Только, когда поезд сдвинулся с места, Эрвин успокоился, да, кажется, ему удалось сбить преследователей со следа. До последней секунды он вжимался в темный угол купе, вздрагивая всякий раз, когда в коридоре слышались шаги. Особенно его страшило то, что не было попутчиков, если бы рядом сидело еще два-три человека, может, его не посмели бы выволочь силой, однако купе пустовало. Судорожно схватившись за костыли, он смотрел из-за висевшего на вешалке пальто на людей, проходивших мимо, готовый ударить первого, кто попытается его арестовать – но все были обычными пассажирами, они пробирались с чемоданами в руках по узкому коридору и были настолько заняты поисками своих мест, что не обращали на Эрвина никакого внимания. Уже прозвучало по громкоговорителю знакомое предупреждение, до отхода поезда остается пять минут, просьба провожающим покинуть вагоны, уже началась суета, поцелуи и объятия, прощальные реплики, еще немного, подумал Эрвин, мысленно считая секунды, и тут поезд тронулся.

В купе так больше никто и не вошел, Эрвин не знал, радоваться этому или огорчаться, с одной стороны, он устал и хотел отдохнуть, с другой, он любил людей, любил знакомиться, общаться, слушать интересные истории, и лучшего места для этого, чем поезд, не знал. Здесь хвастались успехами на работе, ностальгически вспоминали детство и юность, излагали в состоянии душевного волнения целые биографии, а когда за окном темнело, и была распита бутылка водки, вполголоса и со скрежетом зубов рассказывали о близких, которых раскулачили, объявили вредителями или просто выкинули из партии и отправили в лагерь. Неужели я так и останусь один, подумал Эрвин, глядя на привокзальные дома, но тут в коридоре послышались звонкие голоса, и скоро выяснилось, что до Харькова ему придется делить купе с тремя молодыми евреями, ехавшими на всесоюзный студенческий чемпионат по шахматам.

К Эрвину попутчики с самого начала относились чрезвычайно предупредительно, а после того, как узнали, что имеют дело с соотечественником самого Пауля Кереса, даже почтительно. Они заботились о нем, как о родном отце, приносили чай, угощали бутербродами и даже помогли ему постелить, что у них, правда, вышло не очень удачно, так что ему все равно пришлось подправлять и приглаживать тот и другой край простыни. Когда он уже лег, юноши попросили разрешения немного потренироваться перед турниром, против чего Эрвин, естественно, не возражал, вытащили шахматы, и скоро в и так натопленном купе стало еще жарче и полетели фразы типа: «на такой ход Капа повернулся бы в гробу» и «а вот теперь мы из Ботвинника сварим ботвинью». Эрвин слушал, улыбаясь, получая особенное удовольствие от возможности отомстить Ботвиннику, главному виновнику того, что его соотечественнику до сих пор не удалось подняться на шахматный трон, но потом ему тоже захотелось пустить в ход извилины, и он стал размышлять над тезисом Профессора, интерпретировавшего как Октябрьскую революцию, так и следовавший за ней период, как скрытое соперничество русских и иноземцев, особенно, евреев. Если Профессор был прав насчет того, что Сталин отдалил евреев от власти, то следовало снова отдать должное умению этого древнего народа приспосабливаться, ибо, как показывал, помимо прочего, национальный состав его попутчиков, евреи отнюдь не вернулись в Бердичев и даже не переехали в названный их именем автономный округ – нет, они плавно пересели из-за столов членов ЦК за шахматные, и, надо полагать, не только за них, ведь и конструкторы чертили свои работы не стоя, не говоря о сидевших за пюпитрами оркестрантах, которым Эрвин очень завидовал, поскольку из всей семьи он единственный оказался полностью лишенным музыкальных способностей. А вот русские вынуждены были довольствоваться пролетарскими профессиями, они копали уголь и плавили чугун, чинили трубы (и делали это крайне скверно и неряшливо) и клали кирпичи, а когда кто-нибудь из них овладевал профессией шофера, то чувствовал себя чуть ли не аристократом, как хотя бы тот самый Владимир, который отвез их с Майором к Профессору. Конечно, ни шахматы, ни, тем более, игру на фортепиано или скрипке, нельзя было считать классической синекурой, ибо они требовали труда и отдачи намного больше, чем, например, руководство областным комитетом партии, однако, в итоге, все же было ясно, что евреям революция принесла немалую пользу. Но разве это не было заслуженной наградой за многовековые преследования, разве нельзя было назвать это, хоть в какой-то степени, торжеством справедливости – ибо ведь если евреи были умнее и талантливее, то почему бы им не подняться по общественной лестнице на ступеньки повыше? Подумать только, они обосновались даже на самой священной территории – в русской литературе! Что бы сказал Достоевский, если бы увидел, что ему наследуют представители той национальности, к которой он относился, мягко говоря, с подозрением? К примеру, Исаак Бабель, писатель и кавалерист, чей стиль под влиянием пребывания в седле тоже стал слегка «скачущим» – разве сейчас, после его реабилитации, не стало понятно, что он классик русской литературы? Какая любопытная биография – сперва героическое участие в гражданской войне в рядах Красной армии, потом жалкая смерть где-то в подвалах Лубянки – разве она не была прекрасной иллюстрацией теории Профессора о продолжении межнациональной борьбы в условиях советского строя? Однако, несмотря на печальный конец, разве Бабель все-таки не выиграл от крушения царизма – а то кем бы он в противном случае был? В лучшем случае, преподавателем литературы Одесской гимназии – а в худшем? Портным, мелким лавочником или даже вором, как его самый бесшабашный герой Беня Крик – словом, человеком, думающим, в первую очередь, о материальных благах. Кстати, об этих благах Бабель (да и, пожалуй, прочие евреи) не забывали и в своем новом статусе, Эрвин от одного профессора (не от Профессора, а другого, в тюрьме профессоров было как собак нерезаных, тот был профессором по литературе) слышал, что Бабель выклянчивал авансы за еще ненаписанные рассказы на несколько лет вперед, и сразу из трех-четырех журналов. В голосе профессора, когда он об этом говорил, звучало легкое презрение, как это можно, осквернять служение искусству пошлым прагматизмом, но Эрвин, по мнению которого писателям следовало бы платить больше, чем шоферам, относился к финтам Бабеля, скорее, с уважением – вот это жид, настоящий жид, а, может, даже и вечный…

Но против природы были бессильны даже представители древнейшего народа, они вдруг тоже почувствовали усталость и стали зевать, закончилось все не очень громким грохотом, когда ссыпали в коробку коней и прочие фигуры, некоторое время парни еще мешкали, ходили мыться, раздевались и залезали на свои койки, потом настала тишина. Эрвин полежал еще немного, размышляя о том, что ведь и Карлуша Маркс, в созданном по руководству которого государстве ему приходилось бежать от КГБ, был евреем, потом зевнул и он и потушил лампочку.

В Харькове шахматисты пожелали Эрвину счастливого пути и сошли с поезда, их места заняли три молодые женщины, сотрудницы музея из Таганрога, ехавшие домой со всесоюзной коровинской конференции. «Коровин ведь эмигрант, как это ему оказали такую честь?» – притворно удивился Эрвин. Женщины сначала смутились, а потом объяснили, что, хотя Коровин и прожил последние годы в Париже, в душе он остался русским человеком, так и не привык к загранице и мечтал вернуться на родину. Раньше, признали они, он действительно был немного как бы в опале, но не столько из-за эмиграции, сколь из-за того, что был импрессионистом. «Вы же знаете, у нас какое-то время была гегемония соцреализма, но теперь это в прошлом, вот и мы недавно принесли из подвала одного Коровина и повесили на стену.» – «Что вы говорите, разве в вашем музее есть работы Коровина?» – продолжил притворяться удивленным Эрвин, и женщины с гордостью заявили, что да, есть, и не только Коровина, но и Серова, Верещагина и даже Айвазовского, и вообще, не стоит недооценивать таганрогский музей, который был основан уже в конце прошлого века. – «А работы Врубеля у вас есть?» – подначивал Эрвин. Ему нравилось потрясать женский пол своей эрудицией, вернее, это у него получалось само собой, даже в тех областях, где он не был профессионалом, как, впрочем, и в живописи, входившей в их семье в сферу компетенции брата Германа; однако, Врубель Эрвину всегда импонировал, он наследовал любовь к нему от мамы, которая часто жалела, что издание собрания сочинений Лермонтова с иллюстрациями Врубеля из-за войны и революции осталось незавершенным. Женщины смущенно признали, что Врубеля у них нет, но зато они недавно получили из Русского музея картину Кустодиева. «А, толстушки с базара и декольтированные красавицы с ярмарки!» – продолжил Эрвин забавляться, и девушки из Таганрога, как и многие до них, очарованные его знаниями, дабы завоевать его расположение, открыли свои чемоданы и продемонстрировали каталог конференции, где была и репродукция принадлежавшего их музею коровинского полотна «На веранде», правда, в черно-белом варианте. «Мы послали им цветное фото, но вы же знаете, наши типографии еще недостаточно хороши, у них не получилось», – оправдывались они, и, чтобы у Эрвина создалось более четкое представление, стали наперебой описывать, какими именно красками художник пользовался – в основном, сиреневых тонов. «А знаете, кто позировал для этих двух девичьих фигур на веранде? Дочери Шаляпина!» – выбросили они, наконец, козырной туз, но тут Эрвину удалось их совсем уже шокировать, стыдливо признавшись, что Шаляпина он, увы, вживую не видел и не слышал, поскольку был до революции еще совсем малышом, а вот его мама, папа и старшие брат с сестрой часто ходили в Большой театр и хорошо певца помнят. «Кстати, а как вам нравится Пинца?» – поинтересовался он затем. Женщины обменялись недоуменными взглядами, и Эрвину пришлось объяснить, кто это такой, добавив свою оценку: «Возможно, голос у Пинцы не такой мощный, как у Шаляпина, но по вокальному мастерству он заметно выше.» Вот этому таганрогские барышни уже никак поверить не могли, от столь ужасной мысли, что кто-то может петь лучше великого русского баса, у них даже подозрительно затрепетали веки, но вступить в спор с Эрвином они все же не решились и умолкли. «Слушали бы вы Пинцу в роли Пагано!» – вздохнул Эрвин, тут же понял и сам, что переборщил, и быстро признался, что его впечатления, в сущности, тоже ограничиваются радиотрансляциями. Это немного успокоило девушек, они спросили, кто такой Пагано, и все кончилось тем, что Эрвину пришлось пересказать сюжет «Ломбардцев», над которым они все вместе изрядно посмеялись. После того, как они еще немного посочувствовали Коровину, как театральному художнику, декорации которого сгорели на складе, или, как выразились женщины, «в депо», во время пожара в Большом театре, Эрвин понял, что устал, извинился и раскрыл купленный на московском вокзале «Огонек». Он попытался сосредоточиться на статье о проходивших в Риме олимпийских играх, но не смог, окруженный сразу тремя молодыми женщинами, только одна из которых носила обручальное кольцо, он все время ощущал те особые мягкость и нежность, которые излучают только русские женщины и с которыми и он в своей жизни уже имел счастье сталкиваться.

Осторожно, дабы не развеять флюиды, перевернув страницу, он попал на материал о Заре Долухановой и немедленно вспомнил, как они с Тамарой ходили на ее концерт, это было в самом начале их брачной жизни, когда еще ничто, или, по крайней мере, почти ничто не омрачало их отношений. По дороге домой Тамара вдруг запела, мелодия показалась Эрвину знакомой, это была «Лили Марлен», после «Каста Дивы» такое показалось ему почти кощунством, но он добросовестно дослушал исполнение до конца, похвалил жену и спросил, не хочет ли та пойти в женский хор развивать свои вокальные способности. Тамаре понравилась эта идея, некоторое время она действительно ходила на репетиции какого-то хора, но это ей быстро надоело – к тому же вскоре после этого родился Тимо… Воспоминания бурлили, как горная река, и лицо Эрвина, наверно, было очень серьезным и сосредоточенным, потому попутчицы не стали его беспокоить и одна за другой ходили переодеваться в туалет; возможно, конечно, что они просто не хотели тревожить инвалида. Вернувшись, они стали шарить в своих сумках, пошурчали какими-то бумажками, и затем одна из них, кареглазая Оля, пригласила его попить с ними «чайку». Столик купе был накрыт настолько богато, насколько это возможно в условиях поезда, крупные помидоры лежали рядом с ломтиками сыра, желтыми как луна, особенно аппетитно пах белый хлеб, наличествовал и десерт в виде золотистого зрелого винограда и домашнего варенья из яблок и рябины. Эрвин извинился, взял костыли и отправился мыть руки, а женщины деликатно сделали вид, что не замечают его увечья. Так же деликатно они вели себя в течение ужина, Оля поинтересовалась, куда попутчик направляется, и Эрвин наврал, глазом не моргнув, что в Сочи, отдыхать. «Зачем вам Сочи, в Таганроге намного лучше!» – стали усердно агитировать его девушки. «В Сочи много народу, а у нас тихо, вы представить себе не можете, какие в нашем городе замечательные аллеи, а Азовское море ничем не хуже Черного, и потом у нас есть еще дом-музей Чехова, вы же знаете, Таганрог – это родной город Чехова, а кто родился в Сочи?» – смеялись они, и Эрвин даже слегка заколебался, особенно, когда Оля, посмотрев на него, неожиданно покраснела, но тут он вспомнил, как давеча у Майора, как последний болван, вообразил, что Светлана в него влюблена, и отбросил эту очередную иллюзию. «Сейчас не могу, но когда-нибудь приеду с удовольствием», – обещал он девушкам. Девушки некоторое время притворялись, что очень жалеют об этом, но потом смирились с непоколебимостью Эрвина и подарили ему на прощание буклет их музея. «Тут и адрес есть, мы на улице Свердлова, это в самом центре, найдете легко», – объяснили они, посмотрели на часы, заохали («У нас тут пересадка!») и стали собираться. Эрвин умолк и молчал до остановки поезда. «Значит, мы вас ждем!» – пропели девушки от двери купе и поспешили к выходу, растроганный Эрвин хотел помахать им на прощание рукой, приоткрыл занавеску, но металлический прут, ее удерживавший, выскочил из крепления и шлепнулся на стол, пришлось водворять его на место, и когда он ликвидировал беспорядок, перрон уже опустел. Тут двинулся и поезд, на этой станции стояли только минуту, а новых попутчиков не появилось.

До Ростова оставался ровно час.

Латинист тоже был евреем, вернее, полуевреем, со стороны отца, мать же его была армянкой, таким образом, в его жилах текла совсем уж бурная кровь. Когда в лагере один из товарищей по несчастью начинал жаловаться на то, как дурно советская власть обошлась с его народом, Латинист только бурчал презрительно: «Депортация? Подумаешь! Евреев депортировали уже две тысячи лет, а еще чаще просто подвешивали за ноги. А что касается армян, то турки столь гуманный метод, как повешение, вообще не признают, они предпочитают зажарить тебя заживо…» Однако, в первую очередь, он упивался длиной истории, складывал века, прожитые евреями и армянами и получал впечатляющий результат. «Сколько лет литературному языку твоих эстонцев?» – пытал он Эрвина, и, когда услышал, что создан он был уже почти четыре века назад, гомерически захохотал. «Мои предки по отцу написали как Ветхий, так и Новый Завет, а родственники по матери умеют читать и писать полторы тысячи лет, это, если начать счет с Маштоца, до него армяне пользовались греческим». Заветами, впрочем, он гордился чисто теоретически, Латинист был законченным атеистом и всегда подчеркивал, что его любовь к латыни возникла из интереса не к «клерикальным» текстам, а к греко-римской цивилизации. Некоторая резкость в его суждениях, скорее всего, обуславливалась физическими факторами, поскольку способ передвижения Латиниста трудно было назвать ходьбой: он выставлял то одну, то другую ногу, совершенно неестественно задирая ее вверх в колене, и раскачивался при этом во все стороны, вперед, назад, вправо и влево, и, что самое жуткое – вместе с телом, но совсем в другом ритме качалась и его голова, словом, человеку, смотревшему на Латиниста, становилось страшно от мысли, что он вот-вот грохнется на землю и разобьет не только свой роскошный армяно-еврейский крупный горбатый нос, но и смуглый череп, уже явственно просвечивавший сквозь когда-то пышную черную шевелюру. В детстве Латинист перенес какую-то сложную болезнь, в названии которой фигурировало слово «церебральный», и сущность которой досконально не смогла объяснить Эрвину даже София, все, что он понял, это то, что Латинисту еще повезло, поскольку хотя болезнь и нарушила порядок его движений, но не повредила мозг. В лагерь Латинист попал по той же статье, что и Майор, с той лишь разницей, что страна, в пользу которой он «шпионил», была менее экзотичной, самая банальная Франция; Латинист, мало того, что владел латынью, был еще и франкофилом и переводил на русский французскую литературу, а это никак нельзя было оставить безнаказанным.

В отличие от Майора, Латинист у Эрвина рюкзака не забрал, собственно, Эрвин ему свою ношу и не отдал бы – наконец он почувствовал себя в обществе кого-то уютно, как равный с равным. В Ростове было заметно теплее, чем в Москве, ничего удивительного, ведь поезд полные сутки ехал на юг, и Эрвин почувствовал, что потеет. Распахнув полы пальто, он старался передвигаться медленными толчками, чтобы не слишком опережать Латиниста. Был мягкий темный вечер, по перрону сновали многочисленные пассажиры, одни приезжали, другие уезжали, третьи-четвертые встречали-провожали, носильщики гремели тележками, откуда-то возникла целая рота матросов, юноши ржали, как свойственно этому возрасту, громко и глупо, их атаковали бабульки с корзинами, предлагая наперебой пирожки с картофелем и чебуреки. И это и есть мой родной город? – подумал Эрвин с любопытством. Отец хвалил Ростов, как рай для купцов, сколько от этого рая сохранилось сегодня, было непонятно, по одним картофельным пирожкам судить трудно, их продавали на перроне и в Иловайске.

В конце концов они вышли на привокзальную площадь и остановились около автобусной стоянки в нескольких шагах от довольно длинной очереди. Латинист, который во время ходьбы не разговаривал, поскольку мог укусить себе язык, теперь стал наверстывать упущенное (он был жутким болтуном).

– Наша встреча, – сообщил он в свойственной ему иронично-хвастливой манере, – состоялась только благодаря моей феноменальной интуиции – ибо если ты думаешь, что я, совершая действо, которым не пренебрегал уже Адам, отвечаю на телефонные звонки, то ты, как сказал бы Ильич, архизаблуждаешься. А поскольку у меня как раз появилась новая пассия, то в свободное от работы время меня трудно застать. Однако на этот раз, когда подал голос телефон, я сразу понял, что это и не первая, и не вторая жена, и даже не декан, и сказал Ванде: «Вольно!»

– Да кто же не отличит междугороднего звонка от обычного, – возразил Эрвин добродушно.

– И ты думаешь, я делаю для междугородних исключение? Чего хорошего мне от них ждать? Неужели ты полагаешь, что я каждый раз вздрагиваю – а вдруг Твардовский звонит, говорит, дорогой мой, мне довелось прочесть в КГБ ваши стихи, это же гениально, срочно отправьте подборку, опубликуем в следующем же номере.

Латинист, кроме того, что был латинистом и переводчиком с французского, еще и сочинял стихи, те отличались непримиримым антисоветским пафосом и были по мнению как самого автора, так и его друзей абсолютно неиздаваемы – но кто из нас не верит в чудо, так что, кто знает, может, где-то в глубине души Латинист именно на звонок Твардовского и надеялся, почему иначе ему пришла в голову столь странная идея.

– И про какую командировку ты мне наплел? Куда это в наших краях тебя могли командировать? – сменил он быстро тему, догадавшись, кажется, что Эрвин его раскусил.

– Меня отправило Эстонское Государственное издательство в Вешенское, к Шолохову, – наврал Эрвин непринужденно. – Буду переводить на эстонский «Тихий Дон».

На лице Латиниста возникло выражение отвращения и можно было понять, что только армянско-еврейское воспитание мешает ему загадить асфальт родного города смачным плевком.

– Эту омерзительную фальшивку?

Уже в лагере Эрвин услышал от Латиниста, что местный народ пообразованнее убежден в неспособности Шолохова написать без орфографических ошибок даже донос. Распространялись гипотезы насчет того, кто на самом деле является автором этого произведения, одни считали таковым писателя Крюкова, другие генерала Краснова, сам Латинист полагал, что это вовсе некий третий, изобразивший себя в романе в образе младшего Листницкого – словом, кто угодно, но только не Шолохов. «Он не мог этого написать, потому что этого он написать не мог», – темпераментно утверждал Латинист, – «понимаешь, во время Первой мировой он был еще сопляком, сидел в станице, в романе же множество достоверных страниц про бои, про Петербург и прочее, о чем он не имел ни малейшего понятия.» Латинист, как и многие другие, был уверен, что Шолохов украл где-то рукопись, подпортил ее немного красной пропагандой и отнес в издательство.

– Неужели ты ничего лучшего для перевода не нашел? – фыркнул он.

– Посоветуй, что.

– Ну я не знаю…

Было видно, что Латинист напряженно думает, но ничего придумать не может, он был достаточно умен, чтобы понимать, что те книги, которые он считает достойными перевода, никогда не получат одобрения Комитета по издательству.

– Для собственного удовольствия я перевел несколько стихотворений из «Живаго», – добавил Эрвин стыдливо.

Романа он не читал, но Лидия достала откуда-то часть стихов, в самиздатовском виде, и дала на пару дней Эрвину, а он переписал их от руки в тетрадь.

– Ну, они, вообще-то говоря, лучшее в этом романе, – буркнул Латинист, закатил глаза и стал читать:

– Мело, мело по всей земле, во все пределы…

– Свеча горела на столе, свеча горела, – подхватил Эрвин.

Сеанс лирики был прерван автобусом Львовского автозавода, который, распространяя жуткую бензиновую вонь, подкатил к остановке. Передняя дверь оказалась прямо перед ними, наверно, Латинист именно на это и рассчитывал, но толку от этого было мало, поскольку водитель открыл только заднюю, вызвав тем самым заметную толкотню в очереди.

– Шарахни костылем, – посоветовал Латинист.

Шарахать Эрвин не стал, но слегка по двери действительно постучал и отнюдь не безрезультатно. Увы, задержка нарушила планы Латиниста, когда они вскарабкались в автобус, места для инвалидов были уже заняты двумя молокососами.

– А ну марш отсюда, вы что, не видите ветерана Великой Отечественной! – рявкнул Латинист, показывая на костыли Эрвина.

Молокососы смерили Эрвина скептическими взглядами, потом один наклонился к уху другого и что-то шепнул, тот в ответ громко заржал.

– Да как вы смеете насмехаться над кавалером ордена Красной звезды и медали «За отвагу»? – разгневался Латинист. – Если бы не он, вы сейчас чистили бы фрицам сапоги и если б делали это недостаточно аккуратно, получали бы пинок сами знаете куда!

Что на молокососов, в итоге, подействовало, награды, сапоги или громкий голос Латиниста, определить было трудно, но места они освободили. Латинист подтолкнул Эрвина на сидение под окном, сам повалился на соседнее, некоторое время еще задыхался, изображая угасающее волнение, а потом сказал тихо:

– С ними иначе нельзя.

– Как ты думаешь, что он шепнул приятелю? – спросил Эрвин в ответ.

Латинист захихикал.

– Наверно, поинтересовался, на какой стороне дядюшка воевал, – предположил он, потом потрогал пальцем драповое пальто Эрвина, покосился на его шляпу и белый шелковый шарф и заметил: – А и верно, снимешь очки – вылитый Риббентроп.

– В Москве на вокзале ко мне подошел какой-то незнакомец, который принял меня за Василия Гроссмана, – улыбнулся Эрвин.

Ехать пришлось долго, Эрвин пытался смотреть по сторонам, но улицы были освещены плохо и единственное, что он разглядел, это обилие парков и аллей, что его удивило, ибо по рассказам отца Ростов был полон пыли и совершенно лишен тени. Он сказал об этом Латинисту.

– Да, я тоже в пятьдесят третьем, когда вышел из вагона, не узнал города, – согласился тот. – Накатило ощущение полного абсурда: стоишь на углу, который хорошо помнишь, а дома вокруг совсем другие. Только потом я понял, в чем дело – промежуточную фазу, руин, я ведь пропустил. – Он промолчал немного и добавил: – Мы с тобой вообще многого не увидели.

Да, подумал Эрвин, парадоксально, но факт – они, промучавшиеся всю войну в лагере, благодаря этому избавились от бомбежек и стрельбы, свиста катюш и гудения юнкерсов, оккупации и эвакуации, фронта и тыла, партизанской войны и других, немецких, лагерей, им не пришлось стоять с карточками в очереди за хлебом и прятаться от мобилизации в лесу, словом, их опыт в корне отличался от опыта других советских людей, которые воевали, рисковали жизнью и добрались до Берлина. История, в каком-то смысле, прошла мимо них.

Наконец, они доехали до «тупика Ленина», как сказал Латинист – на самом деле, у переулка было другое название, но отходил он действительно от аллеи Ленина. И тут тоже росли деревья, скрадывая своими пышными кронами скудный свет фонарей, падавший на асфальт разрозненными желтыми пятнами. В промежутке потемнее Эрвин даже споткнулся и чуть было не упал.

– Осторожно, разобьешь морду, ростовские девушки от тебя отвернутся!

– Вряд ли я и в таком виде их заинтересую, – заметил Эрвин меланхолично.

Латинист вдруг стал темпераментным, то есть, темпераментным он был всегда, но таким бешеным Эрвин видел его нечасто.

– Ты, чертов оболтус, прыгаешь как козел, и еще хнычешь?! Когда ты меня по телефону предупредил, что превратился в калеку, я подумал, где, черт побери, мне машину достать, чтобы привезти с вокзала домой этого безногого и безрукого? Наши ростовские инвалиды заорали бы от счастья, если бы у них был такой шикарный протез, в основном, у всех только костыли. А что мне говорить, я за свою жизнь и двух шагов прямо не сделал! И, несмотря на это, у меня баб навалом, выбираю, у кого душа тоньше и тело пышнее. Мне бы твою внешность, я ниже секретарши горкома комсомола вообще никого в кровать не пустил бы…

Конец этого длинного и огнедышащего монолога был ознаменован двумя примечательными событиями, во-первых, Эрвина охватил мучительный стыд за свое нытье, и, во-вторых, они дошли до дома Латиниста.

Утром Латинист пошел читать лекции и оставил Эрвина одного.

– Кофе в термосе, творог и кефир в холодильнике, хлеб на столе, а если надумаешь выйти погулять, ключ висит в прихожей на крючке, – стал он перед уходом давать указания. – Сам я приду поздно, у меня долгий рабочий день, сперва в университете, потом в мединституте. Этим я одновременно и за преподавателя, и за учебное пособие. Не скучай, читай, развлекай Ванду, если она придет жарить тебе котлеты, завтра я свободен, тогда предпримем что-то вместе. У меня тут один знакомый, хорошо зарабатывающий советский писатель, кстати, как ни странно, честный малый, у него моторная лодка, позвоню ему, может покатает нас по Дону.

– А рыба тут ловится? – поинтересовался Эрвин.

– Рыба? – В глазах латиниста появился веселый огонек. – Тут ловится такая рыба, какой ты в жизни не видел. Не помещается в лодке.

Он стоял уже в прихожей, маленького роста, худой, но крепкий, с роскошным носом и морщинистым лицом, и, когда улыбнулся своей последней шутке, обнажились его чудом сохранившиеся при лагерной диете белые зубы. У Эрвина возникло желание сделать пару шагов и обнять Латиниста изо всех своих еще сохранившихся сил, и если он этого не сделал, то только потому, что боялся показаться излишне сентиментальным. Еще раз внушив Эрвину, чтобы он чувствовал себя «как дома», Латинист схватил портфель и удалился.

Торопиться было некуда, Эрвин спокойно выпил кофе, поел краковской колбасы и костромского сыра, местного творога и меда, потом вернулся в кабинет, взял с полки «Манифест Коммунистической партии» и сел за письменный стол. Первые предложения на французском казались чуждыми, несколько раз пришлось заглянуть в словарь, но постепенно он привык, втянулся и даже вздрогнул, когда зазвенел дверной звонок.

Вот и любовница Латиниста, подумал он, встал и пошел в прихожую. За дверью действительно стояла молодая женщина в халате, но не белом, как можно было ожидать от врача скорой помощи, а обычном, таком, в каком возятся на кухне.

Переоделась в машине, что ли, подумал он.

– Добрый день, – сказал он приветливо. – Меня зовут Эрвин Буридан, я старый друг Виктора.

– Знаю, – прохрипела женщина, и, хотя Эрвин уже отступил от двери, нырнула внутрь боком, впритык к притолоке.

– А вы, наверно, Ванда? – воспроизвел Эрвин вслух свой логический вывод.

Женщина бросила на него косой взгляд – у нее были черные, но неживые, словно стеклянные, глаза.

– Нет, я Ирина.

– Ирина? – повторил Эрвин удивленно.

Только теперь он понял, что в облике гостьи действительно есть нечто, что не очень сочетается с медициной – скорее ее можно было принять за маркитантку.

– Ну да, Ирина, – повторила та. Выражение ее лица было хмурым и озабоченным, если не сказать, сердитым. Потом она вдруг бросила на Эрвина быстрый взгляд, но уже не косой, а прямой, и в ее глазах засверкала разбойничья удаль.

– А дальше не пропустите?

Наверно, впервые в жизни Эрвина, хоть и косвенно, но все же упрекнули в невежливости, и он отреагировал на это болезненно, стал суетиться, думать, где именно принять неожиданную гостью, уже повернулся в сторону кухни, но поймал еще один, на сей раз оскорбленный, взгляд, и принял решение в пользу кабинета.

– Пожалуйста, чувствуйте себя, как дома.

Ирина именно так себя тут, кажется, и чувствовала, она села в угол, на табуретку, перекинула ногу за ногу и стала ее покачивать. Хотя она и игнорировала как диван, так и кресло, у Эрвина не создалось впечатления, что она это делала из смущения, просто, кажется, привыкла сидеть вот на этом месте.

– Я видела вчера, как вы приехали, – прохрипела она, и бросила на Эрвина еще один разбойничий взгляд, сопроводив его на этот раз улыбкой или, скорее, ухмылкой, продемонстрировавшей – возможно, нарочно – поблескивающую в углу рта золотую коронку.

– Так, значит, вы соседка Виктора! – наконец догадался Эрвин.

– А кто же еще? – ухмыльнулась Ирина снова, и Эрвину показалось, что она подмигнула ему.

– Чем вас угостить? Может, чашечкой кофе? – предложил Эрвин.

– Не стоит, ведь еще утро, – протянула Ирина нелогично – когда же еще пить кофе, если не утром? – но уверенно, словно была убеждена, что все разумные люди пьют кофе только по вечерам.

И чего ей от меня надо? – подумал Эрвин. Неужели Латинист прав и это потенциальная невеста, которая пришла посмотреть на меня и показать себя?

Он промолчал, не зная, как вести разговор, и надеясь, что гостья возьмет инициативу на себя, однако та не спешила, сидела, качая ногой и бросая на Эрвина весьма бесстыдные взгляды. Потом она сунула руку в карман халата и вытащила пачку сигарет.

– Асмоловские, – сообщила она гордо, словно это был какой-то особенно дорогой и редкий сорт.

Эрвин огляделся в поисках спичек, но Ирина опередила его, вытащив коробок из другого кармана. Ловким движением она зажгла спичку, закурила и выдохнула густое облако дыма.

– А Сочи – красивый город, – сказала она вдруг ни с того, ни с сего.

Наконец Эрвину представился повод завести светскую беседу.

– Расскажите, чем он хорош. Я там не разу не был.

Вопрос застал Ирину врасплох, она сгорбилась и после долгого обдумывания ответила:

– А что тут рассказывать, самому надо видеть.

– Да, но везде ведь побывать не успеешь, – вздохнул Эрвин. – Потому я и люблю слушать рассказы про дальние края. И читать путеводители. Когда Флоберу надо было описать какой-то город, в котором он сам не был, он всегда опирался на путеводитель.

Ирина посмотрела на него с подозрением.

– Флоберу?

– Ну да, знаете ведь автора «Мадам Бовари».

Но эта тема, кажется, собеседницу не заинтересовала, во всяком случае, она не торопилась ее развивать, покачивала ногой и курила, стряхивая пепел прямо в полупустую пачку.

– А у нас, – сказала она наконец, – недавно открыли новый ресторан, на улице Энгельса, рядом с универмагом.

Ресторан Эрвина не привлекал, но он решил воспользоваться случаем, чтобы ознакомиться с ростовской топографией.

– А вы можете сказать, где находится Большой бульвар? – спросил он.

Этот вопрос застал Ирину врасплох.

– Большой бульвар? – переспросила она потрясенно, словно впервые слышала это название.

– Мои родители когда-то жили в Ростове, – продолжил Эрвин, – как раз на Большом бульваре. И я, поверите или нет, родился там. Очень давно, конечно, еще в царское время, – добавил он смущенно, поскольку это указывало на его возраст, по сравнению с ирининым, мастодонтский.

Ирина стала смертельно серьезной, она сдвинула брови, словно пытаясь изо всех сил вспомнить, где же находится улица, на которой родился гость издалека, и Эрвин только сейчас заметил, насколько скуласты ее щеки и низок лоб. Вместе с диким, замкнутым взглядом это выдавало буйный, необузданный нрав, и Эрвин вспомнил, что именно так отец казачек и характеризовал.

Вдруг во взгляде Ирины появилось облегчение, и она снова широко улыбнулась, показав золотой зуб.

– Завтра скажу, у меня подруга работает в паспортном столе, – сообщила она заговорщически, еще раз подмигнула Эрвину, погасила сигарету и встала. – Там, в ресторане, – добавила она, – на улице Энгельса, у меня знакомый официант, он проследит, чтобы все было, как надо…

Упорная девица, подумал Эрвин, надеется, что я пойму намек.

Он проводил Ирину в прихожую и вежливо открыл дверь. Перед выходом она бросила на Эрвина еще один разбойничий взгляд и шепнула сладко:

– Ну так как? В Сочи на три ночи?

Последнее предложение напомнило Эрвину эстонский фольклор, в котором тоже доминировали бессмысленные образы, построенные на созвучиях. Почему именно в Сочи, а, например, не в Сухуми, и почему именно на три ночи, а не на две или четыре?

– Поживем-увидим, – ответил он деликатно, не желая разочаровывать даму.

Когда гостья ушла, Эрвин снова остался один. Комната вдруг стала казаться какой-то пустой, книги безжизненно стояли на полках, даже висевшая в воздухе пыль словно застыла. Как давно я не влюблялся, подумал он. В молодости это с ним случалось частенько, Герман даже посмеивался над братом, шутил, что тот при виде первой обворожительной улыбки теряет голову, однако после бракосочетания эта сторона жизни для Эрвина перестала существовать. Может, действительно махнуть на все рукой, взять Ирину и поехать с ней в Сочи – и почему только на три ночи, можно и подольше, насколько хватит денег. А дальше, подумал он тотчас? Ирина, похоже, не принадлежала к женщинам, которым охота возиться с мужчиной после того, как у него опустеет бумажник. Или кто ее знает? Внешнее впечатление могло быть обманчивым, а вдруг в груди у обладательницы этого разбойничьего взгляда бьется преданное сердце?

Он снова сел за стол и взялся за книгу. Роман увлек его, и он успел прочесть несколько глав подряд, заглядывая в словарь уже лишь изредка, когда опять позвонили в дверь.

– Неужели разбойница вернулась? – подумал он со сладким волнением – он уже созрел для того, чтобы вызвать такси и махнуть на улицу Энгельса, в ресторан.

Однако этот звонок был другим, Ирина звонила коротко, один только звучок, сейчас же раздалась длинная веселая трель.

Наверно, Ванда, подумал Эрвин и снова пошел открывать дверь.

Единственного взгляда было достаточно, чтобы понять – это не врачиха. На пороге стояла молодая, не старше восемнадцати, девушка, одетая, как и Ирина, в домашний халат, но, в отличие от нее, с явными признаками девственности, с наивным взглядом, длинной косой и красными щеками.

– Ой! – пискнула девушка, увидев Эрвина, покраснела и опустила глаза на тряпку, лежавшую перед дверью. – А Виктора Марковича нет дома?

– Виктор Маркович пошел на работу, – сообщил Эрвин отеческим тоном.

– Ой! А Ванда Анатольевна не пришла еще?

– Еще нет.

– Ой! – пискнула девушка в третий раз, и, собрав всю свою смелость, посмотрела на Эрвина. – А вы – Эрвин Александрович?

Откуда она знает мое имя, подумал Эрвин с подозрением, но сразу догадался, что его, наверно, игнорируя все правила конспирации, выболтал Латинист.

– Да, это я. А вы, если можно спросить, кто, еще какая-то соседка Виктора Марковича?

Боясь, что ему опять сделают замечание по поводу невежливости, Эрвин отступил от двери и сделал приглашающее движение рукой; эта гостья, в отличие от первой, заколебалась, но потом все же юркнула в прихожую.

– Да, меня зовут Наталья. Виктор Маркович попросил, чтобы я за вами поухаживала. – Она снова покраснела. – То есть, чтобы я вам помогла, если что-то понадобится. – Она подобралась и осмелела. – Так не нужно ли вам чего-нибудь? Я могу пожарить яичницу. Или вам вдруг надо что-то постирать или погладить?

У Натальи тоже были темные глаза, но не черные, а карие, большие и круглые, длинные черные ресницы и густые, сросшиеся над переносицей брови. Она была выше Ирины, доставала Эрвину почти до подбородка, с прямой спиной и высокой юной грудью – и эта грудь, поднимаясь и опускаясь под халатом, словно в ней работал сильный насос, буквально призывала обнять, поцеловать, да хоть укусить – да и девушка, казалось, искала взрослого умного мужчину, которому можно подчиниться, служить преданно, как собака.

– А, может, принести что-нибудь из магазина? – продолжила Наталья. – Творог, сметану, или, например, арбуз? Вы представить себе не можете, какие у нас вкусные арбузы! Сочные и сладкие.

Как и ты сама, подумал Эрвин, вслух же сказал галантно:

– Благодарю, не беспокойтесь, у меня все есть.

Наталья смутилась, она как будто пыталась еще что-то придумать, но ей не хватало фантазии. Взгляд ее бесцельно метался по прихожей, пальцы трепали троеугольный вырез халата, из-под которого виделась юная загорелая кожа.

– Может, зайдете, побеседуем? – предложил Эрвин.

Но Наталья, снова покраснев, стала быстро качать головой.

– Нет-нет, я зайду позже, когда Виктор Маркович будет дома.

Она шагнула к двери и уже взялась за ручку, но остановилась. Было видно, что ее мучает какая-то мысль, она хочет что-то сказать, но колеблется.

– А почему вы вначале сказали: еще одна соседка? Тут кто-то уже был? – спросила она наконец, и Эрвин услышал в ее голосе плохо скрытую ревность.

– Да, приходила некая Ирина, – ответил Эрвин честно.

В глазах Натальи промелькнул огонек обиды.

– А мне она сказала, что идет на рынок! – Поколебавшись минуту, она все же затараторила: – Эрвин Александрович, будьте осторожны, это опасная женщина! Вы знаете, она однажды уже была замужем, но развелась. И у нее каждый год новый ухажер. Сейчас она встречается с одним вором в законе, но говорит, что тот ей не подходит, она предпочла бы цыганского барона, или, еще лучше, адвоката.

– Да ведь я как раз адвокат и есть, – заметил Эрвин.

– Я знаю, Виктор Маркович говорил, потому я и пришла на всякий случай посмотреть, все ли у вас в порядке…

И она выскользнула вон так же ловко, как и вошла.

Две претендентки за одно утро, подумал Эрвин с улыбкой.

Ему показалось странным, что его приезд вызвал в доме Латиниста подобные страсти. Впрочем, так ли оно странно? Миллионы мужчин ушли из жизни под Москвой и Сталинградом, на Курской дуге и в белорусских болотах, на улицах Берлина и Будапешта – кто должен был их заменить? Женщин, естественно, тоже погибло немало, но не столько, и теперь они все искали мужей – а где их взять? Пятнадцать лет прошло после окончания войны, но демографическое равновесие еще не восстановилось. К тому же, что делать девушкам, которым нравятся зрелые мужчины, как, вроде бы, и Наталье? Почему бы не поговорить с Латинистом и отправить его свататься? Друг ведь что-то такое и предложил, и даже как будто не совсем в шутку.

А дальше, подумал Эрвин тут же. Где мы жить будем? Девушка наверняка делила квартиру с родителями, или, по крайней мере, с мамой, если отец не вернулся с войны – мне, человеку за пятьдесят, идти им в примаки, что ли?

Он в третий раз сел за стол и открыл книгу, но сразу почувствовал, что уже не может сосредоточиться – гостьи вторглись в его внутреннюю жизнь и устроили там, может, и не очень большую, но все же неразбериху.

Надо проветриться, подумал он.

Чувствовал он себя неплохо, нога не болела, и он решил поехать в центр, чтобы в универмаге, о местонахождении которого ему сообщила Ирина, купить лезвия – последним старым он уже искромсал утром подбородок.

– Вам на следующей, – подсказала рыжая гражданка, у которой Эрвин в автобусе спросил, где ему выходить. – Остановка называется улица Энгельса, это главная улица, повернете направо, пройдете немного, а там и универмаг.

Эрвин поблагодарил, и, когда автобус затормозил, встал и выбрался наружу. Пальто он оставил дома и поступил правильно, светило солнце, было не только тепло, но и безветрено – южная осень, как женщина бальзаковского возраста, спокойно и уверенно демонстрировала свой шарм. Он вспомнил, какой скандал закатила ему Тамара, когда он пару лет назад, незадолго до попытки покончить с собой, сделал ей, как он сам полагал, комплимент – сказал, «вот и ты потихоньку приближаешься к возрасту бальзаковской женщины.» «Не сравнивай меня с какими-то старухами!» – прошипела жена, – «меня не интересуют ни Бальзак, ни его бабы, я собираюсь еще долго оставаться молодой!» Пришлось объяснить, что такое «бальзаковский возраст» – целая лекция, закончившаяся истерикой и гневом – ты что, женился на мне для того, чтобы изо дня в день надо мной издеваться? Да, я родом из деревни, провела молодость со свиньями, только вот немецкие офицеры, с которыми я танцевала, меня необразованностью не попрекали, наоборот, они всегда подчеркивали, какая я толковая девушка – но разве вас, Буриданов, можно сравнить с немцами, вы же коммунисты!» «Ты прекрасно знаешь, что я не коммунист, я сам пострадал от этого режима», – возразил Эрвин, но, справедливости ради, все же добавил: – «Однако, если мне дадут выбирать между коммунизмом и фашизмом, я и в самом деле выберу коммунизм.» «Почему?» «Потому что у коммунистов, по крайней мере, есть идеалы.» Тамара задумалась, но, в конце концов, покачала головой: «А я бы выбрала фашизм». После этого ссора разгорелась вновь, ибо по мнению Эрвина настолько человеконенавистнических режимов, насколько фашизм, в истории было очень немного; но Тамара осталась верна себе, немецкие офицеры нравились ей больше, чем «тибла» – слово, которого Эрвин терпеть не мог, и которым жена пользовалась всякий раз, когда хотела вывести его из себя. «В трамвае ехать противно, все пропитано чесночной вонью тибла», – морщилась Тамара. Пообщавшись с ней подольше, Эрвин снова впадал в депрессию, начинала болеть голова, да так невыносимо, что однажды он не выдержал…

Но теперь Тамара была далеко, голова у Эрвина не болела, и только его органы обоняния были в немалой мере потревожены вонью бензина, которую распространял кативший мимо общественный и прочий транспорт. Да, научно-техническая революция добралась и до его родного города, уже не цокали копытами лошади, не скрипели телеги, не пели птицы, и не били в тамбурины цыгане, а грохотали грузовики, тряслись автобусы, визжали на поворотах трамваи, и только троллейбусы гудели солидно и почти мелодично. Изменили ли эти перемены в антураже и человека? В какой-то степени, безусловно, удобства слегка отшлифовали его, но, с другой стороны – сделали более изнеженным. Ему вспомнилась «Шахматная новелла» Цвейга, герой которой, шахматный гений, в прочих аспектах был идиотом – вот и человечество, усовершенствовав свои технические умения, деградировало во всем прочем, теряло музыкальность (ибо музыкальность предполагает тишину), чистоту чувств, в конце концов, и просто телесную выносливость. Еще немного, и человек вовсе не захочет больше двигаться и окончательно утратит жажду жизни…

Он повернул за угол и посмотрел на табличку, дабы выяснить, попал ли он туда, куда хотел. Да, все верно, улица Энгельса. Интересно, подумал Эрвин, почему ростовчане не назвали свою главную улицу именем Ленина или Маркса, как водилось? Автор «Возникновения семьи, частной собственности и государства», разумеется, тоже был классиком, но все же поскромнее. Это было бы объяснимо, если бы по соседству обнаружились и те две улицы, но, как он вчера видел собственными глазами, аллею Ленина выдавили чуть ли не на окраину. Да, такое пахло скверно, можно сказать, пахло предательством, и Эрвин удивился, как в 1937-м никто на это не обратил внимания. Хотя, возможно, он ошибался, и вполне обратили, в конце концов, Советский Союз – страна широкая и просторная, и совсем не обязательно он должен был попасть в один лагерь с членами ростовского горисполкома. Самому Эрвину подобный выбор названия для главной улицы даже нравился, он рассматривал это как поклон тем сотням, если не тысячам немцам, благодаря которым Ростов до Первой мировой войны превратился в важный коммерческий центр – то есть, и его деду, хотя дед, как рассказывал отец, в этом самом Ростове и обанкротился. Только вот был ли Энгельс немцем, может, он был не только другом, но и соплеменником Карла Маркса? Этого Эрвин не знал, но в чем он был уверен, так в том, что где-то здесь, совсем близко, должен был стоять дом, где он родился – но где именно?

– Извините, пожалуйста! – обратился он к прохожей постарше.

Это была седовласая женщина, она несла по туго набитой продуктами авоське в каждой руке, и Эрвину сразу стало неловко, что он задержал женщину с такой тяжелой ношей.

– Да, я вас слушаю! – ответила женщина приветливо.

Эта приветливость, которую можно было назвать и любезностью, была одной из причин, по которой Эрвин не жалел, что попал в лагерь. До того он привык к иного рода, внешней, холодной вежливости, присущей эстонским продавцам, официантам и прочему подобному народу, главная задача которого выманить у тебя денежки. На самом деле, ничего большего от них нельзя было и требовать – на что еще способен человек, вынужденный за день вежливо обращаться к сотням людей – вопрос был в другом, в том, что на его родине и те, кто по своему образованию и общественному положению должен был быть любезным и сердечным, таковым отнюдь не был, наоборот, больших хамов, чем эстонская интеллигенция, не только юристы, но и, к примеру, писатели и журналисты, Эрвин не знал – они не здоровались со знакомыми, не предлагали гостю, зашедшему к ним в бюро или редакцию, даже присесть, не говоря о чашке кофе, и обращались ко всем подряд на «ты», даже к тем, кто был намного старше. Не зря хорошие отношения у него сложились с коллегами из евреев и немцев, они были намного воспитаннее эстонцев.

– Будьте добры, не могли бы вы подсказать, где находится Большой бульвар?

– Большой бульвар?

Женщина, казалось, удивилась всерьез. Поскольку ее руки были заняты, она не могла показать дорогу жестом, но она обрисовала головой весьма выразительный круг и сказала:

– Да вот же он…

Эрвин тоже был удивлен.

– Вы хотите сказать, что улица Энгельса и есть…

Тут он заметил, что женщина испугалась. Наверно, до нее только сейчас дошло, что вопрос о дореволюционном названии улицы может быть и провокацией, в любом случае, ее радушная открытость пропала, и она замкнулась.

– Ну да, раньше тут был Большой бульвар, – ответила она словно нехотя и поспешно зашагала дальше, оставив Эрвина с глазу на глаз с его родной улицей.

Страх, подумал он, провожая взглядом женщину, страх гложет всех, кто жил в эпоху злобного грузина. Приехав в простодушную Россию, тот привез с собой восточные коварство и жестокость, а поскольку достиг в этой стране невообразимых высот, то смог продемонстрировать эти качества в полной мере. Уже семь лет, как он сдох, а его тень все еще нависала над страной, сковывая людей даже в столь безобидных ситуациях, как нынешняя.

Затем его мысли вернулись к реальности. Ну и в каком же доме жили родители, спросил он себя, с интересом и словно новым взглядом рассматривая окружающее. Конечно, было весьма вероятно, что и этот дом разбомбили в войну – ну а если нет? Будь сейчас рядом Герман, он сумел бы хотя бы определить, в каком десятилетии построено то или другое здание, но брат был далеко, рисовал в своем шале генеральный план очередного шахтерского поселка или колхозного центра и ублажал костями, оставшимися от жаркого, съеденного в день рождения, своего верного Барбоса, архитектурных знаний Эрвина же было недостаточно, чтобы провести подобный анализ. Вот, например, тот высокий каменный дом с толстыми стенами, из какого он времени, из десятых, тридцатых или пятидесятых годов? Интуиция подсказывала, что из тридцатых, но она могла и подвести. С любопытством он подошел ближе, постепенно, по мере того, как ряд за рядом показывались одинаковые пыльные окна без тюлевых занавесок, убеждаясь, что дом этот не жилой, а принадлежит какому-то государственному учреждению – но какому? Не найдя у первой двери вывески, Эрвин начал отталкиваться костылями посильнее и скоро добрался до второй, рядом с которой виднелась малоприметная каменная плита.

«Комитет государственной безопасности СССР, отделение Ростовской области», прочел он надпись, сделанную строгими, не какими-нибудь вычурными буквами – да и что тут было украшать, разве не дела украшали КГБ, он же НКВД, он же ГПУ и ЧК лучше всякой виньетки или орнамента. О возрасте дома это, правда, ничего не говорило – если на Лубянке раньше могла находиться самая обыкновенная гостиница, то почему бы и этой крыше не защищать когда-то от непогоды путешественников или даже самих ростовчан. Впрочем, вряд ли его мать согласилась бы поселиться в столь суровом, непривлекательном здании – но то, что в подвале именно этого дома лет двадцать назад пытали Латиниста, сомнений не вызывало. «Да они меня не очень сильно и били», – вспоминал Латинист в лагере, – «так, немного, вырывали ногти и совали спички в разные, в том числе, и весьма интимные места, но все, чего они достигли, это то, что если раньше у меня случались трудности с половой функцией, то, начиная с того времени, агрегат работает без помех».

Сегодня за подвальными окнами, украшенными решетками, царила тишина, криков о помощи слышно не было, если там и занимались чем-то подозрительным, то, скорее, сжигали компрометирующие документы – ибо положение КГБ стало шатким, Хрущев изрядно урезал его власть. Но хватит ли Никите пороху надолго, подумал Эрвин. Было даже удивительно, что такой «холуй», как о нем выразился Профессор, осмелился напасть на Сталина, что из того, что тот умер, ведь как он только что убедился, боялись и его бренных останков. В любом случае, Эрвин не хотел быть неблагодарным, холуй не холуй, но разве не Хрущев вернул ему жизнь? Нельзя же было называть жизнью сталинскую эпоху, это было почти то же самое, что смерть.

Чуть было не ринулся прямо в львиную пасть, подумал он и постарался как можно незаметнее убраться подальше. Задача была не самой простой, поскольку народу перед домом проходило мало, местные, конечно же, знали, что здесь купить нечего. Хладнокровно доскакав до ближайшего угла, Эрвин подождал, пока в светофоре загорится зеленый свет, пересек улицу и со вздохом облегчения растворился в толпе. Вот на этой стороне улицы магазин действительно сменялся магазином, кое-что от купеческого города, таким образом, сохранилось, хотя сами купцы и были ликвидированы вместе с фабрикантами, банкирами и прочими эксплуататорами. Продажа и покупка, правда, исчезли еще не полностью, да и деньги держали не только в чулке – но разве советский магазин имел что-либо общее с торговлей, а сберкасса с банком? Эрвин в течение долгих лет видел, как трудится его отец, как он выбирает семена, назначает цену, как он бережно хранит товар, чтобы тот не заплесневел, как считает и иногда даже рискует, делает скидки и списывает убытки, чтобы в новом году начать все заново с такой же энергией – это искусство сегодня исчезло, и именно в этом, а не в диктатуре пролетариата, крылась, по мнению Эрвина, самая примечательная особенность нового порядка – ведь «диктатура пролетариата» это только видимая часть айсберга, стахановы добывали уголь, и ангелины выращивали свиней, как делали это всегда и везде – но вот чтобы где-то когда-то была бы полностью уничтожена деловая жизнь как таковая, чтобы у людей отняли возможность торговаться, разве что на колхозном рынке, о таком Эрвин не слышал, к столь безумной идее не пришли даже Томас Мор и Кампанелла. И что теперь должны были делать те, кто родился на этот свет, имея в качестве единственного таланта деловой? Только очень немногие находили ему употребление, скажем, в чрезвычайно ответственной должности снабженца на каком-то советском предприятии, большинство же… Большинство увядало, деградировало, вымирало. Было ли это, с точки зрения истории, прогрессивным явлением? Трудный вопрос, с одной стороны, и Эрвин в молодости проклинал жадность торговцев, которым всегда мало, которые вымогали у людей их последние гроши и без зазрения совести выкидывали на свалку испорченные товары вместо того, чтобы продать их подешевле или и вовсе раздать бесплатно бедным – но, с другой стороны, добравшись до дверей универмага и проталкиваясь вместе с массой ростовчан внутрь, он отнюдь не был уверен, удастся ли ему в благородных условиях социализма купить хоть мало-мальски бреющие лезвия.

Таксист, с которым Эрвин быстро разговорился, оказался армянином. Эрвин вспомнил, что у его отца в Ростове был друг той же национальности, Арутюнов, и спросил у водителя, не слышал ли тот про такую семью? Водитель засмеялся и сказал, что половина Ростова – это Арутюновы; а другая половина – Ивановы, добавил он. Он объяснил, что армянские фамилии – родовые и поэтому их не так уж много, и поинтересовался, чем занимаются знакомые Эрвина. Признаться, что это потомки негоцианта царского времени, Эрвин не посмел и увильнул от ответа.

Доехав до Ленинского тупика, Эрвин заплатил по счету, корректно, как он привык, добавив десять процентов чаевых. Таксист, кажется, с подобной щедростью встречался нечасто, он даже вышел из машины и помог Эрвину отнести наверх покупки – кроме лезвий, ему удалось раздобыть в универмаге дешевый плащ, простой клетчатый шарф и кепку, для конспирации, они должны были уменьшить опасность, что его в очередной раз примут за Риббентропа.

Уже за дверью квартиры Эрвин услышал, что внутри трезвонит телефон. Звонки шли почти без перерыва, один за другим, следовательно, звонили из другого города. Простившись с таксистом, он вошел в прихожую и заколебался, снять трубку или нет. Он уже почти решил не снимать, но вспомнил вдруг про вчерашний разговор. А что, если в шутке Латиниста кроется доля правды, подумал он, что, если он отправил свои стихотворения в «Новый Мир» Твардовскому и теперь ждет ответа? И если это как раз Твардовский и звонит, хочет сообщить, что прочел стихи и собирается их опубликовать?

Но, если так, то было бы некрасиво подвести друга, поэтому Эрвин наклонился к телефону, пристроенному под вешалкой, на шкафчике для обуви.

– Алло! – сказал он спокойно и приветливо.

– Эрвин, ты?! – услышал он в ответ радостный, удивленный голос Лидии.

Первой мыслью Эрвина было сказать, что не туда попали, и положить трубку, но потом он передумал – все равно сестра его узнала.

– Естественно, я, кто же еще, – продолжил он бодро. – Или ты думаешь, что кто-то сможет сымитировать мой голос? Ты должна знать, что изменить внешний вид человека заметно проще, чем тембр голоса, тот имеет характер постоянный и остается таким же, как был, даже тогда, когда человек стареет. Я всегда удивлялся, почему теологи не использовали этот факт в качестве доказательства бессмертия души.

Этим рассуждением он убил две мухи одним ударом, с одной стороны, выиграл время, чтобы собраться с мыслями, и, во-вторых, дал КГБ – если оттуда прослушивали разговор – понять, что двойниками им его обмануть не удалось.

Лидия молчала, наверно, не знала, что ответить, но, возможно, ждала инструкций.

– Эрвин, почему ты от нас сбежал? – спросил она наконец. – Тимо так расстроился.

Голос сестры звучал грустно, и Эрвин настроил себя на ту же волну.

– Лидия, милая, я сам не знаю, что мне пришло в голову. Со мной иногда случаются такие странные вещи.

– Но теперь все прошло?

– Да, сегодня я себя чувствую уже совсем неплохо.

– Может, тогда ты вернешься? Мы с Тимо в Москве, у твоего друга, мы могли бы тебя тут дождаться. Или ты хочешь, чтобы мы приехали за тобой?

– В этом нет необходимости. Могу даже сказать, что я устал от путешествия. Уже вечером сяду на московский поезд.

– А как мы узнаем, во сколько ты приедешь?

– Я позвоню, как только куплю билет.

Некоторое время царила тишина.

– Подожди, – сказала вдруг Лидия, – Тимо хочет с тобой поговорить.

И сразу в трубке послышался энергичный голос сына:

– Папа, это я тебя нашел! Мы ходили по вокзалам, и я у всех спрашивал, не видели ли они человека с костылями, в шляпе и белом шелковом шарфе. На Курском вокзале одна киоскерша хорошо тебя запомнила, и кассирша тоже…

– Молодец, Тимо! Это была толковая идея.

– Папа, а когда ты вернешься?

– Скоро, Тимочек.

– Все ждут тебя, и мама, и тетя Виктория, и тетя София. – И после небольшой паузы, словно нехотя. – И дядя Герман тоже.

Тимо не нравился дядя, потому, наверно, он упомянул его только по подсказке Лидии.

– Скоро я буду у вас, – повторил Эрвин мягко, – вот прямо сейчас поеду на вокзал за билетом.

Положив трубку, он задумался. Что-то во всем этом было не так – судя по голосам он разговаривал с настоящими Лидией и Тимо – но как они попали в Москву? Там ведь его, как показалось Эрвину, преследовали двойники. Неужели он ошибся? И как его так быстро нашли? Уезжая из Москвы, он специально выбрал Ростов, потому что знал, Майор и Латинист не в ладах с лагерных времен и не общаются – Латинист как-то назвал основателя советского государства «массовым убийцей», чего Майор, как верный ленинец, не мог ему простить. Конечно, если кто-то выяснил, что он взял билет в Ростов, Майор мог догадаться – но принять всерьез рассказ Тимо о том, как он разыскивал отца по вокзалам? Такое не по силам и не по уму одиннадцатилетнему мальчику. Значит…

Одно было понятно, от Латиниста придется немедленно уехать. Жаль, конечно, тут столько интересных книг, но альтернативы нет. К счастью, он даже не успел еще толком распаковать вещи. Он прошел в комнату к письменному столу. Исписанные листы бумаги, огрызки карандашей, скрепки, резинки… Искать в ящиках чистую бумагу времени не было, он взял первое попавшееся стихотворение и написал под ним:

«Дорогой друг! Ситуация неожиданно изменилась, мне срочно надо в Мариуполь. Благодарю за теплый прием, извини, что уехал не попрощавшись.»

Забрав рюкзак, он вернулся в прихожую и увидел пакет с купленными в универмаге вещами. Сначала он хотел сразу же переодеться, но потом ему пришла в голову идея получше, он отложил костыли, расстегнул ремешки рюкзака и впихнул покупки внутрь – от подобных манипуляций могли, конечно, помяться галстуки, но нести в руке объемистый пакет он не мог. Затем он надел пальто и шляпу, вскинул рюкзак на спину и снова взялся за костыли. Перед тем, как выйти, он всмотрелся в зеркало. «Человек с костылями, в шляпе и шелковом шарфе» – это описание скоро разлетится по всему Советскому Союзу – однако они его недооценивают.

С мефистофельской усмешкой на лице, он открыл дверь.

Было раннее утро 3-го мая 1922 года. Таллин еще спал, лишь на Тоомпуйэстее некий трудолюбивый сверх всякой меры дворник подметал тротуар. Но вскоре тихий шорох его метлы был заглушен ревом мотора, все нараставшим, пока из-за поворота не выехал грузовик, в кузов которого набилось множество солдат. Среди них терялся человек в штатском с козлиной бородкой, член ЦК компартии Эстонии и редактор подпольной газеты «Коммунист» Виктор Кингисепп. Ночью шел дождь, колеса прошлись по лужам, и солидная порция грязи брызнула прямо в лицо дворника. Выругавшись, он пригрозил удаляющейся машине метлой, толку от чего, конечно, не было и, вытершись рукавом, вернулся к своей работе.

На грузовике этого маленького происшествия не заметили, машина мчалась, как бешеная, Кингисепп не понимал, куда его везут, суд ведь был еще закрыт, и как вообще можно судить кого-то, кто не прочел обвинительный акт, не встречался с адвокатом, кого еще даже не допрашивали? Кому это знать, как не ему, он же не официант, а выпускник юридического факультета Петербургского университета, наверно, потому эти деятели буржуазного правительства так его и боялись, боялись настолько, что окружили целой ротой солдат. Они сидели и стояли вокруг него, молодые обормоты с винтовками, и прятали взгляд, стеснялись, что ли, наверняка ребята из бедных семей, разве богач даст призвать на службу своего отпрыска, он выкупит его, подмажет генерала или полковника, те ведь тоже люди, им надо одеть жену по парижской моде и отправить на воды, а кто защитит бедняка? Что могут для него сделать мать, сгорбившаяся от непосильного труда, или больная туберкулезом сестра? Естественно, солдаты и должны были стесняться, они ведь везли под конвоем своего заступника – в кузове, в наручниках и на огромной скорости, чтобы он не спрыгнул и не сбежал.

На секунду мелькнул Длинный Герман с презренным сине-черно-белым флагом – не нравится красный цвет, господа буржуи, напоминает о ваших преступлениях? Ну так живите под своими траурными тонами! Кингисепп вдруг почувствовал огромное моральное превосходство над всеми эти пятсами и тыниссонами, которые отобрали власть у немцев только для того, чтобы сесть на их место, на диваны и кресла, замаранные кровью пролетариата. Что можно обойтись вообще без господ, это в их жалкие умишки не вмещалось – люди прошлого, что с них взять. Было сладостно сознавать, что будущее за твоими идеалами, что настанет время, когда на всем земном шаре не будет бедных и богатых…

«А будут только бедные», – сказал Пээтеру его главный враг, внутренний голос.

«Молчать, мерзавец, не видишь, я работаю!» – скомандовал Пээтер, но ход мыслей был нарушен, он положил шариковую ручку на стол, снял с термоса крышку, вытащил пробку, налил в стакан горячей воды, добавил пару ложек рябинового варенья из банки, размешал и глотнул. Напиток получился приторный, но что поделаешь, брусничного варенья в островном магазине не продавали – правда, на Рухну росла в изобилии натуральная брусника, холмы были прямо-таки красными, но чтобы она превратилась в варенье, сначала надо было отправиться к ее зарослям и довольно долго горбиться, а это Пээтеру было лень, он предпочитал спокойную жизнь.

Сквозь форточку в комнату проникал лай деревенских дворняжек, потом к нему добавился шум мотора. Грузовик, подумал Пээтер машинально. Точно, как в сценарии. Интересно, куда он едет, на аэродром, что ли, встречать самолет? Автобуса на острове не было, не говоря о такси, их заменял ГАЗ, с каким именно серийным номером, Пээтер не знал.

Когда этот шум стих, тишина все же не наступила, поскольку за забором закашлял еще один агрегат – сосед Ээспаев завел трактор. Куда он собирался, на пастбище или проверять мережи для угрей, было трудно сказать, скорее, все-таки первое, хотя точно так же Ээспаев мог держать путь, например, в воинскую часть, если ему понадобилось что-то купить, продать или обменять – на острове в изрядной степени действовало натуральное хозяйство.

Ладно, последнее усилие, решил Пээтер, взялся за ручку и сосредоточился, чтобы снова вжиться в 1922 год.

Городские дома остались позади, неужели они собираются отвезти меня на границу и обменять на какого-то белогвардейца, думает Кингисепп, усилием воли гасит искру надежды, вспыхнувшую при этой мысли, он уже давно ни на что не надеется, ибо знает – так рождаются разочарования, разумнее быть готовым к наихудшему; и все-таки, когда грузовик замедляет движение и сворачивает с дороги в лес, у него екает сердце. Понятно, для чего его сюда привезли – не фиалки же собирать. И так глупо все и кончится, успевает он еще печально констатировать, потом машина останавливается на поляне, хлопает дверца кабины, спускают один из бортов кузова, солдаты, сидевшие с той стороны, спрыгивают на землю, а те, кто занимал места рядом с ним, хватают его под руки – вставай. А что, если вырваться, спрыгнуть и побежать в лес, мысль мелькает, но Кингисепп тотчас отбрасывает ее – поздно, брат, раньше надо было рискнуть, в пределах города, теперь уже ничего не поделаешь, твоя песенка спета, и все, что еще в твоих силах, это встретить смерть достойно. Он подавляет страх, встает – сам, без помощи солдат – и выпрямляется. «Я сделал, что мог, кто может, пусть сделает лучше!» Глубоко вдохнув сосновый воздух – чистый озон! – он подходит к краю кузова, хочет слезть, но ему не дают этого сделать, сзади его подхватывают несколько пар рук, поднимают, а внизу ждут уже другие руки, словно молитвенно, вытянутые вверх, ему так и не удается стать на ноги, солдаты несут его до ближайшего дерева, только там опускают на землю и быстро-быстро дрожащими пальцами привязывают к дереву – настолько они его боятся! Один возится прямо перед его носом, из его рта пахнет перегаром – значит, на трезвых нельзя было положиться, дали сперва хлебнуть водки. Кингиссепу противна эта вонь, не так уж приятно знать, что последнее, что ты почувствуешь в жизни, это водочный дух, исходящий от какого-то оболтуса, и он даже счастлив, когда процедура привязывания наконец завершается, и запыхавшиеся солдаты отходят, берут винтовки и становятся в строй.

Теперь на передний план выступает вылезший из кабины офицер, он вытаскивает из кармана бумажку и начинает читать – молодцы, соотечественники, грамотных больше девяноста процентов.

– Решение полевого суда Эстонской республики номер…

У офицера густой бас, как у Шаляпина, может, и впрямь пригласить на эту роль оперного певца, мелькает у Пээтера мысль, но сейчас нет времени думать об актерах, это потом, вместе с режиссером…

– Виктор Кингисепп, родившийся…

Пээтер довольно проворно встал и прошел к книжной полке – Вальдек во время отпуска любил решать кроссворды и потому притащил на дачу один комплект той самой энциклопедии, ради которой жители Таллина и прочих эстонских населенных пунктов с ночи стояли в длинных очередях у книжных магазинов. Выхватив толстый том в красно-коричневых тонах, Пээтер быстро полистал его, пока не нашел нужную страницу – Кингисеппский район, Бумажно-целлюлозная фабрика имени Кингисеппа (ну и воняла она!), драмтеатр имени Кингисеппа… Ага! Он впихнул энциклопедию на место и в темпе двинулся обратно к столу, пока дата не вылетела из головы.

– … 24-го марта 1888 года, бунтовщик, член ЦК запрещенной коммунистической партии и государственный изменник…

Я не изменник, изменники – вы, думает Кингисепп, но вслух этого не произносит, несолидно, только принимает еще более гордый вид.

– … приговорить к смертной казни через расстрел. Решение привести в исполнение…

Мерзавцы, думает Кингисепп, подлые трусы, не осмелились устроить процесс, даже закрытый, не говоря о публичном, боялись, что народ узнает, соберется и разнесет стены суда. И даже если не разнес бы, и то Кингисепп оставил бы после себя такой след, которого уже не замажешь – ох, какую речь он произнес бы, он произнес бы такую речь, которую помнили бы еще десятилетия, не защитительную речь, а обвинительную, приговор капиталистическому строю. Понятно, почему они струхнули и устроили все так, чтобы не дать ему подобной возможности.

– Рота, к оруж-ию!

Точно так ли должна была прозвучать команда, Пээтер не знал, но черт с ним, если что, консультант поправит.

– Целься!

Хорошо, что он писал не роман, тогда перед глазами героя пришлось бы прокрутить всю его жизнь, теперь можно было ограничиться какой-то яркой сценой – но какой? Сколько революционеров уже расстреляно в кино, наверняка в несколько раз больше, чем в реальности, и все они перед смертью что-то вспоминали, поди придумай что-нибудь оригинальное. Небо, материнская ласка, купание в теплом море, нежный взгляд любимой – все это уже было, надо было найти что-то новое, свежее, такое, чтобы зритель в зале от удивления ахнул – надо же, что этот Буридан выискал…

Пээтер задумался. Детство у Кингиссепа было скучноватое, да и политически не самое подходящее – сын владельца пансиона, вряд ли он ходил в драных штанах с заплатами на коленях. Юность? Первое знакомство с марксизмом? Ну, это получилось бы нравоучительно, как и встреча с Лениным, время таких фильмов прошло, к тому же главный редактор предупредил его, чтобы он не включал Ленина в список персонажей, это слишком сложно, все-все, текст, актера, грим, надо будет согласовывать на уровне Политбюро – но что же тогда?

И вдруг Пээтер понял.

– Когда мы победим, – говорит Кингисепп проститутке, завязывая утром шнурки ботинок, – а однажды мы точно победим, тогда тебе уже не придется идти на панель, мы отправим тебя в школу, ты научишься достойной профессии и станешь уважаемой гражданкой страны пролетариата. Кем ты хотела бы быть?

– Водителем трамвая, – отвечает проститутка.

Ну дура, ничего лучшего придумать не могла, поморщился Пээтер, но вымучивать что-то другое не стал, он ценил идеи, возникшие спонтанно, персонажи должны были вести себя так, как они хотели, а не так, как хотел бы он.

– Ты будешь водить трамваи, я обещаю, – говорит Кингисепп торжественно.

В следующую секунду он снова стоит, привязанный к сосне в лесу под Таллином, винтовки поднимаются, их пустые дула угрожающе смотрят на Кингисеппа.

– Да здравствует власть пролетариата! – кричит Кингисепп.

Получается фальцетом, но что с того, вот и будет поестественнее, никогда не надо бояться, что герой покажется смешным, на то он и герой, чтобы остаться мужественным и в смешном положении – и на лице Кингисеппа появляется последняя, возвышенная улыбка.

– Огонь! – командует Шаляпин, то есть, офицер.

Раздается залп, из дул вырывается белое облако дыма, с деревьев, каркая, взлетают вороны. Камера некоторое время вращается, как в известном фильме «Летят журавли», потом останавливается. Кингисепп лежит на траве, его остекленевшие глаза смотрят в небо, где кружится гордый орел.

Погоди-погоди, он же не мог упасть на землю, если был привязан к дереву, понял вдруг Пээтер, зачеркнул это предложение и написал вместо него: «Голова Кингисеппа падает на грудь», может, этот кадр не такой величавый, но что поделаешь, он немного еще подумал, добавил вытекавшую изо рта струйку крови, такое он в фильмах видел часто, оставил орла, несмотря на то, что теперь тот оказался вне поля зрения Кингисеппа, парить в небе, вывел немного ниже крупными буквами «Конец фильма» и положил ручку на стол.

Ура! Он все-таки поступил правильно, что поехал на остров, подальше от любвеобильных женщин и советской власти, правда, пришлось помучиться, чтобы раздобыть допуск в погранзону, умолять председателя Союза писателей, чтобы он оформил фиктивную командировку и бродить по коридорам отделения внутренних дел, да и ночь, проведенную на пароходе, приятной не назовешь, билеты на самолет были давно распроданы, а на море как раз начался шторм, и ему пришлось даже покормить рыб, но зато теперь сценарий был готов, и он мог смотреть в будущее намного оптимистичнее, чем раньше. Даже, если в Каннах премию за лучший сценарий присудят кому-то другому, шесть тысяч рублей от киностудии Таллинфильм он получит в любом случае, то есть, конечно, не совсем шесть, четверть ему выдали уже весной в качестве аванса, и эти деньги он честно проел, последние же несколько сот рублей потратил в ресторане «Глория» в обществе новой любовницы, и, подумал Пээтер с некоторым смущением, не только на овсяную кашу и кефир – ибо Марина, с которой он познакомился на Пирита, хоть и не была алкоголичкой, но белое вино все же любила, не говоря об отбивных, которые она поглощала с куда большим удовольствием, чем сам Пээтер, чей аппетит в известной степени подавляли мысли о плохой карме свиней. Далее налоги… Пээтер помрачнел – если с подоходным налогом и партийным взносом можно было еще примириться, то платить алименты, да еще двум женам – это чересчур, государство могло бы и подумать, прежде чем навьючить на мужчин такую ношу.

«А твои отцовские обязанности?» – напомнил о себе надоедливый товарищ – внутренний голос. Отцовские обязанности, проворчал Пээтер, я выполняю у колыбельки сценария и других литературных отпрысков, да, они намного больше его дети, чем те две дочки и один сын, которых ему родили Майре и Маргот. Хотел ли он сам этих детей? Наверняка можно сказать, что нет, и если он не очень резко протестовал против их появления на свет, то только потому, что так было не принято, новая жизнь это что-то святое, ее нельзя затрагивать даже словесно… Но мыслью все-таки можно? Кому понадобились эти дети, он, конечно, знал – обеим матерям, которые таким образом удовлетворяли свой биологический инстинкт – но при чем тут он? Для писателя орава детей – только обуза, но разве жены это понимали? Наоборот, именно писатели в глазах эстонских женщин слыли самыми породистыми быками-производителями, и Пээтер мог еще благодарить судьбу за то, что не имел поэтического дара, ибо тогда женщины ему не дали бы покоя вовсе – эстонского поэта с меньшим числом детей, чем пять, найти среди членов Союза было трудно.

Последнее сравнение вызвало у Пээтера облегчение, и он подумал, что надо примириться со своей участью и быть великодушным, пусть Майре и Маргот получат свои алименты, они это заслужили, если не чем иным, то тем, что у них хватило ума предпочесть писателя бармену. Он тоже совсем уж на бобах не останется, столько, чтобы, получив и другой гонорар, за сборник рассказов, прожить вполне сносно, без всяких Кингисеппов и прочих халтур, примерно год, он получит, тем более, что потребности его не столь уж велики. «У тебя на столе коробка папирос и спички, стакан крепкого чаю и несколько книг», – процитировал Пээтер. На его меню это было, правда, не очень похоже, от курения он отказался давно и черному чаю, как известно, предпочитал воду с вареньем, но много не надо было и ему, только пару сот грамм голландского сыра в день, полбанки меда, полкило лесных орехов…

Подобные мысли ясно указывали, что пора подкрепиться.

Дача Вальдека находилась посреди деревни, это было одноэтажное дощатое строение вроде сарая – но какие особые требования можно предъявить к дому, которым пользуются не больше, чем полтора месяца в году? Даже вожди местного ЦК отдыхали в весьма скромных коттеджах, чего же ожидать от временной крыши доцента экономического факультета Тартуского государственного университета, не доломитных же стен и черепичной крыши, как в таллинском старом городе? Подобную помпезность могли позволить себе очень немногие, в основном, директора межколхозных строительных контор и опытно-показательных совхозов – сливки советского общества, да и они оформляли эти современные замки не как свое личное имущество, а как дом отдыха возглавляемого ими предприятия – надо быть осторожными, эстонцы всегда слыли народом доносчиков. Так что вигвам Вальдека был еще хоть куда, стены, правда, пропускали ветер, но это могло доставлять неудобства разве что осенью, когда через остров проходили такие бури, которые мужчин послабее сносили с ног, а сейчас, летом, немного сквозняка было даже кстати, крыша же, пусть и сделанная из щепок, была недавно отремонтирована и держалась хорошо, в этом Пээтер смог убедиться на прошлой неделе, когда два дня подряд лил дождь. Прочие блага цивилизации, кроме разве что электричества, отсутствовали вовсе, в доме не было ни газа, ни горячей, ни даже холодной воды, которую приходилось таскать из колодца, не было и канализации, если не считать за таковую водруженный посреди двора сортир, но Пээтер привык к аскетичным условиям, холодную воду он носил ведрами уже в Паганамаа, а горячей не было и в той мастерской, где они с Маргот ютились в первый год их сосуществования, что же касается удовлетворения обратных потребностей, то ничего страшнее общего туалета в университетском общежитии нельзя было придумать. К тому же, географическое расположение дачи компенсировало все неудобства, поскольку более романтичное местечко, чем остров Рухну, по крайней мере, на территории Эстонской ССР, найти было невозможно, рядом с ним тускнела даже Паганамаа со своими озерками. Подумать только, кругом на несколько десятков километров одно море и ничего кроме моря, только, возможно, какие-нибудь Азоры могли быть еще более одинокими и величавыми, но до них надо еще добраться, для чего необходимо сперва раздобыть выездную визу, а ее Пээтеру никто не дал бы, его не пустят даже в Болгарию, пока не будет снят партийный выговор. Конечно, Советский Союз действительно был широк и просторен, и, если немного знать географию, можно было в разных его концах, в тайге и пустыне, тундре и кавказских горах находить прекрасные безлюдные места, да и островов в нем хватало, правда, на некоторые, как, например, на Новую Землю, въезд был запрещен из-за военных баз, но, например, Камчатка со своими сопками и особенно, Курилы, наверняка могли бы в какой-то другой момент жизни заинтересовать Пээтера, однако поскольку они находились еще дальше от Таллина, чем Азоры, то без командировки Союза писателей, и точно не фиктивной, туда никак не доберешься. Что же касалось других эстонских островов, то их было немало, начиная с Сааремаа, где Пээтер бывал несколько раз, и кончая, к примеру, Найссаар, куда его не пускали почти по тем же причинам, что на Новую Землю, но все они были заселены, цивилизованы и вовлечены в кровообращение союзной республики, Рухну же был диким, в любом смысле, и это относилось не только и даже не столько к природе. Да, тут спокойно бегали косули, устраивали шумные свадьбы лисы и вылезали зимой из проруби на солнышко тюлени, и говорили даже, что еще несколько лет назад местные охотники были по горло заняты истреблением пришедшей по льду на остров стаи волков, но дикие звери жили и в других местах Эстонии, даже медведи, которых на Рухну не водилось. Так что по одной природе Рухну чем-то необычным считать не приходилось, пусть и иногда, собирая чернику, видишь сквозь заросли папоротника, как мелькнет пятнистый зад косули, или узнаешь, что хорек придушил курицу соседки, подумаешь новости, да и лес, местами довольно густой, нельзя было сравнить с тайгой, такой весьма обычный смешанный лес, куда лесоводы приезжали высаживать привезенные из дальних стран неведомые ранее в этих краях виды, предпочитавшие более мягкий климат, чтобы те привыкли к местным условиям, после чего, возможно, удастся пересадить их уже на просторы, или, вернее, на узость материковой Эстонии. Большая часть острова была и вовсе голой, в море плавали отнюдь не киты и кальмары, а самые обычные угорь, лосось, сиг и судак – намного интереснее было то, что каждый островитянин мог, не боясь инспекторов, выйти на лодке в море и забросить сеть, чтобы выловить сколько угодно этих самых лосося, сига и судака, или поставить на все лето в низкой воде в других местах совершенно запретное средство, мережу для угря, или прорубить зимой две проруби, провести подо льдом сеть из одной в другую и ждать, пока придурок-лосось не попадется – этот вид браконьерства Пээтер видел собственными глазами прошлой зимой, когда ездил на Рухну писать последние рассказы для своего сборника, и в этом было что-то уже действительно дикое, ибо в любом другом месте за подобные деяния наложили бы хороший штраф, а то вовсе посадили бы размышлять над тем, что разбойничья романтика и социализм – два несовместимых явления. Да, на Рухну не было советской власти. То есть, в каком-то смысле она, конечно, была, тут тоже всем ведал сельсовет, и во главе этого сельсовета стоял председатель, он же по совместительству уполномоченный КГБ (секрет Полишинеля, и, кстати, иных секретов кроме полишинелевских на Рухну вообще не знали), был и милиционер, которого изображал брат того же председателя, существовала и пожарная охрана, и у нее даже имелась пожарная машина, которой начальник аэродрома, он же глава пожарной службы, пользовался, чтобы ездить на работу (первую), когда его мотоцикл был не в порядке, или когда ему хотелось повыпендриваться перед гостями с материка – но это все, как говорят философы, было только видимостью, как и школа, дом культуры и еще некоторые якобы доказывавшие присутствие цивилизации декорации, как, например, почтамт и магазин – в школе работал один учитель, ходило туда три ученика, в доме культуры дважды в году устраивались танцы, а на почтамте с понедельника до пятницы принимали почту – но только принимали, а не выдавали, поскольку для того, чтобы что-то выдавать, надо это сначала получить, а на Рухну в плохую погоду не летал самолет и не ходил пароход. Если летом сообщение с материком было еще более-менее сносным, трижды в неделю прилетал из Пярну кукурузник с дюжиной пассажиров, почтой и кое-какими товарами, а пару раз в месяц у пристани швартовалась моторная лодка с мешками муки и сахара, то с осени, когда начинали дуть ветры, авиарейсы становились совсем уже нерегулярными, да и пароходам не нравилось штормовое море, а еще меньше им нравился лед, так что через некоторое время этот вид транспорта вообще отпадал, и часто случалось, что Рухну оказывался отрезанным от прочего мира на две, а то и на три недели. И как ты тогда гарантируешь полное удовлетворение потребностей советских граждан, если не можешь к этим гражданам приблизиться? Вот почему рухнусцам был, так сказать, дан карт бланш – мы вам не мешаем, ловите свою драгоценную рыбу, что-то вы ведь должны есть, но тогда не жалуйтесь, если в магазине иногда нет таких товаров первой необходимости, как колбаса и творог. Рухнусцы и не жаловались, они привыкли даже к тому, что на острове не продавался хлеб, главное, что продавали ржаную муку, из нее каждая хозяйка пекла уже сама. Что такого особенного в продаже ржаной муки, что надо это отмечать отдельно, может спросить неискушенный читатель. А то, что во всех прочих местах Советского Союза, эту муку частным лицам не продавали по той простой, или, вернее, сложной, если думать в категориях экономической науки, причине, что мука эта была дешевая, намного дешевле себестоимости, и безответственные граждане могли кормить ею домашнюю скотину – мера, кстати, все же недостаточная, поскольку теперь умные деревенские женщины откармливали свиней хлебом.

Но кто ж были те героические личности, которые в тысяча девятьсот восьмидесятом году, когда по всей прочей Эстонии уже привыкли, что если не утром, то уж в полдень точно в твоем почтовом ящике окажется свежий номер газеты «Эдаси», что после работы ты можешь зайти в любой магазин и полюбоваться полупустыми прилавками, вечером же пойти слушать оперу или смотреть балет и ехать со спектакля домой в удобном маршрутном такси, подождав его только каких-нибудь полчаса, или даже в настоящем такси, если хватит терпения отстоять очередь в час-полтора, предпочитали достижениям цивилизации дикую жизнь на диком острове? Были ли это коренные обитатели, которым сердце не позволяло покинуть ставший таким родным остров, или, если рассуждать циничнее, кто настолько деградировал, что просто был неспособен куда-то переехать и оправдывал свое бессилие необходимостью ухаживать за могилами предков? Самое странное, что вовсе нет, именно коренных жителей на острове не было, или, вернее, почти не было, в 1944-м году они всей общиной умотали от советской власти, и поскольку были по национальности шведами, то нетрудно угадать, куда. Что именно шведам в советской власти не нравилось, даже немного непонятно, по крайней мере, если судить по «генеральному плану», они по своей сути были намного более коллективистами, чем эстонцы, почему иначе их деревня была собрана в одну кучу в центре острова, тогда как ни один настоящий эстонский фермер не станет жить в доме, из которого видна труба соседнего хутора, так что и колхоз должен был оказаться им по душе – и все же они сбежали, да еще так поспешно, что кроме недвижимости оставили и домашних животных, и скарб – возможно, конечно, что все это просто не поместилось в лодках.

Суп, как злословили, на плитах шведов еще не остыл, когда на берег Рухну высадились – нет, не разбойники, а жители близлежащих островов, которых согласно давней терминологии точнее всего назвать «илотами», и которые в отъезде здешних хозяев увидели возможность повысить свой статус – а поскольку до самого близкого из близлежащих островов было целых пятьдесят километров, то можете себе представить, в какой спешке произошел переезд. Выиграли от такой скорости, в первую очередь, брошенные коровы, в противном случае у них лопнули бы вымени – итак, можно сказать, что единственными по-настоящему коренными обитателями острова как раз коровы и были, а помимо них овцы и прочая тварь. Плюс одно семейство, которое шведы почему-то не взяли с собой. Причин подобной жестокости Пээтер не знал, но поговаривали, что они воры. Возможно. Ведь какая-то причина должна была существовать. Но – что по мнению Пээтера было весьма характерно – именно из этой семьи были родом два брата, захватившие сейчас власть на острове, председатель сельсовета и милиционер.

Илоты, переняв хозяйства беглецов, скоро стали себя чувствовать полноправными хозяевами, и ко времени, когда Пээтер приехал сюда, чтобы закончить сценарий, они уже безо всякого стыда называли себя коренными жителями, таким образом подчеркивая свое отличие от тех, которые прибыли позднее. А что, находились еще сумасшедшие? Конечно, находились, ведь и в Австралию не все отправились по принуждению, были и те, кто поехал на край света искать счастья. На Рухну за счастьем, возможно, и не ехали, но прочь от советской власти – да, ведь кому не по нраву жить так, как хочет он, а не так, как велит государство. Кончилось все тем, что на Рухну приехал даже один еврей. Что еврею делать на диком острове? Еврей, как и все остальные рухнусцы, ловил лосося, сига и угря, но, в отличие от них, не съедал всю добычу сам, а продавал излишки на материке, и даже не в Пярну, где цены были слишком низкие, а прямо в Таллине и даже как будто в Москве, благодаря чему мог гулять по острову в фирменных джинсах и соблазнять шоколадом студенток, приезжавших летом на практику.

Но кроме подобных, как их тогда называли, «энергичных» людей встречались на острове и такого рода беженцы, у которых жизнь на материке в каком-то отношении, обычно, семейном, не задалась, и которые полагали, что причина кроется не в них самих, а в тех, кто их окружал. С такими личностями случалось одно из двух, или они быстро опускались на самое дно, или, разочаровавшись, возвращались на материк. Рухну был местом, где разбивались все романтические иллюзии – кто надеялся найти здесь неприкосновенную природу, должен был мириться с тем, что и тут не обошлось без рева и вони трактора, а кто полагал, что в таком прекрасном месте живут столь же прекрасные люди, вскоре убеждался в собственной глупости – ибо обитатели Рухну тоже были людьми, и им не был чужд ни один человеческий порок, они были мелочны, завистливы и злы, а поскольку слой цивилизации на их натурах был тоньше, чем у горожан, то и пороки эти выпячивались резче.

Как везде вблизи государственной границы, на Рухну тоже находилась воинская часть – не забудем, что уже больше тридцати лет шла долгая и утомительная холодная война – и как везде, так и тут между военными и аборигенами сложились добрососедские, основанные на взаимной выгоде отношения: рухнусцы продавали офицерам рыбу, которую тем лень было ловить, а взамен получали бензин и запчасти – и если на острове стояли бы ракеты, то можно было приобрести и одну из них; увы, тут только крутились локаторы, а что с ними делать, гражданское население не представляло. Офицеры и особенно их жены рассматривали службу на Рухну как ссылку (которой она, наверно, иногда и была) и быстро здесь деградировали, солдатам было все равно, где отбывать срок в армии, и их присутствия почти не замечали.

Последнюю категорию обитателей составляли дачники, лет эдак десять назад остров стал популярен у горожан, здесь отдыхали актеры и врачи, ученые и художники. Среди других здесь купил себе дачу и старший брат Пээтера Вальдек, но его и его жену, скрипачку театра-комбината Ванемуйне, как и его дочерей Аннику и Биргит в этом году на острове ждать не следовало, поскольку Вальдек в июне, возвращаясь с экзамена, упал и сломал ногу, и только недавно у него наконец сняли гипс. Так что Пээтеру приходилось заботиться о своем быте самому, помимо прочего, мыть холодной водой посуду, как и сейчас, после скромного ланча, состоявшего из пяти бутербродов с сыром и пол-литра молока. Маргот он не видел с того дня, как покинул их общую квартиру в «страшном доме», и, по правде говоря, отнюдь не скучал по ней, ибо Марина, которая подошла к нему на пляже, чтобы попросить автограф, обогатила его таким сексуальным опытом, о котором знавший как будто «Камасутру» от корки до корки Пээтер раньше и понятия не имел, и вернуться после этого к неуклюжей в постельных делах жене, нет, эта перспектива была ему не по вкусу. Саму Марину он тоже оставил на материке, иначе о работе пришлось бы забыть, но теперь, когда сценарий был дописан, после мытья посуды Пээтеру уже нечем было заполнить свое время, кроме как прогуляться к морю и искупаться, поскольку обратный билет на самолет у него был только на послезавтра.

Не встретив по дороге ни одной косули, Пээтер, после двухкилометровой прогулки, выбрался на восточное побережье острова, известное своими, как их называли, «поющими песками» (что это означало, Пээтер так толком и не понял, он, по крайней мере, не услышал здесь ни одного шансона, не говоря уже об оперных ариях). Горизонт был пуст, словно линия целей в тире после того, как все фигурки сбиты, в небе валяло дурака ленивое эстонское солнце, поджидая момента, когда наконец удастся скрыться за очередным облаком, а море было полностью отдано во власть фауны, по его поверхности бегали зайцы, которых на некоторых языках называют овцами или барашками, в воздухе же, пронзительно вопя, метались чайки. «Над звенящими песками дюн кружатся в легендарном полете чайки», – продекламировал Пээтер машинально, тут же подумав, что он в нервной суете этих жадных птиц ничего легендарного не видит. Он вспомнил про психологический тест, который с ним однажды провела его бывшая любовница Ингрид, согласно тому ассоциация, возникающая у респондента в связи с упоминанием чаек, раскрывала его отношение к женщинам, и Ингрид была весьма возмущена, когда Пээтер не ответил «свобода», «романтика» или «красота», а «мерзкие крики и мусорные баки». На самом деле, Пээтер вовсе не думал о слабом поле столь дурно, по его мнению, женщины были милыми и даже нужными существами, как в качестве служанок и экономок, так и в ситуации, когда писатель закончил очередную главу или целое произведение и хочет немного поразвлечься. И поскольку сейчас наступил именно такой момент, то Пээтер был бы весьма доволен, если бы рядом с ним по щучьему велению возникла какая-нибудь интеллигентная блондинка, с которой можно полчасика пообщаться, а потом столько же времени покувыркаться в постели, а после быстро и безболезненно разойтись, но удовлетворить это скромное желание не представлялось возможным. Марину Пээтер с собой на остров не взял, а вернее, он именно от нее сюда и удрал, поскольку новую любовницу характеризовали не только сексуальный талант, но и страшная болтливость, Пээтеру даже стало казаться, что эти два свойства как-то между собой связаны, ему, по крайней мере, за две недели, которые они провели вместе в квартире двоюродного брата Тимо, открыть рот почти не удавалось – и не только открыть рот, но и написать хоть пару предложений, ибо Марина могла обещать «молчу-молчу» и даже устроиться тихонько на диване с книгой, но уже в следующий миг или прыснуть, или вздохнуть, или просто поменять позу, и каждое ее звукоизлияние либо движение заключали в себе столько эротического призыва, что Пээтер не удерживался и опять ложился рядом. Тут и крылось противоречие – чтобы сочинять, надо было находиться подальше от прекрасного пола, но отдалившись от него, ты оставался без совершенно необходимых для творчества эротических ощущений. Будь на острове какая-либо особа женского рода, способная заменить Марину, Пээтер сразу успокоился бы, но увы, жены и дочки аборигенов хотя и не носили набедренных повязок, но были тем не менее настолько неотесаны, что Пээтера пленить никак не могли, а среди новых поселенок свободных не было, они перебрались сюда с сожителями, и вторгаться в подобный союз было слишком опасно, как-то он здесь увидел, как одного слишком усердного донжуана избили до полусмерти, что же касалось офицерских жен, те, если и изменяли мужьям, то только с их сослуживцами, ну и, наконец, среди дачников Пээтер тоже ни одной потенциальной любовницы на этот раз не приметил. Два года назад у него здесь действительно возникла внезапная связь с одной столичной мадам, женой весьма известного врача, та напилась в Иванову ночь вдрызг, Пээтер хотел проводить ее до дому, но ноги ее просто не несли, и она осталась ночевать у него – однако сейчас ее на острове не было, и даже если бы она была, ему вряд ли стоило бы надеяться на повторение приключения, поскольку уже на следующий день после той ночи, встретив Пээтера посреди деревни, дама сделала вид, что не узнает его. Интересно, как Робинзон Крузо на своем острове обходился без женщины, подумал Пээтер? Для него всегда оставались непонятными те литературные герои, которые на войне, в походе или в забастовочном комитете забывали о существовании женского пола, ибо, по мнению Пээтера, сексуальная функция была движителем мироздания. Эрос и Танатос, Танатос и Эрос, эти два крылатых персонажа свили гнезда в голове каждого мужчины, по всей видимости, в разных висках, и играли на его нервах. Что, в сущности, из себя представляло, к примеру, тюремное заключение, как не пытка осужденного путем лишения его всякой возможности полового акта? Раздеть неисчислимое количество самых приятных ему женщин, разве не этого желал каждый нормальный мужчина, все прочее, искусство, в том числе, было лишь сублимацией. А женщины были хитры, они сознавали свою ценность для мужчин и на этом строили свое поведение. Они манили, но не отдавались, пока ты не терял осторожность, и тогда на тебя быстро надевали ошейник, как на собаку, и приковывали цепью к конуре, то бишь, к дому – судьба храброго Барбоса дяди Германа, которая Пээтера не привлекала. Выйти тебе позволяли только на охоту, чтобы ты весь день, пыхтя, мотался по лесу и вечером, уставший в прямом смысле, как собака, мог победоносно положить добычу к ногам хозяйки, после чего награждался небрежной лаской. Ибо, на самом деле, женщине вовсе не нужен мужчина, ей нужна материальная обеспеченность. Чего Маргот в начале их совместной жизни стала первым делом добиваться? Естественно, чтобы Пээтер записался в Союзе писателей в очередь за квартирой. И почему она сейчас с легким сердцем выкинула мужа? Потому что квартира была добыта, и она чувствовала себя в ней весьма уверенно. Кто знает, может, и у Маргот есть любовник, подумал Пээтер с небольшой тревогой, которую он, правда, тут же подавил – если он решил больше не сходиться с ней, то чего ради ревновать? Да, прошедшие две недели немало изменили в его жизни, сперва оказалось, что Марина кроме трюков с вагинальными мышцами вполне комфортно чувствует себя и в литературе (чего, вообще-то говоря, следовало ожидать, разве иначе она стала бы подходить на пляже к писателю, чтобы попросить автограф?), да, в этой области она ни в чем не уступала литературоведке Маргот, и даже, возможно, превосходила ее, поскольку была более начитанной, что поделаешь, если она имела возможность читать на русском языке все те книги всемирной классики, которые на эстонский еще не перевели, Пээтер, и тот ей иногда завидовал, а, чтобы читать, ей даже не приходилось идти в библиотеку, то есть, приходилось, но в другом смысле, на работу, поскольку трудилась она именно на этом, в хорошем смысле пыльном поприще, так что Пээтер даже стал ее называть сеньоритой Борхес. Но что его совершенно потрясло, это бесшабашность Марины, у которой не было ни малейших признаков страха перед цензурой, свойственного Маргот в избытке. За период брака с ней Пээтер крепко запомнил два предложения: «Пээтер, ты что, забыл, в какой стране ты живешь?» и «Пээтер, за это тебя точно посадят». А вот отношение Марины к его творчеству было прямо противоположным, когда Пээтер прочел ей свой незаконченный сценарий, она похвалила именно те сцены, которые у Маргот вызывали ужас, например, та, в которой Кингисепп попадает к проститутке, и когда Пээтер посетовал, что не уверен, примет ли это худсовет, сказала: «А ты борись, за свои идеи надо бороться.» Вот этого слова – бороться – Пээтер из уст Маргот никогда не слышал.

Может, Марина права, подумал он тогда сразу, да и теперь снова и снова возвращался к этой проблеме. Действительно, у кого из великих писателей все с самого начала складывалось легко? «Как ты не понимаешь, мы, эстонцы, должны быть осторожны, мы должны идти на компромиссы, в противном случае нас уже давно не было бы», – увещевала его обычно Маргот, и Пээтер, старый болван, слушался. А Марина была темпераментной и бесстрашной, как мушкетер Дюма. «Почему ты позволил им испортить этот рассказ?» – застонала она, когда Пээтер прочел ей одну свою новеллу, отмечая все те места, которые редактор и главлит потребовали вырезать или изменить. «А что мне оставалось, иначе ведь книгу не опубликовали бы», – стал оправдываться Пээтер простодушно, на что Марина возразила: «Что значит, не опубликовали бы? Куда они денутся, у них тоже план! А если бы они рассыпали типографский набор, ты мог бы поехать в Москву и дать иностранным журналистам пресс-конференцию об отсутствии в Советском Союзе свободы творчества». «Но тогда ведь возникла бы всякая ерунда с КГБ, может, еще и посадили бы», – сказал, притворившийся храбрецом Пээтер примерно таким тоном: «Этого я, конечно, не боюсь, но…» «Но ведь это было бы великолепно!» – воскликнула Марина с горящими глазами. «Подумай, если они тебя посадят – ты же моментально станешь знаменитым, как Солженицын!» Такая мысль Пээтеру в голову никогда не приходила, стать знаменитым он, конечно, хотел, но до сих пор полагал, что это должно случиться как бы само собой – люди прочтут его очередную книгу, впадут в восторг и начнут его везде расхваливать, и в кафе, и за заводским станком. Но, может, Марина права, и процесс идет в обратном порядке – сначала надо прославиться, и только потом все начнут тебя читать и хвалить? Что для этого надо сесть в тюрьму, Пээтеру, разумеется, не очень нравилось, но подумав, он набрался храбрости – разве мало великих писателей прошло через это испытание? Не только Солженицын, но и, например, Достоевский. Провел несколько лет на каторге, а потом получил мировую известность. Правда, слава Достоевского как будто с заработанным им сроком была не очень-то связана – но почему ты в этом так уверен, спросил Пээтер себя тотчас? Политические процессы в то время, пожалуй, случались не так уж часто, и вполне вероятно, что имя Достоевского осталось в памяти общественности уже со времен процесса Петрашевского, и после того, как он, освободившись, опубликовал первые произведения, к этому априори отнеслись с восторгом – ведь русская интеллигенция ненавидела царскую власть. Прибытие Солженицына в Германию, где Белль встречал его на аэродроме, Пээтер видел уже собственными глазами, по финскому телевидению, вместе с Маргот, правда, она обратила его внимание на то, что у Солженицына взгляд как у «загнанного зверя», и Пээтер согласился с ней и даже добавил: «Как у той крысы, которую я прошлой осенью убил в подвале Вальдека вилами, когда она грызла там яблоки» (довольно бессмысленное кровопролитие, ибо от яблок уже практически ничего не осталось) – но к черту взгляд, подумал Пээтер бодро, судьба Гумилева или Бабеля ему уже вряд ли грозила, да и в медные рудники, как дядя Эрвин, он не попадет, скорее всего, и не на лесные работы, как отец Марины, сын какого-то из бухаринских приятелей, в худшем случае, сунут на пару лет в обычную тюрьму, как Синявского и Даниеля, в лучшем – вышлют прямехонько из страны, это нынче было в моде, кроме Солженицына такое счастье выпало и Бродскому. Перед пээтеровским взором один за другим встали аэропорты Франкфурта, Орли и имени Джона Кеннеди в Нью-Йорке: приземляется аэрофлотовский Ту-154, между двумя кагебешниками, выходит он, Пээтер Буридан, останавливается на секунду на трапе, обводя гордым взглядом «свободный мир», машет пришедшему его встретить эстонскому журналисту-эмигранту… Да, тут было, что взвешивать.

Размышляя, Пээтер успел освободиться от лишних и вообще от всяких одежд и стоял теперь нагишом, благо, кругом по-прежнему не было ни одного живого существа, кроме орущих чаек. Солнцу удалось устроиться на отдых за облаком, а ветер, казалось, усилился и стал холоднее, но его, будущего преследуемого писателя Эстонской ССР, это небольшое неудобство не остановило. Сделав, чтобы согреться, пару гимнастических упражнений – обычных, не йоговских – Пээтер дважды громко сказал: «Ухх!», настраиваясь таким образом на предстоящий подвиг, и храбро вошел в примерно восемнадцатиградусную воду.

Вернувшись на дачу, Пээтер снова почувствовал легкий голод – плавание пробуждает аппетит, как любил говорить муж тети Софии Эдуард, по профессии инструктор физкультуры. Сейчас он был уже на пенсии, как и сама тетя, газеты эту ситуацию называли «заслуженным отдыхом», но на самом деле она, понял Пээтер вдруг, благодаря обострившемуся то ли от купания, то ли от одиночества, то ли от пустоты, образовавшейся после завершения сценария, то ли от всего вместе, восприятию, представляла собой не что иное, как ожидание смерти. Дядя София и тетя Эдуард – оговорка случайная, но оправданная, роль мужчины в этой семье всегда исполняла тетя – были отнюдь не единственными в роду, кто сидел и ждал смерти, собственно, они даже не сидели, а хлопотали в саду, на кухне, в сарае и на реке, не говоря о комнатах, действительно сидели отец Пээтера Арнольд, читавший, погрузившись в кресло, газеты «Рахва Хяел», «Известия» и «Кодумаа», и дядя Герман, развалившийся в шезлонге на веранде своего шале, попивавший яблочное вино собственного производства и слушавший краем уха ворчание новой жены – сидели и ждали смерти.

Они, поколение отцов, свой труд завершили, что-нибудь изменить было уже не в их силах, или, скажем, почти не в их силах, поскольку посадить еще одно дерево или перекрасить забор тетя и дядя все же могли, так же, как папа Арнольд мог написать еще одно письмо товарищу Брежневу с предложениями, как оживить экономику СССР – главное развлечение отца; но это было действительно уже все, на письма отвечали вежливо: «Благодарим за идеи, постараемся их использовать» (все-таки персональный пенсионер) и отправляли в архив. И все это означало, что однажды и он, Пээтер Буридан, по гражданской фамилии Лоодер, будет сидеть или в саду, или на веранде, или в комнате в кресле и отрезать себе примерно так же, как он это делал сейчас, ломоть хлеба, хотя вряд ли домашней выпечки, поскольку он вряд ли приедет проводить старость на Рухну, а в остальных местах ржаную муку достать было невозможно, намазывать на него масло и добавлять ложку меда, то есть, внешняя картина будет почти соответствовать настоящему, но внутренняя будет совершенно другой – ибо все книги, которые в его силах написать, он к тому времени уже напишет, останутся разве что мемуары, но это настоящей литературой считать нельзя, и он тоже не сможет тогда уже ничего изменить и будет только ждать смерти.

Но сейчас, подумал он, сейчас изменения еще возможны! Он вспомнил про книгу, которой решил заняться после окончания сценария. «Туманные истории». Какая чушь! Никаких больше туманных историй, с этого момента он будет писать только такие произведения, за которые не стыдно, например… Да, действительно, например, что? Что он мог написать, скажем, о своей жизни? Может, про то, как он вступил в партию? Примерно так:

«Это случилось в конце шестидесятых годов нашего века. Солнце уже встало и освещало трамвай, медленно подъезжавший по улице Лайкмаа к Нарвскому шоссе. Когда он остановился у детской поликлиники, из вагона вышли светловолосый, немного сутулый молодой человек и маленького роста девушка с веснушками.

– Видишь трехэтажный дом рядом с кинотеатром Форум? Это он и есть, комитет ЭКП Морского района, – сказал молодой человек.

Или так:

«В начале декабря, в чрезвычайно холодное время, один молодой человек вышел из своей квартиры на улице Ломоносова, где он обитал вместе с родителями, сестрой и женой, и медленно, как бы в нерешительности, отправился к Нарвскому шоссе. Он благополучно избежал встречи с матерью в прихожей. Не то, чтобы он был так труслив и забит, совсем даже напротив; но с некоторого времени он был в раздражительном и напряженном состоянии, похожем на ипохондрию.

Впрочем, на этот раз страх встречи с мамой поразил даже его самого.

– На какое дело хочу пойти и в то же время каких пустяков боюсь! – подумал он со странной улыбкой».

Или немного посовременнее:

«Сегодня я вступил в партию. Или, может, вчера, не знаю. После этого я напился и потерял чувство времени. Внутри у меня пустота, чувствую себя гомункулом. Поступок, который я совершил, не противоречит моим убеждениям, но только потому, что их у меня нет. Я не коммунист. В то же время, я не социал-демократ, не либерал и не консерватор. Может, в какой-то степени я националист – как всякий эстонский филолог, но умеренный националист, не радикал. Однако член Коммунистической партии должен быть интернационалистом, потому, переступая порог комитета Морского района ЭКП, я загнал свой идентитет в дальний уголок совести…»

Или он должен в восторженном плане изобразить свою богемную юность, писать про то, как он, пьяный, возвращался, шатаясь, домой, про задымленные бары и потных любовниц, своего рода протест против пуританской (но не буриданской) советской власти? Это можно было бы, если бы он действительно этим фрондерством гордился, однако все было как раз наоборот, Пээтер стыдился своих оргий так же, как и вступления в партию. О чем же тогда писать? Его жизнь была слишком неопределенна, эфемерна, чтобы из нее вылепить что-то художественное, и такова была не только его жизнь, но и жизнь всего его поколения. В ситуации, когда почти ничего не разрешалось, когда не было ни частных предприятий, ни студенческих корпораций, ни даже стриптиза, люди тоже превращались в своего рода тени, которые скользят по стене лет, не оставляя после себя никакого следа. Да, можно быдо написать рассказик про одну русскую филологиню с их факультета, которая на пьянке в общежитии продемонстрировала вполне приличный стриптиз – но это был единичный случай, не в том смысле, что никто больше себя так не вел, на самом деле бравых девиц хватало, да и эксгибиционизм в природе женщины, а в том, что ни одна из этих девиц, та самая филологиня в том числе, не раздевалась из вечера в вечер – то есть, раздевалась, конечно, но без зрителей, и потому из этого не мог сложиться образ жизни, а оттуда и судьба. Жизнь в советском обществе была очень моральной, очень упорядоченной и очень однообразной, и что о ней писать, Пээтер не знал – не описывать же политучения, которые он, как человек партийный, вынужден был регулярно посещать? Судьба поколения его родителей была намного драматичнее или даже трагичнее, взять хотя бы дядю Эрвина, который потерял в лагере здоровье, а потом пытался покончить с собой. Пээтер хорошо помнил ту ночь, когда проснулся на телефонный звонок, затем в коридоре началась нервная возня, он попробовал снова заснуть, но ему мешал храп Вальдека, спокойно спавшего на соседней кровати, в конце концов он встал и вышел в коридор, мама уже стояла в зимнем пальто у двери, отец сидел под вешалкой и надевал туфли. «Почему ты не спишь?» – увидев Пээтера, спросила мать строго и, не дожидаясь ответа, добавила: – «Ложись в постель, мы скоро придем, с дядей Эрвином случилось несчастье.» Несчастье? Это было так похоже на маму Викторию, подбирать каждому случаю из жизни самое точное и одновременно самое эвфемистическое название. Разве это несчастье, когда человек перерезает себе вены? Однако, с другой стороны, как это еще назвать? Почему дядя хотел свести счеты с жизнью, для Пээтера так и осталось загадкой, в семье об этом не говорили, повторяли только – нервы, разрушенное здоровье; темы тети Тамары избегали. Только много лет спустя, когда Пээтер уже имел некоторый опыт общения с истеричными женщинами, он однажды посмотрел на тетю как бы другими глазами и подумал – да, в ней есть что-то опасное. Было нетрудно представить, как она взвинчивает себя по любому поводу, тормошит мужа, не дает ему отдохнуть после напряженного рабочего дня – а уютный дом, конечно, был дяде Эрвину после всех настигших его испытаний ой как нужен. Да, вспомнил Пээтер вдруг – ведь из дяди хотели еще сделать буржуазного националиста – как будто одного лагеря ему было мало. Это случилось то ли в конце сороковых, то ли в начале пятидесятых, и Пээтер даже смутно это помнил, дома несколько дней снова была нервная обстановка, мать несколько раз разговаривала по телефону с тетей Лидией, поминала, что брата вызвали на допрос, и он до сих пор не вернулся – и именно он, Пээтер, оказался тем, кто во время ужина пошел после очередного звонка снимать трубку и, благодаря этому, мог вернуться в столовую с радостной новостью: «Звонит дядя Эрвин!» Мама тогда засияла, как девчонка, и помчалась в прихожую – и только потом Пээтер услышал про то, как следователь жонглировал на допросе дяди револьвером, эта сцена почему-то ярко стояла перед его глазами, так, как ее изобразила фантазия – наверно так и рождаются «правдивые истории», подумал он, человек сперва представляет что-то, это представление врезается ему в память, и возникший таким образом отпечаток уже ничем не отличается от оставленного тем, что произошло на самом деле, так что через много лет уже трудно отличить реальное от воображаемого. И почему бы мне не написать роман про дядю Эрвина, спросил он себя, подводя итог этих размышлений?

Ответить не успел, поскольку постучали в окно.

– Папа зовет тебя в баню, – послышался с улицы тоненький детский голосок, по которому Пээтер опознал пятую дочь соседа Ээспаева.

Юхан Ээспаев, ровесник Пээтера, не принадлежал к первой волне эмигрантов, он появился на острове только пару лет назад. В молодости он хипповал, и, в отличие от других хиппи, остался таковым и в среднем возрасте. Он работал на материке в разных лесохозяйствах, но нигде надолго не задерживался, ибо кому нужен рабочий, который рубке зарослей предпочитает беседы о Кастанеде. Будь Ээспаев холостяком, он мог бы продолжать в том же духе до самой смерти, жизнь в советскую эпоху была дешевой, и одинокому человеку надо было немного – однако Ээспаев со свойственной хиппи беззаботностью женился и наплодил аж девять детей, и, чтобы их прокормить, он, в конце концов, и переселился в Эльдорадо, то бишь, в Рухну. Только если он полагал, что тут лососи сами выпрыгивают из моря прямо на стол, или что картошка растет без того, чтобы ее сажать и удобрять, то он ошибся; возможно, впрочем, он предвидел и это и выбрал остров с тем расчетом, что здесь в социальном смысле легче жить в такой бедности, в какой он жил. Лесохозяйство выделило ему дом, где он мог поселиться, но вот обставить тот мебелью уже не подумало, наивно считая, что об этом должен позаботиться сам хозяин – но Ээспаев такой ерундой не занимался, и поэтому весь его интерьер состоял из одного, правда, очень длинного, деревенского стола, двух таких же длинных скамеек по обе его стороны, и, в спальнях, из двух шатких коек, на одной спал он, на другой жена, дети же вынуждены были довольствоваться матрацами на полу. Одеты они все были, как оборванцы, сам Ээспаев, правда, был немного стилягой, и на вбитом в стену гвозде у него висел костюм, в котором он дважды в год в доме культуры кружился в вальсе, однако детей он достойными нормальной одежды не считал, так что, глядя на них, Пээтер всегда вспоминал виденный в молодости фильм «Путевка в жизнь» – но там действие как будто разворачивалось после гражданской войны, тут же люди жили в последней четверти двадцатого века. Кроме учебников ни одной другой книги в доме не было, как и телевизора и радиоприемника, так что Пээтер почувствовал себя прямо-таки Дедом-Морозом, когда по прибытии подарил Ээспаеву свой недавно вышедший сборник рассказов, авторские экземпляры которого он в конце концов получил в издательстве. Если б Ээспаев не был редким лентяем, он даже при таком количестве детей мог бы жить вполне сносно, поскольку земля на Рухну была плодородной, а рыбы в море выше головы – но он трудился лишь столько, чтобы не умереть с голоду, или, вернее, от жажды – выпить он любил. Семейство выращивало картошку, держало корову, свинью, овец и кур, всем этим занималась жена Ээспаева, он же на все лето забрасывал в море мережу для угрей, а в остальное время лежал на койке и размышлял. Единичные эпизоды изобилия возникали в доме только тогда, когда прибывало очередное государственное пособие для многодетных семей, или когда Ээспаеву удавалось застрелить косулю, что случалось только зимой и тоже очень редко, поскольку браконьерство на таком уровне было запрещено даже на Рухну. Жена его, правда, вкалывала вовсю, а если она чего-то не доделывала, то Ээспаев попросту колотил ее. В остальном смысле он был человеком щедрым и даже взял Пээтера на свои хлеба и не только в прямом смысле, помогая горожанину, который печь не умел (в магазине, как мы помним, хлеб не продавался), но и в косвенном, снабжая его молоком и маслом и категорически отказываясь принимать за это деньги – Пээтер мог ответить на подобные широкие жесты только тем, что приносил детям Ээспаева конфеты.

Сейчас Пээтер застал Ээспаева за его привычным действом: он сидел перед домом на чурбане и размышлял. Во дворе царил – тоже привычный – беспорядок, большой синий трактор на колесах, на котором Ээспаев возил навоз и ездил в магазин за водкой – не таскаться же целых двести метров пешком, уткнулся носом в куст смородины, куры кудахтали, во хлеве хрюкала свинья, коров же слышно не было, наверно, еще не вернулись с пастбища. Между колодцем и баней метались два мальчугана длиной в метр двадцать, сыновья Ээспаева, которым было приказано таскать воду. Итого у Ээспаева, как сказано, детей было девять, но на острове их осталось всего пятеро, четыре старших при первой возможности сбежали подальше от отчего дома. Однако же Ээспаев вел себя отнюдь не как неудачник, наоборот, он буквально исходил уверенностью, всем своим видом словно говоря: ну, мужики, вы, конечно, можете похвастаться особняками и автомобилями, но сколько вы после себя оставите потомков? Одного, двух, в лучшем случае, трех? Контраст между самодовольным обликом Ээспаева и окружающей его бедностью бросался в глаза тем более, что он не обращал ни малейшего внимания на свою внешность и в том, что не напрямую зависело от денег, вот и сейчас он надел клетчатую рубашку прямо на трусы, его лохматые хипповые локоны грязными космами падали на плечи, не брился он ровно неделю, с предыдущего посещения бани, вдобавок в промежутке Ээспаев принципиально не мылся, ибо старался вести себя во всем, как древние эстонцы, которые, по имеющимся у него сведениям, при помощи слоя грязи сохраняли хорошее здоровье. Такие предания Ээспаев изучал с увлечением, в книгах их найти, правда, было невозможно, поскольку советская власть не поощряла национальные экстравагантности, но, умноженные на папиросной бумаге, по Эстонии они расходились в больших количествах, ибо Ээспаев был не одинок в своих интересах. Особенно на него – да и на Пээтера – оказало влияние некое исследование сексуальных обрядов предков, согласно которому древние эстонцы в молодости собирались на уик-энд в так называемые «комнаты для игр», где каждый юноша мог с любой понравившейся девицей раскрывать тайны природы без того чтобы родители этому хоть как-то воспрепятствовали бы. То же произведение рассказывало, что при выборе невест эстонцы в давние времена предпочитали таких девушек, которые уже успели доказать свою плодовитость рожденным от какого-либо анонимного мужчины ребенком, и что был в обычае в свадебную ночь групповой секс всех гостей мужского пола с невестой. Эти красочные описания вызывали одновременно и смущение, и опьянение, возникало жуткое желание и самому поучаствовать в подобной оргии, кстати, кое-что в этом роде Пээтер в свою богемную эпоху даже успел попробовать, но чтобы прямо на свадьбе…

Ээспаев к языческим ритуалам относился с одобрением – как многие его соотечественники, он тоже считал, что главными врагами эстонцев были приехавшие сюда из разных концов света христиане. Огнем и мечом было привнесено христианство в Эстонию, и огнем и мечом оно однажды должно быть отсюда изгнано. Советский атеизм Ээспаев и его единомышленники стратегическим союзником тем не менее не считали, а вот индейцев – да, вот откуда любовь к Кастанеде. О сверхъестественных способностях дона Хуана (не юбочника) Ээспаев мог распинаться часами, он и сам в хипповой молодости активно пользовался галлюциногенами, в первую очередь, мухоморами, и утверждал, что однажды даже поднялся в воздух.

Сегодня Ээспаев был серьезен, более того, мрачен.

– Все вы, горожане, в долгу перед деревней, – были его первые слова, когда Пээтер, несший полиэтиленовый мешок с чистым бельем, остановился перед ним.

Этот долг был, наряду с доном Хуаном и мухоморами, любимой темой Ээспаева, наверно, в подобных разглагольствованиях он находил моральную опору для своего жалкого существования. Пээтер уважал принципы Ээспаева, он вообще имел неописуемый талант вживаться в самые необычные мировоззрения, их понимать и оправдывать. Конечно, горожане были виноваты перед сельчанами, ведь трактористы и комбайнеры вкалывали изо всех сил, в то время, как богемные типы вроде него только марали бумагу – но Пээтеру нравилось спорить с Ээспаевом.

– А что бы ты сам делал без горожан? Как бы ты обошелся без трактора?

– Без трактора? – хмыкнул Ээспаев презрительно. – Да зачем мне трактор? Не было бы тракторов, были бы лошади. Исчезновение лошадей полностью вина изобретателя трактора.

И это было верно, Пээтер хорошо помнил, что еще в его детские годы лошадей можно было встретить даже на городских улицах, но постепенно автомобили, тракторы и прочие движущиеся машины как бы «выжили» их, и сейчас, чтобы увидеть лошадь, надо было отправиться на ипподром.

– Ну да, но ты подумай, как человечество мучилось от голода, когда не было тракторов и комбайнов! Сейчас пара десятков тысяч американских фермеров способна прокормить полмира, – продолжил Пээтер спорить просто для удовольствия.

– А вот голод – вещь необходимая, – не дал Ээспаев загнать себя в угол. – Пока существовал голод, население мира не росло так бесконтрольно, как сейчас. Шла нормальная борьба за существование, в результате которой оставались в живых те, кто здоровее и сильнее.

– Но ведь изобретение техники – тоже один из видов борьбы за существование. Народ, который первым придумывает какое-то техническое новшество, получает огромную фору перед другими. Он богаче, ест лучше, имеет больше свободного времени…

Ээспаев сплюнул сквозь зубы на траву прямо перед собой.

– И чем он это свободное время заполняет? Сидит перед телевизором…

Он еще раз презрительно хмыкнул и сказал:

– Пошли за вениками.

Пээтер послушно потопал за Ээспаевым в сарай, где на жерди висели связанные парами березовые веники. Ээспаев понюхал веник, другой, выбрал одну пару и стянул вниз.

– На, – сказал он лаконично, разрезав финкой соединявшую веники веревку.

Пээтер взял веник. и они вернулись во двор. Баня стояла за углом, они вошли и стали раздеваться. Пээтер это проделывал с некоторым смущением, телосложение у него, правда, было отнюдь не хилое, но он не любил оголяться перед другими мужчинами, а вот Ээспаев, кажется, получал от стриптиза огромное удовольствие, особенно гордым он выглядел, когда снимал трусы.

В парилке было жарко, впрочем, этого и следовало ожидать, они полезли на полок и некоторое время сидели молча, привыкая к обстановке. Потихоньку Пээтер вспотел и стал растирать кожу, чтобы снять грязь. Ээспаев себя подобной ерундой не утруждал, он неотрывно смотрел в стенку, словно возводя мысленно некую конструкцию. Наверно, так оно и было, поскольку после того, как он плеснул ковшом горячую воду на камни и стал под аккомпанемент вызванного этим действием шипения хлестать себя веником, он произнес целый монолог:

– Ничего, однажды настанет время, когда вся эта штуковина, которую они называют цивилизацией, лопнет, – вещал он с удовольствием. – Поезда сойдут с рельсов, самолеты попадают на землю, машины остановятся. Из заводских труб перестанет подниматься дым, исчезнет вся химия, не будет ни стиральных порошков, ни удобрений, ни полиэтиленовых мешков, останутся только мыло и навоз, бодрящий коровий навоз. Телевизор перестанет показывать, радио говорить, застынут локаторы и радары, заржавеют космические и прочие ракеты. На свалку выкинут пылесосы и холодильники, комнаты опять начнут подметать веником, а еду держать в подвале. И тогда… – Он на секунду прервал речь и опустил веник, – … и тогда первым человеком буду я, потому что я уже так и живу!

– А что, тогда и книг не будет? – хотел было спросить Пээтер – хотел было, но не спросил, ибо перед тем его взгляд упал на лист жести перед печкой, и он потерял дар речи.

В печи трещали дрова, что было естественно, поскольку перед тем, как идти в баню, ее надо было несколько часов топить, чем Ээспаев и занимался. Но для того, чтобы печь горела, сначала следовало зажечь в ней огонь, а для этого недостаточно было поленьев и спичек, нужна была и какая-то растопка. Вот эта растопка, или, вернее, ее остатки и лежали перед печью, и была это книга. Страницы, правда, уже были из нее вырваны, но обложка осталась, и Пээтер ее сразу узнал, потому что природа компенсировала ему неважный слух острым зрением: Ээспаев в качестве растопки воспользовался тем самым сборником его рассказов, который он ему подарил.

Что поделаешь, с газетами, как говорилось выше, на Рухну случались затруднения.

Когда Пээтер вышел от Ээспаевых, было уже темно. Он забыл взять с собой карманный фонарик, вследствие чего у него возникли проблемы с ориентацией, сначала он налетел на трактор, потом едва не упал в кювет, под конец долго искал ворота вальдековской дачи, а когда нашел и попал во двор, взял направление градусов на десять левее, чем следовало, и больно ударился головой о ветку алычи. Стеная, он добрел до двери, отпер ее и, миновав прихожую, наконец, выбрался на кухню, где ему удалось восстановить относительный внешний комфорт, включив освещение в виде свисавшей с потолка лампочки, прикрытой пластиковым абажуром, но другой комфорт, внутренний, был недосягаем, поскольку книга, попавшая в печь, неоступно стояла перед его глазами, как убитый ребенок. Хуже всего, подумал Пээтер, что на самом деле Ээспаев прав, его произведение и не заслуживает лучшей судьбы. Они еще несколько часов хлестали себя вениками и пили в предбаннике сладковатое домашнее пиво, потом долго ужинали за длинным столом, перед уходом Ээспаев щедро сунул ему в мешок с с грязным бельем полхлеба и полугря – но Пээтер все делал машинально, ибо одновременно сводил счеты с самим собой. Было понятно, что так жить дальше нельзя, или, по крайней мере, нельзя так дальше писать. Надо было вырваться из-под опеки главлита, редакторов и прочих цензоров, первым среди которых, вооруженным самой длинной палкой, был собственный, внутренний цензор. Но как? Идея написать роман про дядю Эрвина была, может, и неплоха, но за месяц такое не сделаешь, на это уйдет минимум год, возможно, даже два-три – это же не вымысел, тут надо для начала собрать материал, побеседовать с дядей Германом и тетей Софией, найти коллег Эрвина, возможно, даже его лагерных товарищей – и еще надо их всех разговорить, что также будет нелегко, таких тем избегают.

И все же он чувствовал, что у него нет выбора. «Под облаками каждый ворон уже каркает о конце времен, а в эстонской избе поэзии полный молчок», – продекламировал он вслух, хотя круг его слушателей ограничивался двумя мухами. Следующие две строки он не помнил, зато конец знал хорошо: «…потому что вся поэтическая рать спит вокруг погасшей лампы.» Он не хотел спать, он хотел бодрствовать – однако не под ярким светом лампы, направленным на него офицером КГБ. Следовательно, надо спрятаться, маскироваться, уйти в подполье, как Виктор Кингисепп. А для этого нужны деньги. Уже не царское время, когда миллионеры вроде Саввы Морозова кидали революционерам целые состояния, чтобы они с ними же потом расправились, надо было обходиться самому, своим худым кошельком. И Пээтер решил произвести еще одну финансовую ревизию, более основательную, чем утром. Времени это у него заняло немного, по арифметике у него всегда была «пятерка», но результат – результат заставил его почесать в затылке. Шесть тысяч рублей – это, конечно, огромная сумма, но если отнять от нее аванс, налоги и алименты, то останется меньше половины. Год на это прожить можно, но больше вряд ли. Конечно, если быть очень – очень! – экономным, отказаться от меда и орехов, оставив в меню, кроме хлеба и сыра, только геркулес, сметану и творог, и если найти такое жилье, за которое не просят арендной платы (про одно такое он перед отъездом на остров уже слышал), можно продержаться и полтора года – а дальше?

«Не забудь, что когда фильм будет снят, тебе непременно дадут премию», – напомнил о себе старый приятель, внутренний голос – он стал каким-то подозрительно любезным.

Нет, этого Пээтер не забыл, потому что такие вещи не забываются. Премия – даже в самом худшем случае – будет равна первоначальному гонорару, ну а если повезет и фильм в Москве посчитают достойным первой или даже высшей категории… Тогда можно будет ходить хоть каждый день обедать в «Глорию».

Но это была далекая и весьма сомнительная перспектива, и чересчур себя ею убаюкивать не стоило. Да, подумал Пээтер, даже в социалистическом обществе нельзя жить совсем без денег. Есть деньги – плюешь на всех, на Союз Писателей, на Литфонд (который действительно заслуживал названия проститутского фонда), на издательство «Ээсти Раамат», на Главлит и даже на журнал «Лооминг», покупаешь дачу, садишься за кухонный стол и пишешь только то, что хочешь. Закончив роман, тайно отправляешь его за рубеж и…

«И дальше?» – вмешался внутренний голос, вернувшийся, кажется, к своему обычному амплуа, вещателя истины. – «Кто его там издаст?»

Да, за рубежом тоже было не так уж много возможностей, если не считать парочки эмигрантских издательств – но гонораров они, как Пээтеру было известно, не платили. Вот если он был бы французским писателем, как Камю, или хотя бы русским, как Солженицын – но он был писателем эстонским, и надеяться, что его роман быстро переведут на французский, английский, немецкий, испанский и прочие языки, не стоило, даже учитывая политизацию литературы на фоне холодной войны.

И что же все-таки делать, размышлял Пээтер, машинально отделяя грязное белье от хлеба и угря. Обратно к Маргот, писать книги, которые хвалит критика, но которые на самом деле никому не нужны? Не означало ли это капитуляцию? «Поднять белый флаг и сгорбиться униженно?» – спросил Пээтер риторически, чтобы в следующее мгновение решительно продекламировать: «Нет, всех колеблющихся – за борт, и крепче держать штурвал!»

Разве он был единственным писателем, терпящим нужду? Разве до него многие не голодали в прямом смысле слова, больше, конечно, поэты, но и прозаики, разве в этом было что-то удивительное? Искусство требовало жертв, и Пээтер почувствовал, что он к жертвоприношению готов. Будь, что будет, но он уже не станет писать книги, место которым в печи, ему было достаточно одной такой.

Стрелки часов тем временем добрались до одиннадцати, и Пээтер включил ВЕФ, который унес из «безобразного дома», пользуясь тем, что Маргот вернулась в Пярну. Рухну хоть и был напичкан локаторами, но глушением вражеских радиостанций тут не занимались. «Говорит Лондон, в эфире Би-Би-Си, начинается вечерний выпуск новостей», – послышался приятный женский голос – о нем, о Пээтере Буридане, он сегодня еще повествовать не будет, но скоро, очень скоро…

Осенью 1925 года Герман Буридан поехал в Германию, в Карлсруэ, учиться архитектуре. Там он долгое время чувствовал себя одиноко, несмотря на наличие множества сокурсников, он так и не обзавелся ни другом, ни даже приятелем. Вначале он всячески стремился к этому, но его попытки с кем-либо сблизиться встречались прохладно, и он махнул рукой. Он вроде тоже был немцем, по крайней мере, наполовину, но своим его признавать не хотели. Единственные, с кем у него возник какой-то контакт, были два брата-китайца, еще более одинокие, чем Герман – почти не зная языка, они с трудом приспосабливались к новой жизни; Герман старался им помочь, ощущая себя в подобных случаях большим и сильным. Вместе с китайцами он ходил на Рейн кататься на лодке и купаться, правда, для этого приходилось ехать на трамвае на окраину города, да и оттуда еще отмахивать немалое расстояние пешком, но это вносило хоть какое-то разнообразие в его существование.

И все же он был счастлив – счастлив, что уехал из Эстонии и что мог учиться архитектуре. Если не вспоминать о семье, он чувствовал себя в Германии больше дома, чем в Тарту, уже хотя бы из-за языка – возможно, он не владел немецким идеально, но намного лучше, чем эстонским, которого так толком и не выучил. Конечно, с большим удовольствием он поехал бы учиться в Берлин или в Мюнхен, но тут он столкнулся с сопротивлением родителей, в Берлин его не хотела пускать мать, раньше этот город ей очень нравился, но когда она после войны как-то съездила туда вместе с отцом снова, то вернулась даже не то, что разочарованная, а прямо-таки в ужасе. «Это уже не Берлин», – сказала она, и когда Герман стал говорить, что учиться предпочел бы все-таки в столице, отрезала: «Только через мой труп.» Сама она предложила Мюнхен, намереваясь поселить Германа у дяди Альфреда, но это, со своей стороны, заставило брыкаться обычно такого спокойного отца – то есть, против самого города тот ничего не имел, но вот против маминого брата – много чего. «Людям, которые нечестны в денежных делах, я не доверяю и не хочу, чтобы мой сын жил под их крышей», – заявил он, намекая на то, что дядя Альфред так и не вернул долг Беккерам. В итоге в качестве компромисса был выбран Карлсруэ, где находился один из лучших факультетов архитектуры, и где жила двоюродная сестра отцовского партнера по бизнесу Конрада, которая согласилась дешево сдать Герману комнату. Маму, правда, пугало то, что Карлсруэ оказался в зоне оккупации, но Конрад и Сильвия успокоили ее, это, мол, не Рур, там никаких стычек не происходит, и она смирилась.

Прибытие Германа совпало со временем, когда в Германии происходили большие изменения, инфляцию обуздали и, как писали газеты, заработал «план Дауэса». До того, по рассказам отца, немцы ходили за покупками с мешком из-под картофеля, набитым купюрами, но теперь экономика стабилизировалась. Правда, это привело к удорожанию жизни, и Герману приходилось нелегко, особенно из-за того, что отец недавно купил в кредит дом; конечно, он платил за его учебу и посылал немного денег на квартплату и еду, но не более того. Герман научился экономить, он делил полученную сумму на число дней в месяце и никогда не тратил больше положенного, хотя это и было не слишком приятно, он даже не мог пригласить в кино понравившуюся девушку. На рождество мать прислала ему небольшое дополнение к отцовской дотации, и Герман решил, что прокутит его. Ему приглянулась цветочница, мимо которой он каждый день проходил по дороге в университет и обратно, девушка тоже его приметила и в ответ на его приветствие всякий раз мило улыбалась. В рождественский вечер Герман пригласил ее в кино, а потом к себе. Усадив девушку на кушетку, он сначала не мог сообразить, что делать дальше, но потом вспомнил стихотворение, которое мама, будучи в озорном настроении, иногда цитировала, сел рядом с девушкой, обнял ее, поцеловал и сказал:

– А теперь раздевайся.

Проводив в полночь цветочницу домой, он вернулся к себе, свалился одетый на кушетку и лежал так, в опьянении, до рассвета. Отрезвление пришло утром, когда он сосчитал оставшиеся после кино, бутылки вина и подаренных девушке пары чулок деньги – маминых на все не хватило, и он потратил и часть того, что было отведено на питание. Какое-то время он пытался прятать, как страус, голову в песок, надеясь, что ситуация как-то само собой разрешится, но новогодним утром деньги кончились, и начался голод. Три дня он героически сражался с бунтующим желудком, а на четвертый не выдержал, из кухонного шкафа доносился аппетитный запах, и когда хозяева пошли спать, он прокрался на кухню, отрезал себе кусок хлеба и взял из большой посудины с котлетами две. Он ужасно боялся, что хозяйка заметит воровство и донесет дяде Конраду или даже прямо маме с папой, но та не подала виду. Поголодав еще пару дней, он как-то вечером, после того, как хозяйка днем поджарила отбивные, снова на цыпочках подкрался к шкафу и, страшно стыдясь, съел одну.

Утром, когда он умывался на кухне, вошла хозяйка. Герман почувствовал, как у него трясутся руки, он уже готов был во всем признаться и, упав на колени, просить прощения, но хозяйка сказала:

– Мы тут с мужем рассудили, что ваша арендная плата по нынешним временам немного великовата, мы ее назначили такой, поскольку боялись инфляции, но теперь у нас появилась золотая марка, вот мы и сочли, что будет справедливо, чтобы вы за эти деньги получили и пансион.

И тут же пригласила Германа позавтракать.

Герман, конечно, понял, что хозяйка заметила его мелкие кражи, но есть хотелось, и он послушно сел за стол. С этого дня его положение улучшилось, ему больше не приходилось голодать, он даже мог иногда сходить в кино или купить какую-то книгу, но в отношении девушек стал теперь более осмотрителен. Потихоньку он понял и то, почему хозяйка его кормит – ее муж, ветеринар, каждое утро уезжал в деревню, на фермы, дети уже выросли и разъехались, так что Герман был для нее не просто собеседником, а в какой-то степени заменял сына, иногда они вечерами даже слушали вдвоем по приемнику оперу, которой аккомпанировал доносившийся из спальни храп уставшего хозяина.

Учеба у Германа с самого начала продвигалась неплохо, его жажда знаний не уступала по силе обычному голоду, в Тарту он ее удовлетворить толком не мог и теперь пытался наверстать упущенное. «Запомните, вы никогда не выучитесь профессии, если ограничитесь лекциями и семинарами», – любил внушать студентам профессор по истории архитектуры, – «настоящий архитектор работает двадцать четыре часа в сутки, когда он на улице, он смотрит на окружающие здания, когда он дома, в кафе или в библиотеке, он изучает, как эти здания выглядят изнутри, а когда он спит, видит во сне Париж». Особенно важным профессор считал, чтобы его ученики вдоль и поперек изучили город, в котором находятся. «Карлсруэ», – провозглашал он, – «это больше, чем город, это – учебное пособие».

Герман воспринял его слова всерьез и после лекций часто гулял по «учебному пособию». Постепенно он понял, что именно профессор имеет в виду – более упорядоченный город, чем Карлсруэ, трудно было себе представить, от его центральной точки, замка эпохи барокко, с одинаковыми интервалами брали начало тридцать шесть улиц, расходившихся наподобие веера к югу, и множество аллей, идущих к северу. Порывшись в книгах, Герман еще до того, как они добрались до этой темы на лекциях, узнал, что такая планировка называется радиально-кольцевой и известна уже с античности.

Весной первого курса он познакомился в библиотеке с одной молодой немкой родом из Эстонии. Юлия в каком-то смысле тоже была оптанткой, только по сравнению с Германом как бы наизнанку – если родители Германа сбежали из Советской России в Эстонию, то ее родители после того, как Эстония стала независимой, перебрались из Эстонии в Германию и жили недалеко от Карлсруэ, у родственников. Таким образом, у них были кое-какие общие воспоминания, а эстонским языком Юлия владела даже лучше, чем он. Сначала Герман собирался на летние каникулы поехать домой, но потом ему предложили на факультете поработать чертежником, и он решил остаться в Карлсруэ. Несколько месяцев подряд они встречались с Юлией каждые выходные, гуляли, катались на лодке, посещали концерты на открытом воздухе, а в дни, когда Герман получал зарплату, проводили часок в кафе. Однажды Юлия принесла ему почитать довольно толстую книгу, интересуясь его мнением на ее счет. Озаглавлено было произведение «Моя борьба», и написал его, как Герман вскоре понял, какой-то сумасшедший, предложения которого были длинны и запутаны, а мысли – если их вообще можно было считать мыслями – смехотворны. До конца он книгу так и не дочитал, настолько скучной она ему показалась, полистал там и сям и в следующее воскресенье вернул. «Не понимаю, чего ради такое печатают», – пожал он плечами, – «этот человек даже университета не закончил, а хочет, чтобы его читали. Тоже мечтал о профессии архитектора, но таланта не хватило, и теперь ненавидит всех, кто умнее его, особенно евреев. Если бы в мире правили ему подобные, мы бродили бы по колено в крови. К счастью, он слишком глуп, чтобы стать государственным мужем». «Спасибо, что ты так сказал», – ответила Юлия, – «у меня самой сложилось такое же мнение, но моему отцу эта книга очень нравится. и я не знала, как с ним спорить». В этот вечер они впервые поцеловались. При прощании Юлия сказала, что ее отец нашел работу в Гамбурге и что на следующей неделе они уезжают, и обещала, что напишет Герману сразу после устройства на новом месте. Герман безрезультатно ждал несколько месяцев, наконец на рождество пришла открытка, Юлия поздравляла Германа с праздником, но в постскриптуме добавила, что, к сожалению, ее родители против продолжения их знакомства, ибо они не забыли того, как несправедливо обошлись эстонцы с немцами после достижения независимости.

Герман прибыл в Париж поздно вечером и снял комнату в первой попавшейся гостинице недалеко от вокзала. Сбылось! Столько лет учебы, работа по воскресеньям и в каникулы, но теперь он свободен, и даже отложил достаточно, чтобы осуществить свою мечту, одну из самых заветных.

Было душно, все-таки середина лета, он распахнул окно, и сразу внутрь ворвалось множество голосов и звуков – гудки автомобилей, возгласы прохожих, завывания саксофона из кафе напротив. Потом этот шум рассек, словно нож, пронзительный женский голос, близкий, казалось, его хозяйка находится совсем рядом, Герман перегнулся через подоконник и посмотрел вниз – прямо под окном стояла вызывающе одетая негритянка и громкогласно ссорилась с каким-то мужиком.

Проститутка, подумал Герман, и его сердце забилось сильнее. Вопрос был не собственно в проститутке, таковых хватало и в Германии, особенно после недавнего краха на американской бирже, когда безработица снова подскочила, а в цвете ее кожи – до сих пор он видел негритянок только в кино.

Он пытался разглядеть в полумраке черты ее лица, но не мог, только когда ссора наконец завершилась (кажется, это была и вовсе не ссора, а торговля), и парочка направилась к гостиничной двери, он при свете фонаря увидел на миг темный плоский нос и низкий лоб и вздрогнул.

На следующий день он перебрался ближе к центру города, в район Оперы, конечно, не из-за негритянки, новая гостиница тоже была заселена весьма подозрительными типами, а на ночлег в месте поприличнее не хватало денег, но потому, что тут все было под рукой – десять шагов, и ты уже на бульваре Итальянцев; почему улица так называлась, он так и не понял, итальянцев он здесь не видел, по широкому тротуару фланировали самые обычные французы, такие, каких он во множестве видел на фотографиях в журналах и газетах – коренастые мужчины небольшого роста с любопытствующими, если не сказать наглыми, взглядами, и равнодушные, подчеркивающие свою привлекательность стройной спиной и победоносно покачивавшимися бедрами женщины.

Он развесил сорочки по вешалкам, сунул блокнот в карман светлого пиджака (этот пиджак он купил на деньги, которые родители прислали по поводу окончания университета) и пошел «на работу», или «на практику» – трудно было сказать, как лучше всего характеризовать прогулку молодого архитектора по Парижу – для любого другого это был бы просто туризм.

Довольно скоро он пришел к выводу, что профессор был неправ, когда говорил, что «архитектор должен во сне видеть Париж» – намного разумнее было изучать этот город наяву. Не только сон, но даже самые хорошие фото были неспособны передать его очарование, если об отдельных зданиях еще можно было составить по картинке какое-то представление, то, к примеру, площади, прекрасные, как он сейчас убедился, парижские площади, просто не помещались на фото, ведь те были не в состоянии отобразить пространство.

Особенно ему понравились Вогезы со своими трехэтажными оранжеватого цвета домами, но и Вандомская площадь с колонной Наполеона посередине произвела на него неизгладимое впечатление. Он с завистью посмотрел в сторону «Ритца», за окнами которого богатые америкашки тянули виски – напиток его не интересовал, пить можно и дома, да и что-то получше, чем это пойло, но, в отличие от Вогезов, тут не было скамеек и ему пришлось зарисовывать ордера домов в блокнот стоя.

Далее выяснилось, что кроме «старого» Парижа, Парижа королей и кардиналов, существует еще один – Большие бульвары и то, что их окружает. Что означает «целостная планировка города», Герман знал неплохо по Карлсруэ, но тамошняя упорядоченность имела тяжеловатый привкус, тут же все было воздушно, гармонично, пяти– и шестиэтажные дома из песчаника с балкончиками и мансардами стояли бок о бок, каждый из них чуточку отличался от других, но все вместе они все равно сливались в единое целое. Герман читал «Добычу» и знал, как эта часть города возникла, как богатели спекулянты, как этому благоприятствовал префект Осман, а Наполеон Третий, этот толстый и глупый, если верить Золя, человек, дал на эти махинации свое «добро» – но результат стал индульгенцией для всех них.

Вообще прочитанные книги словно ожили, бродя по острову Сен-Луи, он искал взглядом дом, в котором могла находиться мастерская Клода Лантье, на бульваре Османа пытался угадать, где в начале своей «карьеры» снимала квартиру Нана, а вблизи парка Монсо был почти убежден, что узнал великолепную виллу, в которой Рене и Максим наставляли рога Аристиду Саккару. Но самый большой сюрприз ожидал его, когда он вечером, свернув с бульвара в переулок, где находилась его гостиница, на которую утром он наткнулся случайно, бросил рассеянный взгляд на указатель – улица Эльдер, та самая, где Эдмон Дантес снова встретил свою Мерседес, которая за это время стала графиней, а Растиньяк пытался завоевать расположение графини де Ресто… Было пленительно жить с ними на одной улице, дышать тем же воздухом, хотя и спустя сто лет – собственно, это ощущение было для него не ново, обнаружил же он вдруг в Карлсруэ, что именно в этом городе лечился один из его любимых героев, полковник Шабер…

С Беттиной Герман познакомился в саду Тюильри. Деньги на это путешествие он копил всю зиму, и однако вынужден был считать каждый сантим, за все надо было платить, и за билет на поезд, и за гостиницу, потому он старался сэкономить на еде, проголодавшись, просто заходил в булочную и покупал багет, выйдя же, подражая парижанам, там же принимался его есть, или, если чувствовал, что нога устала, устраивался в каком-нибудь сквере, рядом с молодыми мамами, качавшими коляски, пожилыми дамами и голубями. На сей раз, присев на свободный край скамейки и отломив от багета солидный кусок, он заметил, что рассеянно поглядывавшая по сторонам блондиночка, обосновавшаяся на другом ее конце, под стриженным незнакомым деревом, отбрасывавшим весьма условную тень, на миг задержала на нем, или вернее, на его провианте, вольно блуждавший взор.

– Позвольте предложить присоединиться, – сказал Герман на своем «книжном» французском, неуклюжем, но все-таки немало помогавшем ему здесь, поскольку немцев в Париже недолюбливали. Блондиночка удивленно посмотрела в его сторону, наверно, не поняла, о чем он, и Герман продублировал свои слова жестом, протянув багет – хлеб был такой длинный, что даже не дал ему повода придвинуться поближе. Блондиночка захихикала, и Герман подумал, что сейчас его поднимут насмех, но вместо этого маленькая ручка с ухоженными розовыми ноготками ухватилась за багет и отломила крохотный кусочек.

– Я обедала, но это в самом деле пахнет замечательно.

Германа удивило, что он разобрал это довольно сложное предложение, до сих пор ему везде, на границе, в гостинице и в магазине приходилось просить, чтобы обращенные к нему слова повторили помедленнее, речь французов была быстрой, и их произношение не имело ничего общего с тем, что он слышал из уст своего учителя в гимназии.

– Вы говорите на очень хорошем французском, – сделал он, как сам думал, рафинированный комплимент.

– Благодарю, – хихикнула блондиночка снова, – я передам ваши слова своей гувернантке, она будет рада.

Еще пара фраз, и оба с облегчением перешли на немецкий. Беттина была родом из Лейпцига и приехала посмотреть Париж.

– С семьей? – спросил Герман.

– Нет, одна, мне нравится путешествовать одной, я даже в Египет так ездила.

Герман немедленно извинился, что помешал фройляйн наслаждаться одиночеством, но ему любезно ответили, что ничего страшного не случилось, иногда «даже приятно обменяться с кем-то впечатлениями».

Во время последовавшей совместной прогулки Герману удалось в полной мере продемонстрировать свои архитектурные знания, Беттина слушала с интересом и, казалось, совсем не обращала внимания на то, что ее спутник хромает. Когда он проводил ее до гостиницы, то обнаружил, что это все тот же «Ритц», за окнами которого продолжали маячить американцы, только теперь еще более пьяные. Нечто подобное – что Беттина не принадлежит к людям малого и даже среднего достатка – он уже понял не только по замечанию о путешествии в Египет, но и по одежде, особенно, по тому, что явно дорогая сумочка была одного оттенка с туфлями, наверняка сшитыми на заказ, но «Ритц» это все-таки чересчур, Герман сразу почувствовал, что тут ему делать нечего, и стал поспешно прощаться – однако был остановлен удивленным вопросом, а что, завтра ее на новую «экскурсию» не приглашают?

Когда через два дня Герман отправился в обратный путь, на больший срок он никак не мог остаться, его ожидала его первая работа, профессор взял его ассистентом на строительство некой ультрасовременной деревни, они обменялись адресами, и Беттина обещала, написать ему сразу, как только вернется в Лейпциг. Точь-в-точь как Юлия, подумал Герман цинично. Если он не годился в потенциальные зятья даже для обнищавших балтонемцев, что уж говорить о владельце одного из старейших и почтеннейших издательств Лейпцига? Тем больше он был поражен, когда через неделю действительно обнаружил в почтовом ящике пахнувший духами конверт и в нем – такую же пахучую и даже цветастую бумагу, исписанную пышным и малоразборчивым женским почерком…

Переступив порог квартиры Видлингов, Герман сразу почувствовал себя уютно – настолько она напоминала их замечательное обиталище в Москве, на Долгоруковской, высокие потолки и просторные помещения, фортепиано в гостиной и забитый книгами кабинет.

В этот кабинет отец Беттины его и пригласил, пока дочь вместе со служанкой занимались обедом. Ему предложили глоток портвейна, от которого он не отказался, и гаванскую сигару, которой он предпочел обычную сигарету. Потом начался «допрос».

– Вы родились в России?

– Да, мой отец жил в Ростове на Дону, там он познакомился с моей мамой, и они поженились. А потом перебрались в Москву.

– И когда вы уехали из России?

– После революции, то есть, не сразу после, а в конце гражданской войны, осенью 20-го. Мы оптировались в Эстонскую республику и поселились в Тарту. Отец родом из тех краев.

– Тарту – это бывший Дорпат, не так ли?

– Да, раньше, во времена правления немцев, он назывался так.

Отец Беттины выдохнул большое облако дыма и поднял взгляд на потолок, словно увидел там нечто интересное.

– Вот видите, какой парадокс – ваша семья уехала из России в Эстонию, а у нас тут немало людей, сбежавших из Эстонии в Германию.

– Да, я знаю, – кивнул Герман. – Они недолюбливают эстонцев, считают, что те их ограбили.

Он всячески избегал отождествлять себя и с эстонцами, и с немцами, предпочитая говорить отвлеченно.

– А как по-вашему, эстонцы поступили правильно, конфисковав землю немецких собственников? – продолжил отец Беттины.

Герману не раз приходилось слышать подобный вопрос, который обычно сопровождался еще и укоризненным тоном, и у него уже возникла своего рода протестная реакция.

– Я думаю, их можно понять. Мой отец ведь не зря уехал из Эстонии в Россию, он говорит, что на родине у него не было никакой надежды чего-либо достичь в жизни, земля и власть, все было в руках немецких баронов.

Он подумал, что Видлинг обидится, но тот, наоборот, притих, как будто чувствуя и свою вину в том, что его соотечественники мешали отцу Германа чего-то достичь.

– Да, но видите, что теперь получается, – стал он объяснять, глядя на Германа сквозь свои сильные очки. – После развала империи нам удалось относительно спокойно перейти на парламентский способ правления. Конечно, вначале были трудности с экономикой, но Стреземанн был умным человеком, и ему удалось ситуацию стабилизировать. Мне кажется, что несмотря на все потрясения и унижения, такие, как этот суровый мирный договор, репарации, потеря территории и польский коридор, мы жили бы уже нормально, если бы не национал-социалисты. Вместо того, чтобы признать существующий порядок, поддерживать гражданский мир и трудиться, они сеют смуту, они агрессивны и лелеют мечту о реванше в Европе. И знаете, кто в рядах самых активных их членов? Немцы из Прибалтики.

Он встал, подошел к полке, вытащил оттуда, не глядя, почти машинально, нетолстый том и протянул Герману.

– Читали?

Автора звали Альфред Розенберг, книга называлась «Миф 20-го века».

– Нет, – признался Герман смущенно. – Интересное произведение?

– Это? Нет.

И зачем мне тогда его читать, подумал Герман удивленно, но спросить не осмелился. Отец Беттины поставил книгу обратно на полку и снова сел.

– Розенберг – тоже балтийский немец, а еще он ваш коллега, архитектор, вернее, бывший архитектор, сейчас он занимается журналистикой, редактирует «Фелькишер Беобахтер». Слышали про такую газету?

– Слышал, но не читаю.

– И «Мою борьбу» не читали?

– «Мою борьбу» читал.

– И как вам она понравилась?

– По-моему, этот Гитлер психически нездоров.

Видлинг оживился.

– Вы правы, но смотрите, как народ восторгается его речами! Народ вычитывает в них свои самые тайные грезы. В конце концов, думает народ, появился кто-то, кто осмеливается вслух говорить о том, что у каждого в мыслях.

– Вы имеете в виду его ненависть к евреям?

– И это тоже.

– Неужели немцы так думают?

– Каждый немец в отдельности – нет, но все вместе – да.

Это звучало странно, но Герман не стал уточнять.

– Но есть же законы…

– Законы не рождаются в небесах, их создают и принимают люди, то есть, тот самый народ. И если народ сочувствует национал-социалистам, он ведь не станет ограничивать их деятельность законами? И даже если национал-социалисты будут нарушать законы, народ всегда сможет посмотреть на это сквозь пальцы. Это ведь народ, образно говоря, держит в руке ключи от тюрьмы, не так ли?

– А армия?

– Разве армия – не часть народа?

Все это было верно, но Герман почему-то особого страха не чувствовал, по его мнению, отец Беттины передраматизировал ситуацию.

– Не думаю, что эти национал-социалисты так уж опасны. На последних выборах они потеряли много голосов. И у них есть противовес.

– Вы имеете в виду коммунистов?

– Да.

– Вы ошибаетесь. Если бы кого-то из них, или коммунистов, или национал-социалистов, не существовало, было бы легче. С одним психически неуравновешенным, как говорится, семья справится.

Герман чувствовал, что краснеет – Видлинг сам задел свое самое больное место, Беттина только недавно рассказала Герману, что ее мать находится в психиатрической больнице. Беттине казалось, что в этом есть нечто постыдное, она даже настолько расстроилась, что заплакала, и Герману пришлось ее успокаивать – но благодаря этому он впервые почувствовал себя в обществе девушки уверенно, до того его весьма задевало богатство ее семьи.

Отец Беттины, кажется, заметил, что Герман смутился, перевел разговор на другую тему и стал задавать вопросы о его профессии. Теперь оживился уже Герман – об архитектуре он всегда говорил с упоением. Скоро выяснилось, что у них с Видлингом схожие вкусы, они оба ругали Ле Корбюзье и Гроппиуса, а особенно Баухаус.

– Я тогда уж предпочел бы Фишера с его орнаментами, – сказал Герман.

Он пожаловался, что та работа, которой он ныне в качестве ассистента занят, как раз в духе Гроппиуса.

– Но выбирать не приходится, – добавил он. – Сами знаете, как мало сейчас строят. Один мой однокурсник поехал работать в Турцию, другой аж в Афганистан. И они еще коренные немцы, не то, что я.

Видлинг словно хотел что-то сказать, но промолчал.

– Беттина говорила, что девичья фамилия вашей матери Беккер и что она из той семьи, которая до революции держала в Берлине банк, это так? – спросил он наконец.

– Да, это так, но жизнь разъединила ее с остальным семейством, – ответил Герман неопределенно – мама, правда, однажды объяснила ему, почему ее отец покинул Германию, но он не хотел сейчас вдаваться в такие детали.

– Я знал одну вашу родственницу, Беатриче Беккер, – сказал отец Беттины неожиданно. – Она, кажется, сейчас в Америке?

– Возможно, честно говоря, я не в курсе, – признался Герман, отчаянно пытаясь вспомнить, кто такая Беатриче – сестра тети Сильвии, что ли? Сильвию и ее мужа Конрада он знал, заходил к ним в Берлине.

Он полагал, что отец Беттины продолжит эту тему, расскажет, откуда он знает Беатриче или что-то в этом роде, но тот спросил совсем о другом:

– Когда вы закончите свою деревню?

– Договор до весны.

Хозяин дома снова как будто заколебался, но на сей раз ненадолго.

– Сейчас не могу еще вам ничего обещать, это зависит не только от меня, но, возможно, у меня будет для вас работа.

Сердце Германа забилось быстрее, ассистентам с нового года грозили снизить зарплату, так что собственный проект, хотя бы небольшой, ему очень пригодился бы; но он сразу подобрался.

– У вас же и так замечательное жилище, – сказал он. – Я вам честно признаюсь, как только я сюда вошел, сразу почувствовал себя, как дома. – Он снова покраснел, испугавшись, что его поймут превратно. – В том смысле, что оно напоминает мне нашу московскую квартиру. Даже запах воска, которым натирают паркет, тот же.

Отец Беттины засмеялся – впервые за все время разговора.

– Надо сказать Марте, чтобы она лучше проветривала комнаты.

Герман чуть было не спросил, кто такая Марта, но промолчал – уж его матерью она никак быть не могла.

Они еще какое-то время говорили об архитектуре, пока не пришла Беттина с известием, что обед на столе. Выходя из кабинета, Видлинг дружески похлопал Германа по плечу.

В Мюнхене было заметно теплее, чем в Берлине, где мороз резал, словно саблей. С аэродрома Гитлер поехал сперва на Принцрегентенплатц, но там его все раздражало, призрак Гели мерещился в каждом углу, и он приказал отвезти его в «Коричневый дом». Только, поднявшись по широкой лестнице в кабинет и закрыв дверь, он успокоился. Здесь не было Геббельса, не было Штрассеров и Рема, вообще никого, кто действовал ему на нервы. Он терпеть не мог советников, хотел во всем разобраться сам, рекомендации – это как песнь сирен, которая завлекает на рифы, или тот газ, который он вдохнул на Марне, ядовитый и губительный.

На миг ему показалось, что в зале сената кто-то ходит, шаги были легкие, парящие, как у Гели. На всякий случай он открыл дверь и проверил – нет, в помещении никого не было, за столом в виде подковы стояло шестьдесят стульев с красной спинкой, немых свидетелей его внутренних монологов.

Он вернулся в кабинет, только теперь снял плащ, бросил шляпу на письменный стол, сел и впал в транс. Все было плохо, все! Гели умерла, партии грозил распад, евреи насиловали Германию. Что он мог против этого предпринять? Баллотироваться в президенты, как убеждал Геббельс? Но он даже не был гражданином Германии – да, он, Адольф Гитлер, немец по крови, ветеран мировой войны, кавалер Железного креста и вождь крупной партии… Почему? Потому что он, видите ли, родился в Австрийской империи. Какая глупость! Даже страны такой уже не существовало, лишь ее жалкий огрызок, меньше иной германской провинции – да, ничто иное, как провинция, Австрия и есть, а он – заложник этой провинции. Каждый зулус, родившийся в Германии, имеет право на гражданство, а он нет, ему надо ходатайствовать, умолять, чтобы его признали достойным подобной чести. Отказывать ему они, конечно, не станут – но разве статус кандидата в президенты стоит такого унижения, тем более, что надежд на победу практически нет? Да, дюссельдорфские убийцы обещали поддержать его – но разве на них можно положиться? Будь они настоящими убийцами – тогда да, преступники свое слово держат, это им заменяет законы, но Гитлер выражался так в образном смысле, в качестве характеристики для промышленников, которые в последнее время пытались влезть ему в душу. Вот эта банда состояла из потенциальных предателей, сегодня дают деньги одному кандидату, а завтра другому, как им выгодней. В данную минуту им казалось, что с его помощью можно побить козыри юнкеров и коммунистов – но разве он, Адольф Гитлер, карта в чьих-то руках?

Вообще это были неполноценные выборы, без настоящей борьбы, хотя бы потому, что стариков бить некрасиво, Гинденбург же был не просто стар, а, можно сказать, одной ногой в могиле. На самом деле, Германией давно правили другие люди, в первую очередь, мадам Гинденбург и молодой Оскар – но как это довести до избирателя так, чтобы тебя не обвинили в неджентльменстве? Оставалось только конкурировать с Тельманом в схватке за второе место – а какой толк от второго места, оппозиция – это для болтунов. Может, стоило пойти ва-банк, отказаться от выборов и попытаться захватить власть силой? Но созрел ли для этого народ? Однажды он уже оценил ситуацию неверно, и это кончилось плохо, бронзовая доска с фамилиями погибших товарищей на стене зала сената напоминала ему об этом каждый день.

Он бросил завистливый взгляд в сторону своих единственных друзей, Фридриха и Дуче. Фридриху, как дофину, не надо было бороться за власть, правда, став монархом, он повел себя, как настоящий мужчина, создал сильную армию и расширил территорию Пруссии, но – нам бы его заботы! Если бы Гитлер был президентом, или хотя бы канцлером – о, если бы он был канцлером! – он ни на пядь не отстал бы от Фридриха. Он стал считать, разгибая пальцы, какие территории он незамедлительно присоединит к Германии – сначала, конечно, Австрию, затем Чехию, или хотя бы Судеты, Польшу, или хотя бы Данциг, Голландию, Бельгию, Данию, Прибалтийские провинции… Это все были немецкие земли, населенные или немцами, или народами, по глупости от них отпавшими, не было никакой необходимости уважать их суверенитет. Кто из них в одиночку мог конкурировать с Францией или Англией? Но вместе, под его руководством, они сольются в подлинную силу. Дальше – Россия и Индия. Когда ему доводилось делиться своими мечтами, его неоднократно предупреждали – Россию никто не завоюет, приводили в пример Наполеона. При чем тут Наполеон? Наполеон жил больше чем сто лет назад, когда не было автомашин и танков, дирижаблей и самолетов, минных крейсеров и подводных лодок. Это была совершенно другая война, и все равно Наполеон даже в тех условиях, верхом на коне, добрался до Москвы. Сейчас для решительного человека преград нет, мир стал мал, всего пару часов назад он был в Берлине – почему же ему однажды не покататься на слоне по Калькутте?

Дуче, правда, власти не унаследовал, но все же она легко ему досталась, итальянцы – деградировавший народ, к их крови примешалось слишком много негритянской, вот и стоило Муссолини разок погрозить кулаком, и страна упала перед ним на колени. С немцами так нельзя…

Он снова помрачнел. Перед глазами заскользили картины всей его тоскливой жизни, детство без единого радостного дня, только ругань отца и жалобы матери, юность, состоявшая словно из одних унижений… Кто сказал, что из него не получилось бы архитектора? По какому праву всякие никчемные старики решают, кто достоин учиться в художественной школе, а кто нет? Не сдал экзамена по математике? А божественная искра, значит, ничего не стоит, разве не был прекрасен его проект моста через Дунай? Как подло у него отобрали мечту его жизни, швырнули его в бедность, в безысходность… Но именно бедность и безысходность открыли ему глаза, он огляделся – и увидел другой мир, совсем не тот, о котором говорили ораторы и писали газетчики. Он увидел вокруг себя евреев, звенящих золотыми монетами и раздающих должности в банковских советах. В Линце их было еще не так много, зато в Вене – одни черные сюртуки. Грязные бородатые мужчины, похотливо пялившиеся на белокурых немок. И что оставалось немкам, как не пойти с ними, теми, у кого всегда есть деньги?

Он встал и подошел к фото Листовского полка. Только на фронте он нашел себя. Сколько там было тех, кто после первого же выстрела расплакался и стал звать маму? Офицеры, для которых война должна быть звездным часом, и те шкурничали, медлили, предпочитали осторожность героизму. А генералы, государственные мужья, особенно парламент – как они, в конце концов, продали Германию, подписали мирный договор, равный капитуляции? Он, слабосильный полуслепой ефрейтор, готов был воевать дальше – но кто его спрашивал? Вот тогда он и решил, что так продолжаться не может, однажды должен наступить день, когда и слово ефрейторов будет что-то значить. Народ! Веками эту безымянную толпу усмиряли кнутом, чтобы небольшое количество избранных могло предаваться наслаждениям, хватит, кончено. Он пошел в народ, сначала для того, чтобы послушать, что говорят люди, но быстро понял – у него есть, что им сказать, и намного больше, чем им ему. Он же так долго молчал! И они приняли его, шли за ним даже тогда, когда он, в плаще, повел их к мюнхенской ратуше. Заполучить две тысячи мужчин под свои флаги, это не так уж и мало, Резиденштрассе гудело, когда они пели «Дойчланд, Дойчланд, юбер аллес!» На Одеонплатце их поджидала полицейская шеренга – он словно почувствовал, что будут стрелять, и бросился на землю – сломал ключицу, но остался жив.

Снова стали мерещиться выстрелы, снова рядом с ним упал Шойбер-Рихтер, еще кто-то, Геринг вскрикнул, когда пуля настигла его, одни побежали, другие легли на булыжники, только Людендорфф остался стоять… Да, Людендорфф дал ему в тот раз урок мужества, после этого Гитлер поклялся в будущем никого и ничего не бояться – и сразу все изменилось, как по мановению волшебной палочки, судебный процесс прошел в мирной, почти дружелюбной атмосфере, тюрьма – да такую и тюрьмой не назовешь, скорее, курорт, только скучно, настолько скучно, что он продиктовал верному туповатому Гессу свою биографию. И, представьте себе, ее покупали, читали, восхищались! Как блестели глаза Гели, когда она с книгой в руках вошла в его комнату…

Опять перед ним возникло пухленькое личико племянницы. Тем вечером дул фен… На самом ли деле он видел, как грязный еврей лапал Гели, или это была галлюцинация? Так или иначе он покажет им, где их место. Никогда больше иностранцы не будут править Германией!

Коммунисты этого, конечно, не понимали, им даже исконный враг француз был ближе ребят в коричневых рубашках. Он вспомнил, что пару недель назад коммунисты убили одного молодого национал-социалиста, клеившего листовки на стену. Вот с этого можно начать предвыборную кампанию: он велит поставить на могиле юноши памятник и сам отнесет к его подножию букет цветов.

Фантазия Гитлера забурлила, он уже видел себя на борту самолета, путешествующим по Германии, видел стадионы и спортивные дворцы, полные людей, пришедших его слушать. О, он объяснит им, что такое настоящая жизнь, он покажет им, где находятся тайные источники духовной силы…

На секунду ему показалось, что вопрос баллотироваться или нет, решился сам собой – конечно, баллотироваться! – но тут он опять заколебался. Не останется он таким образом вечно вторым? В политике, как и в спорте, уважают только победителей.

Глупость, глупость и трусость, подумал он вдруг, отбрасывая все сомнения. Если Людендорфф осмелился шагать с поднятой головой, безоружным, на винтовки, то как ему не стыдно бояться Гинденбурга? Даже, если он на этот раз проиграет, это будет проигрыш, равный победе – ибо, когда старик однажды сойдет с дистанции, следующим будет он!

Воздух в комнате словно стал прозрачнее – но Гитлер знал, что это его мысли, как факелы, освещающие покрытую мраком Германию. Да, мы варвары! Мы хотим быть варварами, это почетное звание. Мы, и никто другой, призваны принести в мир свежую кровь.

Летаргия пропала, одиночество стало его утомлять, и он почувствовал, что его тянет к людям. К счастью, он был не один, на подвальном этаже сейчас обедали адъютанты и шоферы, можно было спуститься туда, сесть с ними за стол, смеяться их шуткам, делиться с ними своими планами на будущее, среди этих людей он чувствовал себя намного свободнее, чем с представителями так называемого высшего класса, эти ребята слушали его и искренне верили, что он прав, они не пытались выискивать в его словах логические неувязки, не генералы и профессора, а они, народ, единый немецкий народ, были его настоящими друзьями.

– Пасуй! – завопил Эрвин, сделал несколько энергичных шагов, оттолкнулся обеими ногами и ударил изо всех сил по мячу, словно зависшему над сеткой. Мяч с грохотом ударился о трос и шлепнулся на пол рядом с Эрвином.

Прозвучал свисток арбитра, за ним еще один, длиннее и торжественнее. Понурившись, Эрвин побрел к задней линии, где собралась его команда, выслушал нечто непонятное, прочитанное секретарем матча на латышском языке, крикнул вместе с другими хором: «Ура!» и, захватив по дороге со скамейки запасных свои вещи, пошел в раздевалку.

– Ну и размазня ты, Буридан, я тебе такой хороший пас дал!

В голосе Тоомаса Септембера звучало откровенное чувство превосходства.

– Вообще-то я собирался сделать скидку, но как раз в тот момент, когда я подпрыгнул, внутренний голос сказал мне: «Бей!» – принялся неумело оправдываться Эрвин.

Он первым стал под душ, быстро смыл пот, вытерся, оделся, сунул спортивную форму в подаренный родителями по случаю окончания университета портфель, с которым обычно ходил в суд, и поспешил к выходу.

– Буридан, в ресторацию не пойдешь?

– Мне надо разыскать родственников.

– У Буридана в Риге невеста! – съязвил кто-то.

– Будь осторожен, еще подарит тебе маленького латышонка! – крикнул кто-то еще.

Под раскаты смеха Эрвин вышел на нежно-теплую по-весеннему улицу. Перед спортивным залом цвела сирень, воздух полнился сладким запахом. Он на минуту остановился, раздумывая над тем, что предпринять, решил в итоге, что погуляет немного по центру, и свернул в его сторону. Родственников он упомянул лишь для того, чтобы избавиться от ресторана – в волейбол с кайтселийтовцами играть было можно, но выпивать с ними было занятием изнурительным. Впрочем, он и в самом деле был бы непрочь познакомиться с двоюродным братом мамы, имевшим двух дочерей примерно его возраста, но Эрвин не знал, где тот живет, поездка оказалась неожиданной, и он не успел написать домой и спросить адрес. Медленным шагом он вышел на главную улицу. Рига заметно отличалась от Таллина, она была побольше и побогаче, если в Таллине деловая жизнь сосредоточилась в трехэтажном старом городе, то здесь задавали тон дома поновее и повыше, между которыми по мостовой сновали новомодные автомобили. Кроме того Рига, по крайней мере, по вывескам магазинов, казалась более космополитичной, чем Таллин, среди фамилий владельцев нередко встречались немецкие, русские и еврейские – только вот почему латыши к концу каждой фамилии добавляют букву «с», что за странный обычай – знакомя с составами команд, секретарь и его назвал «Буриданс»? Неужели они таким образом подчеркивали, что отличаются от других народов? Наверно, кто же не хочет выделиться, эстонцы тоже вечно говорили о некой загадочной «эстонской жизненной силе». В чем эта сила должна была выражаться, Эрвин так и не понял, если в безудержном пьянстве, то скоро от нее мало что останется. Из всех девизов подобного рода ему нравился только один: «Мы уже эстонцы, давайте теперь станем европейцами!» Эрвин полагал, что человек всегда должен стремиться к какому-то идеалу, вот и в призыве стать европейцами присутствовала немалая доля идеализма, это доказывало, что не все эстонцы довольны собой, есть и такие, которые хотят быть лучше, умнее, благороднее. Дочь адвоката Гофмана Барбара, в которую Эрвин какое-то время был влюблен, этому не верила, она сторонилась эстонцев, можно даже сказать, презирала их, говорила: «Отняли у нас все, засели в наших мызах, едят с наших сервизов и думают, что этого достаточно, чтобы стать цивилизованными». Гофманы были стопроцентными немцами, Эрвин же чувствовал раздвоенность, «никак не могу уловить свою национальную принадлежность», – жаловался он Барбаре, – «отождествлять себя с немцами не желаю, это означало бы признать, что живу в эмиграции – но эстонцем я себя тоже не чувствую, хотел бы, но не получается, они какие-то другие, чужие…»

Он остановился около рекламной тумбы, чтобы посмотреть, действительно ли в Риге, как ему говорили, более оживленная культурная жизнь, и вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд – у витрины соседнего магазина стояла женщина и, кажется, посматривала в его сторону.

Проститутка, подумал Эрвин, и его, как всегда, словно передернуло. Общение с женщинами не доставляло ему никаких затруднений, ему ничего не стоило даже, провожая кого-то домой, беспечно предложить взять его под руку, но когда подходил момент, когда следовало сделать что-то решительное, он не мог себя заставить. Наверно, именно поэтому у нас с Барбарой и не получилось ничего, подумал он с горечью – они неплохо ладили, ходили вместе в театр и на концерты, однажды Барбара даже пришла к нему в гости, они весь вечер просидели рядом на кушетке, пили кофе и беседовали, и этим все кончилось, он не осмелился даже поцеловать ее – и через пару месяцев она обручилась с другим… Эрвин завидовал Тоомасу Септемберу, для которого все было проще простого, несколько раз после тренировки тот спрашивал его: «Ну как, Буридан, к шлюхам пойдем?» – но Эрвин всегда шутливо отнекивался…

Эрвин бросил на женщину беглый взгляд – та казалась довольно интеллигентной, по крайней мере, вульгарна она не была. Может, и не проститутка, подумал он, и сразу почувствовал странное облегчение – вот конфуз, если бы он подошел к ней и заговорил.

Однако вдруг он обнаружил, что женщина незаметно переместилась и теперь стоит почти рядом с ним, тоже читая объявления. Интересно, а мне в глаза она посмотрит, подумал Эрвин – и надо же, женщина действительно повернулась к Эрвину. У нее были большие карие глаза, округлое лицо и мягкая линия подбородка – и она улыбнулась. Эрвин машинально ответил тоже улыбкой, но сразу же смущенно отвел взгляд. Он отчаянно пытался придумать реплику, с которой можно начать знакомиться, но ничего подходящего в голову не приходило. Сейчас она уйдет, подумал он панически. Но женщина не уходила, она все еще стояла рядом с Эрвином, словно подобное положение вещей было нормальным, и заразила своим спокойствием и его.

– Увы, хотел пойти на концерт, но не успеваю.

Он сам не понял, как это предложение сорвалось с его уст, но оно было сказано, и Эрвин сразу почувствовал себя увереннее – как в суде, где самым трудным всегда было начало защитительной речи, дальше все шло словно само собой.

– Вам нравится Бетховен?

Эрвин интуитивно выбрал для своей реплики русский – и женщина ответила на этом же языке, и даже без акцента, значит, русская.

– Да, очень, особенно пятая симфония!

– Вы не здешний?

– Нет, я из Эстонии, из Таллина. У нас был товарищеский матч по волейболу с рижской командой.

– Так вы спортсмен?

Эрвин засмеялся.

– Да нет, я адвокат! Волейбол – просто увлечение.

Женщина не ответила, но продолжала с интересом смотреть на него.

– Меня зовут Эрвин, – представился он, набравшись смелости.

– А меня – Виолетта, – ответила она после небольшой паузы.

– Виолетта Валери? – пошутил Эрвин машинально, сразу испугался своего нахальства и покраснел.

Но женщина как будто не заметила ни его бестактности, ни смущения.

– Нет, просто Виолетта.

Эрвин чувствовал, что теперь ему надо сделать следующий шаг – но какой?

– У меня до поезда пара часов, я с удовольствием провел бы их в вашем обществе. Может, выпьем где-нибудь по чашечке кофе?

Женщина заколебалась.

– Пойдемте лучше ко мне, я живу близко.

Она сама взяла Эрвина под руку, и они пошли.

– Все-таки проститутка, – подумал Эрвин взволнованно.

За всю дорогу они не перемолвились ни словом, Виолетта не стремилась к продолжению беседы, и Эрвин тоже посчитал правильным молчать. Идти действительно было недалеко, свернув с центральной улицы, они почти сразу вошли в высокий каменный дом и поехали на лифте на последний, шестой, этаж. Перед ними оказался длинный-длинный коридор со множеством дверей через каждые пару метров, Виолетта молча открыла одну, и они вошли в прихожую, которая, судя по стоявшей на небольшом шкафчике керосинке и полке с посудой, выполняла и функции кухни. В противоположной стене был дверной проем, перед которым висела толстая занавеска.

– Подождите, пожалуйста, секундочку.

Виолетта исчезла за занавеской, а Эрвин, начитавшийся французских романов, подумал с ужасом, что сейчас она выйдет, держа за руку ребенка, которого собирается отвести к соседям. Но никакого ребенка не оказалось, Виолетта быстро вернулась и пригласила Эрвина пройти дальше. Они вошли в небольшую комнату, куда еле вмещались кушетка, гардероб, стол и два стула. Что удивило Эрвина, так это книжная полка.

– Присаживайтесь, я сейчас сварю кофе.

Виолетта ушла, и Эрвин остался один. Садиться он не стал, только поставил портфель на пол рядом со стулом и подошел к полке, на которой обнаружил причудливую мешанину серьезной и «желтой» литературы – «Земля» Золя, а рядом биография королевы Антуанетты, дальше рассказы Чехова и старые подборки «Нивы»; правда, вспомнил Эрвин, Чехов тоже печатался в этом журнале.

Он прошел дальше, к окну, и отодвинул край занавески. Вид был унылый – кругом стены соседних домов, внизу заполненный мусорными баками внутренний дворик, и только кусочек неба наверху синел поэтически, как в «Странице любви».

– Пожалуйста.

Виолетта принесла две маленькие чашки с кофе, они уселись, и Эрвин снова впал в панику. О чем бы мне заговорить, подумал он, отпил глоток и решил сделать комплимент:

– Очень вкусный кофе! Мой отец говорит, что кофе должен быть черным, как дьявол, сладким, как поцелуй, и горячим, как огонь. Этот точно такой.

Взгляд Виолетты застыл, и только сейчас Эрвин заметил, что белки ее глаз болезненно красные.

– А чем занимается ваш отец?

– Продает семена. Он ездит иногда и в Ригу, тут у него деловой партнер. Я родом из России, после революции мы оптировались в Эстонию. А вы? Тоже из России?

– В какой-то степени.

Эрвин понял, что Виолетта не хочет говорить про свою жизнь, наверно, в ней не было ничего радостного. Он не знал, что делать дальше, кофе они допили, надо было что-то предпринять, но что? Он сунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил кожаный бумажник с орнаментом, который купил по настоянию Шапиро – хозяину не нравилось, что его помощник кладет зарплату прямо в карман.

– Извините, можно спросить, сколько я должен?

Едва сказав это, он понял, что совершил ошибку, страшную ошибку – лицо Виолетты исказилось, спина напряглась, казалось, еще секунда, и она расцарапает Эрвину ногтями лицо.

– Извините. Я вовсе не хотел оскорбить вас …

Дрожащими руками Эрвин впихнул бумажник обратно в карман, вскочил и схватил портфель, собираясь бежать. Когда я наконец начну понимать людей, пульсировала в висках мучительная мысль, когда я стану мужчиной?

Но уйти он не успел, Виолетта вдруг быстро заговорила, извинилась за недоразумение, сказала, что сама во всем виновата, вполне естественно, что женщину, которая приглашает незнакомого мужчину домой, считают «такой», только она ничего дурного в мыслях не имела, она просто очень одинока, и поэтому ей захотелось немного поговорить с образованным человеком.

– Я эмигрантка, – объяснила она, – и у меня нет в Риге ни одного близкого человека. Мой единственный друг – музыка, вот почему меня растрогало, когда вы сказали, что любите Бетховена…

Они провели вместе довольно приятный час, Эрвин смог блеснуть своими познаниями, Виолетта, в основном, слушала, ахала и делала всякие комплименты – какой он спортивный, стройный и какой умный. Потом Эрвин заторопился, Виолетта проводила его до вокзала, но на перрон не вышла, деликатно намекая, что перед товарищами Эрвину лучше появиться одному. Они распрощались, и Эрвин, не то что влюбленный, но словно получивший хороший заряд энергии, направился к своему вагону.

Медленно и величаво они по очереди выходили из-за кулис – первая, вторая, третья, четвертая, становились в арабеск, одна рука простерта вперед, нога поднята назад, стопа вытянута до последнего, задерживались в этой позе и двигались дальше, все то же самое под ту же, повторяющуюся, мелодию – наверно, прекрасное нуждается в повторе, подумала Марта – за ними все оставшиеся, первая десятка, вторая, пока все тридцать две не оказались на сцене, тут они быстро перестроились в два прямых ряда и застыли, одна нога слегка согнута, руки скрещены на уровне пояса. Они были как тени, собственно, тенями они и были, плод опиумного дурмана и мук совести Солора, еще немного, и появится Никия, Марте не надо было даже закрывать глаза, чтобы видеть, как она танцует с длинным белым шарфом, кружится, сохраняя равновесие даже в самом головоломном положении. Разве она сама, Марта, не была такой же тенью? Правда, Алекс ее не бросил, не поменял на Гамзатти, и все же она уже давно не чувствовала, что живет. Прогуливаясь вдоль реки Эмбах или по улице Рюютли, сидя на скамейке в сквере или наклоняясь над жасминовым кустом, чтобы так же, как Солор, вдыхать дурманный запах, она оставалась холодной и несуществующей, как Никия[2]. Пока дети были дома, она не ощущала этого так остро, дни были заполнены делами по хозяйству, но теперь все разъехались, Герман и София отправились в Германию, Виктория в Париж, Эрвин в Ревель, и даже Лидия укатила с отцом в деревню, Алекс не хотел брать девочку, чтобы не оставить Марту одну, но она настояла, у человека есть только один враг, он сам, а себя Марта давно не боялась, ибо какой смысл бояться того, кого нет? Та, которой она когда-то была, осталась вдали, за годами и километрами, и все, что она еще могла, это вспоминать ту, предыдущую, настоящую, единственную жизнь. Не одна Никия посещала ее, то всплывало в памяти, как Соленый щелкал пальцами и звал: «Цып-цып-цып!», то, как Шаляпин пел «Vieni, o mia vendetta», яснее, чем Эмбах, перед глазами у нее стояла набережная Дона, а во время прогулок по улице Променади, мерещилась Тверская. В Нахичевани, во дворе Арутюновых жарили мясо, а на Долгоруковскую неожиданно пришли Менг и Вертц, с дынями подмышкой, и когда другие гости ушли, они с Вертцом, как однажды, остались вдвоем в прихожей, Вертц упал на колени и признался ей в любви, а она – она позволила поцеловать себе руку – самая крупная измена в ее жизни. Потом прихожая на Долгоруковской сменилась на каминную комнату на Большом бульваре и она пыталась погасить огонь, пожиравший маленького Рудольфа…

Дом, куда она вернулась, так ничего и не купив, был пуст и напоминал заколдованный лес. И мебель, и книги, все застыло, только пыль парила в солнечном луче над столом, и платья шевельнулись, когда она открыла гардероб, чтобы сменить одежду. В гостиной было душно, она распахнула окно, раньше ее ужасно раздражал даже цокот копыт, не говоря о шуме редких автомобилей или галдеже из кафе напротив, но теперь голоса доходили до нее только как тихий, монотонный фон. Она жила словно в глубине большой горы, одна-одинешенька, и существовал лишь один предмет, соединявший ее с окружающим миром – кресло. Суставы, правда, были уже не такие гибкие, потому она предпочитала сидеть на диване, поджав под себя ноги, но «трон» должен был стоять рядом, в качестве журнального столика, куда можно положить очки и книгу с закладкой. Чем-то ведь надо заполнять время, которое оставалось до того момента, когда ее не будет и физически, поскольку духовно она уже умерла – да, но когда это случилось? Наверно, тогда, когда она поняла, что все повторяется. В отличие от многих, ее не радовало узнавание своего детства и юности в детях, наоборот, чувства, которые таким образом воскресали, ужасали ее своей примитивностью – значит, в мире нет ничего нового, из поколения в поколение все одно и то же – в самом деле, словно тетрадь, полная давно известных, набивших оскомину и, в большинстве своем, бездарных стихотворений.

До моря было недалеко, примерно сто метров, но дорога оказалась небезопасной, следовало пересечь шоссе, а потом и железнодорожный путь. К счастью, дорожное движение было не слишком интенсивным, правда, русские шоферы на своих грузовиках и виллисах мчались, как бешеные, но, если немного подождать, всегда можно было улучить момент, когда на всем видимом протяжении шоссе не видно было ни одной машины. С железной дорогой дело обстояло сложнее, сначала надо было вскарабкаться на невысокую, но крутую насыпь, а потом поспешно ковылять через рельсы, чтобы поезд не отрезал оставшуюся единственной ногу – с костылями все было бы проще, но они лежали теперь на дне Дона, и даже если бы Эрвин имел запасную пару, он не осмелился бы здесь на ней прыгать, деревня была маленькая, каждый человек, особенно сейчас, после окончания сезона отпусков, на виду, так что приходилось довольствоваться палкой.

Дойдя по спускавшейся с горы проселочной дороге до шоссе, он остановился и посмотрел сперва налево, а потом направо – точно так, как должен был вести себя герой рассказа «Калью в потоке машин», который, однако, вместо этого ступил прямо под грузовик. Это поучительное произведение Эрвин подарил Тимо на седьмой день рождения, сын проглотил книгу за один вечер, но был ли от нее толк, непонятно, мальчик выбегал из дому всегда в последнюю минуту и попросту должен был нарушать правила уличного движения, чтобы вовремя успеть в школу. Сам Эрвин в детстве один по улицам Москвы не бродил, то было смутное время революции и гражданской войны, и мать учила младших детей дома, в школу он попал только после оптации, в Тарту, где для того, чтобы редкий извозчик на тебя наехал, надо было проявить особую тупость. Что касается якобы потерянных для учебы лет, то Эрвин легко все наверстал, закончив сначала за один год два класса, а потом и два курса, так что еще непонятно, насколько полезно отправлять детей в школу рано, возможно, это и вовсе травмирует неразвитый организм и психику ребенка.

Мимо с грохотом проехал грузовик, за ним серая «Волга», после чего шоссе опустело, вдалеке показалась только арба, которую тащил осел, но этого транспортного средства не боялся даже Эрвин. Отталкиваясь здоровой ногой энергично, а протезом немного осторожнее, он прошел по асфальту, сделал еще несколько шагов по тропинке и остановился, поскольку добрался до насыпи. Рельсы, как и шоссе, были втиснуты между горами и морем, единственный способ выполнить волю Сталина, пожелавшего построить железную дорогу по берегу Черного моря до Сочи, где находилась его дача – еще один штрих к портрету эпохи, подумал Эрвин, такой, словно рядом с холодным взглядом и жестоким подбородком появилось нечто человеческое, вроде ямочек на щеках.

Теперь надо было снова посмотреть налево и направо, и не только посмотреть, но и вслушаться, поскольку слева железная дорога вскоре исчезала за поворотом. Раньше Эрвин, ожидая поезда, любил становиться на колени и прикладывать ухо к земле – слышен ли уже стук колес? – но теперь он был на это неспособен и поэтому просто сосредоточился. Справа все было спокойно, перед маленьким вокзальным зданием царила тишина и было пусто, не видно даже дрезины. Солнце, правда, приглушило краски, но не настолько, чтобы Эрвин не мог разглядеть красный глаз семафора, косвенное доказательство того, что и неожиданностей слева бояться нечего. Цикады пели, цокот ослиных копыт приближался – других звуков не было, и Эрвин стал взбираться на насыпь. Это потребовало и времени, и сил, но в конце концов он оказался наверху. Теперь следовало быстро, но без суеты переступить через две пары рельсов, что для ноги с протезом было задачей непростой, особенно потому, что между шпалами лежал коварный сыпучий гравий – но, наконец, было преодолено и это препятствие, и Эрвин остановился в третий раз, теперь уже просто для того, чтобы передохнуть и полюбоваться видом.

Прямо перед ним, за узкой полоской гальки, которой был усыпан берег, простиралось море. Оно было не серое, как Балтийское, а, несмотря на имя, синее, и, как даже отсюда было видно, глубокое – ни одного выступающего из воды островка или камня, только почти гладкая, мягко колеблющаяся поверхность воды. Солнце светило без летней резкости, легкое дуновение, как писали сотни писателей, нежно гладило щеки, очень хотелось вздохнуть про себя: «Остановись, мгновение, ты прекрасно!» – но впереди ждали мгновения, обещающие еще большее блаженство, и Эрвин стал спускаться по тропинке.

Выйдя на берег, он сразу увидел Незнакомку. Женщина сидела примерно там же, где все предыдущие дни, в нескольких метрах от воды на пляжном полотенце, и смотрела вдаль. Она была в купальнике, но не ложилась, наверно, поскольку особого загара сентябрьское солнце не обещало, сидела, согнув ноги и обхватив колени руками, ее обычная поза, такой ее Эрвин увидел уже в первый день. Тогда здесь было больше народу, прямо на пляже, в тени ближних деревьев, поставила палатки пара компаний «диких» туристов, заполнявших округу громкой речью, хохотом, бренчанием на гитаре и вонью от жуткой похлебки, которую они варили на костре в котелке, явно используя в качестве главного компонента консервированные супы. Однако вчера «дикари» вдруг уехали куда-то, то ли в Челябинск, то ли в Новосибирск, и все, что еще напоминало об их недавнем присутствии, была груда пустых бутылок под сосной, Незнакомка же осталась, в первый момент Эрвин посчитал и ее одной из «диких», но быстро понял, что у этой печально смотревшей на море женщины не может быть ничего общего с витальными пролетариями – подтверждение своей догадке он получил то ли на второй, то ли на третий день, когда она после купания оделась и ушла с пляжа по той же тропинке, которой ходил и он.

Пройдя мимо, Эрвин положил палку, снял полотенце с плеча, расстелил на гальке и сел рядом, метрах в десяти от Незнакомки – это было оптимальное расстояние, чтобы, с одной стороны, не показаться назойливым, но, с другой, все-таки видеть ее, ощущать всеми фибрами души ее близость. Незнакомка как будто и не делала ничего, только сидела и смотрела вдаль, и все же от нее исходили такие волны женственности, что Эрвину стоило немало труда удерживать взгляд на море, время от времени тот волей-неволей соскальзывал влево, в ее сторону. Когда Незнакомке становилось жарко, она шла купаться. Плавала она странно, держа голову высоко над водой, это должно было быть весьма неудобно, но в конце концов Эрвин понял, что она просто не хочет намочить свои пышные черные волосы. Ее лица он с такого расстояния толком не видел, но создавалось впечатление, что лет ей около тридцати, в любом случае, это уже была не девочка, ее тело полностью сформировалось и приобрело те округлые очертания, которые свойственны зрелой женщине. Еще Эрвину казалось, что Незнакомка хранит в душе некую тайну, ее движения были какими-то слишком уж продуманными, выверенными, она не делала ни одного лишнего жеста или шага, которые позволили бы хоть как-то судить о ее порывах – и все же она не была холодной, это Эрвин понял сразу, ее сдержанность была какого-то другого склада. Эрвину очень бы хотелось с ней заговорить, представиться, немного приподнять тот занавес, которым Незнакомка как будто отгородилась от мира, но он понимал, что не может это себе позволить – инвалидам флиртовать не положено.

Посидев некоторое время на теплой гальке, Эрвин почувствовал, что отдохнул и может идти купаться. Сняв соломенную шляпу, которую ему подарил Контра, его здешний хозяин, затем сорочку, майку, туфли, носки и брюки, он стал расстегивать ремни протеза. Заниматься этим так близко от Незнакомки было неловко, и Эрвин пожалел, что ему не хватило характера уйти как можно дальше от нее, хоть в другой конец пляжа – но делать нечего, это было бы для него слишком трудно, и даже не столько в физическом, сколько в психологическом смысле – его просто тянуло к этой женщине. Обнажив культю, Эрвин все же почувствовал и облегчение, протез хоть и был относительно удобным, но все же это был только протез, искусственное дополнение. Теперь нога могла лежать естественно и дышать, солнце грело сверху, галька снизу – это и плавание уже изрядно прибавили ему здоровья, фантомные боли не мучили, силы росли с каждым днем. Еще пара недель такого отдыха, и он забудет о своей болезни и станет жить, как нормальный человек.

Возясь с протезом, Эрвин даже не заметил, как Незнакомка поднялась и подошла к кромке пляжа. Теперь она стояла там, спиной к нему, и пробовала пальцами ноги воду. Эрвин подумал, что она тоже собирается купаться, и уже приготовился подождать и, помимо прочего, посторожить ее вещи, но она то ли уже наплавалась сегодня, то ли чувствовала себя не очень хорошо, во всяком случае, вернулась к одеялу, села и снова обхватила руками колени.

Настал его, Эрвина, черед. Подняться и подойти к морю, как Незнакомка, он не мог, поэтому снял очки, положил их в футляр, а футляр – на одежду, и стал медленно, опираясь на руки, перемещаться по гальке. Действие это было нелепое и однообразное, но, как многие другие нелепые и однообразные действия, в итоге привело его к цели. Добравшись до воды, Эрвин, опять-таки с помощью рук, перевернулся на живот и стал передвигаться, пятясь. Сначала в воде оказалась нижняя часть тела, еще немного, и руки уже перестали дотягиваться до дна. Тогда он лег на спину, вытянулся и поплыл. Скорость была, конечно, не та, да и стиль оставлял желать лучшего, но в остальном все было прекрасно, соленая вода Черного моря позволяла не растрачивать силы на то, чтобы держаться на поверхности, и даже в теперешнем своем состоянии ему было проще продвигаться вперед, чем в юности на Балтике. Дышалось легко и свободно, и он все плавал и плавал, не чувствуя усталости, и был совершенно счастлив. Точно так, казалось ему сейчас, он был счастлив в детстве в Крыму, где он и научился плавать, но как мало он из тех времен помнил!.. Перед глазами стояли только какие-то отдельные картинки, вроде того, как мама сидит на берегу и смотрит в море, где покачивается на волнах парусник Василидиса, или как штормовой ветер сломал абрикосовое дерево в саду, все остальное погрузилось в забвение.

Наплававшись вдоволь, он вытянул руки по бокам, раздвинул свои полторы ноги и некоторое время просто лежал на спине, только едва-едва покачивая запястьями верх-вниз. Не из земли вышел человек, а из воды, точнее, из моря, теплого и соленого моря. Купание разбудило его мозг, бури сделали его храбрым, облагородили, вид на море подарил чувство прекрасного. Греки восхищались глубокой синевой Эгейского моря, римляне бирюзой Средиземного, сам Эрвин ни того, ни другого не видел, но много о них читал, и ему казалось, что он ощущает запах обоих. Могло ли случиться так, что и его нога однажды вступит на Пелопоннес – «нога» в буквальном смысле слова? В Греции существовало крепкое коммунистическое движение, так что если эта страна вдруг сделает поворот к социализму или даже изъявит желание вступить в Советский Союз… Однако дадут ли американцы и англичане этому случиться, в течение нескольких веков они держали Россию подальше от Босфора, и наверняка их политика не изменилась. Да, так был устроен мир, все государства защищали свои интересы – только с его, Эрвина Буридана интересами, не хотел считаться никто.

Эрвину надоело лежать, он снова заработал руками и плавал до тех пор, пока тело совсем не расслабилось, и еще чуточку после того. Страшно хотелось вот так и остаться здесь и больше никогда не возвращаться на твердую землю, где нельзя было передвигаться на спине или на груди, а только прыгая на одной ноге. Там он был несчастлив, тут счастлив. Но делать было нечего, в море не найдешь ни еды, ни постели, и еще тут не было под рукой карандаша и блокнота с заметками, поэтому в конце концов он все-таки поплыл к берегу, еще некоторое время болтался на мелководье, а затем стал снова, спиной вперед, ползти по гальке. Добравшись до одежды, он подтащил к себе полотенце и стал вытираться. Удовольствие от плавания было таким сильным, что он почти забыл о существовании Незнакомки, теперь он бросил в ту сторону короткий взгляд – она сидела там же, где и раньше, только оделась и как раз шарила в пляжной сумке. Найдя то, что искала – расческу – Незнакомка стала осторожно подправлять прическу. Это заняло довольно много времени, затем она положила расческу обратно в сумку, встала, аккуратно сложила полотенце, убрала и его, подхватила сумку и медленно пошла к тропинке.

Эрвин провожал ее взглядом до тех пор, пока она не исчезла за деревьями, потом вытащил из кармана брюк трусики, сменил на них мокрые плавки и оделся, после чего подобрал свою палку. Предстояло ковылять по гальке, потом взбираться на насыпь, преодолеть рельсы и асфальт, и еще несколько десятков метров вверх в гору, до дома Контры. Нудная и утомительная дорога – но купание возмещало все.

Дом Контры стоял на левой стороне посыпанной гравием дороги и был по счету вторым от моря, собственно, это был дом не самого Контры, а его дальнего родственника, Контра играл здесь роль бесплатного сторожа, следя, чтобы никто не воровал росшие в огороде баклажаны и помидоры, не обирал ореховые деревья в конце участка, на холме, или вьющиеся по стене здания и беседки виноградные лозы, ну и, естественно, не ограбил сам дом. В лагере Эрвин с Контрой общался относительно мало, что, учитывая сложившееся положение, было скорее плюсом – Майор еще мог поверить в то, что он утонул, а вот Латинист вряд ли, не поверил бы и, естественно, стал бы гадать, куда исчезнувший приятель двинулся дальше; впрочем, адреса Контры не знали ни тот, ни другой, Контра был очень осторожен и менял место жительства чуть ли не каждый год, Эрвин и тот нашел его только благодаря тому, что некоторое время назад Контра обратился к нему за юридической помощью, его интересовало, есть ли у него шансы на реабилитацию. Увы, Эрвин вынужден был его огорчить, статья, по которой сидел Контра, была такой, по которой даже сейчас, в гуманную хрущевскую эпоху, можно было скорее получить новый срок – ибо Контра был именно контрой, то есть, контрреволюционером. Окончив офицерскую школу, он как раз успел вступить в царскую армию и намеревался честно выполнять свой воинский долг, когда прогремела революция. Гражданская война не соответствовала принципам Контры, он считал противоестественным стрелять в соотечественников и с удовольствием остался бы совсем в стороне от этого идиотского кровопролития, если бы большевики не послали ему мобилизационную повестку. Немного подумав, Контра решил, что этот вариант не для него, и бросил повестку в мусорный ящик; к счастью, он сообразил скрыться до того, как за ним пришли. Он прятался то тут, то там, и когда его наконец поймали, пик гонений ему подобных был пройден, и вместо расстрела его всего лишь отправили в лагерь. В 1934-м его выпустили, но ненадолго, всего лишь на пару месяцев, поскольку началась охота на «врагов народа». Когда после смерти Сталина Контра вышел наконец на свободу, оказалось, что в сумме он просидел в тюрьме тридцать три года – достаточный срок, чтобы не ожидать от жизни ничего, кроме ее самой. Вот он и смаковал оставшиеся ему дни, лежа в гамаке и читая, а вставал только ради необходимых дел, к примеру, если надо было сходить в магазин или приготовить обед.

На скрип калитки Контра поднял голову, отсалютовал гостю и снова погрузился в чтение. Эрвин ответил тем же, подняв для приветствия свободную руку, и двинулся дальше, к дому, обдумывая, как поступить с Цезарем, разлегшимся посреди тропинки и преградившем ему таким образом путь. Невзирая на звучное имя, Цезарь был самой обычной дворняжкой, каких по просторам Советского Союза бегали миллионы. Это напоминавшее гибрид дога с таксой животное, гладкая белая кожа которого была покрыта неправильной формы коричневыми пятнами, характеризовало чрезвычайное, можно сказать, философское спокойствие, казалось, ничего не может смутить его, ни каркающие на орешнике вороны, ни доносящееся из соседнего двора хрюканье – там держали в загоне трех худых и таких же пятнистых свиней.

Но Цезаря отличала, кроме спокойствия, еще понятливость, увидев приближающегося Эрвина, он вежливо встал, отошел в сторону и стал сосредоточенно изучать растущий у тропинки баклажан. Контра тоже вдруг вскочил, несмотря на лень, он сохранил неплохую реакцию, подбежал к Эрвину и протянул руку к плавкам и полотенцу:

– Дай, я повешу! А сам иди и отдыхай. Можешь поваляться в гамаке.

Эрвин не стал спорить, Контра был авторитарной личностью, и его приходилось слушаться. Лезть в гамак он все же не стал, а прошел дальше в беседку и сел на первый попавшийся стул, шаткий, как все стулья в этом доме.

– Как вода?

– Изумительная.

Эрвин улыбнулся, наблюдая, как низкорослый хозяин становится на цыпочки, чтобы дотянуться до веревки и повесить мокрые вещи – сам хотел, я тебя не просил. Контра был то ли на семь, то ли на восемь лет старше него, но, несмотря на солиднейший тюремный стаж – или благодаря нему – сохранил хорошую форму.

– Ну как, обедать будем?

Контра покончил с развешиванием и стоял теперь посреди двора, крепенький, с поредевшими волосами и выдающим некую небольшую слабость красноватым носом – небольшую, ибо разве можно любовь к алкоголю сравнить с такими пороками, как жажда власти, стремление издеваться над другими людьми или просто отсутствие сострадания?

– Конечно, будем. Чем могу помочь?

Эрвин сделал попытку встать, но Контра снова стал авторитарным:

– Сиди и вдыхай аромат роз. Ты же знаешь, дилетантизма я не терплю.

Последние двадцать лагерных лет Контра провел на кухне, однако готовить, как следует, так и не научился. Вот и сейчас из находившейся на нижнем этаже встроенного в склон горы дома кухни, стали исходить довольно жуткие запахи, что-то там подгорало. Лет двадцать назад, когда Эрвин в качестве молодого успешного адвоката обедал обычно в «Дю Норде», такой аромат мог бы лишить его аппетита, но лагерь и брак с Тамарой, второе даже в большей степени, научили его быть малотребовательным.

Любимым блюдом жены, печеной в жире картошкой, Контра его все же угощать не стал, ограничившись весьма обыкновенным и только слегка подгоревшим омлетом. Трапезе предшествовала церемония накрывания на стол, профессия официанта была Контре явно ближе, чем повара, он расставил на столе тарелки, ножи, вилки и стаканы с неподражаемой элегантностью, извинился, что в этом, чужом для него хозяйстве, нет салфеток, и смущенно поставил сковородку с готовым блюдом в дальний конец стола, на газету «Правда». Затем он еще раз удалился, теперь за угол дома, где находился винный подвал, и вернулся через некоторое время с темной бутылкой, содержавшей столь же темную жидкость фиолетового оттенка.

Когда омлет был разрезан и разложен по белым фарфоровым тарелкам, украшенным надписью синими буквами «Интурист», Контра поднял стакан.

– Чтоб они сдохли!

Трапеза прошла под знаком хорошего настроения, шуток и волчьего аппетита. Когда было съедено все и выпита половина, Контра закурил папиросу и спросил:

– Ну что, стихи будем читать?

– Конечно, будем.

За долгие лагерные годы Контра выучил наизусть почти всю русскую поэзию, он мог часами декламировать Пушкина и Лермонтова, Блока и Есенина, и даже запрещенных поэтов, где он добывал их произведения, Эрвин не знал, но как-то он это делал, благодаря чему мог удивить компанию такими стихами, о существовании которых большинство живущих на свободе русских и понятия не имело. Именно в исполнении Контры Эрвин впервые услышал Мандельштама и Ахматову; но больше всего Контра любил читать стихотворение, которое начиналось со слов: «Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд, и руки особенно тонки, колени обняв. Послушай: далеко, далеко, на озере Чад изысканный бродит жираф…»

Эрвину Контра завидовал той страшной белой завистью, которой профессионал завидует дилетанту, в какой-то области случайно преуспевшему больше, чем он – причиной этой зависти была эмигрантская поэзия, с которой Эрвин, живя «за границей», имел возможность познакомиться, в то время, как Контра был от нее отрезан – до книг, изданных в Берлине и в Париже, его хваткая рука не дотягивалась. После долгих потуг – память Эрвина была все-таки больше настроена на римское право, чем на русскую поэзию – он сумел восстановить в голове пару стихотворений, одно начиналось со слов: «Хорошо, что нет царя, хорошо, что Бога нет», и заканчивалось так же оптимистично: «И никто нам не поможет и не надо помогать», другое же было еще более веселым, его последняя строфа звучала так: «Конечно, есть и развлечения, страх бедности, любви мучения, искусства сладкий леденец. Самоубийство, наконец.»

Было еще одно, третье стихотворение, которое Контра мгновенно выучил наизусть и которое они с тех пор декламировали сообща, Эрвин обычно читал первую строфу: «Уплывают маленькие ялики в золотой междупланетный омут. Вот уже растаял самый маленький, а за ним и остальные тонут», после чего включался Контра и завершал замогильным голосом: «На последней, самой утлой лодочке мы с тобой качаемся вдвоем. Припасли, дружок, немного водочки, вот сейчас ее и разопьем.»

Но сегодня Контра был настроен по-другому.

– Я вдруг вспомнил одно старое стихотворение, – сказал он. – Послушай-ка…

И стал тихо и монотонно читать:

– Если ночи тюремны и глухи, если сны паутинны и тонки, так и знай, что уж близко старухи, из-под Ревеля близко эстонки…

Эрвин улыбнулся в знак узнавания – он помнил это стихотворение. Родителям удалось сохранить в хаосе революции свою библиотеку и взять ее с собой при оптации, благодаря чему юность Эрвина прошла в бдениях на кушетке за русской поэзией и французскими романами. Правда, из Второй мировой войны библиотека уже целой не выбралась, пока Эрвин на руднике толкал вагонетки и играл с начальником лагеря в шахматы, Тарту несколько раз бомбили, так что после освобождения ему пришлось начать жизнь сначала и в этом отношении. Анненского новая власть не любила, и его книгу Эрвину до сих пор так и не удалось купить.

– «… только вяжут свой чулок бесконечный и серый», – продолжил Контра так же монотонно, дочитал стихотворение до конца, умолк, а потом хитро посмотрел на Эрвина:

– А что, эти твои старые эстонки, все еще вяжут свой чулок?

– В деревне да, но в городе уже нет, – ответил Эрвин весьма квалифицированно, связанные матерью Тамары шерстяные носки он носил всю зиму, так как пол в «подвале из слоновой кости» был холодный, а вот жена за все время их брака спицы в руки ни разу не брала.

– А каковы они вообще?

– Кто?

– Эстонки. Эстонских мужчин я немного знаю, сталкивался в лагере, и не только с тобой, а вот эстонок ни одной в жизни своими глазами не видел.

– О, ты много потерял! – ответил Эрвин весело. – Эстонки это нечто совершенно уникальное, как бы существа высшей породы, так сказать, леди без лордов. Мой брат объясняет это историей, дескать, в течение семисотлетнего рабства эстонским мужчинам жилось несладко, они вкалывали до последнего, а если кто-то отлынивал от работы, того били беспощадно, зато эстонки были весьма вхожи в усадьбу, хотя бы однажды там побывала любая замухрышка – ты же слышал про право первой ночи? Ну вот, брат полагает, что от этой ночи больше было пользы эстонкам, чем барону-помещику, увидев прелести аристократической жизни, они принимались потом воспроизводить ее потихоньку и у себя дома. Брат у меня архитектор, он до войны немного путешествовал по Европе и утверждает, что в смысле хорошего вкуса эстонки вполне на уровне. Только, добавляет он, одновременно с этим эстонки вынесли из мыз чрезмерно высокую самооценку и чувство превосходства над мужчинами, которых по сей день считают тупыми мужланами и хамами…

Он почувствовал, что слишком разоткровенничался и замолчал. Контра выслушал его с большим интересом и сказал:

– Как я понимаю, у тебя достаточно горького опыта…

– Ох, мне-то что! – ответил Эрвин мужественно, ему было неловко жаловаться при человеке, чья судьба была во много раз худшей, чем его. – По сравнению со другими мне повезло, я же наполовину немец, так что ко мне относились с меньшим пренебрежением.

У самого Контры личной жизни практически не было, когда он в первый раз оказался за решеткой, у него остались на воле молодая жена и маленький сын, они долго его ждали, но приходилось им нелегко, и наконец сам Контра потребовал, чтобы жена развелась с ним. Когда в 34-м он на некоторое время вышел на свободу, он даже не стал разыскивать семью, чтобы не повредить ей, хотя, как потом выяснилось, тогда жена еще не вышла замуж снова, однако позднее это все-таки случилось. Сын Контры за эти годы вырос и сам уже обзавелся семьей, он даже звал Контру жить к себе, но Контра все еще боялся доставить неприятности родным и потому держался в стороне.

Они выпили еще по стаканчику, и Эрвин почувствовал, что устал. Было еще не поздно, но уже стало темнеть, на юге сумерки наступали рано и быстро. Он пожелал Контре спокойной ночи и полез по лестнице наверх в свою комнату, которая напоминала дешевый гостиничный номер – две железные койки, между ними тумбочка, и все – одежда висела на гвоздях. Таких комнат в доме было несколько, летом их сдавали, но теперь сезон кончился.

Однако сразу лечь он не мог, ему предстояла еще одна утомительная работа – надо было перебить комаров, залетевших за день в комнату. Держать окно закрытым было невозможно, сразу становилось душно, а завести противокомариную сетку хозяева или не догадались, или сочли это лишней тратой. Эрвин закрыл окно, включил лампочку на потолке и стал прихваченной снизу «Правдой» колотить по стене. Комары на Черном море были гигантские, но малоподвижные, что делало их геноцид несложным. Он все наносил и наносил удары, думая, что ведет себя, как Сталин, который тоже беспощадно уничтожал «вредителей».

Сбросив комариные трупики с койки на пол, Эрвин разделся, снял протез, потушил свет, забрался под одеяло и снова открыл окно. С улицы шел прохладный воздух – дни были еще жаркими, но вечера уже нет. Еще одно блаженное мгновение, подумал он, однако тут же на сердце заскребли кошки – вот уже неделю он только отдыхал, ни разу не открыв блокнота. Завтра приступлю к работе, решил он, закрыл глаза и мгновенно уснул.

Под утро Эрвину стало холодно, он проснулся и, не желая закрывать окно, натянул на себя второе одеяло. С наибольшим удовольствием он и вовсе ночевал бы на берегу, в спальном мешке, София ему рассказывала, что в крымских санаториях есть даже такой курс лечения «Сон у моря», но Эрвин не осмелился выступить перед Контрой с подобной идеей, тот его не понял бы.

Сразу он все же не уснул, и, как бы само собой, мысли сосредоточились на работе. Еще не рассвело, достать блокнот было сложно – но просто размышлять он мог. Вопрос, который он перед собой поставил, был не из легких, Эрвин знал, что до него над ним мучились многие – но он имел перед Кампанеллой, Томасом Муром и прочими большое преимущество: ни одно из прежних поколений не имело опыта двух настолько различных обществ. Предыдущие революции, например, французская, заканчивались всего лишь перераспределением имущества, а вот Октябрьская ликвидировала частную собственность как таковую. Сейчас с начала этого великого эксперимента прошло уже больше сорока лет, и можно было сделать первые выводы.

Было ясно, что в экономическом смысле эксперимент провалился. Основатели социализма рассчитывали, что после упразднения частной собственности и эксплуатации человека человеком раскроются созидательные способности народа, но этого не произошло. Правда, в какой-то момент, в тридцатые годы, при лицезрении из-за рубежа казалось, что в Советском Союзе царит настоящий трудовой энтузиазм, но это, наверно, было все-таки ловкой пропагандой, ибо действительность, как рассказывали те, кто сам пережил это время, была совсем иной – все-таки не внутреннее побуждение, а грубый сапог Сталина заставлял мужчин добывать больше угля, а женщин – выращивать свиней, и как только этот сапог заменили мягкие галоши Хрущева, трудовые показатели упали, не говоря уже о качестве продукции – последнее Эрвин каждое утро ощущал в буквальном смысле слова на собственной шкуре, бреясь.

Не удалось и вытащить людей из духовного мрака, помочь стать им творческими личностями. Конечно, было огромным достижением после продолжавшейся две тысячи лет диктатуры религии разбить оковы христианства – но что из этого вышло? Одну идеологию просто заменили другой, и вместо Иисуса Христа народ теперь поклонялся Владимиру Ленину. Даже ритуалы были схожи, раньше ходили на богослужение, сейчас – на партийное собрание, раньше коллективно отмечали церковные праздники, теперь годовщину Октябрьской революции и первомай, раньше детей гнали в воскресную школу и на первое причастие, теперь – на пионерское собрание и в комсомол. Суть как будто изменилась, но в действительности лишь «как будто» – поскольку форма оставалась той же. Создавалось впечатление, что Сталин, воспитанник духовной семинарии, перенес однажды выученные ритуалы в новую действительность, и получилась такая же ерунда. В том, что нынешнее руководство просто продолжало соблюдать заведенные Сталиным обычаи, не было ничего удивительного, если согласиться с Профессором насчет того, что власть перешла к холуям.

Но в то же время советский строй имел и некоторые серьезные преимущества. Эрвину было очень трудно это признать, поскольку этот строй разрушил его жизнь и здоровье, однако объективность требовала, чтобы за всеми ужасами он видел и успехи. Главное, наконец была ликвидирована власть денег. Эрвин хорошо помнил то ощущение омерзения, которое сопровождало его всю молодость, начиная с момента, когда он понял, что почти все, что люди делают, они делают ради денег. Одни жаждали денег очень сильно и думали только о них, другие, менее жадные, предпочитали варианты компромиссные, стараясь делать то, что им по душе, но, естественно, при условии, что за это все-таки платят. Находились и такие, кому исходное стремление к богатству присуще не было – и их судьба оказывалась самой печальной, ибо в какой-то момент они все же не выдерживали и тоже начинали жить ради денег – иначе было просто не выжить. Деньги были нужны, чтобы не замерзнуть и не умереть с голоду, чтобы создать семью, обзавестись домом, растить детей, даже учиться и повидать мир с пустым кошельком было невозможно. Без денег в мире не происходило вообще ничего, монахи и те, вроде вырвавшиеся из-под юрисдикции денег, жили подаяниями, представляя собой определенный подвид нищих – и деньги, словно понимая, какая власть им дана, стали вести себя, как самостоятельная сила. Деньги регулировали производство и потребление, основывали одни акционерные общества и ликвидировали другие. Более того, деньги совали свой нос даже туда, куда их совсем не звали, в любовь и дружбу. Деньги издевались над людьми, заставляли их вести себя противно своим принципам, унижали, лишали чувства собственного достоинства. Где возникала возможность создавать что-то новое и прекрасное, деньги не показывались, а где появлялся шанс превратить человека в животное, там они были тут как тут.

В этом смысле социализм, конечно, был заметно более светлым общественным строем. Ценность человека можно было теперь определять не по богатству, а по знаниям, таланту и трудолюбию. Те, кто жаждал денег, бесились, но вынуждены были мириться со сложившимся положением дел, они лавировали, торговали из-под полы, невзирая на все, набивали, как Гобсек, подвалы всяким добром, однако транжирить направо и налево уже не могли и заставить других плясать под свою дудку тем более. Каждый молодой человек, желающий учиться, мог это сделать, и это тоже было замечательно, Эрвин хорошо помнил, как трудно было родителям дать им образование, медицинская помощь же, получить которую раньше могли только богатые, теперь стала общедоступной, об этом часто говорила София.

И все же ситуация была далека от идеала. Да, власть денег исчезла, но ее заменила другая, власть идеи. Теперь учение о коммунизме было тем, от чего зависело если не все, то многое, и эта идея так же освящала издевательства над человеком, заставляла предавать принципы, отнимала чувство собственного достоинства. Да и в дружбу и любовь эта идея вторгалась так же фамильярно, как раньше деньги, а, возможно, даже грубее. Словом, идея стала по примеру денег вести себя, как самостоятельная сила, она уже не подчинялась воле людей, наоборот, люди вынуждены были подчиняться ей.

Все это было не так уж и легко понять, например, Майор этого так и не сумел, он вырос в Советском Союзе и не имел материала для сравнения. Конечно, остались еще люди, которые помнили царское время, но они были уже в возрасте, да и ушли они от той эпохи слишком далеко, а Эрвин жил, если отбросить детство, двадцать лет в буржуазной республике, и еще двадцать – в социалистическом государстве, он был уже взрослым, когда строй сменился, и благодаря этому ощущал очень остро не только то, что отличало две системы, но и то, что их объединяло.

Вот этот свой особый опыт он и хотел оформить в книгу. Он еще точно не знал, какой она будет, пока он имел об этом весьма смутное представление, но уже некоторое время занимался тем, что делал заметки, теперь же настал час составить план. Идея была ему давно ясна, она заключилась в убеждении, что ни тот, ни другой общественный строй, которые он видел, для нормального человеческого существования не подходят. Далее начинались трудности. Проще всего было сделать вывод, что раз так, то виновата не система, а человек. Примерно это всегда говорила мать, да и Эрвин, приходя в отчаянье от сталинских зверств, какое-то время думал так же – но потом он сказал себе: стоп! Никогда нельзя мириться с неудачей, ибо это приведет к полному краху. Если человечество решит, что ничего лучшего, чем то, что оно имеет, придумать невозможно, оно начнет деградировать – и это может случиться очень быстро.

Было еще одно искушение – начать поиски компромисса, так сказать, «золотой середины», комбинируя сильные стороны обеих систем и пытаясь элиминировать слабые. Само по себе это, может, было и не самим плохим вариантом, умеренность всегда импонировала Эрвину, он не доверял людям, которые бросались в крайности – но интуиция его удерживала, он был уверен, что если начать смешивать социализм с капитализмом, получится либо полное уродство, либо что-то нежизнеспособное. Компромиссы никуда не вели, они только отодвигали скорое крушение, делали распад более медленным – но тем более неизбежным.

Таким образом, надо было найти третий, неизведанный путь, который помог бы человечеству выбраться из тупика. Или, вернее, из болота – ибо именно с болотом Эрвин чаще всего сравнивал жизнь при обеих общественных системах – и капитализм, и социализм просто засасывали.

Но как выбраться из этого болота? Как сделать так, чтобы ядовитые миазмы трясины перестали дурманить, чтобы люди не теряли от них сначала волю, а потом и сознание?

Это был вопрос вопросов – но думать дальше Эрвин сейчас уже был не в силах, его глаза закрылись сами собой, и он погрузился в тяжелый, со многими сновидениями сон.

Юула пересолила щи, но Виктория не сделала ей замечания, не стала бы его делать даже в обычный день, она привыкла к ней, по правде говоря, сейчас вообще трудно было найти домработницу, буржуазное время, когда люди готовы были хоть на колени встать, чтобы получить работу, миновало безвозвратно, сегодня же ворчание выглядело бы совершенно неуместным – о каком супе может думать человек, у которого умер брат. Когда Лидия позавчера позвонила из Ростова и сказала, что Эрвин утонул в Доне, Виктория этому сначала не поверила, но после подробного рассказа сестры о том, как она побывала в милиции и увидела пальто, шляпу и костыли Эрвина, в ней что-то сломалось – с фактами спорить трудно. Правда, главное доказательство, труп, до сих пор не был найден, но за это время и его могли достать из воды, ведь какой-то мальчишка видел, как Эрвин упал в реку, и сообщил об этом в милицию.

Моника убрала со стола и принесла с кухни чайник и чашки, но сама пить чай не стала, у нее были билеты на «Манон», Виктория поинтересовалась, с кем она идет, Моника ответила, что с подругой, и, наверно, не соврала, непохоже было, что у дочери есть ухажеры, она не вертелась перед зеркалом и не просила денег на новое платье, а наоборот, отдавала всю зарплату матери. Треть этой суммы Виктория возвращала, чтобы дочь могла ходить в театр и в кино и покупать книги, и та делала это с радостью, «Тоску» она уже слушала, теперь была очередь за «Манон». Виктория эту оперу не знала, но ликвидировать «белое пятно» ее особо не тянуло, отчасти под влиянием мамы, которая категорически утверждала, что никаких опер, кроме итальянских, слушать не стоит, а отчасти просто от усталости, перенасыщенности – после пятидесятого дня рождения душа словно отгораживается от новых впечатлений. Дикинсон то же самое заметила насчет дружбы, но, по мнению Виктории, явление было более общим – все, что после этой даты хочется, это только снова испытать то, что однажды уже испытано, перечитывать знакомые книги и слушать оперы, партитуру которых знаешь чуть ли не наизусть.

За чаем разговор зашел сначала о сельском хозяйстве, Арнольд стал расспрашивать Пээтера, каков в этом году урожай картофеля, но сын не сумел ничего ответить.

– Ты разве не был в колхозе? – удивился Арнольд, Пээтер покраснел и пробормотал:

– Ну, был, – но насчет урожая все равно промолчал, наверно, не обратил внимания на такую «мелочь».

– Я же не колхозник, я студент, – сказал он наконец строптиво, словно оправдываясь, – по-моему вообще неправильно отправлять студентов в колхоз, пропадает много лекций.

Арнольд стал, улыбаясь, объяснять, что этот обычай отнюдь не изобретение советской власти, что и в царской России, и в Эстонской буржуазной республике многие хуторяне вызывали сыновей и дочерей из города на помощь, собирать сено и картошку – что поделаешь, деревенская работа сезонная, разница лишь в том, что теперь должны были свой вклад вносить и те студенты, чьи родители жили в городе. Пээтер слушал рассеянно, особого интереса к соображениям отца не выказывая – такой же сонный и пассивный, как Вальдек, подумала Виктория с горечью, Вальдек не оказался даже настолько расторопен, чтобы задержать Эрвина в Москве, разве он не знал, что дядя болен, знал, конечно, и все равно позволил тому спокойно уйти, даже адреса не спросил – и именно потерянное таким образом время могло стоить Эрвину жизни. Но как брат, хороший пловец, так просто, прямо у причала, между двумя большими кораблями, мог утонуть? Этот вопрос не давал Виктории покоя, разумеется, она понимала, что с одной ногой труднее держаться на воде – но чтобы вообще не удержаться…

Арнольд и Пээтер сменили тему и говорили теперь об ассамблее ООН, внешняя политика интересовала сына заметно больше, и Виктория, воспользовавшись тем, что «мужчины» заняты, тихо встала из-за стола и прошла в спальню. А что, если Эрвин нарочно бросил свои вещи в воду, дабы изобразить, что утонул, подумала она. Такая возможность пришла ей в голову сразу, и если бы не звонок очевидца в милицию, она бы немедленно ухватилась за этот «спасательный круг» – однако теперь это больше походило бы на повадки страуса.

Она посмотрела на часы: еще минут двадцать. Из Ростова в Таллин дозвониться было сложно, поэтому они заранее условились с Лидией насчет времени, сестра, узнав в Москве о случившемся по телефону, хотела непременно сама съездить на место происшествия, и Виктория не стала ее отговаривать, только настоятельно посоветовала отправить Тимо обратно в Таллин, история приобретала трагический характер, и мальчику там делать было нечего.

В дверь постучали, Моника заглянула, чтобы попрощаться. Только сейчас Виктория поняла, что ходила все это время по темной, освещенной только через окно городскими огнями комнате. Она пожелала дочке приятных впечатлений и включила настольную лампу. Не хотелось работать, не хотелось общаться, вообще ничего не хотелось. Сиди и жди.

Она и села, раскрыла лежавшую на столе газету и стала, просто для того, чтобы успокоить нервы, читать новости. Хрущев в Гарлеме встретился с Фиделем Кастро, некий врач по фамилии Багдасаров провел в Москве первый диализ с применением искусственной почки… Армянин, отметила Виктория машинально. Это отец обратил ее внимание на то, что люди с такими странными фамилиями, как Погосов, Акопов или Багдасаров на самом деле Погосяны, Акопяны и Багдасаряны. «Так им легче жить», – объяснил он. И у отца некогда был друг-армянин, Арутюнян, который изменил свою фамилию на более русское Арутюнов, Виктория даже смутно помнила этого человека …

В дверь снова постучали, вошел Пээтер, еще более застенчивый, чем обычно, но в то же время и весьма довольный собой. В чем дело, выяснилось, когда он подал матери номер газеты «Эдази», в котором, оказывается, был опубликован его короткий рассказ. Это была не первая публикация сына, раньше он печатался в школьном альманахе, теперь, значит, дошел до районной газеты. Альманах назывался «Пробы пера», и не чем иным, как «пробой пера», скорее всего, должен был оказаться и этот рассказик, но сам Пээтер был, конечно, весьма возбужден, особенно его интересовало, что о его «творении» думает мама.

Что Виктория могла думать? Она велела сыну сесть, освободила ему место, убрав со спинки стула свой костюм, который, вернувшись с работы, повесила туда и забыла, и быстро прочла рассказ. Сказать сыну, что он не Мопассан? Но кто ныне Мопассан? И дошло ли бы до Пээтера в полной мере ее сравнение, ведь французского он не знал, немного читал по-русски, но не серьезную литературу, а на эстонский Мопассана перевели очень мало. И не только Мопассана. Виктория вспомнила один вечер чуть ли не тридцать лет назад, когда она, только вернувшись из Парижа, попала в компанию молодых литераторов, несколько из которых были уже достаточно известны у себя на родине. Разговор пошел о Золя, и, как все молодые литераторы во все времена, и эти стали выпендриваться, демонстрируя свои познания – только в какой-то момент Виктория поняла, что познания эти совершенно бессистемны, какие-то случайные фрагменты – отсюда, оттуда. Кто-то читал «Жерминаль», кто-то «Нана», кто-то как будто даже «Западню» – но никто не читал Ругон-Маккаров полностью. А как можно понимать литературу, не прочитав этот цикл? И как можно писать, не зная литературу? Позже она часто думала об этом вечере, и наконец решила, что ситуация безнадежна – эстонцев было слишком мало, они, правда, усердно вкалывали, но все равно все необходимые книги на эстонский перевести не успевали.

Конечно, компенсировать пробелы в образовании можно было жизненным опытом – но где двадцатилетнему сыну такового набраться? Придет сам, с годами? Возможно, но в таком случае ему стоило выбрать другую профессию, например, врача, или инженера, а то и штурмана. Что-то в этом роде она Пээтеру после окончания школы и посоветовала, но сын был уверен в своем выборе – эстонская филология и больше ничего, так что Виктории не удалось его убедить даже предпочесть тогда уж русскую или английскую…

В рассказике сына речь шла не об учебе в университете, не о нравах в общежитии, не о практике по диалектологии на юге Эстонии и не об уборке картошки в колхозе, и даже не о первой любви, о первом поцелуе, первом разочаровании, а о каком-то негритянском племени, недовольном тем, что через его земли белые люди прокладывают шоссе. Какая чушь! Что знал Пээтер об Африке? Он был не Селином и не Сименоном и не выбирался из Эстонии дальше Ленинграда…

Так она сыну и сказала – конечно, поделикатнее, экивоками.

– Почему ты не хочешь писать о школьной жизни?

Пээтер потрясенно вперил в нее взгляд своих наивных голубых глаз.

– А что про нее писать?

Откуда я знаю? Что-то драматичное! – чуть было не бросила резко Виктория (у нее тоже нервы), но удержалась. А что, если сын возьмет и напишет – например, как одного его однокурсника весной исключили из университета за то, что он ходил на могилу какого-то деятеля Освободительной войны и зажег там свечку? Пээтер рассказал ей об этом осторожно, даже испуганно, но если его спровоцировать, задеть самолюбие, то… то исключат уже его.

Потому вслух она высказалась более взвешенно:

– Про то, что ты хорошо знаешь, что сам пережил, испытал на собственной шкуре…

Пээтер задумался. Невооруженным глазом было видно, как медленно этот процесс движется, никто из них троих не отличался быстротой мышления, не только Пээтер, но и Вальдек с Моникой – все пошли в отца. Но Моника все же получила в Москве хорошее образование, а Вальдек, если закончит аспирантуру и защитит диссертацию, может даже обогнать сестру – но вот что делать с этим третьим ребенком, с Иванушкой-дурачком, как они с Арнольдом между собой полупечально-полушутливо Пээтера звали? Ох, поехал бы он тоже в Москву, поступил бы в Институт международных отношений, как они надеялись, стал бы дипломатом, и все было бы в наилучшем порядке.

– А что, нельзя писать, опираясь на фантазию? – спросил Пээтер неожиданно.

– Чистая фантазия здесь неприменима, – ответила Виктория сухо. – Африка о которой ты пишешь, не из области фантастики, она существует на самом деле. Ты ее не видел, а только читал про нее и смотрел фильмы. Таким образом, ты опираешься не на фантазию, а на вторичный опыт.

Она хотела еще добавить, что именно поэтому и сам рассказ вторичный, но в этот момент позвонили в дверь. Виктория безмолвно вернула Пээтеру газету, и они вместе пошли в прихожую, куда Арнольд уже впустил неожиданных гостей. Увидев, кто пришел, Виктория с трудом подавила порыв недовольства – она же сказала Тамаре, что позвонит ей сразу, как только поговорит с Лидией, однако невестка решила явиться сама, да еще прихватить с собой Тимо.

Готовится устроить спектакль, подумала Виктория, разглядывая Тамару, пока та с помощью Арнольда освобождалась от пальто. Губы невестки были ожесточенно сжаты, глаза вызывающе блестели, когда она с гордостью великосветской дамы сняла шляпу и положила ее на столик под зеркалом.

– Извини, Виктория, что мы ворвались без приглашения, но у меня просто не выдержало сердце, – провозгласила Тамара ломающимся голосом.

Виктория мягко отвергла извинения невестки, провела мать и сына в столовую, сама же пошла на кухню, чтобы принести что-то к чаю, нельзя же было оставить гостей без угощения. Пээтер все таскался за ней, наверно, надеялся, что мама скажет что-то еще, но Виктория нарочно молчала – мог и сам подумать, когда стоит хвастаться своими творениями и когда нет. Но она все же воспользовалась присутствием сына, сунув ему в руку блюдо с сыром и колбасой – отнеси, мол, в комнату.

Вынув из шкафа остатки медового пирога, она последовала за ним. Тамара и Тимо уже сидели за столом, а Арнольд наливал им чай.

– Ой, у вас есть колбаса! Ой, у вас есть сыр! – воскликнул Тимо радостно, жадно рассматривая стол.

Эта неожиданная реплика вывела Тамару из оцепенения, и она на секунду стала похожа на нормального человека.

– Тимо, что ты говоришь?! Когда у нас дома не было колбасы и сыра!

Тимо не ответил, но когда Виктория пододвинула блюдо поближе к нему, скромно взял только пару ломтиков.

– В гостях аппетит всегда лучше, – усмехнулся Арнольд.

В этот момент снова позвонили в дверь, и поскольку Виктория не успела еще сесть, то сама и пошла в прихожую. Открыв дверь, она увидела Германа с палкой.

– У нас было собрание союза, и я подумал, что зайду перед тем, как отправиться домой, послушаю, есть ли новости, – входя, сказал брат своим обычным немного ворчливым тоном.

Виктория обняла его, Герман поставил палку в угол и стал снимать пальто.

– Лидия еще не звонила, – сообщила Виктория сразу.

– Нервничаешь? – спросил Герман, бросив на сестру быстрый взгляд.

– Страшно, – призналась она.

– Все мы нервничаем, даже Барбос и тот весь день гремел цепью, – буркнул Герман, повесил пальто на вешалку и снова взялся за палку.

– Осень, – прокомментировал он, – нога совсем озверела.

Они еще не дошли до столовой, как звонок зазвенел в третий раз. Неужели София, подумала Виктория, оборачиваясь. Да, это она и была, и, естественно, с Эдуардом. В глазах сестры читался немой вопрос, и Виктория подошла вплотную и почти прокричала ей в ухо – нет, никаких новостей. Пока гости раздевались, Виктория посмотрела через дверь в гостиную – на стенных часах была уже четверть восьмого.

Телефон зазвонил только в восемь. Они успели выпить чаю, потом Виктория отправила Пээтера и Тимо играть в шахматы, и, главным образом для того, чтобы время прошло побыстрее, еще раз пересказала всем, что Лидия говорила в прошлый раз. По телефону все уже слышали об этом, но как-то ведь надо было разрядить нервозную атмосферу. На Тамару она старалась не смотреть, в театральной мрачности невестки было нечто отталкивающее. Когда наконец из прихожей послышались частые звонки междугороднего вызова, она с облегчением вскочила и поспешила туда – даже быстрее, чем полагалось в ее возрасте.

– Виктория?

Голос Лидии был жалобный, но не трагичный, и Виктория сразу успокоилась.

– Не нашли?

– Нет. Полагают, что унесло течением. Такие случаи, говорят, бывают.

– А не появился ли какой-то очевидец? Такой, который мог бы точно сказать, да, я видел, он упал в воду.

– Нет.

– Мальчика, который позвонил в милицию, не нашли?

– Нет.

Что-то тут не так, подумала Виктория. Почему этот мальчик не побежал к первому попавшемуся взрослому, а стал звонить в милицию? И куда он пропал потом, разве это мальчишеская психология, уйти с места, где вот-вот начнется нечто столь интересное, как поиски утопленника?

И вдруг ее осенило.

– Лидия! Ты можешь со спокойным сердцем вернуться домой. Эрвин не утонул. Это инсценировка.

– Инсценировка?

– Да, он нарочно устроил так, чтобы все поверили в его гибель.

– А мальчик?

– Да он сам и позвонил в милицию и стал подражать детскому голосу. Эрвин же прирожденный актер, не зря же его на поселении взяли на работу в театр.

В трубке воцарилась тишина.

– Представь себе, у меня тоже мелькнула такая мысль, – призналась Лидия после паузы, – но почему он это сделал?

– Чтобы немного пожить, как человек. Он же вообще не жил. В юности усердно учился, потом вкалывал, чтобы встать на ноги, а как только все стало налаживаться, попал в лагерь. Потом болезнь…

Она чуть было не добавила – и Тамара, но вовремя заметила невестку, вышедшую в коридор. – Так что он может быть, где угодно.

– Что же мне делать?

– Купить билет и приехать домой.

– Виктор Маркович знает адрес еще одного солагерника, он грузин, живет в Тбилиси. Может, мне съездить туда? Позвонить невозможно, у него нет телефона.

– Нет смысла. Не забудь, у тебя сын. Пауль тебя ждет, как раз сегодня звонил, спрашивал, когда же мама приедет.

– У него все нормально?

– Более или менее.

Виктория увидела краем глаза, что Тамара двинулась к ней, и хотела быстро закончить разговор, но опоздала.

– Можно и мне сказать пару слов? – спросила невестка напряженным, на грани истерики, голосом – только теперь Виктория поняла, что ее принесло сюда – обида, что «делом» Эрвина занимаются без нее.

– Да, естественно, – согласилась она мягко, простилась с Лидией и передала Тамаре трубку.

Слушать, что та говорит, она конечно не стала, вернулась в столовую. Тут было тихо, атмосфера нервного ожидания, все взгляды немедленно обратились к ней, в них отражались страх и надежда. Чувства живут в человеке парами, подумала Виктория, на передний план выходит то одно, то другое, а оставшееся не у дел сидит в тени и ждет, когда можно будет отодвинуть напарника.

– Эрвин жив, – сказала она громко, чтобы и София услышала. – По крайней мере. я в этом убеждена.

Она рассказала всем о своих соображениях. Ее аргументы были встречены благосклонно, и Виктория подумала, как легко обсуждать важные вопросы со здравомыслящими людьми. Обстановка разрядилась, все стали говорить наперебой, Герман потребовал рюмочку коньяка, София почти что завизжала, Арнольд, и тот широко улыбался, когда встал, чтобы пойти за бутылкой, только Эдуард сидел по-прежнему озабоченно, бросая тревожные взгляды в окно – наверно боялся, что хулиганы проткнут шины.

Виктория почти забыла о Тамаре – но невестка не принадлежала к людям, которые мирятся с тем, что их существования не замечают, вскоре она вернулась из прихожей, на лице что-то совсем неожиданное, почти неприкрытое победоносное выражение.

– Лидия хочет еще раз с тобой поговорить, – обронила она, и Виктория сразу поняла, что что-то изменилось.

Так оно и оказалось.

– Виктория, я все-таки поеду в Тбилиси, – сказала Лидия.

– Зачем?

– Я обещала Тамаре. Она так волнуется.

Делать было уже нечего, раз Лидия что-то обещала, значит, она скорее повесится, чем не сдержит слова.

Вернувшись в комнату, Виктория поняла, что Тамара успела похвастаться своим «достижением» перед прочими, общее настроение упало, София посерьезнела, Арнольд молча крутил в руке пустую рюмку, у Германа же глаза метали молнии, он и так терпеть не мог Тамару, а после коньяка у него окончательно отказали тормоза.

– Чем ты ее шантажировала? – рявкнул он. – Опять стала угрожать, что сообщишь в милицию? Ну да, эстонский народ известен своей любовью к доносительству.

Однако Тамара тоже в карман за словом не лезла, наоборот, при обмене резкими репликами она чувствовала себя, как рыба в воде.

– Герман, дорогой, подумай сам, что мне оставалось? – сказала она, кокетливо взмахивая ресницами, – надо же найти Эрвина. Я бы сама поехала его искать, но что я могу сделать, не зная русского языка. Когда я ходила в школу, его еще не учили, и никто из нас и подумать не мог, что он когда-нибудь понадобится, мы так надеялись, что войну выиграют немцы.

– И это, по-твоему, было бы лучше? Ты вообще знаешь, что немцы собирались с эстонцами сделать?

– О да, ты мне об этом уже несколько раз говорил, – оборвала его Тамара. – Как твой коллега Розенберг собирался отправить эстонцев в Россию, а сюда переселить немцев. Только я не понимаю, что в этом плане не нравится тебе, вас, Буриданов ведь никто не тронул бы?

– А ты, тебе понравилось бы работать судебным секретарем где-нибудь в Ярославле?

Тамара обворожительно рассмеялась.

– За меня не бойся, уж я как-то от этого избавилась бы. У меня и при нынешнем раскладе была возможность эвакуироваться в конце войны в Германию, меня несколько офицеров звало с собой…

Беседа принимала неприятный оборот, и Виктория уже раздумывала, как вмешаться и сменить тему, но тут, очень вовремя, вернулись из гостиной Пээтер и Тимо, Тимо сиял, ему удалось из двух партий одну выиграть, и Тамара, удовлетворенная этой косвенной местью, встала, чтобы удалиться. В прихожей, правда, она столько тянула с одеванием, что Виктория вспомнила: ежемесячное «пособие» ведь еще не выдано. Она попросила Тамару подождать, прошла в спальню и вытащила из ящика письменного стола кошелек со сбережениями – денег было как будто меньше, чем должно было быть, она попыталась сообразить, на что их потратила, и догадалась – она же дала Лидии на дорогу. Пээтеру тоже надо было завтра сунуть в карман пару сот рублей, на одну стипендию не проживешь – но все это никак не могло служить причиной отказать Тамаре.

Тамара поблагодарила вежливо, даже демонстративно, словно в акте передачи денег было что-то особенное. Тимо вдруг стал каким-то нервным – бедный мальчик, подумала Виктория, в какой обстановке ему приходится расти, нет, чтобы только больной отец, еще и капризная и истеричная мать, как психика ребенка это выдерживает? Она несколько раз говорила Тамаре, чтобы та отправила Тимо на лето к Софии, уравновешенность сестры подействовала бы на него благотворно, да и Эдуард здорово ладил с детьми, может, даже научил бы мальчика плавать, тот был весьма слабого телосложения – но Тамара отвечала, что сын без нее не хочет ехать даже к бабушке в деревню, что говорить про Силла. Да, Тамара старалась держать Тимо подальше от Буриданов, почему, Виктория так и не поняла – может, в этом проявлялась обезьянья любовь властолюбивой самки, а, может, и что-то посложнее, например рафинированная ревность человека с необоснованно высокой самооценкой.

Когда Тамара и Тимо ушли, в прихожую приковылял Герман. Брат выпил немало, нос у него покраснел, в глазах мелькали злые огоньки. Виктория окликнула Пээтера, чтобы тот проводил дядю до автобуса, но Герман категорически отказался, сообщив, что собирается взять такси.

Дальше настал черед Софии и Эдуарда – но до того, как уйти, сестра завела Викторию в спальню, хотела что-то обсудить тет-а-тет. Там она вдруг заговорила о том, как они на дне рождения Германа решили, что она напишет в Славгород, где Эрвин жил в ссылке.

– Я долго думала, как это сделать, я же не знала имя женщины, которая там ухаживала за Эрвином, Эрвин всегда писал о ней просто «одна женщина» или «та женщина, которая меня приютила». Вот я и придумала написать в театр, он же пошел туда работать, когда ему запретили заниматься адвокатской практикой.

Неглупо, подумала Виктория – но какое это теперь имело значение, ведь уже ясно, что Эрвин не поехал на Алтай.

Однако скоро стало понятно, к чему София ведет. Оказывается, сегодня пришел ответ, София вынула письмо и дала Виктории прочесть. В театре хорошо помнили Эрвина Буридана, но в Славгороде его больше не видели. Все, что могли посоветовать, это написать его хозяйке (sic!), женщине, тоже из высланных, которая работала в театре бухгалтером и несколько лет назад, после амнистии, вернулась на прежнее место жительства.

– В Ригу? – удивилась Виктория, дойдя до адреса.

София объяснила, ее заинтересовало не столько даже место назначения, сколько имя женщины, которое показалось ей смутно знакомым…

Виктория бросила еще один взгляд на письмо: Татьяна Маркова.

– Я о ней не слышала, – пожала она плечами. – Наверно, Эрвин упомянул ее когда-то, а ты потом забыла…

София задумалась, стала искать в памяти подтверждение этой догадке, но тут открылась дверь и заглянул нервный Эдуард – уже поздно, а дорога домой длинная. Виктория сразу предложила им остаться на ночь, но Софии надо было утром рано заступать в санатории на дежурство.

– Может, я на всякий случай напишу в Ригу, по этому адресу? – спросила София при прощании.

– Напиши, – поддержала ее Виктория – ни к чему дурному это уж точно привести не могло.

Выпроводив последних гостей, Виктория решила пойти на кухню мыть посуду, но с порога повернула обратно – Арнольд уже занялся этим, старый добрый Арнольд, моя опора во всем, подумала Виктория с неожиданной нежностью.

Она стала искать Пээтера и нашла его в гостиной за шахматным столом – сын в одиночестве изучал какую-то позицию. Увидев мать, он хотел вскочить, но Виктория жестом остановила его – сиди, сиди, и сама опустилась в кресло напротив. Ей вдруг стало ужасно жалко сына, тот весь вечер был такой серьезный, наверно переживал, что маме не понравился его рассказ – но чем его утешить? Порекомендовать писать стихи, что больше подходит молодым? Поэзия – это всего лишь отражение сильного чувства, в то время как проза требует жизненного опыта. Однако в качестве поэта Виктория представляла Пээтера еще меньше, поэты, по ее мнению, были гордыми и независимыми молодыми людьми, равнодушными к удобствам, они искали приключений, рисковали жизнью, боролись за свободу и, разумеется, соблазняли красавиц, оставляя за собой длинную вереницу скандалов, дуэлей и просто разных сплетен – как Пушкин и Лермонтов, Байрон и Есенин, Блок и Верлен. Пээтер не походил на них, он был тихим, бесхарактерным и трусливым. Что с ним будет, когда он столкнется с советской цензурой? Представляет ли он вообще, какой постоянной борьбы за собственное достоинство требует профессия писателя? Старшим детям было легче, финансы они финансы и есть, рубль, конечно, не совсем деньги, но в какой-то степени их заменяет, специальность Моники, типографская промышленность, была совсем аполитична, она отвечала только за технологию, содержание книг ее не касалось – а вот литература была, так сказать, идеологической деятельностью, каковая велась только под руководством партии. Хватит ли Пээтеру сил, чтобы цепкие руки партии не привели его к краху.

Это были трудные вопросы, и Виктория решила оставить разговор с сыном на потом, когда будет понятно, что писательство для Пээтера больше, чем мимолетное увлечение. Кто знает, может, сын сам в один момент поймет, что проза не для него, и из него выйдет нормальный языко– или литературовед – то есть, кто-то из среднего слоя интеллигенции, на чьей усердной работе держится та часть культуры, которую нельзя назвать искусством, но которая все равно нужна, чтобы народ не впал в варварство.

Поэтому она повела разговор в другом направлении и спросила Пээтера об учебе и однокурсниках. Сын оживился, стал рассказывать про Тарту и жизнь в университете, про то, как старые сталинисты уже не могут устоять перед атаками молодых и один за другим выходят на пенсию или меняют взгляды. Виктория слушала и радовалась, что сын так хорошо вжился в студенческую жизнь, не чувствует себя в Тарту чужим – их поколение, исключая разве Лидию, так по-настоящему и не приспособилось к Эстонии, все маневрировало между двумя, или даже тремя-четырьмя стульями – эстонская кровь, немецкое воспитание, французская и русская культура. Но ее радость сразу перешла в разочарование, кода Пээтер стал насмехаться над «естонцами», то есть, над теми, кто родился в Советском Союзе, переселился в Эстонию только после войны и нередко не очень хорошо владел эстонским, в частности, произнося вместо «э» «е», на русский манер.

– Разве они виноваты, что получили образование на русском? – оборвала она сына резко. – Их родители когда-то поехали в Россию искать счастья, точно как твой дедушка, только деду повезло, он смог после революции вернуться, а их семьи остались там. Не надо мерить всех одним аршином, среди «естонцев» тоже есть много порядочных людей.

Пээтер, выслушав этот монолог, покраснел, и Виктории уже начало казаться, что сын стесняется своих опрометчивых слов, но, когда она умолкла, Пээтер, глядя в пол, упрямо пробормотал:

– Возможно, но сталинистов среди них все равно больше.

И что теперь делать, подумала Виктория? Выйти из себя, начать доказывать обратное? В статистическом смысле сын мог быть и прав.

Так она и сказала – сухо:

– В статистическом смысле ты, может, и прав. Но в человеческом – нет.

Пээтер успокоился, его самолюбие было спасено, Виктория же подумала, насколько один год учебы на отделении эстонской филологии сузил кругозор сына. Чисто национальный предмет, герметичный, любующийся собственным пупком, с молодой и, мягко говоря, небогатой литературой и языком, напоминающим скорее птичий щебет, чем что-то систематизированное. Но в то же время, основа чрезвычайно высокого самомнения, эстонским филологам было присуще странное убеждение, что именно они выполняют в этом мире какую-то уникальную миссию – словно у других народов не было ни языка, ни грамматики, ни собственных лингвистов.

Она прислушалась, да, открылась входная дверь – Моника вернулась из театра. Виктория подождала, пока дочь войдет в комнату, и спросила, как «Манон». Моника похвалила спектакль, но особого воодушевления Виктория в ее словах не услышала и сразу решила, что на эту оперу точно не пойдет – наверняка мать знала, что говорит, когда утверждала, что слушать стоит только итальянскую оперу.

Отправив дочь пить чай, Виктория посмотрела на Пээтера, подумав, стоит ли вернуться к прерванному разговору, но отказалась от этой мысли – сын уже торопился к приятелю, жившему по соседству. Она встала, прошла в спальню и зажгла настольную лампу. Завтра, правда, была только одна лекция, но она давно ее не читала и хотела немного подготовиться.

Эрвин спал плохо, во сне он видел, что едет на пароходе в Америку и угодил в шторм. Все вокруг него качалось, гудела сирена, а выбраться из каюты он не мог иначе, как разбив иллюминатор костылем, что и сделал. Вода бурно ворвалась в каюту, он попытался выплыть, но давление было слишком сильным, тогда он вдохнул побольше воздуха и сдерживал дыхание, пока не почувствовал, что задыхается.

Когда он наконец проснулся, то увидел, что рядом с постелью стоит Контра и трясет его за плечо. Посмотрев на него, Эрвин понял, что случилась какая-то беда – Контра был весьма напуган, правда, старался это скрыть, но руки у него дрожали.

– Вставай, – сказал он, убедившись, что Эрвин окончательно проснулся. – Нам надо отсюда сматываться. Ночью звонили из Сочи, у моих родственников была милиция.

– Спрашивали про меня? – полюбопытствовал Эрвин.

– Да, и про это тоже, что за иностранец, мол, тут ковыляет, но, в основном, они интересовались мной. За что, дескать, сидел, и почему живет без прописки.

– Откуда они про тюрьму разнюхали? – удивился Эрвин.

– Наверно, кто-то из местных донес. Так что извини, но делать нечего – нам придется уехать. У тебя есть, куда?

– Надо подумать.

– Я лично собираюсь в Новосибирск, там у меня знакомая медсестра. Хочешь, могу взять тебя с собой. – Контра посмотрел на часы. – Собери вещи, встретимся через четверть часа во дворе.

Эрвин погрустнел – он как раз почувствовал себя лучше, плавание бодрило и тело, и дух, да и расставаться с Незнакомкой ему не хотелось – но Контра был прав, деваться некуда.

Упаковывая рюкзак, Эрвин подумал, что на самом деле Контре бояться нечего, уже ведь не сталинское время, ни за что, ни про что никого не сажают, максимум, что могло случиться, сделают предупреждение насчет прописки. Так что поведение Контры доказывало, что он психически болен, и Эрвин даже знал, как эта болезнь называется – мания преследования.

Может, и я не совсем здоров, подумал он вдруг? Если КГБ такой всесильный, почему они меня до сих пор не поймали? Может, я ошибся, когда в метро посчитал, что это не настоящие Лидия и Тимо?

Но отравить же его хотели, иначе откуда гангрена?

Когда он вышел во двор, Контра уже ждал его, нервно позвякивая ключами, рядом на траве стоял большой фибровый чемодан. Заперев замок, он повесил ключи на гвоздь на стене – Эрвин не понял, почему же тогда нельзя было просто оставить двери открытыми – и они пошли. Единственный, кто в течение всей этой процедуры сохранял полное спокойствие, был Цезарь, ему вроде было безразлично, что люди уходят, и он остается один.

– А что будет с псом? – поинтересовался Эрвин. – Он же сдохнет с голоду.

– Соседи обещали кормить.

Выйдя со двора, они зашагали вниз по горе. Солнце грело, от вчерашнего шторма не осталось и следа, был полный штиль. Контра молчал, да и у Эрвина не было желания разговаривать. Было так обидно, что придется расстаться со всей этой красотой и снова ехать куда-то, где его, непонятно, что ожидает. Новосибирск? Что ему там делать?

Показался пляж, Эрвин жадно рассматривал его, надеясь еще хоть раз издалека увидеть Незнакомку, но берег был пуст.

Повернув направо, они пошли дальше по обочине шоссе. Кипарисы пахли смолой, пели цикады, здание вокзала, напоминающего сарай с окнами, неумолимо приближалось. Еще неделю назад здесь толпился народ, отчаянно нуждавшийся в обратных билетах, но теперь в помещении кассы никого не было – пляжный сезон завершился.

– Ну, что ты решил? – спросил Контра, поставив чемодан на перрон.

– Не знаю еще.

– Ладно, пойду посмотрю, есть ли билеты, ты пока думай.

До новосибирского поезда оставался целый час, они сели на скамейку и стали ждать. Разговор не клеился, Контра нервничал, курил одну папиросу за другой. Он болен, снова подумал Эрвин, мы все больны, все, кто выбрался живым из лагеря. Мы уже не люди, а привидения, мы бродим по миру непонятно зачем, ожидая, чтобы смерть освободила нас. Но как только он так подумал, он почувствовал, что к нему это не относится, нельзя, чтобы относилось. Ибо если он это понимает, следовательно, он здоров, а если он здоров, значит, у него еще все впереди.

Наконец, Контра посмотрел на часы.

– Пора, – сказал он.

Эрвин еще раз взвесил ситуацию.

– Мне кажется, в целях конспирации нам стоит разъехаться в разные стороны, – сказал он настолько непринужденно, насколько мог.

– Неплохая мысль, – одобрил Контра. – Только куда тебе ехать? В Сочи из наших никого нет, в Сухуми тоже. Разве что к Георгию, в Тбилиси…

– Тише! – предупредил его Эрвин. – Не выдавай меня, нас могут подслушивать даже здесь.

Контра посмотрел на него почтительно и пошел в кассу брать билет. Скоро со стороны Сочи подошел поезд, они крепко обняли друг друга, Контра извинился, что все вышло так глупо, и шепнул, что, когда доедет, напишет Эрвину в Тбилиси, на главный почтамт, до востребования, и сообщит свой новый адрес. Эрвин не стал его переубеждать.

Поезд был полупустой, Контра сел у окна, прямо напротив скамейки, на которой устроился Эрвин, но – наверно, тоже в целях конспирации – уже не обращал на него внимания, даже не помахал, когда состав тронулся.

Эрвин терпеливо подождал, пока последний вагон исчез за поворотом, затем встал, надел рюкзак на спину, взял палку и пошел обратно к дому Контры, ища взглядом Незнакомку.

Стоя на Капитолийском холме и глядя вниз, на Форум, Герман почувствовал, что он полностью и безоговорочно счастлив. Ранее он только дважды испытывал восторг, равный сегодняшнему, в Париже и в прошлом году в Венеции, теперь, значит, был третий раз. Три из пяти его больших грез исполнились, остались две, Греция и Египет. По правде говоря, надо было начинать с последнего, самой древней цивилизации, и только потом двинуться по времени вперед, но это от него уже не зависело, ему и так повезло, разве мог он лет десять назад, будучи бедным оптантом, надеяться, что доберется до Рима? Даже в студенческие годы это казалось недостижимой мечтой, а теперь молодой архитектор, получивший недавно гонорар за первый самостоятельный проект, был вполне в состоянии кое-что себе позволить.

Рука словно сама собой залезла в карман, чтобы достать сигареты, закуривая, он отметил, что пальцы дрожат от волнения – все тут было точно так, как он читал в учебниках и излагал на экзамене – точно так и в то же время нет. Он еще не понимал, чем то, что он видит, отличается от того, что он себе представлял, но мысль уже работала над этим, и ничего, однажды он все поймет, даже без участия сознания – до Германа недавно дошло, что так это и происходит, он жил своей жизнью, а его мысли – своей, они, конечно, встречались, но не очень часто, и эти короткие мгновения можно было называть озарением, ибо именно тогда мысль указывала ему на какую-то новую истину.

– Вот эти две колонны под нами – они и есть храм Сатурна?

Взгляд Беттины метался между Форумом и бедекером, который она держала перед собой на уровне глаз.

– Да, или, вернее, его остатки.

Удовлетворенно кивнув – Беттина была очень добросовестной экскурсанткой – невеста перевернула страницу, Герман же стал разглядывать то, что виднелось на горизонте. Слева, за новой улицей, которую пробил Муссолини, чтобы сделать древние памятники доступными взору, высились монументальные стены рынка Траяна из красного кирпича. Это была одна из немногих почти целиком сохранившихся построек, дававшая некоторое представление о том, каким мощным был Рим две тысячи лет назад. С обеих сторон Виа Империале шли раскопки, когда-то здесь находились форумы Цезаря и Августа, и если бы они тут стояли и ныне, рынка за ними, наверно, вообще не было бы видно.

Переместив взгляд немного вправо, Герман некоторое время любовался величественными остатками базилики Максенция, а затем увидел Колизей. Грандиозное сооружение, подумал он сразу, но вот толком разглядеть его было трудно, поскольку амфитеатр был частично закрыт от него каким-то идиотским церковным куполом. Он ступил на пару шагов налево, надеясь таким образом перехитрить клерикального монстра, но безрезультатно – тот прочно стоял между ним и Колизеем. Ну что за скотина построила его в таком месте, выругался Герман про себя. Возможно, он даже слышал имя этого коллеги, но не запомнил – а жаль, поскольку иначе можно было адресовать тому прямо в могилу пару крепких слов. Передвинуться еще больше налево было невозможно, ибо там зияла пропасть, так что Герман отказался от попыток лицезреть Колизей во всей его красе и повернулся вместо этого направо, где на Палатинском холме между вечнозелеными деревьями, краснели руины дворца Тиберия.

– Герман! – услышал он снова требовательный голос Беттины. – Взгляни-ка вон туда! Я не понимаю, которые колонны храма Кастора и Поллукса, эти под нами, или те другие, подальше?

– Те, что подальше, под нами храм Веспасиана.

Беттина пробормотала удовлетворенно: «Ага!» и вновь углубилась в путеводитель, Герман же оставил Палатин – холм был высокий, и большинство императорских дворцов отсюда все равно невозможно было разглядеть – и стал изучать собственно Форум. Первое, на чем остановился его взгляд, был храм Антонина и Фаустины, за колоннами которого виднелась очередная христианская церковь, воздвигнутая прямо на фундаменте древнеримского храма и частично даже встроенная в его стены, короче говоря, для ее постройки было использовано из предыдущего сооружения все, что показалось годным или понравилось архитектору, а прочее устранено – вот только результат оказался кошмарным, два разных стиля никак не подходили друг к другу – но разве христиане думали о подобных вещах?

– Ну и варвар! – услышал он возмущенный возглас Беттины.

– Кто варвар?

– Муссолини, естественно. Ты видишь это недостроенное здание прямо под нами слева, за аркой Септимия Севера?

– Конечно, вижу, это курия.

– Так вот, оказывается, раньше тут стояла церковь, но Муссолини велел ее снова превратить в курию.

– Варвар не Муссолини, а тот кретин, который перестроил курию в церковь. Муссолини только хочет восстановить справедливость.

– Это с каких пор ты полюбил фашистов? – поддела его Беттина.

– Я люблю не фашистов, а людей, которые уважают архитектуру, – добродушно проворчал Герман в ответ.

Беттина фыркнула, но больше спорить не стала, наверно, не нашла убедительного контраргумента. И какой тут мог быть аргумент? Вандализм может проявляться по-разному, одни дикари ломают все просто потому, что такое действо им нравится, другие же, поскольку считают себя способными создать что-то более ценное.

Он снова посмотрел вниз, на разгромленный, напоминающий брошенную строительную площадку Форум. Три колонны тут, семь там, отдельные стены, но, главным образом, лишь фундаменты – вот все, что осталось от былого великолепия. А ведь когда-то здесь возвышались храмы и базилики, кипела жизнь, ораторы держали речи, ликторы объявляли приговоры, возможно, по камням Виа Сакра стучали копытами кони, может, даже ревели слоны, кто знает, как все в точности происходило – но, в любом случае, было людно и шумно, а сейчас царили пустота и тишина, только десяток туристов разгуливал между руинами, да со стороны курии слышались энергичные удары молотком, там продолжались реставрационные работы.

– Ну что, я думаю, с этим мы закончили, – изрекла Беттина, захлопнув путеводитель. – Пойдем в Ватикан?

Герман чуть было не проглотил сигарету – невеста могла иногда вносить совершенно дикие предложения.

– Ты что, смеешься? Я приехал смотреть Рим, а не любоваться задницей папы.

Теперь Беттина рассердилась.

– Прошу при мне о папе неуважительно не выражаться! – отчеканила она.

Беттина была истовой католичкой, и хотя Герман нередко поддразнивал ее по поводу их «грешной связи», где-то существовал предел, переступить который невеста не могла, а, может, не хотела.

– Ладно, если эта особа тебе настолько дорога, посетим и ее околоток, – согласился Герман с притворным великодушием, – но только не сегодня. И завтра тоже нет, завтра мы отправимся в Каракаллы. Вот послезавтра – пожалуйста.

Мартовское солнце, которое утром напоминало скорее выкрашенный в желтый цвет кусок льда, начало потихоньку оправдывать свое южное местонахождение, и Герман расстегнул пальто. Он был доволен, что выбрал для путешествия именно это время – в Лейпциге позавчера еще шел снег – а также тем, что настоял на поезде, как средстве передвижения – если бы они отправились в путь на беттининой машине, как в прошлом году, в Венецию, невеста наверняка стала бы проявлять характер, там ему даже пришлось, как придурку, кататься на гондоле, тут, кто знает, велели бы причаститься в Святом Петре.

– А куда мы сегодня пойдем? – спросила Беттина более миролюбиво.

– Сначала прогуляемся по Форуму, потом поднимемся на Палатин и отыщем дворцы Септимия Севера и Августа, а закончим Колизеем, – решил Герман.

Они уже чуть было не свернули на лестницу, ведущую вниз с Капитолия, когда Беттина вдруг вспомнила, что не сделала еще ни одного снимка, вытащила из футляра свой дорогой кодак и стала регулировать освещение, выдержку, что-то там еще – она обожала всякую модную технику. Герман терпеливо подождал, пока невеста выбрала кадр и поправил шарф, предварительно сообщив, что готов позировать только при одном условии:

– Если на фото не будет видно ни одной из этих отвратительных церквей.

Полежав еще некоторое время рядом с Беттиной, лениво теребившей волосы на его груди, Герман поднялся.

– Пойду к себе.

Ему хотелось, чтобы Беттина стала уговаривать его остаться, но этого не произошло – фройляйн Видлинг любила удобства и спать вдвоем под одним одеялом ей было не по вкусу.

– Может, ты хочешь воспользоваться моей ванной? – предложила Беттина, наверно, ее мучила совесть за то, что жених вынужден жить в комнате подешевле.

– Мне вполне достаточно умывальника.

– В таком случае брось мне, пожалуйста, второе одеяло.

Наполовину одетый Герман огляделся.

– А где оно?

– В шкафу, на верхней полке.

Бросать одеяло Герман все же не стал, а отнес и даже накрыл им невесту. Беттина, увы, его навыками, как камердинера, осталась недовольна, она села в постели, стала разглаживать одеяло то тут, то там, потом взяла подушку, взбила ее, положила обратно и стала ерзать в поисках наиболее удобного положения.

Принцесса на горошине, подумал Герман иронично.

После долгого барахтанья Беттина, наконец, угомонилась, закрыла глаза, и на ее лице появилась блаженная улыбка.

– А кто запрет дверь? – спросил Герман с усмешкой.

Беттина громко вздохнула.

– А нельзя подсунуть ключ под дверь? – спросила она сонно.

Герман не стал даже пробовать, и так было видно, что из этого ничего не получится – ключ был крупный, массивный, вроде того, который запирал у них дома в Тарту сарай.

– Раз так, то придется встать, – сдалась Беттина. – Брось, пожалуйста, пеньюар.

На этот раз Герман поступил точно так, как его просили. Розовый шелковый халат перелетел через половину комнаты и приземлился на голове Беттины. Фройляйн Видлинг вздрогнула и подскочила.

– Это так обращаются с любимой невестой? – спросила она резко.

– Ну, если невеста не соизволит даже проводить любимого жениха до двери… – отпарировал Герман.

Беттина моментально скорректировала поведение, надела пеньюар, сунула ноги в такие же розовые тапочки, подбежала к Герману и прильнула к нему.

– Ты меня любишь? – шепнула она.

– Как петух любимую курицу, – усмехнулся Герман, поцеловал ее в лоб и вышел, пока на него не накинулись с кулаками.

Его комната была недалеко, на том же этаже в конце коридора, меньше, чем беттинина и без удобств, но Герману на это было наплевать – главное, что за нее он смог заплатить сам. В прошлом году в Венеции он поддался уговорам Беттины и позволил той заплатить и за его номер, в дорогом отеле, с ванной из розового мрамора, в которую Герман так и не смог заставить себя влезть. Да, его ожидал неравный брак, но в этом присутствовал и некоторый стимул – надо было доказать Беттине, что он никакой не неудачник, что его низвела в экономическом смысле настолько ниже Видлингов просто дурная судьба, ведь если бы не революция, они остались бы в Москве, и тогда он был бы, может, даже богаче Беттины.

В комнате было холодно, итальянцы топили плохо, стараясь пережить свою короткую зиму без особых затрат, Герман быстро разделся и залез под одеяло. Было тихо, однако сон не шел, голова бурлила от впечатлений. Он взял лежавшую на тумбочке пачку сигарет, вынул одну, последнюю, закурил, попытался нащупать пепельницу, но та, увы, осталась на столе. Снова вставать было лень – можно было использовать пустую пачку для сигарет. Перед глазами все плыли стены мавзолея Августа и огромная арена Колизея – он и представить не мог, что та такая большая. И насколько высоки ступеньки на Форуме – судя по ним, римляне были крупными сильными мужиками, такими, как Марк Аврелий на Капитолии.

Нервно стряхивал он пепел в псевдо-пепельницу. То, что он увидел сегодня, поставило под сомнение все его прежние профессиональные взгляды. Раньше ему казалось, что архитектура, как и цивилизация вообще, все развивается и развивается, теперь он был уверен, что дело обстоит как раз наоборот. Какими жалкими, примитивными казались современные здания в сравнении с римскими! Нет, архитектура деградировала, в ней не осталось мощи, величия, динамики. Какой смысл в потугах Гроппиуса и Ле Корбюзье? Упрощение никуда не ведет, с помощью одних лишь горизонтальных и вертикальных линий можно спроектировать только конуру для пса. Арка и колонна – вот два необходимых элемента, чтобы избежать монотонности. Конечно, можно было украсить здание еще больше, сложнее, как это делали мастера югенда, но там появлялась опасность застрять в деталях, стать чересчур орнаментальным, женственным. Прочность, целесообразность, красота – вот правильная формула, и придумал ее никто другой, как римляне.

Фантазия заиграла, он стал представлять, как бы он обустроил Тарту – но с этим сразу возникли трудности, Тарту был слишком маленьким, для него не годились сильные энергичные линии, чтобы их применить, надо было сначала расширить город, например, построить на другом берегу Эмайыги зеркальное отражение Ратушной площади. Или в восточном конце Тоомемяги высокую доломитовую лестницу, а от нее – прямой проспект к вокзалу. Но что делать с самим зданием вокзала, самым что ни есть деревянным?

Таллин предлагал воображению более широкие перспективы. Брат Эрвин как-то ребенком сказал, что Эстония – это страна возможностей, потому что там ничего еще нет, все придется создавать самим. С Таллином дело обстояло не совсем так, этот город имел довольно привлекательный средневековый центр, но то, что эту сердцевину окружало, можно было с легкой совестью сравнять с землей, ценного там было крайне мало, в основном, только жалкие деревяшки, вместо которых можно было построить современный город, в духе османского Парижа. Следовало только сохранить стилистическое единство, например, вокруг нового города тоже построить стену, естественно, не совсем настоящую, на дворе все-таки двадцатый век, разбойников бояться не надо, а в виде жилых домов, из ряда которых время от времени выдвигаются некоторые повыше – вроде крепостных башен. Осталось решить, какую планировку использовать, Гипподама или…

Он и не заметил, как задремал, и проснулся от жгучей боли – горящая сигарета выскользнула из пальцев прямо на грудь. Завопив, он вскочил и стал панически искать сигарету в постели – в итоге, она оказалась и вовсе на полу, наверно, он смахнул ее туда первым резким движением. Дрожащими пальцами он сунул окурок в пустую пачку и смял ее, чтобы ни одна искра не выбралась. Сердце колотилось – так и сгореть заживо недолго.

Его вопли, тем временем, были услышаны, по коридору приближались торопливые шаги, затем постучали в дверь.

– Синьоре Буридано!

Итальянцы, прямо, как латыши, коверкали фамилии, вот и он был вписан в полиции в регистрационный лист, как Эрманно Буридано.

Герман подошел к двери и приоткрыл ее. В коридоре стоял портье и подозрительно глядел на него – с чего это чужестранец орет посреди ночи? Эстонский паспорт Германа не нравился итальянцам, все рассматривали этот документ с недоверием и более-менее успокаивались только после того, как он тыкал пальцем в штамп, свидетельствующий о немецком виде на жительство.

По-немецки портье не говорил, но по-французски немного понимал, так что Герман извинился и соврал, что видел дурной сон.

Когда портье ушел, он запер дверь, забрался обратно в постель и заснул, даже не пытаясь вспомнить, над чем давеча размышлял.

Едва Герман успел извлечь из кармана блокнот, чтобы набросать в нем контуры терм Каракаллы, как из кустов вылез какой-то человек в лохмотьях и с длинной бородой, торопливо приблизился и протянул руку, добавив к этому и так понятному жесту несколько слов на итальянском. Беттина реагировала отчужденно, но Герману стало мужика жалко, он вытащил кошелек и высыпал на его ладонь несколько монет. Тот поклонился, поблагодарил возвышенно: «Grazie, Signore! Mille grazie!» и исчез так же внезапно, как и появился.

– Уйдем отсюда! – потребовала Беттина. – Я боюсь! Меня предупредили, что тут можно напороться на грабителей.

– Средь бела дня? – буркнул Герман саркастически.

Беттина умолкла, но, пока Герман рисовал, все время испуганно озиралась кругом. Настоящая же ссора возникла, когда оказалось, что Герман не собирается ограничиться рассмотрением стен извне, а хочет пройти дальше, туда, где когда-то находились калдарии и фригидарии.

– У нас и так мало времени, неужели ты собираешься тратить полдня на развалины какой-то бани?

– В эту баню, между прочим, вмещалось одновременно шестнадцать тысяч человек, – прорычал Герман уже весьма злобно. – А облицована она была мрамором. Ты знаешь ныне хоть одного государственного мужа, который так заботится о своем народе?

– Гитлер обещал, что он будет.

– Гитлер? Пока что, вместо того, чтобы строить, он разрушает.

Старый Видлинг был убежден, что Рейхстаг велел поджечь сам Гитлер, и Герман разделял его точку зрения. Вообще было противно думать, что человечек, которого он, Герман, по сей день считал душевнобольным, стал канцлером – но так оно было, и с этим фактом пришлось примириться. Больше мне Майеру замечания делать не стоит, подумал Герман горько – Майер, один из его каменщиков, состоял в национал-социалистической партии и для пролетария вел себя весьма нагло. Он не был плохим работником, но не выносил, когда кто-то делал ему замечание. Однажды, во время последней предвыборной кампании, они с Германом сильно поссорились, Майер обклеил забор вокруг стройплощадки картинками с рожей Гитлера, и Герман велел их сорвать. «Чем?» – спросил Майер. «Да ногтями,» – посоветовал Герман вежливо.

Беттина снова умолкла, на этот раз довольная – невеста тоже терпеть не могла Гитлера, типично для богатого человека, она боялась, что новая и непонятная власть может разрушить ее благополучие.

Нарисовав еще несколько деталей, Герман с сожалением закрыл блокнот – это сооружение, по его мнению, стоило больше, чем вся современная архитектура.

– Где-то тут должна быть гробница Сципиона, – сказала Беттина, когда они снова вышли на ведущую к термам аллею пиний.

Гробница так гробница, подумал Герман умиротворенно. Погода была еще теплее, чем вчера, и он похвалил себя за то, что осмелился оставить пальто в гостинице, правда, утром, когда они вышли, в пиджаке было прохладно, зато сейчас – в самый раз.

Гробницу Сципиона они так и не нашли, она затерялась где-то между резиденциями посольств, и ни один указатель ее существования не подтверждал. Пройдя немалое расстояние вдоль стены Аврелия, они вышли к арке Друза.

– Не упал бы Друз с коня и не погиб, возможно, Римская империя держалась бы по сей день, – стал Герман фантазировать.

Беттина опять уткнулась в путеводитель.

– Где-то здесь должна начинаться виа Аппиа, – сказала она.

– Наверно, это она и есть, – заметил Герман, указывая на узкую улицу, выходящую за пределы города. Она была вымощена гладкими камнями, отшлифованными за века ногами пешеходов и копытами коней.

– Правильно, – кивнула Беттина. – Пойдем по ней?

– Куда? В Капую? – сыронизировал Герман.

– Почему в Капую? Я хочу посмотреть катакомбы.

Герман заколебался – катакомбы его напрочь не интересовали, но он не хотел постоянно противоречить невесте.

– А мавзолей Цецилии Метеллы находится тоже где-то там? – спросил он.

Беттина полистала путеводитель.

– Да, как раз рядом с катакомбами святого Себастиана.

Путь был длинным и скучным, с обеих сторон вид закрывала высокая каменная стена, за которой прятались виллы богатых владельцев латифундий. Скоро выяснилось, что автор путеводителя весьма вольно обращался с расстояниями – по карте они давно должны были дойти, а впереди все еще не виднелось ничего, похожего на мавзолей или на катакомбы.

– Может повернем обратно? – предложил Герман.

Беттина взорвалась.

– Конечно, по своим римским развалинам ты готов бродить часами, а когда я один-единственный раз хочу посмотреть что-то, что меня интересует, ты сразу начинаешь брыкаться.

Герман смутился – до сих пор нога в теплом климате вела себя очень даже прилично, но этот марш-бросок для нее был чересчур. Однако, делать было нечего, если он приведет этот аргумент, он даст в руки Беттины сильный козырь на всю оставшуюся жизнь – видишь, какая я великодушная, вышла замуж за инвалида.

Беттине и самой приходилось нелегко, высокие каблуки, без которых подобные дамочки из дому носа не высовывают, на каждом шагу застревали в промежутках между камнями. К тому же и пальто она оставить дома не решилась и хотя и расстегнула его и распахнула, все равно раскраснелась, как гранат.

– Тебе же самой трудно, – сказал Герман сочувственно.

Беттина гордо подняла голову.

– И что с того? Разве Иисусу Христу было легко, когда его вели на Голгофу? Да и Петру было непросто, он ведь знал, что если он не бежит из Рима, его убьют, и все же остался. Возможно, где-то примерно здесь они и встретились.

– Кто?

– Как кто? Иисус и Петр, естественно. Ты не помнишь, как Петр, уходя по виа Аппиа из Рима, увидел Иисуса, и тот у него спросил: «Камо грядеши?»

– Насколько мне известно, Иисус к тому времени был давно мертв.

– Ну как ты не понимаешь! Это же было чудо!

– Ах чудо…

Некоторое время они молча брели по дороге, затем Герман сказал:

– Все равно я не могу понять, как это ты и с тобой вместе полмира никак не может жить без этих двух евреев.

– Каких двух евреев?

– Да Иисуса и Петра! Они ведь оба евреи, как и остальные апостолы. Почему вы не хотите жить своей жизнью, почему все киваете на них?

– А вот теперь ты говоришь точно, как Гитлер, – обиделась Беттина.

– Ничего подобного. В отличие от Гитлера, я против евреев ничего не имею. Ну, возможно, они считают себя немного более умными, чем это есть на самом деле – но верно и то, что они отнюдь не дураки. Однако почему мы должны поклоняться их святым, вот этого я не понимаю.

– Потому, что эти святые показали миру, как правильно жить. Рим погряз в безнравственности и вражде, а они сказали – люби своего ближнего.

– И много ты видишь вокруг себя этой любви к ближнему?

– Нет, не много. Но важно ведь не то, что нас окружает, а идеал, к которому мы стремимся.

Герман призадумался.

– По моему мнению, – сказал он через некоторое время, – такая неизбирательная любовь идеалом быть не может. Зачем мне любить каждого негодяя или убийцу? Вполне достаточно, если я люблю ближних в прямом смысле слова – отца, мать, брата-сестер. И жену.

Беттина промолчала.

Когда они дошли до катакомб, Беттина еле волокла ноги. Пальто она сняла давно, Герман набросил его на руку, но и так блузка невесты вся пропотела. Герман тоже чувствовал, что еще немного, и нога ему откажет, но, несмотря на это, старался сохранить беззаботный вид, тихо насвистывая хор цыган из «Трубадура».

– А ты вместе со мной не спустишься? – спросила Беттина плаксиво.

– Куда? В катакомбы? Нет, не спущусь.

Они разошлись, Беттина заковыляла к воротам, ведущим в катакомбы, Герман же от мысли, что выдержал испытание, словно налившись новой силой, прошел еще немного дальше, к мавзолею, напоминающему огромную шахматную ладью. Дойдя, он закурил, размышляя над тем, какой же силы должна быть любовь, в память о которой воздвигли такой гигантский монумент, затем сорвал с растущей у дороги мимозы пару веток и вернулся.

Скоро пришла и Беттина.

– Ну как, интересно было? – полюбопытствовал Герман с мягкой иронией.

– Да, там была одна скульптура Бернини, вернее, не совсем его, а высеченная по его эскизам, – стала Беттина храбро рассказывать, но вдруг громко заплакала.

– Герман, посмотри! – сказала она и стащила одну туфлю – пятка кровоточила.

Герман постарался утешить невесту, как мог, обнял ее, поцеловал, и, наконец, сунул ей под нос букет мимоз. Последнее даже вызвало у Беттины улыбку, правда, весьма озабоченную.

– Как мы отсюда выберемся?

Им повезло: вдали появилась машина, при приближении оказавшаяся такси. Перед катакомбами машина остановилась, и из нее вылезли четыре монахини.

– Я заплачу, – сказала Беттина, залезая на заднее сиденье.

– Плати, если хочешь, – великодушно согласился Герман.

Как плохо сконструирован человек, подумал Муссолини, спрыгнув с Фру-Фру. Чего ради он должен все время есть, почему бы ему не жить одним воздухом да водой? А если уж никак, ну никак не обойтись без еды, почему тогда нельзя было соорудить его пищеварительный тракт из более прочного материала? Смехотворно называть столь бездарное произведение, как человеческий организм, достижением высшей силы – это был ее провал. «Садитесь, Бог. Оценка – неудовлетворительно. Вас оставляют после уроков и на второй год. Если это не понравится вашему отцу, он может забрать вас из школы.» Муссолини гомерически рассмеялся, представляя, как Господа Бога с позором выгоняют из Вселенной. Вот был бы удар для старика Пия!

Все еще в хорошем настроении, он перепоручил коня Бруно, дабы сын повел того в конюшню, сам же вошел в дом. Лестница виллы Торлония трещала под его сапогами, когда он размашистыми шагами поднимался на второй этаж. Ракеле и Витторио уже сидели за столом, Романо еще спал. Подумав о своих детях, Муссолини почувствовал удовлетворение – он, сын кузнеца, справился со своей работой лучше господа Бога, мальчики были молодцами, девочки – красавицами, особенно Эдда.

– Что тебя веселит? – спросила Ракеле, ставя перед ним бульонницу.

– Галеаццо вчера сказал, что Стараче хочет переименовать Монт Бланк в Монт Муссолини. Не смешно ли? – сымпровизировал Муссолини – он не хотел посвящать жену в свои богохульские мысли, она их не одобрила бы.

– Не переусердствуют ли? – засомневалась Ракеле. – Уже это новое времяисчисление многим не нравится, жена садовника вчера возмущалась, как можно так поступать с Иисусом, разве мало того, что его распяли?

– У каждого нормального народа свой календарь, – объяснил Муссолини добродушно, – у евреев, у китайцев, даже у турков. Чем мы, итальянцы, хуже? Мы начали новую эру, и нам надо эту эру как-то обозначить.

– Да, но люди привыкли, – беспомощно возразила Ракеле. – Еще смеяться будут …

– Кто будет смеяться? Camicie nere? Popolo di Roma?[3] Да они были бы счастливы, если бы Лондон переименовали в Сан Бенито, а Париж…

Он не сумел придумать сразу новое название для Парижа, но ему пришел на помощь Витторио.

– … в Сан Муссолино.

– Браво, Витторио! – захохотал «Муссолино» и вытащил из кармана секундомер. – Silenzio![4] Отец начинает завтракать.

Витторио и подоспевший Бруно застыли, Ракеле печально улыбнулась – все знали, какие мучения доставляет ему каждая трапеза, или, вернее, то, что за ней последует. Разве это жизнь – ни тебе прошютто и салями, ни моццареллы и горгонцолы, не говоря уже о джелато и тирамису, только бульон с пастой, немного овощей и фруктов – все. Но выказывать ничего было нельзя, мальчики должны учиться на его примере тому, как себя ведет настоящий римлянин, как он терпит боль, с улыбкой на устах – вот для чего затеян весь этот театр.

– Внимание! Приготовиться! Начали!

Он включил секундомер, схватил бульонницу и осушил ее одним глотком. Дальше шел шпинат – какая гадость!

– Брава, Ракеле, шпинат изумительный!

Секундная стрелка бежала, куча шпината, напоминающая зеленые водоросли, уменьшалась стремительно. Восхищенные взгляды сыновей и озабоченный жены следили, как он героически бросает в рот то, что через четверть часа начнет грызть его изнутри. Фругони сказал – нервы. Возможно, профессор прав, ибо когда у него случился самый страшный приступ? Верно, после убийства Маттеотти, тогда он целый месяц лежал в постели и мучился. Он такого приказа не отдавал, он даже не намекал, что Маттеотти ему надоел, и все же убийство приписали ему. Конечно, то было дело рук чернорубашечников, что спорить – но почему он должен отвечать за каждого чересчур усердного болвана?

Да, ну и что с того, что нервы? Что он мог с этим поделать? Подать в отставку? Невозможно, даже, если бы он этого желал. Что тогда будет с Италией? Он превратил эту страну в цветущий сад, осушил болота, построил автострады, воздвиг новые больницы, школы, разбил в пух и прах мафию, заставил поезда идти по расписанию с точностью до минуты и откопал древние памятники, вернув Риму часть его давнишнего величия – кто сможет продолжить его дело?

– Стоп! Время истекло.

Он гордым жестом отодвинул почти пустую тарелку.

– Видели, ребята? Три минуты на завтрак, и не секундой больше. В жизни нельзя терять ни одного мгновения.

Кофе ему тоже не полагался, он резко встал, поцеловал Ракеле в щеку, похлопал Витторио и Бруно по плечу и помчался одеваться.

Как только они дошли до площади святого Петра, Беттина заохала и заахала и потребовала, чтобы Герман разделил ее восторги. Беттине нравилось все: и сам собор, и колоннада Бернини, и особенно, конечно, купол Микеланджело. Интересно, подумал Герман, если бы она не знала, кто автор купола, она так же его расхваливала бы? Хотя, учитывая вероисповедание Беттины, главный храм католиков в любом случае должен был внушить ей почтение.

Германа зрелище оставило равнодушным. Возможно, если бы они пришли сюда в первый день, в его душе тоже что-то всколыхнулось бы, но теперь нет. Возникло желание придраться ко всему, как к самому собору, так и к колоннаде, первый, по его мнению, был неуклюжим, вторая чересчур помпезной…

– Посмотри, как третий этаж собора выпадает из ансамбля, – сказал он невесте, – а вспомни Париж. Мансарды Мансарда намного более элегантны.

– Ты нарочно все критикуешь, чтобы испортить мне удовольствие, – взорвалась Беттина. – Щеголяешь своей независимостью, мол, для тебя нет ничего святого, и ты всегда готов богохульствовать.

Но теперь рассердился и Герман.

– Я вовсе не щеголяю, мне просто противно смотреть, как ты в своем христианском раболепии восторгаешься работой воров, разбойников и вандалов.

– Что ты называешь работой воров, разбойников и вандалов? – не поняла Беттина.

– Как что? То, на что мы сейчас глазеем, да и все прочие церкви по всему Риму. Как ты думаешь, откуда для их строительства брали мрамор? Грабили все, Форум и другие места, например, Колизей. То, что мы позавчера видели, был ведь только его каркас, болванка. Куда делась облицовка? Да сюда! Тут вообще нет ничего своего, даже тот обелиск, в который они воткнули крест, из цирка Нерона. А где сам цирк? Я хочу его видеть, говорят, он был грандиозен. Но не могу – христиане сравняли его с землей.

– В этом цирке казнили святого Петра, – сказала Беттина ледяным голосом.

– И правильно сделали, – буркнул Герман.

Беттина замигала, Герман подумал, что она сейчас заплачет, и был уже готов принести извинения, но он недооценил характер невесты, немного собравшись, та плеснула ему в лицо:

– Ты действительно как Гитлер! Ты даже хуже, чем Гитлер, потому что он хотя бы думает о живых, а ты – ты поклоняешься руинам.

Высказавшись, Беттина повернулась к нему спиной и гордо промаршировала к ведущему в собор пандусу.

И что мне теперь делать, подумал Герман мрачно. Побежать за ней, словно получивший выволочку мальчишка, попросить прощения, искать примирения – не упускать же такую хорошую партию, кто мне еще поможет встать, как архитектору, на ноги, если не папаша Видлинг?

И чем дольше он думал, тем больше его от всех от них тошнило – и от Беттины, и от старого Видлинга, и, особенно, от христиан с их Петром, погубивших Рим и уничтоживших античную культуру. Какими свободными, гордыми и талантливыми были древние греки и римляне, и какими раболепными, покорными и бездарными христиане! Их не интересовали ни книги, ни искусство, ни театр, ни музыка – они пренебрегали даже элементарной гигиеной. Римляне строили акведуки и украшенные мрамором общественные бани, христиане же искали в своих лохмотьях вшей, демагогически оправдывая доктрину грязи душевной чистотой. Где эта душа, кто ее видел, трогал рукой? И вообще, кто говорит, что у греков и римлян не было души? Да у них была не только душа, но даже философия…

Устав болтаться среди восторженных туристов, он повернул обратно к Тибру. На мавзолей Адриана он только кинул с моста беглый взгляд – и это сооружение осквернили христиане, переименовав его в крепость какого-то ангела. Было пасмурно, утром шел дождь, и на брусчатке до сих пор лежали лужи, но было безветрено, и ему скоро стало жарко. Художник не должен жениться, подумал он, переходя от одного палаццо к другому и время от времени останавливаясь, чтобы зарисовать контуры того или иного здания в блокнот.

Пьяццу Навона он миновал быстрым шагом, не бросив даже взгляда на фонтаны, только злобно проворчал про себя: «Стадион Домициана они тоже испоганили!» и скоро дошел до Пантеона. Тут его снова охватила ярость – стоило лишь представить, каким прекрасным мог быть храм до того, как подлец Бернини снял с купола бронзу – и он, Герман, еще чуть было не вошел, желая угодить некой самке, в собор Святого Петра, где эта бронза сейчас украшала балдахин…

На тот обелиск, что возвышался на площади Пантеона, тоже водрузили крест, от триумфальной арки, через которую во времена римлян входили в храм, не осталось ни камня, и вообще все кругом выглядело плачевно – Пантеону требовался простор, сейчас же он был окружен домишками весьма сомнительной архитектурной ценности. Герману вспомнилась новость, которую он недавно вычитал из газеты – что Муссолини собирается проложить от пьяццы Колонна до Пантеона прямой проспект, и он подумал: правильно, я сделал бы то же самое.

Он бесцельно побрел дальше, сперва угодил на Витторио Эммануэля, узнал раффаэлевскую Видони-Каффарелли, пожал плечами, не понимая, почему именно этот палаццо попал во все учебники по архитектуре, по его мнению, в Риме было немало дворцов поэлегантнее, а потом вдруг оказался на рыночной площади с глазу на глаз с Джордано Бруно.

Сперва сожгли, а потом поставили памятник, ну фарисеи, подумал он с новой злостью. Но разве христианская церковь и не была такой, лживой и лицемерной? Ему казалось, что он начинает понимать Муссолини, лысина и мощные челюсти которого неотступно следовали за ним по всем улицам, глядя со всех фасадов. У создателя эстонской государственности Константина Пятса был такой же голый череп, да и его подбородок мало чем уступал муссолиниевскому, может, был лишь немного мягче, круглее, вообще эти мужики, понял он вдруг, на редкость похожи, только цвет глаз отличается, у итальянца темный, почти черный, у Пятса голубой. Но если Пятс вдруг снова придет к власти, хватит ли ему строительской жилки, чтобы превратить Таллин в красивый город?

К палаццо Венеция Герман приближаться все же не стал, с той стороны слышался восторженный рев, наверно, Дуче держал очередную речь, Герман же терпеть не мог народные собрания, а митинги и факельные шествия национал-социалистов всегда вызывали в нем омерзение, смешанное с презрением.

Он снова пересек Витторио Эммануэле и после некоторого блуждания выбрался на Корсо. Магазины здесь теснились впритык друг к другу, Герман, заметив ювелирную лавку, вошел: он собрал небольшую сумму на свадебный подарок Беттине, но теперь было непонятно, состоится ли вообще свадьба.

Среди заполнявших витрину украшений было много красивых, в Германии Герман не видел ничего похожего, у итальянцев явно было больше и вкуса, и традиций – все же родина Челлини. В конце концов он все-таки купил одно кольцо, подумав, что даже если они с Беттиной разойдутся, можно подарить его Виктории – он до сих пор стыдился, что не выбрался на свадьбу сестры.

Побродив еще немного, он вышел сперва к Треви, фонтан ему даже понравился (хотя мрамор был наверняка тоже с Форума), а затем – к Испанской лестнице. Тут собралась масса народу, намного больше, чем в Каракаллах или у театра Марцелла, у большинства людей, подумал Герман, нет воображения, они хотят, чтобы строение было обязательно целое, руины их не интересуют.

Он уже хотел уйти, но вдруг заметил Беттину. Девушка сидела на ступеньке, одна-одинешенька среди развеселых туристических компаний, и выглядела очень несчастной – настолько несчастной, что Герману стало ее жалко. Какой я все-таки мерзавец, подумал он, ее же с детства учили подчиняться богу и священникам, нелегко перестроиться за один день.

Он поднялся по лестнице и сел рядом с Беттиной, не зная, что сказать: то ли спросить, как ей понравилась Сикстинская капелла, то ли вообще заговорить о чем-то другом. Но Беттина опередила его, она, как ни в чем не бывало, спросила, кивая вниз, на Баркаччу:

– Неправда ли, красиво?

– Да, неплохая работа, – буркнул Герман, вытащил из кармана коробочку с кольцом и положил Беттине на ладонь. Девушка оживилась, открыла футляр, тихо ахнула, надела кольцо на палец, стала поворачивать руку так и этак, глядя, как золото блестит в лучах заходящего солнца, и, наконец, положила голову на плечо Германа.

– Латеранский мир? – спросил Герман, обняв ее.

Беттина не ответила, но повернула голову так, чтобы Герман заметил ее приоткрытые губы и понял, чего от него ждут.

Сойдя в Лейпциге с поезда, Герман проводил Беттину до дому, но зайти отказался, сославшись на то, что устал и хочет отдохнуть перед трудным рабочим днем, Беттина тоже настаивать не стала, наверно, сама была изрядно утомлена. Они договорились, что завтра Герман придет к Видлингам обедать, затем он скромно поцеловал невесту в щеку, подождал, пока она исчезнет в подъезде, и удалился – но едва он остался один, как его потянуло к стройплощадке. Он понимал, что завтра утром все равно увидит, что за эту неделю сделали, но ничего не помогало, тяга была сильнее его.

Работа немного продвинулась, но не настолько, насколько он надеялся – вот что значит, нет архитектора, который стоял бы над головой. А что, если снова возникли финансовые трудности? Однажды работы уже приостановились, пока Видлинг и Ко спасали свое экономическое положение, «черный понедельник» больно ударил по Германии, американцы вывели свои инвестиции, и сразу выросла безработица и уменьшилась покупательная способность – вот Гитлеру и ничего не стоило прийти к власти. И что теперь будет? До Рима Герман смотрел в будущее весьма мрачно, но то, что он увидел там, его немного успокоило – Гитлер ведь был большим поклонником Дуче, а про того Герман не мог сказать ничего плохого. Так что кто знает, может, и в Германии жизнь помаленьку войдет в нормальное русло, прекратятся политические убийства и уличные потасовки, начнут строить автобаны, больницы, школы – для него, как для архитектора, это было бы весьма выгодно. Ну, а если ребята в коричневых рубашках так уж хотят устраивать свои сборища, пусть, его это, в сущности, не касается.

Смерив еще раз взглядом здание, которое уже заметно поднялось над фундаментом – теперь, после Рима он многое сделал бы иначе! – Герман заставил себя отвернуться от своего детища и побрел в сторону дома. На улицах царила тишина, воскресный вечер, бюргеры сидели в креслах и слушали радио. Альбертштрассе, Хоэштрассе, Сидониенштрассе – а вот и знакомый перекресток, как только Герман, в первый раз гуляя по Лейпцигу, заметил Софиештрассе, он сразу решил, что именно здесь снимет себе квартиру, имя сестры казалось хорошим предзнаменованием.

Все было, как всегда, из-за штор пробивался свет, как хозяева, так и жильцы, все были дома, даже в его окне как будто что-то отсвечивало, наверно, отражались последние лучи заката. Поднявшись на второй этаж, Герман отпер замок, толкнул дверь – черт побери, в комнате действительно горела лампа. Кто же это может быть, подумал он озадаченно, но сразу успокоил себя – наверняка прилежной хозяйке захотелось перед возвращением арендатора слегка прибрать квартиру. Но это была не хозяйка – едва он переступил порог, как кто-то накинулся на него сзади и сбил с ног. Грабители, подумал Герман, и попытался закричать, но не успел, его ударили каким-то тупым предметом по голове, и он потерял сознание.

Когда он очнулся, то обнаружил, что сидит на стуле, а по его груди течет холодная вода – так его, наверно, хотели привести в чувство. Руки были связаны сзади, а рот заткнут какой-то тряпкой – но уши и глаза остались открытыми, и он мог видеть напавших на него людей и слышать, о чем они говорят. Нет, к нему забрались не грабители, это он понял сразу, как узнал Майера. Каменщик, в коричневой форменной рубашке, при виде которой Герман всегда презрительно морщил нос, стоял у книжной полки, вынимал оттуда том за томом и бросал на пол. Кроме него, в комнате находились еще двое, один, такой же коричневорубашечник, рылся в гардеробе, другой сидел за столом и писал что-то – единственный, кто был одет нормально, в костюме и с галстуком.

– Вы посмотрите, что этот иностранец читает! – ерничал Майер. – Генрих Манн, Золя, и, естественно, Ремарк, как же без Ремарка-то, ведь это он издевался над нашей войной и унижал германский народ. Я вам говорил, герр Шуберт, этот Буридан опасный человек, коммунист и, возможно, даже шпион. Вы знаете, что он родился в России? Я не удивился бы, узнав, что жидомасоны его уже там завербовали разжигать мировую революцию…

Заметив, что Герман пришел в себя, он умолк. Человек в костюме на секунду перестал писать, взглянул мельком на Германа и возобновил свое занятие. Майер сразу же снова открыл рот.

– Герр Шуберт, я скажу вам еще одну вещь – этот человек вбил себе в голову стать немцем, он соблазнил одну чистокровную немку и собирается на ней жениться. Без особой цели он так не поступил бы, наверняка получил соответствующее задание – глубоко внедриться в наше общество и там продолжить свою подстрекательскую деятельность…

Человек в костюме сделал нервный жест:

– Ладно, Майер, не преувеличивайте!

– Я – преувеличиваю? Я отнюдь не преувеличиваю! Я полгода работаю вместе с этим инородцем и имел достаточно возможностей слышать, как он хулит все немецкое и расхваливает другие народы. Наша архитектура, видите ли, ему не нравится, столица лягушатников, по его мнению, красивее нашего Лейпцига и даже Берлина – что это еще, если не подстрекательство?

– Успокойтесь же, Майер! – сказал человек в костюме, кладя ручку на стол. – Если у него и были такие планы, то теперь с ними покончено.

– Я все-таки думаю, герр Шуберт…

– Хватит, я сказал! Развяжите его!

Майер недовольно фыркнул и не сдвинулся с места, но второй тип в коричневой рубашке подошел к Герману и стал возиться с веревкой.

– Только без глупостей, понятно? – сказал он тихо и грозно перед тем, как окончательно распустить узел. Затем он выдернул тряпку изо рта Германа, но остался за его спиной, готовый в любую секунду снова накинуться на него.

Человек в костюме повернулся к Герману.

– Господин Буридан? – спросил он холодно.

– Да, я Буридан. А вы кто такие? Как вы попали в мою квартиру? – ответил Герман с вызовом.

Он хотел добавить, что если они тотчас не уберутся, то он обратится в полицию, но человек в костюме опередил его, он вывернул лацкан, и Герман понял – нет смысла звать того, кто уже здесь.

– В чем дело? Что вы от меня хотите? – буркнул он.

– Можно попросить ваши документы? – уронил чиновник с прежней холодностью.

Германа охватили дурные предчувствия, он сунул руку в карман пиджака, вытащил паспорт и хотел встать, но коричневорубашечник за его спиной выхватил документ и сам передал полицейскому чиновнику. Тот взял паспорт, пролистал его, дошел до страницы с отметкой о виде на жительство, не говоря ни слова, взял со стола ручку и перечеркнул штамп двумя жирными росчерками.

– Что вы делаете? – взбесился Герман.

Он хотел вскочить, но не смог, поскольку тип, стоявший сзади, схватил его за плечи и крепко прижал к стулу. Чиновник тем временем хладнокровно вытащил из кармана печать, подул на нее и с силой нажал на паспорт.

– Ваш вид на жительство аннулирован, – сказал он. – Вам дается двадцать четыре часа, чтобы покинуть Германию.

Он посмотрел на часы.

– Советую вам поторопиться, если опоздаете, я не отвечаю за вашу безопасность.

– Герр Шуберт… – снова пытался вмешаться Майер, но чиновник его прервал.

– Все, Майер. Уходим, – сказал он, вставая.

Майер неохотно повиновался, когда они втроем шли к выходу, Герман еще слышал его доносившийся из прихожей голос:

– Герр Шуберт, я вас предупреждаю…

Потом хлопнула дверь.

Герман не помнил, как собрал вещи, рассчитался с хозяйкой и распрощался с ней. Наверно, он мог пуститься в путь и утром, времени оставалось достаточно, но он не имел ни малейшего желания ночевать в квартире, где с ним обошлись столь беспардонно. Путь на вокзал пролегал мимо дома Видлингов, в окнах еще горел свет, он заколебался, может, зайти и сказать, что случилось – но потом решил, что лучше позвонит с вокзала, ему не хотелось предстать перед невестой в столь жалком состоянии. Однако на вокзале не оказалось времени, поезд уже стоял на пути, и он махнул рукой – можно ведь послать письмо и из дому, если Беттина его по-настоящему любит, она и так все выяснит, пойдет в полицию и устроит скандал.

А потом, спросил он себя? На Беттину и ее скандалы полиции, естественно, начхать – вот только если папаша Видлинг использует свои самые крупные знакомства, чтобы восстановить его вид на жительство… Но захочу ли я вообще вернуться в эту страну, подумал он тотчас, есть ли у меня хоть малейшее желание еще раз увидеть этих мерзавцев в коричневых рубашках?

Такого желания он в себе не обнаружил, но никаких твердокаменных решений по поводу будущего принимать тоже не стал – время покажет. Один вопрос ему все же не давал покоя – почему гитлеровцы стали такими наглыми? Вломиться в квартиру гражданина другого государства, избить его, перевернуть все вверх дном – это же было явным нарушением закона… Загадка разрешилась на пограничной станции, когда в поезд вошел мальчик, продававший газеты. Уже целую неделю Герман ни читал ни одной, поэтому сейчас он купил целую кипу. Сначала он собирался оставить их на Польский коридор, когда придется долго и нудно ехать при опущенных шторах, но тут его внимание привлек заголовок на первой странице.

Оказалось, что Рейхстаг предоставил Гитлеру чрезвычайные полномочия.