станция принадлежала кооперативу, Алекс был всего лишь наемным работником, и обращались с ним соответствующе – у управителя мызы в прежние времена было гораздо больше прав. Даже сорта зерна Алекс не мог выбрать сам, семена поступали из Таллина, он должен был только их посеять. На каком поле выращивать «бекманию», а на каком «эккендорф» – это да, решал он, но для этого необязательно было быть Александром Буриданом, брат Адо, и тот бы справился.

И все же он был счастлив – потому что почувствовал, что снова, через много лет, живет и дышит. Экономическое положение тоже улучшилось, зарплата шла неплохая, долги за тартуский дом выплачены, дети уже получили образование и работали, так что он мог бы спокойно смотреть в будущее – если бы было, куда смотреть.

Да, он правильно сделал, придя на поле, жатка, правда, еще не прибыла, но работницы так-таки собрались не у того участка. Он сказал им, что делать, женщины молча подняли с земли свои узелки с едой и пошли – в точности как тогда, когда еще старый помещик Лейбаку раздавал им задания. Те из них, что постарше, наверняка помнили то время, и если бы Алекс у них спросил, есть ли какая-то разница, на кого работать, на помещика или на кооператив, что бы они ответили? Скорее всего, сказали бы так – главное, чтоб хозяин был: много лет мыза стояла пустая, поля не обрабатывались, и батраки разбрелись по стране в поисках работы: не всем же выпадает счастье родиться дочерью владельца хутора, наоборот, таких меньшинство, а как жить остальным?

Он подождал, пока появится жатка и начнется работа, и вернулся той же дорогой. Хорошо бы, если б они сегодня закончили это поле, подумал он, зерно поспело, в этом году все созревало быстрей, чем обычно. Был бы комбайн, не было бы проблем, сколько раз он говорил столичным начальникам, объяснял, господа, на дворе двадцатый век, кто же так урожай собирает, в ответ слышал одно и то же: «нету денег». Так или нет – в этом году кооператив все же приобрел американский Holt, но отправили его на другую станцию, по знакомству.

Йоонас ждал Алекса на крыльце конторы.

– Если будешь спать так долго, настоящего земледельца из тебя не получится, – с притворной озабоченностью покачал головой Алекс.

Глаза Йоонаса заморгали.

– Почему вы меня не разбудили? – спросил он, вставая со ступенек.

– Петух кукарекал, разве этого недостаточно? – улыбнулся Алекс.

Эльза просила, чтобы он взял пасынка в Лейбаку на практику, тот учился в сельскохозяйственной школе и мечтал стать агрономом. И сестра, и сводные братья – все остались бездетными, судьба словно выбрала его, Алекса, чтобы продолжить род Буриданов, он и старался, но где дети его детей? Герман, по мнению Алекса, вообще сотворил что-то безумное, женился на разведенной женщине с тремя дочерьми, правда, сам он казался вполне довольным, не только жена, но и девушки слушались его, заботились о нем, да что толку, это все равно были чужие дети. У Виктории сын и дочь были свои, родные, но они были не Буриданами, а Лоодерами, и то же самое произойдет с детьми Софии и Лидии, если они, конечно, вообще будут, обе не торопились замуж, правда, у Лидии вроде кто-то появился, но кто, держали от родителей в строгом секрете – наверное, цыганский барон. Так что в смысле продолжения рода вся надежда оставалась на Эрвина, который почему-то никак не мог обзавестись семьей, хоть и был уже старше, чем Алекс, когда тот женился, и экономическое положение ему отнюдь не мешало – но младший сын объяснял, что он не хочет первую попавшуюся, ему нужны любовь и взаимопонимание.

– Ты не забыл вчерашние результаты взвешивания? – спросил Алекс, когда они вошли в контору.

Йоонас обиженно помотал головой – за кого вы меня принимаете? – и вытащил из кармана штанов довольно помятую тетрадь.

– Тогда сядь и перенеси эти результаты в большую папку, – велел Алекс.

Худенький Йоонас словно растворился за его массивным письменным столом, и Алекс подумал, что Марта опять оказалась права, добившись, чтобы Алекс взял в Лейбаку с собой их «усадебную мебель», хоть он и очень не хотел – зачем тащить это в деревню, – а теперь не только гостиная, но и контора сразу стали домашними, уютными. Он стал за спиной парня, чтобы посмотреть, не перепутал ли тот что-нибудь – нет, все было правильно, но господи, как же медленно он трудился! Должна была пройти вечность, пока Йоонас найдет в тетради нужный столбец и переведет первые килограммы ржи в папку. Эрвин даже в пятилетнем возрасте справился бы с этой работой быстрее, подумал Алекс не без гордости.

Он оставил Йоонаса за столом и отправился выпить вторую кружку кофе. Можно было дойти до квартиры и через усадьбу, но Алексу эта дорога не нравилась, двадцать лет мыза стояла пустая и нетопленая, и теперь потолок тут покрылся плесенью, обои растрепались, да и от паркета мало что осталось, чего не унесли местные мародеры, то погубило время. Кооператив на ремонт денег не дал, Алекс за свой счет привел в порядок три комнаты в другом крыле, одну определил под гостиную, другую под спальню, а третью на случай, если кто-то из детей приедет отдыхать – недавно там жила Виктория с маленькими Вальдеком и Моникой, и вот сейчас Йоонас.

По дороге несколько раз с Алексом поздоровались, весьма почтительно, как будто он действительно помещик. Интересное это было чувство, командовать хозяйством, которое не ты выстроил – словно пират, захвативший богатое торговое судно. Родственники последнего графа компенсацию за землю, разумеется, получили, но – символическую; по сути, у них силой отняли все. Не было ли это похоже на ленинское «грабь награбленное»? Когда-то Алекс даже мечтал, чтобы у баронов отняли все и отдали им, эстонцам, теперь же, после того, как его самого в России лишили всего, что он накопил, он в своей мечте засомневался. Да, все познается через опыт, а он-то у людей разный. Вот, например, ему понравилось, как повел себя Пятс, разогнал вапсов, а потом проявил великодушие, освободил всех, и их, и коммунистов; дети же, кроме разве что Германа, который хвалил президента за то, что при нем начали перестраивать Таллин, Пятса терпеть не могли – все им было не по душе, и то, что Пятс разогнал парламент, и то, что ограничил свободу слова… Алекс же считал, что на маленькие недостатки власть имущих надо смотреть сквозь пальцы – ну, свергнешь одного, придет другой, похлеще…

Уже из прихожей был слышен громкий голос диктора. Войдя в комнату, Алекс удивился, что стол не накрыт, Марта знала, что он в это время приходит выпить кофе, и всегда к этому готовилась. Она и сама сейчас испугалась, что забыла про это, тут же выключила радио и быстро принесла из кухни кофейник. Алекс хотел спросить, что такое интересное она слушала, но Марта его опередила.

– Началось, – сказала она многозначительно, доставая из буфета чашки.

Алекс сразу не понял, что она имеет в виду, но потом догадался.

– Что, напали на Польшу?

Марта кивнула:

– Сегодня ночью.

Алекс вздохнул: уже с весны Гитлер угрожал полякам, что если они не откроют ему свободный проход в Восточную Пруссию, он этого добъется силой, в последнюю неделю стало совсем горячо, газеты писали, что немецкое посольство и журналисты эвакуируются из Варшавы – конечно, это должно было означать войну.

Помешивая сахар, он еще раз обдумал произошедшее.

– Ну, посмотрим, чем это закончится, – сказал он. – Поляки крепкие ребята. Они все время предупреждали, что дадут отпор.

– Поляки?.. – Марта нервно рассмеялась. Она села напротив Алекса и посмотрела ему в глаза. – Алекс, ну сам подумай. Если поляки такие, как ты говоришь, крепкие, почему их тогда вечно все завоевывают? Их же не миллион, как вас тут, а в десятки раз больше. Нет, Алекс, можешь быть уверен, этот народ храбрый только на словах.

Марта на секунду умолкла, и он увидел, как в ее глазах мелькнул холодный блеск.

– Я скажу тебе еще кое-что, – продолжила она зловеще. – Именно из-за таких, как поляки, и начинаются войны. Они со своей наглостью просто вынуждают, чтобы на них кто-нибудь напал.

Алекс задумался. У него не было повода подозревать Марту в любви к Гитлеру, и если она такое сказала, то совершенно беспристрастно. Он вспомнил поездки в Германию, когда они еще вели дела с Конрадом, наглость и грубость польских пограничников, все те унижения, которые должны были терпеть пассажиры, проезжающие через «коридор», какое-то особое высокомерие, шедшее от поляков, их неколебимое убеждение, что они всегда правы. Разве поляки в конце прошлой войны, воспользовавшись слабостью Германии, не заграбастали себе в том числе и такие территории, где немцы были в большинстве? Разве не они вонзили нож в спину чехам, как только открылась возможность? Да, поляки вели себя, как великий народ, – но были ли они великим народом в действительности? Что ж, ответ скоро будет получен.

Он вспомнил еще один момент.

– Тебе не кажется, что мы, эстонцы, немного похожи на поляков? – спросил он. – Считаем себя умнее, чем на самом деле являемся? Я все время думал, зачем нам были нужны Печора и Ямбург? Ну, хорошо, в Ямбурге жили ижорские финны, они, конечно, не эстонцы, но как бы наши родственники – но Печора? Что у нас общего с Печорой? Это же абсолютно русский город. И если вдруг большевики потребуют его обратно, как Гитлер потребовал Данциг, как нам тогда быть?

Марта молчала.

– Алекс, – сказала она наконец, – я боюсь, что Печорой дело не ограничится.

Алекс чуть было не ударил кулаком об стол – ты что пугаешь, жена! – и если он этого не сделал, то потому, что понял: Марта опять права. Что этот Риббентроп в Москве выторговал? Что-то уж обязательно – например, что Россия не будет вмешиваться, если Гитлер нападет на Польшу, как оно теперь и случилось. А что могла Россия получить за это?

– Поживем-увидим, – буркнул он неопределенно.

Он быстро допил кофе и встал. Где-то могли воевать, но из-за этого он не должен был прекращать работу. Надо проверить, как идет молотьба, правильная ли температура в зерносушилке, сходить на поле, посмотреть, скоро ли поспеет клевер. Водяную мельницу ремонтировали, водочную фабрику собирались… Дел хватало.

В самолете Улуотс оказался рядом с Сельтером. Министр иностранных дел был явно в дурном настроении, то ли устал мотаться в Москву и обратно, то ли обижался, что латыши назвали его Сельтерсом (летели через Ригу).

– Я ночью размышлял о нашей миссии, – сказал Улуотс, когда они уже приближались к облакам. – Ситуация, конечно, сложная, можно даже сказать, драматическая, особенно после того, как Польша капитулировала, но мы не должны терять надежды, хотя предложение русских и пахнет ультиматумом. Международное право – очень тонкая штука, один ловко составленный договор может спасти народ, а неуклюжий – погубить. В связи с этим у меня возникла идея, как только прилетим, я вам расскажу.

– Расскажите лучше сразу, – сказал Сельтер нервно. – Вы не знаете Молотова. Это тот еще фрукт. Он может доставить нас на переговоры прямо с аэродрома, если так потребуют его планы. В понедельник меня вызвали в Кремль в полночь.

Улуотс немного подумал.

– Хорошо бы, если бы Рей и Пийп тоже слышали.

Сельтер повернулся назад, к следующему ряду, где сидели остальные два члена делегации.

– Господа, наклонитесь, пожалуйста, поближе, господин председатель парламента хочет нам что-то сказать.

Улуотс тоже повернулся и заговорил чуть громче, чтобы его было слышно сквозь шум моторов.

– Я хотел привлечь ваше внимание к тому обстоятельству, что ситуация, в которую мы попали, не такая новая, как можно подумать. Эстонцы заключали договоры с чужими уже в тринадцатом веке, и часто под таким же давлением. Ввиду отсутствия государства это делали уезды, но сути дела это не меняет. Важно другое. Я изучал эту проблему и был немало удивлен, когда обнаружил, насколько разными могут быть такие договоры в зависимости от положения и хитрости переговорщиков. Часть этих договоров заключена на равных условиях, то есть так, что обе стороны сохраняли одинаковый статус. Иногда за это приходилось платить откупные, иногда нет, бывали и такие случаи, когда заключался союзнический договор против общего врага. Вторая группа – это вассальные договоры, при которых одна сторона полностью или частично теряла международную дееспособность. И в-третьих, были договоры капитуляции, в них одна сторона полностью отдавала себя во власть другой.

Он выдержал небольшую паузу, чтобы члены делегации могли переварить сказанное.

– Отсюда мы видим нашу главную задачу – стремиться как можно к более высокому типу договора. Мне трудно судить, насколько реален в нынешних условиях договор на равных, но чего мы точно должны избегать – это капитуляции. Самым вероятным мне кажется договор вассалитета, но здесь есть некоторые нюансы, на которые я хотел бы обратить ваше внимание. Договоры о вассалитете бывают двух типов, первый – это чисто защитные договоры, при которых одна из сторон отдает себя под частичную власть, но одновременно и защиту другой, второй тип подразумевает дополнительно определенные клятвы, например, клятву о христианской верности с последующим крещением. Вот этого я боюсь больше всего. Советская Россия, на мой взгляд, очень похожа на христианство времен крестовых походов, то есть она имеет целью не только распространять свою власть на все большую территорию, но и заставляет, я бы сказал, по-мессиански принимать свое мировоззрение.

Подробней объяснять было незачем, он ведь говорил не перед студентами.

– Резюмируя, нашей целью должен быть паритетный договор, или, если это невозможно, вассальный договор без клятвы верности коммунистическим идеям.

Никто ничего не произнес в ответ, Улуотсу даже показалось, что он поймал ироничный взгляд «Сельтерса», который тот адресовал Рею. Я свое дело сделал, подумал он стоически и отвернулся – он уже привык к тому, что политики относятся с недоверием и даже с насмешкой к его академическим знаниям.

Утро как утро, только с той разницей, что воскресенье и пациентов не ожидалось. Лежать, однако, не стоило, сразу охватывали грустные мысли, и София встала. Тишина в доме еще не означала, что никого не было, ушам София не могла доверять уже несколько лет, только глазам. Она даже поставила в кабинете специальную лампу, которая зажигалась, когда пациент звонил в дверь – хорошо, что отец когда-то пошел на расходы и провел в дом электричество.

По дороге в ванную взгляд Софии упал на вешалку – осеннего пальто и берета Лидии не было. Неужели сестра все еще не пришла домой? Может, просто не хотела возиться в прихожей, боясь разбудить Софию, и прокралась в одежде на второй этаж, где она жила с той поры, как Софии понадобился зубной кабинет? Осторожно, чтоб не разбудить сестру, если та все же дома, София поднялась наверх и приоткрыла дверь в ее комнату – постель была пуста. Чтобы сестра не ночевала дома – такое было впервые, и София заволновалась, но тут же успокоила себя – вряд ли с Лидией что-то случилось, она же ушла не одна, а с Густавом, а главное, она взрослый человек. Маме, конечно, не понравится, что младшая дочь, не будучи замужем, дружит с кем-то слишком близко, но откуда маме это узнать, София сестру выдавать не станет.

Она умылась и пошла на кухню. Мама по воскресеньям всегда пекла оладьи, когда она перебралась в деревню, София подхватила эту традицию, но сейчас, без Лидии, затевать такой роскошный завтрак казалось бессмысленным, и София уже было решила ограничиться бутербродами, но вдруг вспомнила про Эдуарда: обычно квартирант по субботам уезжал домой в деревню, но вчера он сказал, что остается в городе, поскольку натер ногу и не может далеко ходить. Она еще раз поднялась наверх, постучалась – да, Эдуард был дома и с удовольствием принял приглашение.

– Так где-то через полчасика, хорошо?

Вернувшись на кухню, София принялась замешивать тесто, раньше у нее никогда не было времени на кулинарные труды, но теперь… Она горестно вздохнула. Как может себя чувствовать моряк, которого не берут на корабль? Или учитель, вынужденный, например, по политическим причинам, распрощаться со школой? А балетные танцовщики? Только сейчас София поняла, как тяжело может быть людям, чья профессия предполагает ранний уход. Чем им заполнить оставшиеся дни своей жизни? Ну хорошо, подумала она, у балерин будут хотя бы прекрасные воспоминания – а у нее? Перед глазами стояли тела, больше напоминающие скелеты, взгляды, полные отчаянья, и, конечно, агония, это страшное состояние между жизнью и смертью, из которого уже нет пути назад. Так что в каком-то смысле это оказалось даже облегчением – то, что ей теперь не нужно было находиться в мрачной атмосфере лечебницы; раньше, в диспансере все же бывали и радостные минуты, когда удавалось кого-то вылечить или хотя бы приостановить развитие болезни; в лечебницу же приходили умирать. И все же, несмотря на изнурительный труд и угнетающую атмосферу, это была сложная и интересная работа, чего никак нельзя было сказать о пломбировании зубов. Как будто тоже медицина – но одновременно как будто и нет. В начале оптации, когда дела у отца шли хорошо, он обзавелся автомобилем и шофером, и однажды София увидела, как шофер открыл капот и стал ковыряться внутри – в точности, как она теперь во рту пациента. Если бы ей удалось переквалифицироваться хотя бы в бактериолога! Но по этой профессии не было ни одной вакансии… Работа зубным врачом избавила ее от материальных проблем, она уже сейчас зарабатывала больше, чем в бытность заведующей лечебницей; какой абсурд! Мир устроен глупо, решила она. Глупо и несправедливо. У лечебницы был свой огород, куда брали на сезонную работу безработных – и сколько им платили? Пять центов в час! Литр молока стоил десять центов – а сколько еще стоило мясо! А прочая еда? Квартира, одежда, отопление? Как эти люди вообще могли кормить семью, воспитывать детей, давать им образование? И неужели министрам живется так тяжело, что им надо платить в несколько десятков раз больше, чем рабочему?

Оладьи получились почти такие же пышные, как у мамы, и настроение у Софии немного поднялось. Она стала накрывать на стол – в столовой, разумеется, хоть спустившийся Эдуард и удивился, почему нельзя поесть на кухне. Аппетит у квартиранта был отменный, София даже поразилась, как такого маленького роста мужчина может столько съесть, а еще через несколько минут ею овладел страх – хватит ли оладий? Она сама почти не ела, только смотрела с ужасом и восхищением, как работают челюсти Эдуарда – так же ритмично и безостановочно, как увиденные ею летом в Лейбаку ножевые пластины жатки.

Наконец, квартирант со счастливым видом отложил нож и вилку.

– Жаль, что нельзя есть про запас, – сказал он, – а то бы я съел столько, чтобы когда русские придут, хватило еще на какое-то время.

– Вы говорите так, словно приход русских – это какая-то большая беда, – ответила София с укором. – Подумайте, если бы не договор о базах, тут бы уже, быть может, хозяйничали нацисты. Вы бы этого хотели?

– Да оно, пожалуй, было бы и лучше. Нацисты – они же немцы, немцу работать не лень, а русскому лень. Вы не забывайте, я родом с Чудского озера, у нас там полно русских – ну, лук они еще выращивают, но это все.

– А я слышала, что в Советском Союзе строят множество заводов и электростанций, – сказала София. – Как это возможно, если никто не работает?

Но Эдуард упрямо покачал головой:

– Нет, не верю, что русские там больше работают, чем здесь. Если они даже на чужбине ленятся, то уж дома-то…

София не сумела возразить, у нее много лет не было ни минуты времени, чтобы держать себя в курсе всего, что происходит в мире. Теперь, подумала она, время есть, надо читать газеты, радио включать – а то неудобно получается, я, образованный человек, не могу аргументировано спорить с простым маляром…

«Маляр» между тем стал явно к чему-то прислушиваться.

– Как будто кто-то пришел.

Что человек говорит, я еще слышу, а шаги уже нет, подумала София невесело, увидев вбежавшую в комнату Лидию – распахнутое пальто, лихорадочно горящие глаза.

Не пьяна ли она? – испугалась София.

Нет, Лидия не была пьяна. Когда Эдуард, понимая, что стал лишним, поблагодарил за угощение и удалился, Лидия бросила пальто на диван и крепко обняла сестру.

– София, я люблю, люблю!.. По-настоящему!.. Ты не представляешь, что это такое! Это… это был экстаз!

Софии, собравшейся устроить Лидии взбучку, передалось состояние сестры, и она растрогалась.

– Вы поженитесь? – спросила она после того, как они вместе всплакнули и теперь вытирали платочками глаза.

– Об этом я не думаю, – ответила Лидия резко. – Может, попозже когда-нибудь, но сейчас не до этого. Когда войдут советские войска, положение в корне изменится. Пятс и его клика жить, как раньше, не смогут, а мы не хотим. Может, и года не пройдет, как мы разобьем капиталистов в пух и прах!

Лидия вскочила и побежала наверх в свою комнату, на ходу расстегивая платье и не заботясь о том, что Эдуард может в коридоре увидеть ее полуголой, вернулась уже в другом платье, попросила Софию застегнуть пуговицы на спине, подошла к зеркалу и начала причесываться.

– Ты опять уходишь? Куда?

– На собрание.

Оставшись одна, София задумалась. Как по-разному отнеслись люди к договору о базах! Вчера один ее пациент, кавалерийский офицер, проклинал правительство, которое, не посоветовавшись с народом, разрешило ввести чужую армию на свою территорию. «Они просто продали нас!» – кричал он, не желая ничего слышать про то, что таким способом Эстония защитилась от Гитлера. Эдуарду тоже не нравился приход русских – зато Лидия прямо сияла от счастья, она надеялась, что будет революция. У самой Софии не было определенного мнения на сей счет, с одной стороны, она видела недостатки мира, который ее окружал, с другой – боялась перемен, потому что хорошо помнила трудности, которые они пережили в Москве. Возможно даже, что именно революция была виной тому, что у нее ухудшился слух – ей приходилось несколько раз в неделю ездить за город, чтобы купить молока, в Москве его было не достать, и когда однажды зимой она долго ехала на ступеньках вагона, ледяной ветер дул ей в уши.

Зачем вообще нужны государства и правительства? – подумала она. Почему нельзя жить так, чтобы никто никого не заставлял что-то делать, а просто чтобы все работали на благо друг друга? Ведь только так можно победить туберкулез и прочие болезни и покончить с бедностью.

Да, но справились бы люди без государства? – тут же спросила она себя. Стали бы они помогать друг другу или сделались бы еще более жадными и эгоистичными? И кто станет ловить преступников, если не будет полиции?

На эти вопросы София ответа не придумала.

Убрав со стола, она намерилась выйти из дому, но заметила, что на улице пошел дождь. Он был сильным, лил прямо как из ведра, ей же слышался только слабый шелест – как будто кто-то рисует карандашом на бумаге. Выходить в такую погоду было неразумно, и она решила заняться чтением. Недавно она начала совершенствовать свой эстонский, читая на нем знакомые книги, которые раньше уже читала на русском или французском. Она поудобней устроилась на диване с томиком в руках – и услышала комариный писк, давно забытый ею звук, он был коротким, словно комар взлетел и сразу же сел. Неужто звонок в дверь, подумала София и на всякий случай пошла в прихожую.

Перед дверью под дождем стояла худая девчонка, одетая в длинный прорезиненный плащ с капюшоном. Если бы при ней не было велосипеда, она походила бы на привидение.

– Тут живут Буриданы?

София подтвердила.

Девчонка бросила взгляд на промокший листок бумаги, который она держала в руке.

– А вы случайно не София Буридан?

– Да, это я.

– Меня послали вам сообщить, чтобы вы явились в школу зарегистрироваться. Вы и ваши сестры, Виктория и Лидия.

– Зарегистрироваться – для чего?

Время от времени из ее старой школы приходили, чтобы куда-нибудь пригласить, то на традиционную встречу выпускников, то на экскурсию.

– Для отъезда. Здесь скоро будут русские, и поэтому всех немцев эвакуируют.

– Но я не немка, – удивилась София.

Девчонка пришла в замешательство, но быстро нашлась:

– А может, у вас кто-то из родственников немец?

– Да, наша мать немка.

– Вот видите! – обрадовалась девчонка. – Значит, вы все имеете право репатриироваться. Надо только записаться. Можно уже сегодня, все учителя в школе, составляют списки. Первый пароход отходит на следующей неделе.

– Но я не хочу отсюда уезжать! – от возмущения София даже повысила голос, и ей сразу стало неловко. – Тут моя родина, – добавила она спокойней.

– Не хотите, как хотите, – согласилась девчонка. – Это не обязательно. Но если вы передумаете, то, пожалуйста, сообщите, на пароход будут пускать только по списку. И долго не думайте – когда русские придут, будет поздно.

Она влезла в седло и нажала на педали, но через пару метров затормозила.

– Пожалуйста, вы все-таки скажите об этом Виктории и Лидии Буридан, может, они заинтересуются.

– Непременно скажу, – искренне пообещала София, более чем уверенная в том, что не только сестры, но и братья посмеются над таким предложением.

Вернувшись в комнату, она уже не смогла сосредоточиться на книге. Они, молодые Буриданы, естественно, никуда отсюда не уедут – а мама? Мама очень боялась большевиков, кто знает, может, она даже хотела бы от них убежать? Правда, нацистов она тоже не жаловала, но все же, как София только что сказала привидению с велосипедом, она была немкой.

Во всяком случае, решила София, ее обязанность – сообщить маме о приглашении. Она села за стол, раскрыла тетрадку, взяла ручку – и задумалась.

«Дорогая мама!» – написала она и почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы.

А если мама возьмет и уговорит отца, как это уже однажды, в Москве, случилось, и они уедут? Означает ли это, что они больше никогда не увидятся? И как родители справятся за границей одни, без детей? Видимо, кто-то будет должен отправиться вместе с ними, но кто? Конечно, это не мог быть Герман, как и Виктория, про Лидию вообще нечего говорить. Эрвин? Но у него была в Эстонии работа, другие обязанности… Неужели она, София, должна принести себя в жертву? Теперь, после того, как ей пришлось уйти из лечебницы, ей нечем было бы оправдать свой отказ – зубы можно пломбировать везде.

С трудом она заставила себя остаться спокойной и дописала письмо – с максимальной объективностью, но все же с таким подтекстом, чтобы мать поняла: ей, Софии, никак не хотелось бы покидать родину.

И вот это твое последнее пристанище, Марта? Начала ты свой путь в серебристой полынной степи, под зоркими взглядами ширококрылых птиц, парящих в безоблачном небе. Дальше была сожженная и вновь построенная Москва, «большая русская деревня», как о ней говорят здесь. Там ты разыгрывала великосветскую даму, ходила в Большой театр и в рестораны, отдыхала в Крыму и думала уже, не поехать ли в Ниццу, как вспыхнула революция. Следующие три года разум отказывается воспринимать, было такое ощущение, что вот-вот исчезнет все человеческое и по земле будут бегать лишь стаи хищников.

Потом Дорпат, скучный провинциальный городишко, где наиглавнейшим событием была прокладка канализации на главной улице. Ты думала, что проведешь в этом сонном царстве пару месяцев, а вышло пятнадцать лет. Пятнадцать лет экономии, экономии, и еще раз экономии. Одежда старшего младшему, постоянный обход магазинов, где что дешевле, и все украшения ювелиру, только свадебные серьги удалось сохранить и, конечно, твой талисман – мебель, что свела вас с Алексом. Все во имя того, чтобы дать детям образование – а когда они его получили, они стали жить своей жизнью и ты осталась одна. Может, поэтому ты и не стала сопротивляться, когда Алекс решил переехать на Лейбаку? Какая разница, где считать морщины, среди людей или среди белок? С белками даже проще, они не смотрят на тебя косо, когда ты с ними разговариваешь не по-эстонски. Носятся по парку, чувствуя себя полноценными хозяевами. Так оно и есть – ибо ты тут только гостья, отправленная в изгнание «французская принцесса». Гуляешь по лесу, смотришь, как цветут ландыши – почти такие же серебристые, как полынь – и ждешь. Только чего? У принцессы в изгнании сохраняется надежда, что ее права восстановят и она вернется на трон, но что можешь у судьбы попросить ты? Умереть легко, без мук?

Даже мечту о Германии судьба у тебя отняла – отняла издеваясь, как это у нее в привычке. Мама, написала София осенью, Сталин и Гитлер договорились, что эстонские немцы могут уехать в Германию, ты тоже имеешь на это право. Двадцать лет назад ты бы подхватилась, ох, как хорошо, дети попадут в Европу, а теперь? Поехать к этому ефрейтору, который правит страной так, как может ефрейтор? Поселили бы в Берлине или в Мюнхене – нет, в Польше! В домах, откуда выгнали владельцев, поляков и евреев. Может, суп на плите еще не остыл, когда ты, Марта, с мужем войдешь, может, и ложка найдется в ящике, чтобы тут же утолить голод? Ты даже не стала говорить Алексу про это письмо, Софии же ответила:

«Дорогая дочь, наши права – это не наши обязанности. Моей родины, той Германии, в которой я хоть и не родилась, но которую любила, больше нет, а если бы она даже и была, на таких условиях, отнимая очаг у других, я все равно не поехала бы».

Да, счастье – это не для тебя, Марта, слишком ты понимаешь человеческое существо, знаешь, что ничего хорошего от него ждать не следует. Прошло не так уж много времени, и однажды ночью ты проснулась от дребезжания стекол, а когда напрягла остатки слуха, услышала гул моторов.

«Русские едут на свои базы», – сказал Алекс, выглянув в окно.

Ты не стала спорить, не возразила – это не русские, это большевики. Какой смысл? У Алекса словно отсутствует чувство опасности, он помнит тех русских, рядом с которыми он много лет жил, добрых великодушных пьянчуг, и не понимает, что те, кто сейчас перешел границу, совсем другой породы. Неужели он забыл, как Эглитис ему на прощание крикнул:

«Однажды революция пролетариата придет и в твою Эстонию!»

Дети еще глупее. Они с возмущением смотрят на окружающие их жадность, корысть и бездушие и думают, что во всем этом виноват существующий строй. «Мама, – сказал Эрвин, когда приехал на день рождения отца, – я знаю, ты не любишь коммунистов, но верь, они единственная надежда человечества». Как объяснить ему, что вопрос не в капитализме и в коммунизме, а в самом человеке – в ошибке природы? Каждое поколение судит о жизни, исходя из своего опыта, и убеждается в своей наивности только тогда, когда ящик Пандоры открывается.

Квартира ласкала простором и светом, под ногами сиял паркет, и в ванной, выложенной кафелем, текла из крана сразу горячая вода, но Виктория глядела на все эти удобства равнодушно, словно это не ее новый дом, а чей-то чужой – потому что в тот день, когда они переехали, пал ее любимый Париж, на Эйфелевой башне висел флаг со свастикой, и уже завтра, как докладывал берлинский корреспондент американского радио, Гитлер должен был поехать в Компьень, чтобы получить садистское удовольствие от зрелища французских генералов, подписывающих акт капитуляции. Как это могло произойти? Куда пропало свободолюбие французов? Когда немцы полтора месяца назад начали наступление, Виктория подумала – ну, теперь этот усатый болван получит щелчок по носу, Франция – это вам не Чехословакия или Польша, к тому же французы не одни, им помогает храбрый британский лев. Но, кажется, гордый дух Наполеона совсем покинул этот народ, потому что танки Гудериана проходили десятки километров в день, союзническая армия рассыпалась словно торт «безе», англичане спаслись, сбежав за Ла-Манш, французы же… Французы просто исчезли куда-то, и немцы покатили в Париж как на экскурсию.

Даже наше переселение было труднее, подумала Виктория. Мебель у них, правда, практически отсутствовала, даже кровати еще не было, но зато имелась, по выражению Арнольда, «целая тонна» книг, которые все пришлось снять с полок, уложить в ящики, доставить на другой конец города и там снова расставить по полкам, притом именно этот последний этап оказался особенно сложным. Впервые Виктория поняла дилемму буриданова осла – по какому бы принципу ни пыталась она упорядочить книги, ни одно решение ее не удовлетворяло. Сперва она подумала, что расставит все франкоязычные книги на одной полке, русскоязычные на другой и так далее – но сразу столкнулась с проблемой, что делать с произведениями одного и того же автора на разных языках? Она жила ведь не в Париже или в Берлине, а в Таллине, то есть в дыре, куда шедевры, изданные в метрополиях, поступали случайно и где поэтому нельзя было капризничать – дескать, «я читаю литературу только на языке оригинала». Например, Бальзак присутствовал и на французском, и на русском, и на немецком, и даже на эстонском, исходя из того, на каком языке то или другое произведение попалось ей в магазине. Однако, расположив всего Бальзака в одном углу, Достоевского в другом, Шекспира в третьем и так далее, она обнаружила, что дело от этого усложнилось – окружившее ее книжное столпотворение стало уже действительно вавилонским, со смешением языков.

А что прикажете делать с тематическими сериями? Издавали их красиво, в едином оформлении, и, с эстетической точки зрения, все книги из одной серии должны были находиться рядышком – но тогда Пиранделло как нобелевский лауреат был бы разлучен со всеми прочими Пиранделло, еще не ставшими лауреатом, – и не только он.

К тому же каждые несколько минут в руках оказывалась книга, которую она давно не перечитывала, и когда она из любопытства раскрывала ее где-нибудь посередине, она порой на длительное время забывалась в намного более интересном мире, чем тот, который ее окружал. Дети ей не мешали, у них в новом доме было множество дел, даже сейчас, в немеблированном виде, тут хватало темных уголков, куда было так здорово залезть при игре в прятки, а когда это надоедало, можно было просто бегать туда-сюда по многочисленным комнатам.

Она как раз углубилась в «Дочь Евы», точнее, переваривала декларированную в этом романе мысль, в соответствии с которой эмансипировать женщин означало их портить, когда в новой квартире впервые прозвучал дверной звонок. Кто это, удивилась Виктория, торопясь в прихожую – Арнольд на следующий день после переселения поехал в командировку в Нарву и должен был прибыть только сегодня вечером, гостей она не ждала – и испугалась, увидев на лестнице почтальона, сообщившего: «Вам телеграмма».

Неужели что-то случилось с родителями, подумала Виктория с ужасом, и успокоилась, только когда увидела, что телеграмма от Лидии. Но что такое важное хотела ей сообщить сестричка, если обычное письмо казалось слишком медленным? Уж не собирается ли замуж?

Нет, замуж Лидия пока не собиралась.

Революция, подумала Виктория с еще большим удивлением – откуда это животное выпрыгнуло? И почему в Тарту, а не здесь, в столице? А может, революция везде, и только она не знает об этом? Ой-ой, вот что значит, муж в командировке. Может, на Вышгороде шли бои, может, восставшие окружили оба замка президента Пятса, и в Кадриорге, и в Тойла, может, где-то уже хоронят погибших? Виктория аккуратно слушала каждый вечер радио, но вот о чем берлинский корреспондент американского радио ни слова не говорил, так это о ситуации в Эстонии – скорее всего, он вообще не знал о существовании такой страны.

Она уже решила позвонить Эрвину, как телефон затрещал сам, и, сняв трубку, Виктория еще раз убедилась в том, что у них с братом телепатическая связь.

– Привет, сестренка! А ты знаешь, что в Таллине революция?

Ага, значит, она правильно догадалась, что провинцией дело обойтись не может!

– Ты уверен? Что-то не слышно выстрелов, – быстро нашлась Виктория, не желая оставить у брата впечатление о ней как о совсем уж домашней курице.

– Выстрелов нет, потому что нет сопротивления. На площади Свободы только что закончился митинг, теперь все пошли дальше в Кадриорг. Шли мимо нас с маршем и распевая революционные песни, судья даже сделал перерыв в процессе, чтобы поглядеть в окно. Такая вот поющая революция.

– А если армия в Кадриорге откроет огонь?

– Не думаю, правительство уже подало в отставку. Будет совсем новое, социалистическое, премьером станет Йоханнес Варес.

– Доктор Барбаро? «Интеграл революции»?

Пярнуский врач Йоханнес Варес в свободное от работы время сочинял стихи, но, боясь потерять пациентов, публиковал их под псевдонимом Барбарус, что дало Виктории возможность процитировать «Севильского цирюльника». Когда Герман объявил о женитьбе, главной заботой Виктории стало как раз то, не является ли первый муж его суженой родственником певца-доктора, что изрядно бы понизило акции Надежды в ее глазах – к счастью, оказалось, что все дело только в отсутствии фантазии у балтонемецких баронов, давших эстонцам в массовом порядке одинаковые фамилии, вовсю при этом используя богатство природы[9]. Свое второе прозвище, «интеграл революции», Барбарус получил от Виктории после того, как она обнаружила в одном его стихотворении такую строфу:

Когда митингующие снова зашумели, Пятс понял, что с этим народцем разговаривать бесполезно, его просто не слушали. Не впервые за последние четыре дня он ощутил, что бессилен, по сути дела только это он и ощущал с той самой минуты, когда известие о новом ультиматуме, выдвинутом Сталиным, достигло Ору. А что ты можешь поделать, если чужая армия уже на твоей территории? Осенью, когда пришлось подписать договор о базах, грузинскому разбойнику с большой дороги отдали палец, и теперь тот затребовал всю руку.

Но был ли у него выбор и тогда?

Этот вопрос мучил его с декабря, с тех пор, как выяснилось, что финны оказали большевикам сопротивление, намного более упорное, чем кто-либо смел предполагать. Если бы сталинские войска решили дело в свою пользу за пару недель, как гитлеровские в Польше, все наверняка в один голос восхваляли бы его: молодец Пятс, принял единственное верное решение. Но русские в Карелии вляпались крепко, и с каждым днем Пятс все чаще ловил на себе укоризненные взгляды – неужто мы не могли так же дать красным бой? И кому ты объяснишь, что сравнение это неуместно? Что финнов в четыре раза больше, чем эстонцев, их географическое положение куда более выгодное, и, ко всему прочему, во главе их армии стоит Маннергейм, в то время как ты должен довольствоваться Лайдонером. Ибо разве не твой главнокомандующий в сентябре первым поджал хвост, утверждая, что превосходство соперника, как в живой силе, так и в технике, подавляющее, и военное сопротивление бессмысленно? А почему превосходство в вооружении оказалось подавляющим, господин генерал? Кто был обязан позаботиться о том, чтобы эстонская граница с Россией была так же хорошо укреплена, как финская?

Правда, тут была немалая толика и его вины. Ну не увлекали его военные приготовления, пропала милитаристская жилка, да и народные деньги он жалел. Он, Пятс, был строителем, душой и сердцем. Осушать болота, возводить школы и больницы, мосты и клубы – его призванием было созидание, и в меру возможностей он им и занимался. Министры буквально плакали в его кабинете, когда он затевал очередную стройку, жаловались, что денег и так не хватает. Он не срывался на крик, был уже не порывист, как в молодости, а упрям и требователен. И деньги находились, дома росли, как грибы, центр Таллина стал потихоньку принимать европейский вид – за пятнадцать лет до него построили меньше, чем при нем за пять, жизнь налаживалась и в других отношениях, власть олигархов ограничили, государство стало больше вмешиваться в экономику, и сразу сократилась и безработица. С демократией было, конечно, сложнее, всякому пациенту после операции полагается какое-то время полежать, прежде чем ему позволят встать, так и больной народ, у которого он в тридцать четвертом недрогнувшей рукой удалил опухоль, посадив коричневых туда же, где уже сидели красные, нуждался в отдыхе от политики – но, в конце концов, парламент все-таки собрался, были сделаны и иные послабления, как доморощенные фашистики, так и коммунисты вышли из тюрем и вернулись к нормальной жизни, словом, все, как будто, были довольны положением дел, но, как теперь выяснилось, только лишь «как будто». Поскольку хотя тех, кто, подстрекаемые местными большевиками, собрались сегодня здесь, возле дворца, была всего лишь тысяча или две, это не означало, что все остальные за него. Недовольство каждый выражает по-своему. Простой народ шумит на улице, интеллигенция злословит в кафе, политики строчат обращения к обществу – и именно так они все себя и вели. Даже Тыннисон, старый дурак, приветствовал отставку правительства Улуотса! Убежденному англофилу его, Пятса, половинчатая демократия казалась злом большим, чем социализм, ощетинившийся выкрашенными в красный цвет штыками. Чего же тогда ждать от тех, кто принимал сказки Карла Маркса всерьез?

Потому и на всем, что он в последние четыре дня предпринимал, лежала печать обреченности. Да, он созвал заседание правительства, чтобы обсудить ультиматум, но разве он не знал уже до его начала, какое будет принято решение? Да, он долго торговался со Ждановым, пытаясь подсунуть в качестве главы правительства какого-нибудь более-менее известного человека, но разве чутье сразу же не подсказало ему, что из этого вряд ли что-либо выйдет? Вот и сейчас: когда демонстранты столпились перед дворцом, он решил выйти на балкон и поговорить с ними, так, по его мнению должен был себя вести президент. И зачем? Разве он уже не знал, что его освистают?

Торчать на балконе и дальше было бессмысленно, он отвернулся от толпы, вошел внутрь и тяжело сел в екатерининском зале на первый попавшийся стул. Было что-то символическое в том, что судьба эстонского государства решалась во дворце, построенном русскими царями. Или если не здесь, а где-то еще, так на Вышгороде, в вотчине немецких баронов. Что за проклятие тяготеет над этим куском земли, почему к нему тянется каждый, кто накопит достаточно сил, хоть великие державы, хоть государства поменьше. Кого тут только не видывали, даже датчан и поляков, не говоря о шведах. Только французы в такую даль не добрались, и коли уж они не сумели этого сделать при Наполеоне, то теперь это им вряд ли удастся, времена гегемонии французской нации миновали. У англичан с их империей тоже забот хватает, кораблей для Балтийского моря им уже не набрать. Так что кто здесь появится в будущем, известно одному Нострадамусу. Может, американцы. Приедут, застроят Таллин небоскребами, поцарствуют век-другой и передадут эстафету следующему. Если только среди эстонцев не появится его реинкарнация, которая опять завоюет независимость, лет эдак на двадцать. Не было в мире никакой правды, кроме силы, и никакого права, кроме права сильного. Большие народы могли себе позволить роскошь искать смысл жизни, у маленьких все уходило на то, чтобы выжить.

А пока вместо американцев явился начальник канцелярии, сообщил, что демонстранты образовали делегацию, и та требует аудиенции. Даже запорожские казаки обращались к турецкому султану письменно, почему бы и эстонцам так не поступить, тут как будто с грамотой порядок? Наверняка хотят опять его оскорбить, бросить в лицо пару крепких слов. Ладно, пускай…

Вошли трое, один говорил довольно вежливо и ясно, объяснял, что Пятсу следует сделать: провозгласить Эстонию социалистическим государством и освободить политзаключенных.

Что касается социализма, на это у него власти не было, конституция ему столь широких полномочий не давала. Относительно освобождения политзаключенных можно было бы и подискутировать, если бы те уже не болтались на улицах и не подстрекали без всяких помех народ. Или им не понравился его тон, или еще что-то, но второй член делегации стал браниться, обозвал Пятса негодяем – так оно всегда, каждый человек выбирает из своего лексикона именно то слово, которое лучше всего характеризует его самого. Вслух последнюю мысль Пятс высказывать, естественно, не стал, просто повернулся к делегатам спиной. С наибольшим удовольствием он вообще бы вышел из зала и не только из зала, но и из дворца, поехал бы в Клоостриметца на свой хутор, переоделся и поглядел, что полезного можно сделать в саду. Однако присяга не позволяла. Президент не слесарь, который в любой момент может уйти с работы. У президента, как у всякого государственного мужа, есть обязательства перед народом.

«Казаки» ушли, через некоторое время самый разумный из них вернулся, но все с тем же. Пятс говорил с ним, как с ребенком, объяснял, что даже если кто-нибудь, кого можно подвести под статус политзаключенного, действительно до сих пор еще сидит в тюрьме, чему он не верит, он все равно не может приказать его выпустить, поскольку закон не дает ему такого права, он может только амнистировать заключенного, для чего тот должен написать заявление – но «казак» все равно рубил свое. Так и не поняв друг друга, они снова расстались, а через некоторое время пришел начальник канцелярии с новым известием – опять приехал Жданов.

Все то время, пока Пятс беседовал с кремлевским послом, его не покидало чувство, что он участвует в каком-то грандиозном спектакле – и то, разве он не знал, что русские в театральных делах мастера, не зря ведь Станиславский был их породы. Его роль в этом представлении была совсем крошечной, но он играл ее старательно и добросовестно. Как же так, неужели никто, кроме Вареса, не годится в премьер-министры? У Вареса ведь совершенно нет политического опыта, в экономике он тоже не разбирается, он врач, по слухам, неплохой, но что толку от медицинских знаний главе пусть маленького, но все-таки государства? Когда облаченный во френч собеседник в ответ на его реплику злобно сверкнул глазками и сообщил, что как Варес справится со своими обязанностями, Пятса не касается, его дело только утвердить того в должности, у Пятса что-то щелкнуло внутри, и он чуть не указал Жданову на дверь, однако быстро свой порыв подавил. Обычный гражданин может выказывать свои чувства и настроения, но президент должен контролировать не только каждое слово, но и жест. Поскольку что будет, если он даст себе волю? Об этом лучше было даже не думать. Нет, за себя он не боялся, он боялся за свой народ. Ибо те, с кем он тут пытался торговаться, были уже не обычные русские, это были большевики, и даже не старые большевики, его ровесники, наивные мечтатели, стремившиеся улучшить мир, а новые, самодовольный народец, у которого к тому же горит под ногами земля, и потому он никого и ничего не щадит. Ведь не случайно русские засуетились, почему осенью они довольствовались базами, а теперь вдруг стали требовать большего? Ответ был прост: падение Франции ввергло грузинского разбойника в панику, он испугался, что его старый приятель Гитлер, с министром иностранных дел которого он в Кремле пил шампанское, переадресует освободившиеся танки на восток. На Россию. И где у этой России самое слабое место? Естественно, здесь, где сидел он, Пятс. Проклятие тяготело над этим куском земли не в мистическом, а в абсолютно практическом смысле – он был великолепным плацдармом, с которого любой враг мог напасть на Россию, и наоборот. И это означало, что с эстонцами, как с людьми, уже никто не считается, их для Сталина просто не существует. Слишком многое лежало на весах, не больше и не меньше, как судьба большевистского государства. И если бы Пятс стал сопротивляться, русские устроили бы тут такую бойню, по сравнению с которой Северная война показалась бы уличной потасовкой.

Исходя из этих соображений, он и действовал последних четыре дня, и в том же духе вынужден был вести себя и дальше. Прикинувшись для виду, что взвешивает, согласиться ли на требование Жданова, он вскоре уступил – ладно, если никто иной не подходит, пусть будет Варес. Заметив на лице Жданова довольную ухмылку – наконец-то старик образумился – он, правда, снова внутренне дернулся, но и на этот раз не стал ничего выказывать. Подождав, пока бронированная машина с незваным гостем отъедет от дворца, он велел немедленно найти будущего премьер-министра и вызвать к нему. Пока этим занимались, у него было немного времени, чтобы передохнуть и все обдумать. Кто знает, может, Варес еще не самый плохой кандидат, могло быть и хуже, что бы он, например, делал, если бы русским вздумалось посадить на это место хотя бы того самого братишку, который недавно обозвал его негодяем? Варес, по крайней мере, был человеком образованным, к тому же его земляком, конечно, то, что он наряду с врачеванием писал стихи, говорило не в его пользу, но с другой стороны, преступлением его виршеплетство тоже не назовешь. Так что к прибытию Вареса Пятс с его персоной уже почти смирился – и все же, увидев в составе будущего правительства, заготовленный списочек которого ему подал нервный господин доктор, фамилию известного каждому запойного пьяницы, не смог удержаться и потребовал его заменить. Это, разумеется, было ошибкой: от Вареса тут ничего не зависело, в спектакле, который Кремль бесплатно давал всему миру, тот был таким же статистом как и он сам. Каркнув, что ему нужно это предложение «согласовать», черная птица улетела – и что Пятс на этом выиграл? Ничего, все стало только хуже, потому что из города стали поступать сообщения о беспорядках – вот что значит, когда власти нет! Теперь было уже не до споров, кто станет тем или иным министром, главное, чтобы наконец появился кабинет. Он приказал немедленно найти Вареса и вернуть во дворец, но тот исчез, испарился, словно сгорел дотла, обратился в пепел, от которого толку было еще меньше, чем от него самого. Впрочем, вместо Вареса прибыл Улуотс и продемонстрировал, что и пепел может на что-то сгодиться, стал усердно посыпать им голову – дескать, как это он осенью так глупо доверился Сталину… Пятс мог в утешение старому соратнику сказать только, что он и сам надеялся на лучшее. О своем преемнике Улуотс думал, что тот совершенно не знает жизни – еще одно подтверждение тому, что люди склонны распространять свои качества на других. Наконец Варес вернулся все с тем же списком в руках, но Пятс был рад уже и этому. Подписав бумагу о назначении нового правительства, он ощутил внутри судорогу, примерно такую, как тогда, в Крестах, когда получил известие о смерти жены. Нечто подобное чувствовали наверно, и другие, не иначе, так Улуотс вдруг пал ему на грудь и стал лить слезы, столь обильные, что намочил Пятсу пиджак. Пятс снес его истерику, но говорить, что это ему понравилось, не стал бы, привык к другим манерам, мужским. В конце концов, если кому-то сейчас следовало плакать, то ему, ведь он был словно мать, подписавшая смертный приговор своему сыну. Это государство создал он, неужто оно должно было и пасть при его участии? Снова возникло желание послать все к черту, позвонить в войска и дать команду открыть огонь по большевикам!.. но разве кто-нибудь послушался бы его? Уже в 1918, отдавая приказ о мобилизации, он наивно полагал, что весь народ, как один человек, поднимется на защиту родины, однако, как выяснилось тогда, и как с большой вероятностью можно было предположить и теперь, воевать никто особенно не рвался.

Дав присягу, новоиспеченный премьер-министр поспешил на радио держать речь, дабы успокоить встревоженных граждан, ушли и прочие, и Пятс остался один. Было уже поздно, день выдался длинный и утомительный, разумнее было отправиться в постель, но он даже не попробовал лечь, все равно заснуть не смог бы. Приказав начальнику канцелярии усилить охрану дворца, мало ли что могло взбрести в голову Жданову, он уединился в своей квартире и предался знакомому со времен Крестов занятию, стал ходить взад-вперед. Да и разве его положение так уж отличалось от тогдашнего? Называть это домашним арестом было еще рано, но скоро могло случиться и такое, либо даже что-то похуже, то ли отправят на Сахалин, то ли вообще поставят к стенке, как это сделали с Николаем, грузинский разбойник ведь не испанский король, который обращался с пленными коллегами, как с друзьями. Ну да пусть! Пятс был старым человеком, и за жизнь давно не цеплялся. Больше, чем собственная судьба, его интересовало другое: что будет с его страной и народом? Оставят ли большевики их, в конце концов, в покое? Сомнительно, конечно, но не исключено полностью. Немцы сделали из Чехословакии протекторат, а сам Кремль для виду поддерживал монгольскую независимость – возможно, удастся выторговать что-то в этом роде и для Эстонии? Сегодня он говорить на эту тему с Варесом еще не стал, но на днях обязательно заведет об этом речь. Ведь черная птица не хотела зла своему народу. Ишь как серьезно он присягал, даже поднял три пальца, словно школьник, вступающий в тайное общество!.. Да и другие министры не были врагами собственного народа, просто счастье Эстонии они представляли себе иначе, чем он, Пятс. Вопрос был лишь в том, даст ли Кремль марионеточному кабинету право голоса – вероятнее, что нет. В таком случае, все будет зависеть от того, какие планы строит грузинский разбойник. Если он думает только о том, как защитить себя от Гитлера, тогда он может даже оставить им независимость, прибалтийские страны послужат ему как бы санитарным кордоном. Но если Сталин собирается улучить благоприятный момент и напасть на Гитлера сам, тогда этот кордон ему совсем не нужен, тогда он ему только мешал бы.

Но все это было уже гадание на кофейной гуще. Даже в шахматах умение рассчитывать варианты приносит пользу только тогда, когда у соперников фигур более или менее поровну, но если у одной стороны на доске только пешки, есть разве разница, в каком порядке их съедят, и на какой клетке король получит мат. Двадцать лет назад ситуация была другая, тогда весь мир был заинтересован, чтобы большевики не захапали слишком много, помощь шла отовсюду, англичане держали море на замке, финны и шведы воевали, словно за самих себя, не говоря о русских – о белых русских, без которых устоять наверняка было бы невозможно; но теперь они были одни. Пятс снова удивился хитрости Сталина, который начал выдавливание договора о базах с самого слабого звена. Взялся бы он сначала за Финляндию, и ответила бы Финляндия нет, как она позднее и сделала… Но от этих «бы» не было никакого толку, ту партию Сталин разыграл тонко, настолько тонко, что и финны не поняли его плана, почему иначе они столь равнодушно лицезрели крушение Эстонии.

Часы шли, а Пятс все ходил и ходил, думая то о прошлом, то о будущем. Он был во дворце не совсем один, где-то дежурил офицер-порученец, где-то дремал начальник канцелярии, который сам остался здесь, но семью из Кадриорга отправил, на случай, если запахнет жареным. Пятсу отправлять было некого, сыновья давно выросли, жили отдельно, а новую жену он так и не взял. Качать на коленях внуков – кто этого не любит, но, в целом, он мог сказать, что личной жизни у него нет. Его женой был народ, а ребенком – государство. Сделал ли он все, чтобы эта странная семья жила хорошо? Сам он полагал, что да, но как думают другие?..

Воскресенье выдалось теплое, сразу после завтрака приемные дочки, визжа и шумя, отправились на пляж, а Герман вынес на террасу шезлонг и принялся читать «Графа Монте-Кристо».

Через некоторое время в дверях появилась Надя.

– Пойдем, что ли?

– Куда? – удивился Герман.

– Как куда, сегодня же выборы.

– Это не выборы, с одним кандидатом, это голосование.

– Ну, хорошо, голосование.

– Нет, я в этой комедии участвовать не собираюсь.

Он с самого начала с подозрением относился к новому правительству, но все равно был поражен внезапным объявлением чрезвычайных выборов. В чем дело, он понял, когда увидел, что, кроме блока рабочих и крестьян, никого другого баллотироваться не допускают.

Переубеждать Надя его не стала, знала, что это бессмысленно – но не прошло и получаса, как она снова появилась на террасе, в новом летнем платье и туфлях на высоком каблуке, словно светская дама.

– Я тогда схожу одна, – сказала она смущенно. – А то еще будут неприятности.

Герман даже не стал отвечать.

Через час Надя вернулась, взволнованная – на участке спрашивали про Германа, она наврала, что муж чувствует себя плохо, нога болит, тогда они предложили – давайте, придём к вам домой с ящиком.

– Я подумала, что это тебе вряд ли понравится, сказала, может, попробует все-таки сам приковылять.

– И в мыслях не имею, – отрезал Герман.

Они сели обедать – девочки после купания были бодрые, веселые и голодные, – и Надя глянула в окно.

– Идут! С ящиком…

Пока нежеланные гости топали от калитки к дому, Герман с Надеждой успели начать и закончить короткую темпераментную ссору – приемные дочери наблюдали с большим интересом. Финал был бурным, Герман рявкнул: «Ты эту кашу заварила, ты и расхлебывай!» – и, хлопнув дверью, закрылся в кабинете.

Долго ему там оставаться не пришлось, уже минут через десять в щель меж занавесками он увидел, как мужчина и женщина, у обоих красные повязки на правой руке, удаляются в сторону калитки.

Надо завести собаку, подумал он.

Приоткрылась дверь.

– Иди, котлеты остывают, – боязливо позвала Надежда.

Перед тем, как сесть за стол, Герман принес из кухонного шкафа бутылку и налил себе большую рюмку.

– Объяснила им, что я в такие игры не играю?

– Я проголосовала за тебя, – призналась Надежда виновато.

Герман сперва вытаращился, а потом громко рассмеялся.

Вечером он сел за рояль и сыграл половину «Дон Карлоса». Надежда и девочки, устроившись на диване и в креслах, зачарованно слушали, а Герман время от времени объяснял им сюжет.

Уснул он рано, но скоро проснулся с неприятным ощущением, что кто-то бродит во дворе. Осторожно, чтобы не разбудить Надю, он встал, надел халат и тапочки и прошел в гостиную. Все было тихо – и вдруг он увидел, что на террасе кто-то стоит. Человек показался знакомым, и Герман открыл ключом входную дверь.

– Сядь здесь, – шепнул он, впустив Эрвина на отделявшую террасу от комнаты маленькую веранду, принес из комнаты второй стул и сел напротив брата.

– Не знаю, что мне взбрело в голову, – начал Эрвин. – Когда мы закончили считать голоса, члены комиссии устроили пирушку, а я ушел. Противно… Если б ты видел, что они делали, чтоб обязательно получилось девяносто девять процентов «за»! Настроение паршивое, подумал, поеду к тебе, но последний автобус – перед самым носом… Пошел пешком, и вот я…

Он помолчал и продолжил:

– Герман, тебе не кажется, что нас здорово провели? Не знаю, как ты, но я надеялся, что у нас будет собственное социалистическое государство. Теперь совершенно ясно, что этого нам не видать. Лидия сказала, что как только новый парламент соберется, они первым делом примут решение о вступлении в СССР.

– Мне это давно было понятно.

– Да, Герман, мы влипли… Вот для чего были нужны эти дурацкие выборы – чтобы получить нужный состав парламента.

– А что еще говорит Лидия?

– Что говорит Лидия, не стоит принимать всерьез, она от великого счастья спятила. По ее мнению, все идет только к лучшему в этой наилучшей из стран.

– А Виктория?

– Виктория потрясена. Она призналась мне, что ей стыдно. Она ведь тоже была за то, чтобы правительство поменялось. Кто мог знать, чем это обернется.

Герман немного подумал.

– Успокой ее. Как говорит наша мать – один раз каждый может ошибиться.

Эрвин отказался от постели, взял только плед и лег в гостиной на диване.

Утром, когда Герман встал, брата уже не было.

Издали послышался гудок, народ на платформе оживился, Лидия встала на цыпочки, чтобы лучше видеть, но все, что ей удалось из-за словно нарочно перед ней оказавшихся больших широких спин разглядеть, было облачко дыма там, где железная дорога изгибалась перед тем, как подойти к вокзалу. Гудок повторился, теперь уже ближе, он был бодрый, веселый, совсем непохожий на тот, который предупреждает обычно о приближении поезда. Неужели это действительно так, или мне только кажется, подумала Лидия. Маловероятно, что такой неуклюжий инструмент способен придавать звуку разные оттенки, но кто знает, машинисты тоже люди, и их настроение могло передаться технике.

Грянул оркестр, и эта столь же бодрая и веселая музыка поглотила все прочие звуки, так что Лидия даже вздрогнула, когда меж спин, пиджаков и платьев вдруг появилось усатое лицо Сталина. Оно все приближалось и приближалось, сначала быстро, потом медленнее, наконец остановилось в двух шагах от нее, и несколько секунд они со Сталиным смотрели друг другу в глаза. Обычно у Сталина на портретах вид был серьезный, озабоченный, но этот на носу паровоза, в венке из цветов, казался исключением, в полуприкрытых усами углах рта поигрывала улыбка, и Лидия тоже улыбнулась, даже подмигнула Сталину и только потом стала пробираться сквозь толпу на перроне, прижимая купленные перед вокзалом первоцветы к груди.

Густав был настолько выше остальных, что Лидия заметила его сразу, как только он вышел из вагона, но подойти пока не могла, поскольку сразу начался импровизированный митинг. Ораторы с восхищением говорили о гостеприимстве русского народа, о том, какая овация грохнула в Большом зале Кремля, когда Молотов огласил просьбу балтийских стран о присоединении к союзу братских советских народов, о беседе с ними товарища Сталина, о том, как он каждому пожал руку и пожелал сил и здоровья, необходимых для строительства социализма в Эстонии. Лидия ожидала, что Густав тоже возьмет слово, но тот, как обычно, держался на заднем плане, как он держит речь, ей довелось слышать только однажды, тогда, в Тарту, в первый день революции, когда Густав говорил, по ее мнению, замечательно, коротко и ясно, намного яснее, чем сегодняшние выступающие, чье многословие понемногу стало ей надоедать, и она даже пожалела, что Густав такой скромный, но тут же подумала – кто знает, может, именно поэтому я его и люблю.

Митинг продолжался еще какое-то время, затем оркестр заиграл гимн Советского Союза, который собравшиеся подхватили с грехом пополам, почти никто, как и сама Лидия, не знал слов, и после этого стали расходиться. Густав еще с кем-то разговаривал, Лидия не осмеливалась его беспокоить, но затем заметила, что Густав кого-то ищет взглядом, наверно, ее, и подошла. Она не ожидала от Густава бурной демонстрации чувств, на внешние их проявления тот был весьма скуп, и поэтому весьма удивилась, когда Густав, поспешно закончив разговор, обнял ее при всех.

– Ну здравствуй, гражданка Советской Эстонии! – сказал Густав шутливо, и Лидия удивилась, как молодо вдруг зазвучал его голос, словно за то короткое время, что продолжалось заседание Верховного Совета, он сбросил с плеч весь груз лет, проведенных в тюрьме и заполненных длинной изнурительной борьбой за свои убеждения, за право вообще эти убеждения иметь.

Оказалось, что до Таллина поезд сделал еще несколько остановок, везде состоялись митинги, и везде делегатам дарили цветы, у Густава их набралась целая охапка, и Лидия боялась, что ее первоцветы утонут среди роз, гвоздик и пионов, но Густав легко решил эту проблему, вручив ей все прочие цветы и оставив себе только ее скромный букетик.

Сумбурно обмениваясь репликами, они пошли вместе к зданию вокзала. Поговорить хотелось сразу о многом, они не виделись уже несколько недель, вначале Лидия была в Риге, где обсуждались возможности сотрудничества балтийских народов в области искусства, а в тот самый день, когда она вернулась, Густав уехал в Москву. Лидию особенно интересовало, как Москва выглядит, ей не терпелось сравнить свои детские воспоминания с впечатлениями Густава. Густаву столица СССР очень понравилась, он счел, что в ней чувствуется дыхание новой эпохи: широкие улицы, высокие дома и много зелени. Вот что значит, когда строит государство, а не частный предприниматель, добавил он, и Лидия обещала обязательно рассказать Герману о грандиозных перспективах, ожидающих его, как архитектора, в Советской Эстонии, а затем призналась, что ее второй брат, Эрвин, с которым они вместе ездили в Ригу, слегка разочарован: он проработал месяц в министерстве иностранных дел, и работа ему очень понравилось, но теперь это министерство закрывают.

– В министерстве иностранных дел действительно больше нет нужды, у нас ведь теперь одна страна, – сказал Густав немножко извиняющимся тоном, но тут же добавил, что пусть Эрвин не боится, без работы он не останется.

На привокзальной площади Густава ожидала машина, Лидия была убеждена, что на сем их встреча закончится, ибо Густаву наверняка надо ехать или на работу, или на какой-то завод проводить очередной митинг, и была очень удивлена, когда тот открыл перед ней дверцу. Нам дали свободный день, чтобы мы могли смыть дорожную пыль, – пояснил он, и Лидия влезла в кабину, даже не полюбопытствовав, куда Густав собирается ее везти. Пару раз они уже ездили на этой машине вместе, тогда он сидел впереди, а сегодня сел сзади рядом с ней, и когда машина тронулась с места, даже обнял Лидию. Сперва Лидия немножко стеснялась шофера, но потом подумала: долой буржуазные предрассудки! – и уткнулась головой в плечо Густава. В таком положении было довольно трудно следить за дорогой, а задавать вопросы Лидия не хотела, потому закрыла глаза и полностью доверилась судьбе или, вернее, Густаву.

Цветы одурманивали ее, розы и пионы распространяли сладкий аромат, к ним примешивался немного горьковатый запах гвоздик, и она на какое-то время погрузилась в грезы. Сколь многое сегодня было иначе по сравнению с тем днем, когда они с Густавом впервые встретились! Тогда они были только единомышленниками, а сейчас любовники. Но еще большие изменения произошли вокруг них. Могла бы она тогда даже представить себе, что настанет день, когда они будут вместе ехать в правительственной машине? Никогда, ей было не до подобных бесполезных фантазий, все ее душевные силы уходили на то, чтобы выдержать, не приспособиться, не стать частью отвратительного буржуазного общества.

Наконец машина остановилась, и она услышала голос Густава:

– Вот и приехали.

Лидия вылезла и огляделась, они были на Вышгороде. Прямо перед ними возвышалась арка, они прошли под ней и оказались на террасе, с которой открывался вид на город. За красными черепичными крышами виднелось море, ветреное северное море, по которому скользили парусники. Небо сегодня было ясное, голубое, и море, отражавшее эту голубизну, тоже выглядело весело, празднично. Лидия с радостью постояла бы еще немного и полюбовалась видом, но Густав прошел дальше к трехэтажному каменному дому в конце террасы, и она последовала за ним. Огромная охапка цветов совсем оттянула ей руки, Густав это заметил и у подъезда снова обменялся с ней букетами.

Поднявшись по узкой лестнице на второй этаж, Густав вынул ключи, отпер дверь от одной из выходивших на тесную площадку квартир и пропустил Лидию вперед.

– Я не успел тебе рассказать, – он был слегка смущен и словно извинялся, – ты была в Риге, когда меня вызвали в хозяйственный отдел и сообщили, что мне выделили квартиру. Первую квартиру в моей жизни, – добавил он, и Лидия вновь уловила в его голосе давно уже не слышанную нотку горечи, с которой Густав обычно говорил о своей, столь героической, по мнению Лидии, биографии.

Лидия заколебалась, не могла решить, уместно ли выказывать слишком большой интерес, квартиру все-таки дали не ей, а Густаву, но любопытство победило, и она быстро пробежалась по комнатам. Их было целых четыре, две побольше, две поменьше, и из обеих больших открывался все тот же вид на город и на море. Мебели не было вовсе, только в самой маленькой из комнате стояла железная кровать, рядом с ней табуретка, а на табуретке одинокий стакан с водой, наверно, Густав спал тут в те пару ночей, когда она была в Риге.

– Раньше эта квартира принадлежала одной балто-немецкой семье, но осенью она репатриировалась, – пояснил Густав, – и теперь это все государственное. Сколько нам придется за это платить, я еще не знаю, но думаю, что не очень много, правительство собирается снизить арендную плату.

Арендная плата Лидию занимала мало, куда больше ее заинтересовало другое.

– Нам?

Густав смутился.

– Не знаю, как ты отнесешься к моему предложению, я все-таки человек немолодой, да и здоровье мое оставляет желать лучшего. Но если ты в состоянии меня хоть в какой-то степени выносить, то сейчас тот момент, когда мы могли бы пожениться.

Выносить, подумала Лидия – разве я выношу тебя, я люблю! Голова у нее закружилась, чтобы не упасть, она уткнулась Густаву в грудь, и слезы сами собой выплеснулись из ее глаз. Словно сквозь туман она чувствовала, как Густав обнимает ее и поглаживает по плечу, шепча:

– Успокойся, Лидичка, что с тобой?

Она уже почти успокоилась, но то, что Густав ее – впервые! – так нежно назвал, спровоцировало новый приступ плача.

– Не обращай внимания, – сказала она наконец, шаря в карманах жакета в поисках носового платка, – этого всего для меня слишком много. Разве мы еще два месяца назад могли мечтать, что наша жизнь так изменится? Что старая власть исчезнет, не надо будет больше бояться ареста и тюрьмы, и ты, бывший политзаключенный, станешь членом правительства? А теперь еще твое предложение и возможность создать свой дом…

Отступив на шаг и вытерев слезы правой рукой, она заметила, что все еще держит в левой первоцветы. Остальные цветы Густав положил на подоконник, и все они нуждались в воде. Неужели бывшие владельцы взяли с собой в Германию даже вазы, подумала Лидия и торопливо отправилась искать, где кухня, чулан и прочие хозяйственные помещения. Отворяя двери, она оживилась, сентиментальный настрой прошел, его заменила веселость, возможно, чрезмерная, и она крикнула из кухни:

– Но ты должен пойти к моим родителям и спросить их согласия! Они люди старой закалки, мать любит вспоминать, как отец пришел просить ее руки, нагруженный подарками.

Упомянув родителей, она вспомнила и о другом и вернулась к Густаву.

– Да, я забыла спросить, удалось ли тебе в Москве что-нибудь выяснить о наших родственниках?

Густав не ответил, и Лидия подумала, что из-за всей этой суеты со съездом и прочими делами он не успел выполнить ее просьбу, хотела уже извиниться, что вообще побеспокоила его столь личными проблемами, как тот вдруг заговорил.

– Я не хотел тебе говорить сразу, чтобы не испортить сегодняшний день, но что за смысл тянуть и скрывать. Новости не самые лучшие. Твой дядя Хуго Беккер умер. Вернее, его расстреляли.

Абсолютное счастье невозможно, всегда найдется что-то, что его отравит, подумала Лидия с ужасом. Дядю Хуго расстреляли! За что?

Так она и спросила.

– За что?

– За участие в троцкистском заговоре. Так, по крайней мере, мне сказали.

– Это клевета! – взорвалась Лидия. – Дядя Хуго был убежденным коммунистом, старым большевиком, он участвовал уже в революции пятого года и был после этого сослан. Троцкого он действительно знал, но чтобы он был замешан в какой-то заговор, нет, в это я никогда не поверю.

Густав не ответил, но его молчание было столь многозначительным, что Лидия все поняла.

– Мама опять была права, – бросила она. – Когда Троцкого выслали из России, она сразу сказала, что для Хуго это ничего хорошего не означает. И все равно мне страшно думать, что человека, который посвятил всю свою жизнь борьбе за счастье трудового народа, именем этого самого народа могут казнить.

– Мне тоже, – согласился Густав. – ты же знаешь, и моих некоторых хороших товарищей расстреляли по примерно таким же обвинениям. Раньше нам казалось, что мы тут, в буржуазной стране, рискуем жизнью, а тем эстонским коммунистам, которые так или иначе оказались в России – остались там, бежали туда, неважно – что им ничего не грозит, но вышло наоборот.

Это было правдой, они это несколько раз обсуждали, не в самом начале их знакомства, но позднее, когда сблизились; Густав говорил Лидии, что не может понять, как это Пеегельман и другие ярые революционеры вдруг оказались врагами советской власти.

– А бабушка и дедушка? – вдруг вспомнила Лидия. – Они, конечно, тоже умерли, да?

Мать и та не надеялась, что ее родители живы, они были уже слишком стары, но как мама сказала, хорошо бы, по крайней мере, знать, где их похоронили.

– Это я выяснить не успел, времени не хватило, – сказал Густав виновато. – Как-нибудь в другой раз. Или когда попадем в Москву с тобой вместе. Сможешь искать их следы сама.

В Москву! Я поеду в Москву, подумала Лидия – разве такое возможно? Этот город сохранился в памяти ее и ее братьев и сестер в качестве потерянного рая, в нем среди театров, книжных магазинов и концертных залов прошло их детство, и все они по нему тосковали. А ведь теперь, когда они с Россией снова в одном государстве, она в самом деле может снова увидеть Москву, это перестало быть немыслимым.

Цветы завянут, вспомнила она и забыла на некоторое время как о заботах, так и о грезах. Чулан она нашла, но ваз там не оказалось, только несколько пыльных стеклянных банок. Вымыв их и заполнив водой, она вернулась в большую комнату – почти что зал, и увидела, что Густав стоит у окна и задумчиво смотрит на море.

– У вас тут, говорят, в наше отсутствие тоже кое-что произошло, – обернулся Густав на звук ее шагов. – Мне сказали на вокзале, что Пятса вывезли в Россию. Как к этому отнесся народ? Беспорядков не было?

О беспорядках Лидия не слышала, но она не стала скрывать, что вчера к Виктории, у которой она ночевала, заходил Эрвин и выражал недовольство, что подобная депортация могла произойти без решения суда.

– А разве Пятс судил участников сааремааского восстания? – спросил Густав в ответ, и Лидия уловила в его голосе звон металла. – Ничего похожего, прямо под трибунал и пуля в грудь. Так что и мы могли бы вести себя соответственно, революционный трибунал, и все, его песенка спета. Но мы поступили не так, наоборот, Варес даже выторговал для Пятса пенсию.

Аргументация Густава была ясной и логичной, и Лидия подумала, что если бы брат ее услышал, наверно, тоже не нашел бы, что возразить. Труднее с отцом, отец был убежденным сторонником Пятса, голосовал за него на всех выборах и считал его единственным мудрым государственным мужем Эстонии.

– Насчет того, чтобы пойти просить руки, я пошутила, – сказала она как будто невзначай, расставляя цветы по банкам, – мы оба взрослые люди, можем решать свою судьбу сами. Возможно, как-то потом, когда работы будет поменьше, поедем к родителям в гости, а сейчас на это просто нет времени. И не только у тебя много дел, у меня тоже.

И стала увлеченно рассказывать, как уже начали организовывать кооператив художников, и какие крупные суммы выделила Москва на заказ эстонским живописцам картин для государственных учреждений. Ничего подобного правительство Пятса не делало никогда, Лидия отлично знала, как бедствовали ее однокурсники по художественной школе, теперь этому должен был быть положен конец.

Да, в прошлом ошибки совершало и советское государство – но будущее представлялось ей белоснежным и благоуханным, как розы, которые она поставила в отдельную банку, их чистота не терпела менее благородного соседства.

Алекс спорил, уговаривал, приводил всяческие веские, по его мнению, аргументы, но ничто не помогло, от хутора отрезали самый лучший кусок. Возможно, он защищал бы себя с большим пылом, чего ему бояться, в семьдесят-то лет, но его удержал Адо. Сводный брат трусил, в последние месяцы арестовали нескольких вождей вапсов, и ему казалось, что следующий на очереди он. На этом основании он недавно попросился к Алексу на хутор, спрятаться хотел, и теперь умолял Алекса не ссориться с новой властью и не привлекать лишнего внимания. Какой-то резон у него, наверно, был, преследовать из-за связи с вапсами его вряд ли стали бы, в их движении он был слишком незначительной фигурой, но у Адо на душе имелся и другой грех, сам он его почему-то существенным не считал, но, как казалось Алексу, пострадать мог скорее из-за него – ведь во время гражданской войны Адо перебежал под Псковом из армии красных на сторону Эстонской республики.

Вот Алекс, в конце концов, и махнул рукой, отбирают, так отбирают. Осталось еще тридцать гектаров, ему этого было достаточно, Тыну тоже постарел и обрабатывать всю землю все равно уже не мог. Главное, чтобы отрезанный кусок не достался какому-нибудь деревенскому пьянице – но это решал уже не он, он даже не мог с этим обратиться к новому старосте, потому что тот как раз таким деревенским пьяницей и был: симпатию большевиков к каждому, кто пропивает все, что имеет, он заметил уже при первой с ними встрече. И разве тогда, осенью семнадцатого в Москве, он не потерял куда больше, свое дело, банковский счет, запасы зерна, контору и дом, словом, все, что заработал за четверть века? Что эти пустяковые пятнадцать гектаров по сравнению с тем? Обратиться за помощью к зятю-коммунисту ему и в голову не пришло, тот был большим человеком и не стал бы заниматься подобными мелочами. К тому же Густав мог понадобиться в случае какой-нибудь серьезной беды, например, если за Адо действительно придут.

На хутор его привезли на машине исполкома, но второй раз в нее он уже ни за что бы не сел, пусть это ему, хотя и с иронией, но все-таки предложили. Можно было попросить Тыну запрячь лошадь и отвезти его домой, но у младшего из сводных братьев болела спина, и Алекс подумал, что доберется и пешком, не бог весть какая длинная предстоит дорога. Расстроенный, он зашагал по тропинке в сторону Лейбаку, а когда дошел до леса, совсем загрустил, вспомнил, как он дал матери денег на покупку именно этого тогда еще молодого сосняка, теперь деревья уже погрузились верхушками в небо, но ему они отныне не принадлежали.

И что же будет дальше, спросил он себя, шлепая, благо был одет по погоде, в резиновые сапоги, прямо по большим лужам: сейчас от хутора только отрезали кусок, ну а если дело этим не ограничится, возьмут и погонят в колхоз, как в России? Невозможным такой поворот дел отнюдь не выглядел, уже ходили слухи, что для всех, кто использует наемную рабочую силу, с нового года поднимут налоги, кто знает, может, это первый шаг, чтобы довести хозяйства до банкротства. К нему на хутор тоже ходили из деревни девушки, помогать, если не сказать, составлять компанию Тыну и Адо, правда, он об этом никогда особенно не распространялся, но разве в деревне может произойти что-то, чего бабы не знают, конечно, знают, и он не имел оснований сомневаться, что кто-то непременно на него донесет. Может, работу и самих сводных братьев окрестят «эксплуатацией», ведь Тыну он действительно регулярно платил зарплату, да и Адо не оставался без денег на водку. Не было ясности и в том, что будет с кооперативом. Обычные государственные мызы уже превратили в совхозы, его семеноводческое хозяйство пока не трогали, оно считалось как бы артелью, но не доберутся ли и до него? И назначат ли его в подобном случае председателем совхоза? Для больших должностей он был слишком стар, по деревне бегала уже целая куча новоявленных коммунистов, наверняка кто-то утянет сладкий кусок себе. И что он тогда делать будет? Придется на старости лет вернуться коротать дни в Тарту, ведь представить невозможно, чтобы Марта поехала жить на хутор. Ну а если вдруг в его тартуский дом насильно вселят какого-нибудь советского офицера, как уже случилось с Викторией в ее новой квартире? Сможет ли он на склоне лет делить с чужим человеком ванную и, простите, отхожее место, и что еще важнее, вынесет ли такое унижение Марта? И если не вынесет, что жена тогда выкинет? От Марты всего можно было ожидать, недавно она рассказала ему, как в Москве, в двадцатом году, когда его насильно отправили в опасную командировку в Киев, собиралась, если Алекс не вернется живым, пойти в Кремль и убить Ленина – а разве на тартуской кухне ножей мало? Если Алекса хоть что-то немного утешало, так это дети. У них, тьфу-тьфу-тьфу, все пока было более-менее в порядке. Правда, Герман ворчал, что его, вольного художника, загнали вместе с прочими архитекторами в какой-то центр проектирования, целый день просиживать штаны, но ворчание это было больше притворное, потому что на самом деле сыну навязанная должность нравилась, ведь первое, что центр должен был разработать, это генеральный план Таллина. Эрвин, чья карьера дипломата прервалась, не успев толком начаться, как будто превозмог разочарование, вчера от него пришло письмо, в котором сын сообщал, что его кандидатуру выставили на должность заведующего юридической консультацией. Софи тоже не жаловалась, в Тарту открыли новую поликлинику, и старшая дочь устроилась на работу в тамошней лаборатории. О Лидии вообще нечего было говорить, младшенькая наконец нашла себя, художницы из нее не получилось, но на своей нынешней должности в управлении искусств она могла помочь заниматься творчеством другим, и это было ей по вкусу, дочка готова была вылезти из кожи, чтобы обеспечить художникам хорошие гонорары, добывала им заказы и готовилась к декаде эстонского искусства в Москве, как видно, она принадлежала к людям, чья миссия в этой жизни – делать добро другим. Алекс несколько раз спрашивал у Лидии, не собираются ли они с Густавом завести детей, учитывая возраст зятя, особенно с этим тянуть не стоило, но в ответ слышал только: когда-то потом, отец, сейчас времени нет. Нехватка времени, конечно, отношения к делу не имела, просто младшая дочь была ветреной, как это Виктория все успевала, и работать, и рожать детей? Осенью ту взяли в педагогический институт преподавать французский, и примерно тогда же она написала матери, что опять беременна.

Да, все хорошо, но только идиллия эта долго не продлится, подумал Алекс хмуро. Его дети несомненно были умными и образованными, но жизненного опыта им еще недоставало, один Герман как будто был немного разумнее, но ему пошел впрок урок, полученный в Германии, казалось бы, после того, как его в Лейпциге избили фашисты, он кинется к коммунистам, другой на его месте, может, так и сделал бы, но ему хватило ума, чтобы возненавидеть все крайности, и правые, и левые. Но остальные, увы, наивно верили, что вычитанные в книгах красивые слова про равенство и братство означают что-то и в жизни и, еще хуже, что новая власть будет исходить из подобных идеалов. Потихоньку, конечно, наступит отрезвление, Виктория уже сейчас изрядно злилась из-за постояльца-офицера, Эрвин тоже стал серьезнее, ему не понравился балаган, в который превратили выборы, так что кто знает, может в один прекрасный день они придут к заключению, что прежние порядки не были такими скверными, как им казалось, ну а если тогда уже будет поздно? Ведь и Хуго долго, возможно, до конца своей жизни, был убежден, что сражается за правое дело, и чем это кончилось?

Только в одном Хуго оказался прав, в том, что он сказал Алексу на прощанье в Москве. «Ничего, в один прекрасный день мы втянем вас обратно!» Да, лучше бы он и в этом ошибся. Алекс долго считал, что его соотечественники не способны наладить управление государством, и, в самом деле, первые пятнадцать лет в стране царил сущий хаос, взять хоть Лейбаку, сколько лет после того, как у наследников погибшего во время Освободительной войны графа отобрали землю, мыза пустовала, хозяйственные постройки разрушались, поместье пришло в запустение, и пришлось приложить немало усилий, чтобы привести его в божеский вид… Однако в последние годы, при Пятсе, Алекс своему скепсису изменил, другого столь спокойного времени он не помнил, разве только Столыпин сумел навести примерно такой же порядок в России, но сколько для этого понадобилось вагонов и галстуков, Пятс же обошелся без кровопролития. Дети его придерживались другой точки зрения, кипели и возмущались, что Пятс распустил парламент и задушил, как они выражались, свободу слова, но Алекс знал, что все познается в сравнении.

На полдороге Алекс понял, что переоценил свои силы. В детстве все дороги кажутся длинными, в возрасте молодом или зрелом они становятся короткими, а в старости снова удлиняются. К тому же осенние бури обломали и повалили множество деревьев и, пробираясь меж валявшихся на тропинке ветвей, а то и перелезая через стволы, он совсем выбился из сил, стала одолевать одышка, он вспотел, ноги были, как ватные. Но поворачивать обратно было поздно, так что он стиснул зубы и, уже ни о чем не думая, упорно шагал и шагал, пока не показался Лейбаку.

Марта его не встречала, пройдя в комнату Алекс обнаружил ее в слезах, жене это было несвойственно, и он испугался, что случилась какая-то большая беда, но оказалось, что Марта плачет от счастья, всхлипывая и вытирая глаза, она объяснила мужу, что ее оставшийся в Москве отец, которого она не видела больше двадцати лет, жив.

– От кого ты это узнала?

– От Цицина.

Алекс вытаращил глаза.

– От кого?!

– Цицина. Ты что, не помнишь своего ростовского приказчика?

Конечно, Алекс помнил способного юношу, которого он учил, как мог, семеноводству, вначале, конечно, когда тот у него работал, позднее Цицин поступил в сельскохозяйственную академию, окончил ее и, как будто, сделал неплохую карьеру, во всяком случае, в последний раз, когда Алекс его встретил – это было осенью 1920 в Москве перед оптацией, Цицин как раз приехал из экспедиции в Персию, где он изучал происхождение пшеницы – он стал уговаривать Алекса остаться в России, и даже предложил ему должность директора семенного фонда, но отъезд был к тому времени делом решенным.

– Как он сюда попал?

Марта объяснила, что Цицина отправили в Эстонию в командировку по вопросу создания в новоявленной советской республике МТС. В Таллине он стал искать следы Алекса, кто-то сказал ему, что Лидия – урожденная Буридан, и дальнейшее было уже просто. Сюда они приехали вместе с Лидией на машине Густава, ждали Алекса, но увидев, что тот задерживается, поехали на хутор.

– Я предупреждала, что ты можешь вернуться по тропинке через лес, но разве Лидия хоть кого-то слушает?

Марта заторопилась, попросила Алекса разжечь огонь под плитой и намолоть кофе, сама же откинула крышку и полезла в подвал за продуктами, надо было готовить ужин.

– Когда эти подонки расстреляли Хуго, папа и мама остались на попечении его жены, той красной комиссарши, помнишь, – продолжила она рассказ из-под земли, – но потом невестку тоже арестовали и отправили в лагерь. Мамино здоровье не выдержало, и она умерла, наверно, с отцом случилось бы то же самое, но Цицин взялся ему помогать, они живут в одном доме. Не только они, там вообще собралось много очень важных красных деятелей, – добавила она, высунув наружу голову и скорчив гримасу. – И, представь себе, отец до сих пор жив. Со своим оперированным желудком. Цицин смеялся, что, возможно, именно благодаря этому, ведь с едой у них там трудности. Отец, конечно, слаб, еле двигается, но чему тут удивляться, ему уже стукнуло девяносто. Девяносто лет – подумай, Алекс, это почти целый век.

– Его отец тоже жил до девяноста, – вставил Алекс.

Но Марта не стала развивать эту тему.

– После того, как летом в Кремле разыграли эту комедию со вступлением Эстонии в Советский Союз, Цицин сразу подумал, что надо нас разыскать. Писать он не осмеливался, сказал… то есть намекнул, что это небезопасно, но я поняла, ну ты знаешь, там у них шпиономания уже приняла характер болезни, а нас все еще считают заграницей. Но потом ему предложили эту командировку…

Алекс как раз закончил молоть кофе, когда во дворе послышался шум машины. Хорошо, что он знал, кого ждать, сомнительно, узнал ли бы он в противном случае Цицина. Когда они расстались, тот был энергичным и жизнерадостным парнем, полным планов на будущее, а теперь в дом вошел озабоченный человек среднего возраста с сединой в волосах, куда более обильной, чем предполагал его возраст.

Они крепко обнялись, Алекс давно уже никого так не обнимал, в Эстонии это было не принято, если бы он полез обнимать сводных братьев даже в их дни рождения, те подумали бы, что он рехнулся. Пока Марта и Лидия накрывали на стол, Алекс с Цициным вышли покурить на крыльцо со стороны парка, Алекс предпочел ту сторону, чтобы шофер не мог их слышать. Алекс начал было благодарить Цицина за тестя, но тот не дал ему даже закончить предложение, оборвал его и сказал, что о благодарности и речи быть не может, неужели он похож на подлеца, способного забыть, скольким он Алексу обязан, разве не Алекс его в юности поддерживал, опекал, учил…

Они беседовали дружески и откровенно, словно и не было двадцати лет разлуки, до того момента, пока неспешно продвигавшийся разговор не добрался до трудных для Цицина вопросов. Алекс поинтересовался, как дела у Эглитиса, его бывшего, времен наркомзема, начальника, и Цицин, сразу ставший немногословным, нехотя сказал, что того расстреляли, как и Хуго, только по другому обвинению, кажется, во вредительстве, точно он не знает. Алекс, не желая его смущать, перевел разговор на колхозы, но и эта тема оказалась не той, на которую Цицин пожелал бы разглагольствовать, он только обронил, что с учетом масштабов России, коллективизация, может, была и не самой худшей из идей, но претворили ее в жизнь далеко не лучшим образом, употребили много лишнего насилия, от чего у крестьян возникло внутреннее сопротивление, и теперь сложно заставить их с полной отдачей работать. Потому, добавил он, предупреждая следующий вопрос, хромает и семеноводство, в условиях централизации как будто должно быть проще всех снабжать хорошими семенами, но получается наоборот, качество семян чаще низкое.

– Но мы стараемся, Александр Мартынович, делаем все от нас зависящее, чтобы улучшить положение, – утешил он Алекса. – Тракторов, например, за последние годы стало куда больше, вам мы их тоже отправим, вот увидите, заказ уже дан. И производство сельхозтехники можно было б и еще увеличить, но сами знаете, война на носу, сейчас танки и самолеты нужнее, чем тракторы.

– Так уж прямо на носу? – спросил Алекс.

Он тоже, глядя, как по дорогам все тянутся и тянутся колонны, подозревал, что дело идет к войне, разве для защиты границ необходимо столько народу, однако более ясную картину происходящего он себе представить не мог, даже о помаленьку продолжавшихся на западе военных действиях они теперь знали куда меньше, чем раньше, только по сообщениям немецких радиостанций, которые Марта продолжала тайно слушать, но не очень-то им доверяла, а тартуский «Постимеес» после того, как его переименовали в «Коммуниста», стал еще более немногословным, чем Цицин.

– Скорее всего, – кивнул Цицин. – Настроение такое, все понимают, что договор с Германией носит характер временный. Надо было выиграть время для перевооружения армии.

Пришла Лидия и позвала их ужинать. Накормить, конечно, следовало и шофера, потому сейчас была последняя возможность сказать что-то доверительное. Цицин как будто тоже это понял это, он судорожно вздохнул и, понизив голос, произнес:

– Александр Мартынович, хотите верьте, хотите нет, но в последние несколько лет я часто благодарил бога, что тогда, в двадцатом, вы меня не послушались и не остались в Москве, это были страшные годы, те, что нам пришлось пережить, я таких и врагу не пожелаю.

Потом они вошли в комнату и дальше разговор шел уже только о том, как переправить старого Беккера в Эстонию.

В неделю, проведенную Эрвином в Лейбаку, ему вменили в обязанность гулять с дедом, который выходить один уже был не в состоянии. Несмотря на то, что было лишь начало июня, солнце палило вовсю, и деду перед выходом непременно надевали соломенную шляпу отца, после чего они осторожными мелкими шажками спускались во двор и отправлялись в путь. Неспешно обходили кругом здание мызы, цвела сирень, жужжали пчелы, и Эрвин на какое-то время отвлекался от горьких мыслей, преследовавших его даже здесь, далеко от Таллина. Разговаривать с дедом было интересно, хотя он и называл упрямо Эрвина Алексом, а собственную дочь Марту Каролиной. «А кто же в таком случае я, – спрашивал отец, и дед, немного подумав, отвечал: – Ты – Готлиб». Кто такой Готлиб, не знала даже мать, она утверждала, что среди многочисленной родни Беккеров никого с подобным именем не было. Но если не обращать на странности деда внимания, от него можно было услышать немало любопытного. Перед тем, как перебраться в Россию, в Ростов, заняться торговлей и разориться, дед служил офицером в прусской армии, участвовал во французской кампании и даже воевал под Седаном. Услышав об этом, Эрвин сразу вспомнил «Разгром», и, как это нередко с ним случалось, пожалел, что из него не вышло писателя. В студенческие годы он пытался писать и на немецком, и на русском, но оба языка стали ему чужими, он словно потерял с ними духовную связь, в эстонский язык, увы, тоже в должной мере не вжившись. Иски он на эстонском, конечно, составлял и даже издал на нем юридический справочник, но для художественной литературы нужно нечто большее.

Сегодня в Лейбаку было шумно, отмечали день рождения матери, Эрвин тоже специально приурочил отпуск к этому событию, поскольку за одно лето вряд ли сумел бы предпринять подобное путешествие дважды. Из открытых окон слышались голоса и звон посуды, в большом зале приемные дочки Германа под руководством Надежды накрывали на стол, народу съехалось немало, и в гостиную родителей все не вместились бы. Эрвину нравились все три девушки, две стройные и третья пухленькая, Надежда их хорошо воспитала, и они, тоскуя или нет, кто знает, по родному отцу, слушались Германа беспрекословно, благо брат обращался с ними чрезвычайно мягко. «Не жалеешь, что дети не твои?» – спросил как-то Эрвин, но Герман ответил: «Какая разница, свои они или чужие. Человек есть человек»

– Дедушка, – спросил Эрвин, – а за француженками вы во время той войны ухаживали?

– За француженками? А ты Каролине не расскажешь?

– Нет, что вы!

Старик Беккер приосанился.

– Случалось.

– А это не опасно было?

– Опасно? Почему?

– Французы же ненавидели немцев.

– Французы, возможно, и ненавидели. Но не француженки.

– Как же так? А Мопассан писал, что ненавидели и даже убивали немцев при первой возможности. Заманивали в постель и приканчивали.

– Мопассан врет. Женщины любой национальности никогда не ненавидят офицеров, особенно, если имеют дело с победителями. Главное это хорошая выправка и красивый мундир. Только смотри, не расскажи Каролине.

– Не расскажу.

– Она ревнива.

– Не бойтесь, дедушка, не пророню ни слова.

Было бессмысленно объяснять деду, что бабушка умерла, он не хотел этому верить и не верил.

На кухне играло радио, Джильи пел «Di quella pira», спеша спасать угодившую в плен мать. Страстная драматичная мелодия разом разнесла вдребезги овладевший Эрвином во время прогулки покой. Все было плохо, все! Людей арестовывали и высылали, за что, непонятно. Аресты производились тайком, часто по ночам, адвокатов к арестованным и близко не подпускали. Ходили слухи, что в подвалах НКВД пытают. В Тарту забрали Тыниссона, что с ним дальше сталось, было неизвестно. Пропало еще несколько министров и других общественных деятелей. Если это социализм, то он, Эрвин – папа римский.

Незадолго до отпуска он случайно встретил Руфь, у которой арестовали свекра, свекровь и двоих зятьев, сама она спаслась только благодаря тому, что ее муж, барабанщик джаз-оркестра, был в семье белой вороной, и они жили отдельно от прочих. Иной причины для ареста, кроме той, что свекр был известным ювелиром, Руфь найти не могла, политикой он никогда не занимался. Магазин, естественно, национализировали, а точнее, попросту разграбили. «И знаешь, что самое страшное, – сказала Руфь, – что те, кто пришел за свекром, и сами были евреями».

Боялась и Надежда. Первыми стали пропадать отнюдь не эстонцы, а местные русские, забирали всех, кто имел хоть какое-то касательство к белогвардейцам, или чьи родители или родственники в царской России были дворянами либо принадлежали к крупной буржуазии. Почему это делалось, Эрвин понять опять-таки не мог, ведь гражданская война закончилась так давно, былые ее участники постарели, многие вовсе одряхлели, и вообще, они ведь не преступники, война есть война, обе стороны вооружены, к тому же был заключен мир, исчерпавший, по его мнению, тот конфликт, ибо осевшие в Эстонии русские, какого бы цвета они не были, попадали под юрисдикцию Тартуского мирного договора. Но большевикам, как видно, договоры и вообще право, как таковое, не указ… А чего боялась Надежда? Эрвин спросил об этом Германа, брат сперва не хотел говорить, но потом признался, что жена выехала из России по поддельному паспорту. Он рассказал Эрвину биографию Надежды, которая была сложной, запутанной и, по мнению Эрвина, содержавшей в себе изрядную долю вымысла, как например то, что Надя девочкой якобы разгуливала в соболях. Но, даже если это было правдой, разве если не мифическое, то давно исчезнувшее богатство сгинувшей в Сибири семьи могло теперь, спустя четверть века, быть причиной, по которой Надю стали бы преследовать? Так он Герману и сказал, тот ответил, что, и по его мнению, Надя несколько преувеличивает опасность, но просил на всякий случай никому не говорить о прошлом жены, что Эрвин, естественно, и обещал.

Могло ли все пойти иначе, если бы Эстония не вступила в Советский Союз, спросил Эрвин себя. Да, он был убежден, что могло, даже если б правительство продолжал возглавлять тот самый Варес, к которому в их семье относились весьма иронически. Социализм не обязательно должен быть синонимом беззакония, в конце концов, национализацию тоже можно было провести цивилизованно, компенсируя владельцам хотя бы ту часть имущества, которую они заработали собственными руками. Взять те самые пятнадцать гектаров, которых лишился его отец. Он ведь никого не эксплуатировал, почему у него безвозмездно отняли плоды его трудов? Увы, парадокс, как Эрвин задним числом понял, заключался в том, что правительство Вареса было приведено к власти именно Советским Союзом и именно с целью присоединить к нему Эстонию. Создавалось впечатление, что это была хорошо спланированная акция, чуть ли не спектакль, на исполнение ролей в котором ангажировали разного рода недовольных, и среди рабочих, и среди интеллигенции. Эрвину тоже довелось сыграть в этом спектакле небольшую роль, целый месяц он с энтузиазмом вырабатывал внешнеполитический курс нового правительства, и теперь у него было противное ощущение, что его просто использовали.

Но что же теперь делать? Некоторое время назад его назначили заведующим юридической консультацией, правда, пока без сотрудников, но скоро должны были появиться и они, Эрвин уже составил список и отправил на утверждение. Может, когда юристы начнут работать, им удастся изменить ситуацию, постепенно восстановить законность? Естественно, это трудно, но надо надеяться, без надежды вообще невозможно жить. Он несколько раз говорил на эту тему с Лидией, хотел обсудить ее и с Густавом, но зять не имел времени на разговоры, был очень занят. Однако из реплик и по тону Лидии Эрвин понял, что и сам Густав отнюдь не в восторге от происходящего, и если это так, то его разочарование должно было быть куда большим, чем у Эрвина, ведь Густав посвятил борьбе за социалистическую идею всю свою сознательную жизнь.

– Алекс, ты не расскажешь Каролине, что я ухаживал за француженками?

– Нет, дедушка, не расскажу.

Прогулка закончилась, дед, которого Эрвин проводил в его комнату, прилег отдохнуть, появилась Софи, посчитала деду пульс, у них сразу завязался разговор, и Эрвин почувствовал себя лишним. Отец с Германом куда-то пропали, на рыбалку отправились вряд ли, скорее вышли в парк покурить, но Эрвин присоединяться к ним не спешил, он не курил, предпочитая сигаретам волейбол. Мать хлопотала на кухне, Виктория с Лидией еще не приехали…

– Эрвин, помоги Эрне повесить занавески!

Из Риги на день рождения неожиданно приехала Эрна, младшая дочь двоюродного брата матери Гуннара. Эрвин ее раньше никогда не видел, детьми они жили в разных городах, он в Москве, Эрна в Петербурге, и оптировались их семьи в разные страны, дядя Гуннар в Латвию, а его отец в Эстонию. Правда Эрвин дважды был в Риге, в первый раз с командой Кайцелиита, играл в волейбол, во второй – прошлым летом, ездил в командировку, но обе поездки получились как-то вдруг, и он не успел узнать у матери адрес родственников. Первые годы в Тарту мать вела с Ригой весьма оживленную переписку и зачитывала письма дяди Гуннара и детям, но потом дядя умер, его жену мать знала не очень хорошо, с детьми тоже близких отношений не возникло, Эрвину было известно только, что старшая сестра Эрны несколько лет назад вышла замуж и эмигрировала в Америку, Эрна же осталась в Латвии ухаживать за больной матерью. Теперь умерла и мать, и Эрна, видимо, чувствовала себя совсем одинокой, коли ради дня рождения двоюродной тетки пустилась в столь дальнюю дорогу – правда, ее дорога была ненамного длиннее, чем Эрвина, поскольку Лейбаку находился на почти полпути из Таллина в Ригу.

Эрна была на несколько лет моложе Эрвина и почти такая же худая, как Марта, которую она напоминала и своей замкнутостью, Эрвину всегда казалось, что мать ни одному человеку не открывает всего, что чувствует и думает, даже отцу, не говоря о детях. Иногда, правда, мать могла взорваться, и тогда в доме возникала грозовая атмосфера, такая, что отец торопился куда-то удалиться, или отправиться на работу, или пойти в гости к Августу Септемберу, своему бывшему работнику, а ныне приятелю. От Эрны, если судить по внешнему виду, Эрвин подобных эскапад не ожидал, но кто знает, какие страсти наполняли душу этой милой кареглазой девушки.

Они пошли в большой зал, где уже никого не было, Надежда с дочками свою часть работы завершили. Эрвин влез на стул, сидение которого мать предусмотрительно накрыла газетой, и Эрна подала ему один угол занавески, держа другой в руке в ожидании, пока Эрвин наденет свой на крайний крючок. Эта работа оказалась не такой уж легкой, тесьма, в которую следовало воткнуть крючок, была узкой и из какой-то плотной ткани, и Эрвин несколько раз уколол себе палец, прежде чем крючок вошел, куда надо. Затем он спрыгнул на пол, перенес стул на два метра вправо и снова влез на него, чтобы закрепить и другой угол занавески.

Снизу послышалось хихиканье.

– По какому поводу столь бурное веселье? – спросил Эрвин.

Он не знал, как обращаться к Эрне, на «вы» или на «ты», с одной стороны, она вроде была родственницей, с другой – незнакомкой.

– Не проще ли было бы собрать все крючки вместе?

– Да, действительно, – согласился Эрвин. – Что поделаешь, я человек абсолютно непрактичный.

– Дело не в практичности, а в отсутствии технического мышления, – возразила Эрна. – Практичность это нечто другое.

– Что именно?

– Например, умение обращаться с деньгами.

– Да, с этим у меня более или менее порядок, долгов я не делаю.

– А я с ними в свое время намучилась. Доходы были нерегулярные, иногда удавалось заработать сразу относительно большую сумму, я ее быстро растрачивала и потом почти голодала. Только постепенно научилась вести хозяйство. Сейчас этих проблем уже нет, теперь я получаю зарплату.

Эрна подчеркнула слово «этих». Означает ли это, что теперь у нее другие проблемы, подумал Эрвин, но спросить постеснялся, а сказал вместо этого:

– Если я правильно помню, вы художница?

Краем глаза он заметил, что Эрна покраснела.

– Художница это слишком сильно сказано. Художником был мой отец, да-да, он им действительно был. Я всего лишь его уменьшенная копия. Раньше рисовала рождественские открытки, а теперь плакаты для первомайской демострации. Как-то ведь надо жить.

Разговор прервался, Эрвин не знал, как его продолжить, и некоторое время они работали молча. Следующие занавески он вешал по рекомендации Эрны и убедился, что так в самом деле удобнее.

Они почти завершили работу, когда со двора послышался шум мотора, и Эрвин, выглянув, увидел, что к мызе подъезжает грузовик, в кузове которого сидят мужчины в пилотках.

– О господи, за кем они приехали? – услышал он испуганный голос Эрны.

– Почему мы думаете, что у них такие зловещие намерения? – прикинулся Эрвин храбрецом, хотя и у него упало сердце: что могло понадобиться красноармейцам в Лейбаку?

– Мою соседку увезли именно так, средь бела дня.

Итак в Латвии дела не лучше, чем у нас, подумал Эрвин, внимательно следя за машиной. К амбарам та не свернула, а подъехала прямо к дому и остановилась. Открылась дверца кабины, и когда Эрвин увидел, что оттуда вылезает Виктория с младенцем на руках, Петером то бишь, он тихо засмеялся. Его веселость еще более возросла, когда красноармейцы спустили из кузова на землю Вальдека и Монику. Последним слез Арнольд с двумя большими узлами.

– Это моя сестра со своим семейством, – объяснил Эрвин Эрне. – Они должны были приехать на машине другого зятя, но, наверно, не получилось, и они обратились за помощью к Ворошилову. А вы еще боялись, что за кем-то приехали!

Он быстро воткнул последний крючок и спрыгнул.

– Пойдемте, я вас познакомлю с сестрой.

– Лучший момент для нападения наступает тогда, когда противник повернется к тебе спиной.

Сталин проснулся: последняя реплика разрушила сон. Он так говорить не мог, и он прекрасно знал, кому эта мысль принадлежала. Троцкому.

Проклятье! Даже лежа в могиле ухитряется донимать! Нет от него покоя!

А ведь сон начался так красиво: бурная весенняя Кура, зеленые горы, ослепительное солнце на безоблачном небе, какого здесь, в мрачной России, надо неделями дожидаться, как нечаянного подарка от господа бога, не случайно Ильич придумал план ГОЭЛРО, немного света этой стране не помешает. Да, сон был, что надо, даже глупенький Петя Какабадзе не портил картину, не говоря о гимназистах, которые как раз подошли ближе, стояли под самой скалой, представляя собой замечательную мишень. Ох, как он бы им врезал! И не потому, что они повернулись спиной, а по той простой причине, что они это заслужили, упитанные самодовольные отпрыски зажиточных родителей, которым не приходилось стесняться поношенной одежды и пьяницы-отца. И за что, спрашивается, им выпала столь беззаботная юность? Были ли они талантливее, чем он? Ничего подобного, он, а не эти маленькие буржуйчики, писал стихи, которые публиковались в газетах и были даже включены в школьный учебник – и не сейчас, когда перед ним заискивали достаточно, чтобы подбирать каждое брошенное им слово, а тогда, когда он был еще не Сталин, а просто Сосо Джугашвили. Кто знает, может, он стал бы великим поэтом, не расти он в такой бедности – ибо все поэты, которых он знал, начиная с Пушкина и кончая Пастернаком, были если не из богатой, то, по крайней мере, обеспеченной семьи. Да, великим поэтом. Разве он уже тогда, в юности, не распознал сущность человека?

Как это стихотворение начиналось? «Ходил от дому к дому, стучась у чужих дверей…»

Середина исчезла из памяти, но конец он помнил хорошо: «И песня твоя чужда нам, и правда твоя не нужна».

Да, человек готов верить всему, только не правде. Потому что правда причиняет боль, правда грязна, правда отвратительна. Нет человека, который хоть раз в жизни не повел бы себя, как негодяй. И он не исключение. Как он любил Кето, единственную женщину, которая смогла согреть его холодную душу – и, несмотря на это, разве он не поднимал на нее руку? Вот, словно в наказанье, судьба и отняла у него Кето…

Теперь это все было в прошлом: и Петя Какабадзе, и стихи, и Кето. И звон колокольчиков в горах, когда овец сгоняют с пастбищ. Вместо того его окружала могильная тишина, и если б с Можайского шоссе не доносился монотонный гул проезжающих машин, можно было бы подумать, что он и в самом деле мертв.