Неужели я умру, подумал Герман.

Невыносимо было вообразить, что над ним больше не будет такого синего-синего, без единого облачка, неба и столь нежно греющего солнца. Сначала его увезут из палаты, как Мишу с соседней койки, а потом…

Что будет «потом», Герман не мог себе представить, но ему стало так жалко себя, так жалко, что он чуть не заплакал.

Вдруг вид на море заслонили фигуры людей, впереди стояли в ряд мужчина во френче и фуражке, женщина в широкополой белой шляпе и длинном платье, с зонтом в руках, и профессор Бобров, а за их спиной – четыре девочки в белых платьях. Герман вздрогнул: он знал, что сегодня должен был состояться важный визит, санаторий с утра лихорадило, чистоту проверяла сама главная медсестра, но все же не предполагал, что император так неожиданно появится возле его кровати. Он дернулся, чуть ли не вскочил, Бобров сделал успокаивающий жест – не надо…

Профессор стал что-то объяснять гостям, показал им ногу Германа, даже приподнял ее немного, но Герман его не слушал, его взгляд был прикован к императору. Тот был совсем не такой, каким он его себе представлял, то есть, не высокий, не широкоплечий и не горделивый, а небольшого роста, примерно, как папа, только папа был подтянутым и энергичным, император же сутулым и сонным. И еще, у папы был гладкий подбородок, он брился каждое утро опасной бритвой, император же оброс бородой, захватившей обе щеки и верхнюю губу, так что лица почти не было видно. И была бы это хотя бы иссиня-черная и ухоженная борода, как у доктора Сперанского, нет, она была красновато-каштановой и словно всклокоченной, как шерсть собаки Василидисов. Герман не видел пса несколько недель, со дня, как уехала мама, но хорошо помнил, как тот лежал на улице, и, когда кто-то проходил мимо, только слегка приподнимал голову и провожал прохожего долгим грустным взглядом, даже не залаяв, настолько он был стар.

Покончив с объяснениями, профессор чуть отошел, и Герман остался с императором с глазу на глаз. Тот посмотрел на него сверху вниз, и в его прищуренных глазах вдруг появился теплый огонек.

– Как ты себя чувствуешь, малыш? – спросил он мягко, так мягко, как будто Герман был его родным сыном, и эта мягкость словно отворила Герману уста, он стал рассказывать, что до санатория нога болела часто и сильно, а теперь реже и слабее. Император сначала слушал внимательно, но потом стал рассеянно глядеть по сторонам, и Герман умолк. Больше император ничего не спросил, только вытащил из кармана френча платок, вытер лоб и высморкался. Лишь теперь Герман заметил, что у императора большой нос, как у мамы, только не чуткий, а бесчувственный, тупой, словно накладной нос деда Мороза.

Положив платок обратно в карман, император посмотрел на императрицу примерно так, как Володя Йоффе, первый ученик их класса, после ответа на уроке глядел на учителя, безмолвно спрашивая: «Все правильно, да?» Императрица, кажется, осталась императором не вполне довольна, уголок ее рта нервно дрогнул, и она впилась в Германа острым взглядом, который словно просверлил его череп, пытаясь вытащить на белый свет самые постыдные его тайны – например, как он дома при каждом удобном случае заглядывает в приоткрытую дверь комнаты служанки, надеясь еще раз увидеть, как Дуня меняет сорочку.

– Как тебя зовут, мальчик?

Вопрос прозвучал неожиданно, Герман уже подумал, что на этот раз обойдется без него.

– Герман.

– А фамилия?

– Буридан, – ответил Герман резковато, так что профессор Бобров посмотрел на него удивленно и с легкой укоризной – разве я не учил вас, как вести себя во время визита?

Последствия оказались обычными, правда, император только мимолетно улыбнулся, а императрица вообще никак не прореагировала, но зато за их спиной, где стояли девочки в белых платьях, кто-то громко прыснул.

Императрица не вышла из себя, как Василидис, который дал сыну оплеуху, когда тот, дразня Германа, кричал: «Буриданов осел! Буриданов осел!», она не стала увещевать дочь елейным голосом, как адвокат Коломенский: «Аня, что ты себе позволяешь?», она всего лишь почти незаметно повернула голову, так что ее нос смотрел теперь в сторону маяка – но даже этого легкого движения было достаточно, чтобы настала тишина, такая тишина, что вдруг стало хорошо слышно, как волны плещутся о берег, и над морем кричит одинокая чайка.

Императрица довольно кивнула и снова обратила взгляд на Германа. Герман надеялся, что теперь она улыбнется, возможно, даже подойдет к нему и погладит по голове, но та только сказала серьезно:

– Желаю тебе скорейшего выздоровления, Герман Буридан!

Голос императрицы звучал торжественно, создалось впечатление, что и солнце, и песок, и море – все принадлежит ей, и только благодаря ее щедрости этими благами могут пользоваться и другие.

– Большое спасибо, Ваше Императорское Величество!

На лице Боброва появилось облегчение, императрица вновь довольно кивнула, взяла императора по-хозяйски под руку, и они прошли к следующей кровати, перед Германом же возникли четыре девочки в белых шелковых платьях. Они были хрупкие, воздушные, почти прозрачные, будь у них крылья, можно было подумать, что на Крымский полуостров спустились с неба ангелы.

– Угощайтесь!

Самый маленький ангелочек с шаловливой улыбкой протянул кулек с конфетами, и Герман понял, что именно она и была той, которая только что прыснула – понял, но совершенно не обиделся, наоборот, многое дал бы, чтобы еще раз услышать ее смех. Однако та, как и остальные девочки, молчала, наверно, и ее учили, как следует вести себя во время визита.

– Спасибо!

Герман сунул руку в кулек и вытащил – помня наставления мамы, первую попавшуюся конфету. Скажи еще что-нибудь, умолял он мысленно, но ангелы молча отвернулись и пошли за императором и императрицей. Опять между Германом и морем не было никого, солнце согревало больную ногу, по синей воде плыл большой белый пароход, и только шелест песка под маленькими белыми туфельками и липкая ириска в его правой руке подтверждали реальность посещения.

Зима пролетела в беготне между работой, домом и Татьяной, когда наступила весна, Алекс отправил Марту с детьми на юг, сняв для них у старого знакомого ялтинского грека Василидиса целый нижний этаж с полным пансионом. Сколько было в этом широком жесте вины перед Мартой и сколько желания проводить больше времени с Татьяной? Наверно, примерно пополам того, и другого – но главной причиной все же был Герман, который уже второй год лечился у профессора Боброва, и для которого компания матери и Софии много значила. Так или иначе, но Алекс остался один, впервые столь надолго после дюжины лет семейной жизни. Вначале ему даже нравилось снова чувствовать себя холостяком, особенно потому, что теперь он уже не был бедняком, и ему не приходилось самому гладить штаны и стирать носки, для этого у него была Дуня, а когда ему хотелось покушать чего-то вкусненького (кухаркой Дуня была посредственной), он мог пойти в ресторан – но со временем ему стало скучно, он уже не знал, что делать вечерами, вернувшись от Татьяны, не находил себе места, шатался по квартире, выглядывал из одного окна, из другого, слушал, о чем во дворе под сиренью болтают соседки, и уже в десять часов ложился в постель, считая дни, когда можно будет взять пару недель отпуска и поехать к семье.

Но сначала надо было подбить баланс, а для этого нужен был Конрад. Партнер должен был приехать уже в марте, но заболел инфлюэнцей, потом долго восстанавливался и только теперь более-менее пришел в форму. Наконец он прибыл, правда, немного еще бледный, но дружелюбный и деловой, как всегда. Три дня они корпели над бумагами, время от времени развлекая друг друга то недостачей машинного масла, то прошением мусульман Казанской губернии прислать им «одного троянского коня», а на четвертый разогнули спины, обменялись рукопожатием и решили пойти в какое-нибудь шикарное местечко отметить удачное завершение делового года.

В «Савое», увы, было так же жарко, как и везде, хотя окна были распахнуты, и посреди зала журчал фонтан. Склонный к полноте Конрад сразу снял пиджак и повесил на спинку стула, Алекс, немного стеснявшийся официантов, вертевшихся вокруг них, страдал дольше, но после беф-строганова последовал примеру партнера. Они были одного возраста, он и Конрад, и это создавало между ними особую атмосферу доверия и взаимопонимания, редко возникающего между людьми разных поколений.

– Тебе-то что, через пару дней будешь купаться в Черном море, – проворчал Конрад добродушно.

– Туда еще надо добраться, – ответил Алекс, – что дело непростое, Распутин не позволил построить железную дорогу до побережья, сказал, что это осквернит природу святой Руси.

– Неужели у вас все решает Распутин? – засомневался Конрад. – У самого царя, что, головы нет?

– Есть, но это голова жены, – сострил Алекс с удовольствием.

Конрад вздохнул.

– У нас с Вильгельмом проблемы иного порядка, он хочет все решать сам. Порой я даже жалею, что мы в семьдесять первом показали французам, где зимуют раки. Пиррова победа – они после этого избавились от императора, а мы нет.

– Ну, на дело Беккеров это как будто повлияло плодотворно, – отозвался Алекс.

Подошел официант, и беседу пришлось прервать, в этот ресторан ходило много иностранцев, и персонал немного знал языки. Пока сверхвежливый молодой человек наливал коньяк и ставил на стол кофейные чашки, Алекс думал, кого же он напоминает, и понял – его самого тех времен, когда он подавал в мызе Лейбаку графу кофе в постель.

– Каждое частное дело, которое слишком связано с властью, имеет плохой конец, – хмыкнул Конрад мрачно, когда официант удалился.

– Отнюдь, – возразил Алекс. – В России, чтобы по-настоящему разбогатеть, как раз необходимо иметь связи с властью. Кто не умеет подладиться к министру или его товарищу, тот о миллионах может только мечтать.

Конрад усмехнулся.

– Да и в Германии то же самое. Вопрос в другом: власть, как ты знаешь, предпочитает пушки сеялкам, ружья – лошадиной упряжи и мундиры – кафтанам. А теперь подумай сам – если есть мундир, ему уже не положено висеть на вешалке. Если есть ружье, оно не должно заржаветь. По крайней мере, учения время от времени проводить надо. Для этого нужны люди. А теперь смотри, что дальше – в какой-то момент выясняется, что куча народу только и умеет, что стрелять из ружья. И к чему это ведет?

– Ты думаешь, будет война?

Когда разговор перешел на политику, Алекс почувствовал себя немного не в своей тарелке – его немецкий за годы брака стал намного лучше, и деловые вопросы он решал без проблем, но при обсуждении столь сложных тем у него все-таки возникали трудности, понимать, что говорят, он понимал, но вот высказать ясно и точно все свои мысли еще не мог.

– Мы недавно отмечали день рождения старого грюндера, – продолжил дальний родственник, понизив голос, – и там только и говорили, что время подошло, медлить для Германии опасно, другие тоже могут начать вооружаться. Эберхард у нас теперь депутат, он утверждает, что большинство партий в кулуарах ратует за войну, Константин вступил в армию, Фердинанд, по примеру дедушки, поместил свои сбережения в военную промышленность, да и мне порекомендовали поменять сельскохозяйственные машины на что-то, мужчине более приличествующее. Мой тесть был единственным, кто уговаривал семейство быть трезвее. Прочие посмеялись над ним, кто-то сказал: «ты, гинеколог, смотри в женскую…» – Конрад пропустил одно слово, – и не вмешивайся в мужские дела. Но и тесть за словом в карман не лезет, рявкнул в ответ: «вы так много о войне как раз потому и думаете, что слишком редко вам доводится видеть это местечко».

Алекс рассмеялся.

– Так и сказал?

– Слово в слово! Прозит! За это самое сладкое местечко!

Коньяк был темный, как мед, и мягкий, словно плоть Татьяны, – настоящий шустовский, а не французские «духи». К счастью, им хватило ума заказать кофе-гляссе, а то они утонули бы в поту.

– А вот наш Николай, я думаю, от новой войны увильнет, – вернулся Алекс к прерванному разговору. – Хватит ему и одного унижения, от японцев.

– А если его спровоцируют?

– Чем?

Конрад зажег сигару, огляделся, словно проверяя, не проявляет ли кто-нибудь излишний интерес к их беседе, убедился, что единственные, кто дают жаре хотя бы моральный отпор, это мухи, наклонился ближе к уху Алекса и сказал sottovoce:

– Ваш царь – человек старомодный, для него кодекс чести важнее голоса разума. Если его поставят перед выбором, еще одна война или еще одно унижение, он выберет войну. Именно это на дне рождения грюндера и обсуждали: что скорее могло бы побудить его к действию, Антанта или национальное чувство.

– И?

– Пришли к выводу, что национальное чувство сулит больше перспектив. Беатриса рассказывала, что французов ваш царь на самом деле терпеть не может, он с удовольствием отказался бы от этого договора, но Витте не дал.

Национальное чувство, по мнению Алекса, тоже не сулило особых перспектив, Николай ведь не был чистокровным русским, не говоря уже об императрице-немке, но спорить он не стал, а сменил тему. Они хвалили какое-то время Витте, построившего фундамент экономического развития России, пожалели убитого Столыпина, сумевшего обуздать террор и освободить крестьян от давления общины, что, ко всему прочему, оказало положительное влияние на их с Конрадом дела, и дошли в разговоре до русского менталитета как такового.

– Это странный народ, – сказал Алекс. – Не такой, как другие. Тут больше думают о душе, чем о том, чтобы амбар был полон. Когда дела из-за такого отношения застопорятся, раздражаешься, а когда у тебя горе, и ты видишь, что даже чужие люди тебе искренне сочувствуют, ощущаешь умиление. И помочь в трудную минуту они тоже всегда готовы.

Наконец выйдя на улицу, они оказались посреди шумной и потной толпы. Кого тут только не было: и уличные торговцы, и вышедшие делать покупки домохозяйки, и карманные воры, и просто подозрительные субъекты, характер деятельности и доходы которых было невозможно угадать. Алекс знал, что когла сядет солнце, появятся и проститутки, деревенские девушки с тупыми лицами, торгующие своим телом, словно ситцевой тканью, безучастно. Он недавно прочел «Преступление и наказание» и был убежден, что оба, и Достоевский, и Толстой («Воскресение» он читал уже раньше), идеализируют проституток. Для подобных девиц этот промысел был естественным и даже в какой-то степени желанным, поскольку только таким образом они при удаче могли сколотить приданое, чтобы с его помощью потом, вернувшись в деревню, найти себе мужа.

Конрад словно угадал его мысли.

– Ну что, пойдем куда-нибудь?

Пару раз в год, приезжая в Москву, Конрад словно срывался с цепи, в Берлине он был примерным отцом семейства, тут же им завладевала похоть и, сойдя с поезда, он сразу начинал взбудораженно озираться по сторонам, ловя взгляд каждой пробегавшей мимо девчонки. Русский он знал плохо, хотя и пытался для пользы дела выучить, и Алексу волей-неволей приходилось составлять ему компанию. С уличными девками они, конечно, не путались, а посещали бордели подороже, где иногда можно было встретить весьма интересных женщин, не только русских, но и латышек, евреек и персиянок; как-то Алекс наткнулся даже на какую-то барышню из Тарту. Это был как бы маленький общий секрет двух зятей семейства Беккер – но сегодня у Алекса «пойти куда-нибудь» настроения не было.

– Боюсь, что не успею, – вытаскивая часы из кармана жилета, наврал он неумело, – надо еще собрать вещи, у нас, эстонцев, это занимает массу времени…

Он не хотел говорить Конраду про Татьяну – одно дело мимолетом расслабиться, и совсем другое – иметь постоянную любовницу. Об этом Конрад может потом, в Берлине, доложить Сильвии:

– А ты знаешь, что наш лифляндский родственник изменяет своей благоверной?

Конрад бросил на него внимательный взгляд, но не сказал ничего. Они вместе прогулялись до Лубянки, где царила невообразимая вонь; лошади, погрузившие морды в мешки с овсом, махали хвостами, под их ногами галдели голодные голуби и чирикали воробьи. Здесь они обменялись на прощание рукопожатием, Конрад попросил передать привет Марте, а Алекс – Сильвии и вообще всем Беккерам. Он надеялся, что родственник пойдет сразу в сторону гостиницы, но тот не спешил, стоял и смотрел сентиментально, как Алекс садится в коляску. Поэтому ему пришлось разыграть еще целый спектакль, сказать извозчику громко: «На Долгоруковскую!» и помахать Конраду, и только, потеряв того из виду, шлепнуть кучера по спине:

– Я передумал. На Триумфальную, к дому Ханжонкова. Дальше я покажу.

Гулкий звук шагов приближался и приближался. Это не солдаты маршировали, похоже было скорее на беспорядочный топот копыт вырвавшихся из загона быков. И кто же это еще, если не животные? Разве достойное называться человеком существо будет бить витрины магазинов, сметать все с прилавков, портить и сжечь товары, над производством которых трудилось множество людей? У Эйнема они осенью разбили и кафельные стены, и зеркальный потолок – за что? Только за то, что кондитер – немец. Война шла не только на фронте, она вывалилась на улицы, и городовые, глазом не моргнув, давали всей этой мерзости происходить и даже подстрекали подонков – а ведь таковые, знал Алекс, на самом деле трусливы, они не возьмут в руки железный прут или булыжник, пока кто-то им не шепнет: «Пошли, сегодня все дозволено!»

Топот был уже совсем близко, на миг Алексу даже померещилось, что он слышит угрожающее, пыхтящее дыхание толпы. Какое счастье, что Марты с детьми нет в Москве! В Ростове все было спокойно, по мнению жены, потому что там жило много немцев, а по мнению Алекса из-за того, что это был беззлобный южный город. Но здесь… Что с ним было в октябре, когда он увидел, как размахивающая иконами и орущая «Боже, царя храни!» толпа атакует магазин Ферейна! Поспешно закрыв контору, он помчался в школу за Германом и Софией, Августа Септембера же отправил домой защищать Марту – будто Август может кого-то защитить. И словно вообще можно защититься, когда на тебя надвигается многотысячная толпа полусумасшедших с остекленевшими взглядами – с каждым из них в отдельности Алекс нашел бы общий язык, но вместе они были неуправляемы.

На минуту за окнами словно стемнело – впечатление, что мимо проезжает поезд, и даже более того, ведь у поезда между вагонами небольшие пустоты, сквозь которые на несколько секунд проникает свет, а тут был полный мрак, как во время сильной грозы – сколь долго это продлилось, Алекс сказать не мог, но вдруг все закончилось, опять в окна заглядывало июньское солнце, и только медленно удалявшийся топот напоминал, что здесь прошла толпа, и что эта толпа куда-то направляется, где-то должна быть конечная точка, где она остановится, расхватает вывороченные из мостовой булыжники и начнет вопить:

– Долой немцев! Спасай Россию!

Алекс вытер пот со лба: имя Конрада он из предосторожности снял с вывески уже прошлым летом, сразу, как из Петербурга дошли слухи, что разгромили немецкое посольство и скинули с крыши украшавших его бронзовых коней – но его фамилия тоже была не очень-то русская. «Поступи, как я, добавь русское окончание – будешь Буриданов», – лишь наполовину в шутку посоветовал ему Арутюнов, чья настоящая фамилия, как Алекс только теперь узнал, была Арутюнян – но этому совету он все-таки следовать не стал, хотя примеров хватало, даже генерал-губернатор Рейнбот за одну ночь стал Резвым. «Зачем?» – пошутил он в ответ, – «Буридан же фамилия французская, а французы – наши союзники», – потом задумался и на всякий случай действительно украсил витрину французскими флагами, во время одной манифестации около его магазина кто-то даже крикнул: «Да здравствует Франция!», что сопровождалось громкогласным «ура!» – но теперь была уже не осень и даже не зима, а новое лето, восторги от войны заметно уменьшились, и в союзниках после неудач в Галиции были сильно разочарованы.

Постепенно улица приняла нормальный вид, прохожие, прижавшиеся к стенам, продолжили путь, кто мрачно, кто улыбаясь, торговец нотами напротив открыл дверь, и Алекс последовал его примеру, хотя особенного потока клиентов ожидать не приходилось, торговля семенами еще более сезонное действие, чем само сельское хозяйство. Да, вывеска вывеской, но с Конрадом отношения действительно прервались – как переправить большие машины через линию фронта, это же не папиросы или водка, в карман не спрячешь. То есть, нашлись и такие деловые люди, в первую очередь, среди евреев, для которых преград не существовало, если бы московские власти вздумали купить бранденбургские ворота, то привезли бы и их, или через Скандинавию, или через Персию, или Китай, но привезли бы – но Алекс не был евреем, хотя иногда его за такового принимали, однажды в «Славянском базаре» он слышал, как официант сказал о нем коллеге: «Поспеши, белый еврей требует счет!» Вот они и обменялись с Конрадом прощальными письмами, окольным путем, через общего партнера в Финляндии, пожелали друг другу пережить «трудное время» и подтвердили, что как только императорам-безумцам надоест воевать, продолжат сотрудничество – но это было уже все, и после того, как была продана последняя сеялка со склада, новые взять стало неоткуда. Вот когда Алекс порадовался, что даже в лучшие дни не совсем забросил свои семена – это было то, торговля чем никогда не исчезнет, разве только вместе с родом человеческим.

Статья, незавершенная, лежала на столе, и Алекс снова сел в кресло и попытался сосредоточиться. «Литературная» работа его никогда не привлекала – но не писать статьи тоже было нельзя, этого требовали интересы дела, следовало давать о себе знать всеми возможными способами. Раньше ему помогала Марта, но теперь, будь даже она здесь, толк из этого вышел бы вряд ли, отношения у них разладились, и он уже почти год вынужден был справляться со сложностями русского языка сам, ища правильные значения в словаре. Толстые тома Даля лежали высокой стопкой на его столе, и было трудно поверить, что в одном языке может быть столько слов и что все эти слова записаны и даже напечатаны – можно ли надеяться, что когда-то так будет и с эстонским языком? Пока что его изучали только бароны и пасторы – изучали как естествоиспытатели, холодно, без любви.

Немного подумав, он взял обсидиановую ручку и погрузил перо в чернильницу – многие писали уже вечным, но ему жаль было отказываться от гарнитура, который ему как-то подарил Арутюнов, это было настоящее произведение искусства; Марте на день рождения достались обсидиановые ожерелье и серьги.

Он как раз дописывал последнее предложение, когда зазвонил колокольчик, и в магазин ввалился перепуганный Август Септембер – тоже, видимо, встретил по пути погромщиков.

– Знаешь, что я видел?

Алекс хмыкнул.

– Наверно, как били витрины?

Но у Августа были новости поважнее.

– На Красной площади проходил большой митинг. Требовали, чтобы царь отрекся и уступил трон Николаю Николаевичу. Говорили, что Распутина надо повесить, а царицу остричь наголо и в монастырь!

– Место Распутина на ветке, это верно, но что им сделала эта злополучная царица?

Чем дальше, тем больше Алексу было жаль Александру Федоровну – несчастная женщина, живет в чужой стране, среди чужих людей, сын болен, муж – такой же олух, как Август, или даже хуже, поскольку Август, по крайней мере, не брался за то, чего не умел, а император брался, выдвигал ультиматумы, объявлял мобилизации. Кто знает, может, при каком-то другом муже из принцессы Гессенской вышла бы неплохая жена, а были бы законы немного иные, и с мужем кое-что случилось бы – как с Петром Третьим или с Павлом, она даже, как блаженная Екатерина, сумела бы железной рукой править этой большой и неупорядоченной страной? И не было бы этой идиотской войны…

– Она же немецкая шпионка!

Август начал пересказывать, как ораторы разоблачали предательство царицы и ее сестры, но Алекс не стал его слушать.

– А листовку ты отнес в типографию?

«Листовкой» Алекс называл бумагу с названием его конторы и адресом, которую он рассылал по всей России, в земства, в волостные правления, в большие мызы. Там была и картинка с сеятелем, нарисованная Германом – словно в порядке компенсации за хилое здоровье природа одарила его сына талантом художника.

В типографию Август «листовку» отдал, но раньше, чем через две недели ее не напечатают, доложил он – военные порядки, даже для объявления нужно разрешение цензора.

– А в банк зашел?

Вот зайти в банк «кавалер двух месяцев» уже не успел.

– Завтра утром, перед тем, как прийти на работу, проверь, пришел ли перевод.

Уезжая из Ростова, Алекс не закрыл тамошнего магазина, Цицин вполне справлялся с делами, но недавно юноша сообщил, что хочет поехать в Харьков учиться сельскому хозяйству, и у Алекса не осталось выбора, пришлось магазин продать.

Он «помассировал» пресс-папье последний лист, вложил его в кожаную папку, а папку – в портфель. Можно было, конечно, отправить статью с Августом, но он хотел сам зайти в редакцию и поговорить с Тихомировым – не то, чтобы в этом была большая нужда, а просто, чтобы не дать угаснуть возникшему пару лет назад знакомству; задней мыслью Алекса было самому основать сельскохозяйственный журнал, и подобный человек подошел бы на должность главного редактора.

Приказав Августу не закрывать контору до конца рабочего дня (чего тот наверняка делать не станет, хотя бы четверть часа для себя урвет), он надел соломенную шляпу, взял портфель и вышел.

На улице было спокойно, только мостовая сплошь в осколках от битых бутылок, наверно, погромщики достали запрещенную водку и глотнули для храбрости. Перед домом-пагодой обосновались инвалиды, одному, безногому, Алекс бросил в шапку пару монет, это было словно взяткой, которую он давал судьбе, чтобы та не тронула его семью. Опять он подумал об идиотизме происходящего; война вообще дело сомнительное, но война с немцами? Это почти как война с самим собой. Неужели они оба, и Николай, и Вильгельм, не понимали, что это значит для людей, которые окажутся словно меж двух огней? Немцам, живущим в России, надо было теперь быть «большими католиками, чем сам папа», особенно рьяно доказывать свою верноподданность – и даже это не помогало. Разве не стали сразу после краха в болотах Мазурии говорить, что Ренненкампф – предатель? Чего же удивляться, если сейчас подозревают уже царицу. А как Марта страдала из-за того, что унижают все немецкое, издеваются над Гете и Шиллером. И, конечно, постоянный страх из-за детей, правда, они как будто немцами не были, но, тем не менее, ходили в немецкую школу. К счастью, оба, и Герман, и София, были толковыми, и для них не составило труда, когда запретили преподавание на немецком, перейти на русский – но к чему все эти перемены, вызывающие путаницу в детских головах? Больше всего Алекса сердило то, что чисто математически и сам Николай был немцем, в его жилах текла, как высчитал Менг, занимавшийся в свободное время королевскими родословными, всего лишь одна двести пятьдесят шестая часть русской крови – и броситься с таким происхождением на защиту славян? Чего хорошего эти сербы ему сделали, только постоянно выпрашивали кредиты, и не думая возвращать долги…

– Алекс!

Приглушенный голос за спиной прозвучал если не угрожающе, то, по крайней мере, предупреждающе – старые приятели так не окликают; и все же голос был знакомым, и Алекс осторожно обернулся, пытаясь угадать, кому же он принадлежит. Одного взгляда оказалось достаточно – Хуго за десять лет, естественно, постарел, отрастил усы и козлиную бороду, но был вполне узнаваем.

– Вот так сюрприз!

Да, было более чем удивительно встретить шурина здесь, в Москве, – все считали, что он шагает по булыжникам какого-то европейского города.

– Говори тише. И вообще, не надо нам стоять, как паре столбов.

Взгляд за очками Хуго бегал, стало быть, находился он здесь, скорее всего, не совсем законно. Наверно, тайно перешел границу – только как, в военное-то время? Хотя, разве мало возможностей, русская граница длинна и дырява, как сеть, так ли трудно проскользнуть через нее, хотя бы со стороны Китая, если прочие пути закрыты.

– И куда же мы пойдем?

– Для начала просто прогуляемся.

Да, назвать это встречей родственников было трудно, скорее, происходящее напомнило Алексу конспиративное рандеву подпольщиков. Но ведь Хуго и был подпольщиком – социалист, революционер… Такие, как он, и заварили в 1905-м ту кашу, которую Витте со Столыпином пришлось расхлебывать. Из ссылки Хуго удалось бежать, родители и Марта долгое время ничего не знали о его судьбе, пока, наконец, не пришли одна за другой две открытки, одна из Парижа, другая из Рима, подписанные вымышленным именем.

– Марта дома?

– Марта поехала в Ростов, у твоего отца случился удар.

– Удар?

– Да, апоплексический.

– А дети?

– Детей она взяла с собой, оттуда они поедут прямо в Крым.

Хуго помолчал, наверно, переваривал услышанное.

– Ну, может, оно и к лучшему, – сказал он наконец.

Алекс чуть не фыркнул от гнева.

– Что лучше – что у отца удар? – спросил он резко.

– Что Марты нет. Поехать повидать отца я все равно не могу, в Ростове меня знает каждый паршивый пристав.

Алекс бросил еще один взгляд на усы и бороду шурина – верно, всего лица они не скрывали. Высокий лоб, выступающие скулы и большой нос – фирменный знак Беккеров, были открыты для обозрения, да и очки помогли бы опознанию, без них Хуго не мог даже двух шагов сделать.

– Тут ты прав, – согласился он. – И все же, что хорошего в том, что Марты нет дома?

– Мне нужен ночлег. Когда все дома, опаснее, дети могут разболтать…

Вон оно что… Кстати, возможно, Хуго был в чем-то прав, только в ином смысле – если он попадется, жандармы не смогут ни в чем обвинить Марту.

– Не бойся, я только на одну ночь, – продолжил Хуго необычным для себя умоляющим тоном, наверно, по-своему истолковывая молчание Алекса. – Завтра поеду дальше в Петербург. – Именно так он и сказал – Петербург, а не Петроград, но Алекс не стал на это ему указывать, большинство людей продолжало говорить по-старому, так что опасности это представлять не должно было.

Он не стал спрашивать – а почему родственник уже сегодня не может поехать «дальше», но тот объяснил сам:

– Я бы не стал задерживаться, но у меня завтра утром тут важная встреча.

– Насчет ночлега не беспокойся.

Визит к Тихомирову пришлось отменить, но особой спешки с этим и не было – и Алекс стал оглядываться, не видно ли извозчика.

Показался трамвай, но уже издалека было видно, что это опять двадцать седьмой.

– Может, поедем и на Лубянке пересядем?

– Подождем еще немного.

Герман не любил пересадок, ему было трудно несколько раз влезать в вагон и вылезать.

Заиндевевший от холода «неправильный» трамвай уехал. К нему была привязана красная ленточка. Изо рта Германа шел пар, а у Софии стали мерзнуть пальцы. По другую сторону улицы, на катке, гувернантка поддерживала дочь адвоката Коломенского, которая все время теряла равновесие.

– Плохо, что наша школа так далеко. Когда вернемся, будет уже темно, и опять не удастся покататься на коньках.

Едва произнеся эту фразу, София почувствовала, что краснеет. Когда она научится, что можно говорить, а чего нельзя? Герман ведь не может кататься, и ему неприятно, когда кто-то затрагивает эту тему.

– Ничего, скоро дни станут длиннее, – ответил Герман словами мамы.

– Но тогда растает лед! – засмеялась София.

Показался следующий трамвай, на сей раз двадцать девятый, но битком набитый.

– Сделай пару шагов, чтобы водитель увидел, что ты хромаешь, тогда он откроет переднюю дверь.

– Знаю-знаю, – проворчал Герман.

Они влезли-таки через переднюю дверь в вагон и стали за спиной водителя. Поездка была длинной и скучной, в трамвае воняло луком, какой-то пьяный постоянно требовал, чтобы его выпустили в Петровско-Разумовском, хотя трамвай как раз оттуда и ехал.

– Как ты думаешь, Брусилову поставят памятник, когда война закончится? – спросил Герман.

– Не знаю. А ты как думаешь?

– Я думаю, поставят, Скобелеву же поставили. Может только, не сразу, а после смерти.

– Ужасно, что для того, чтобы тебе поставили памятник, надо сначала умереть! – засмеялась София.

– Еще хуже, если бы их ставили при жизни. Можешь вообразить, гуляешь по городу и видишь – вот одна София Буридан из гранита, вот другая из бронзы…

– Лучше тогда уж из мрамора, – сказала София. – А ты хотел бы, чтобы тебе после смерти поставили памятник?

Герман немного подумал.

– Я бы с большим удовольствием сам поставил бы его кому-нибудь. И не на коне, а на верблюде. С конем столько памятников, а с верблюдом – ни одного!

На Маросейке они вышли и разошлись. Подходя к школе, София уже издалека увидела, что что-то не так. Двор был полон девочек, на крыльце стояла директриса и говорила. У нее изо рта тоже шел пар.

София разыскала в толпе Лилю Щапову.

– Лиля, что происходит?

– Уроки отменяются. В Петрограде революция.

Лиля была красивая и спокойная, она напоминала Софии скульптуру из книги по истории искусств. Каждым летом она ездила в Ниццу и уже целовалась. «Я думаю, скоро я лишусь чести», – призналась она недавно Софии. София не совсем понимала, что это значит, но все-таки ей было ужасно жаль Лилю.

– Отец говорит, что это плохо кончится, – сказала Лиля. – Он говорит, Россия без царя не может. Будет разруха, голодные бунты, пугачевщина. Вот увидишь, сказал он маме, завод придется закрыть. Мама заплакала. Только, по-моему, они слишком волнуются. Ведь другие люди трудятся, почему мы не можем? Кем ты пойдешь работать, если твоему отцу придется закрыть магазин?

– Не знаю.

– Я пойду почтальоном. Мне так нравится гулять по утренней Москве.

Вдруг перед ними возникла мадемуазель Маршан.

– Ecoutez-moi, Sophie et Lilya! Il-y-a un revolution dans la Saint-Petersbourg. Maintenant la Russie est libre comme la France! Cést la republique[1]!

Мадемуазель Маршан совсем не знала русского, на ее уроках все должны были говорить по-французски.

– Pourquoi, mademoiselle Marchand, vous aimez la republique mieux que la monarchie? – спросила Лиля.

– Parce que tout les citoyens de republique sont libre! Les Russes, Les Allemandes, Les Juives – tout le monde! Sophie, tu n´es oubliez pas la devise de la Grande Revolution Francaise?

– Bien sur que non! Liberte, egalite, fraternite!

– Tres bien![2]

Мадемуазель Маршан, оживленная и счастливая, пропала в толпе девочек. Она была такая же маленькая, как ученицы. Директриса отвернулась и вошла в здание школы. Все стали расходиться.

– Хочешь, я отвезу тебя на автомобиле домой?

Лиля была единственная, отец которой имел автомобиль.

– Я не могу, мне надо разыскать Германа.

– В таком случае – прощай! Кто знает, встретимся ли мы еще?!

– Ты думаешь, школу больше не откроют?

– Школу, может, и откроют, но приду ли я на уроки, непонятно. Возможно, мы с папой и мамой поедем в Париж. А, возможно, меня захватят бунтовщики, изнасилуют, убьют и бросят труп в Москву-реку.

Лиля сказала это так спокойно и храбро, даже как будто с небольшим интересом – словно она чуть ли не надеялась, что бунтовщики проделают с ней все это. Потом она обняла Софию и побежала к автомобилю, стоящему немного поодаль. Из него выскочил шофер в униформе и открыл ей дверцу. Лиля помахала в последний раз Софии и села в машину.

София направилась к школе Германа, но далеко ей идти не пришлось, она увидела брата, который, прихрамывая, шел ей навстречу. Оказалось, что в реальной гимназии тоже отменили уроки.

– Сказали, чтобы мы оставались дома, пока не сообщат.

На Маросейке была уйма народу, заметно больше, чем обычно, у многих в петлицах или на шляпах красные ленточки. Они как раз подошли к трамвайной остановке, когда увидели отца, который быстрым шагом приближался со стороны Лубянки.

– Папа!

Отец остановился и привычно сощурился.

– Ну, слава Богу!

Он обнял Германа и Софию и стал искать извозчика.

– Папа, почему ты такой озабоченный? Это же не война, а революция! Смотри, какие все вокруг радостные!

Может, я действительно волнуюсь зря, подумал Алекс. Может, все кончится хорошо, составят новое правительство, из разумных людей. Только откуда их взять? Вот если бы был жив Витте или хотя бы Столыпин! Но Витте умер, Столыпина убили, и смогут ли господа кадеты и октябристы обуздать Россию, сомнительно. И все же, решил Алекс, не стоит выказывать свои сомнения при детях.

– Я не озабочен, озабочена мама. Она узнала, что школы сегодня не работают, и послала меня, чтобы я вас разыскал. У нас гости, дяди Менг и Вертц прибыли из Киева. Они ждут в моей конторе, мы заедем туда, прихватим их и отправимся домой. Мама уже печет пироги.

Но путешествие затянулось, потому что дядя Менг и дядя Вертц хотели обязательно зайти к Елисееву.

– Дети, входите и вы, на улице холодно, – позвал отец.

В магазине был очень высокий потолок, красивые люстры и множество народу. Одна стена была полностью покрыта ананасами.

– Не надо ничего покупать, дома все есть, – уговаривал отец, но Менг и Вертц все равно дали продавцам заполнить корзиночки из щепок.

Около памятника Пушкину они увидели митинг. Развевались красные флаги. София с удовольствием послушала бы, о чем там говорят, но отец и гости спешили.

– Папа, а что теперь будет с царем? – спросил Герман, когда они подъезжали к Триумфальной.

– Наверно, уедет куда-нибудь за рубеж. У него же полно родственников в разных странах, с Вильгельмом они, правда, поссорились, но кроме него есть еще двоюродный брат Джордж в Англии и родня жены.

София заметила, что ответ отца как будто успокоил Германа.

Мать вовсе не была озабочена, а оживленная, как народ на улице, смеялась и шутила и позвала замерзших гостей пить кофе.

– Мама, можно, я пойду на каток? – спросила София.

– И я, и я! – закричала Виктория.

– Идите! – разрешила мама.

Когда девочки дошли до катка, дочери адвоката Коломенского там уже не было.

– Замечательная штука, эта революция! – болтала Виктория, надевая коньки. – Дуня сказала, что теперь ей можно будет выйти замуж. А жена Богданова, когда пришла вернуть маме кастрюлю, говорила, что ее братья, наконец, переедут в Москву. Раньше нельзя было, потому что они евреи. А наш дворник пошел записаться в милицию. София, что значит «охранка»?»

– Это полиция.

Виктория захихикала.

– А я подумала, суп, как солянка или окрошка. И меня ужасно рассмешило, когда дворник сказал, что охранку надо развесить по фонарным столбам. Не смотри!

Она повернулась к Софии спиной, скинула шубку на снег и стала возиться со свитером.

– Теперь можно!

На груди Виктории развевалась красная ленточка.

Император никак не мог привыкнуть к мысли, что он уже не император. В первые минуты новая ситуация ему даже нравилась, приятно было осознавать, что груз решений спал с плеч, и теперь за все должны отвечать другие. Сколько лет они ждали, когда он отдаст власть – пожалуйста, берите, час настал! Пусть попробуют, поймут, что все не так просто. Править государством это тебе не автомобиль водить, с чем справлялся даже граф Орлов – но дай Орлову под начало страну, и что он с ней будет делать? Для того, чтобы править, надо, в первую очередь, иметь авторитет, а у кого в России он таков, чтобы ему повиновались все: министры и генералы, священники и дворяне. И народ. Миллионы крестьян, для которых он, император, был продолжением бога на земле. Станет ли православный земледелец выполнять приказы какого-то адвокатишки?

Так что вначале он почувствовал только облегчение – пожалуйста, господа Гучков и Шульгин, вот вам моя подпись, ступайте и сообщите, что ваша миссия выполнена. Гучков, заметьте, принял бумагу с видом, весьма довольным, но лицо Шульгина скривилось в судороге. Как Шульгин вообще пошел на такое грязное дело, неужели не подумал, в каком качестве он войдет в историю? Раньше он был одним из самых честных людей, настоящий русский, для которого земля не рудник или иное средство обогащения, а святыня. Шульгин был одним из немногих, кто осмелился публично заявить, что в России у евреев не должно быть права голоса, пусть убираются в Палестину, коли желают. А не желаете, господа, извольте сидеть в Бердичеве и шить сюртуки. Но, наверно, и Шульгину власть ударила в голову, вот что делает известность с людьми, не было бы Думы, вряд ли он повел бы себя подобным образом. Однако здесь, в последнюю секунду, как будто все-таки что-то понял, иначе почему эта судорога? Может, он вовсе не верил, что император откажется от трона? Подумал про себя, что поедет вместе с другими, потом будет рассказывать, как он увещевал императора позаботиться о благе народном, но тот не послушался. Если так, то рассчитал он неверно – ибо император за власть никогда не держался, для него она была только бременем. Если бы не Аликс, возможно, он уже давно освободил бы трон, это жена в каждую подходящую и неподходящую минуту напоминала ему о его ответственности за Россию; но теперь и Аликс махнула на все рукой, убийство Распутина глубоко ее оскорбило. «Они сделали это нарочно, они знали, что Брат – единственный, кто мог лечить наследника! Убив Брата, они убили и нас с тобой!» – кричала она. А потом холодно добавила: «У меня нет с этими людьми более ничего общего. Если хочешь, отдай власть им, пусть на своей шкуре почувствуют, что это такое».

Вот тогда император и решил, что силой он скипетр далее удерживать не будет. Не хотят его, не надо, он тоже человек и до сих пор почти что и не жил. Проснуться утром одолеваемым мыслями, что будет со страной, и ложиться вечером с той же заботой, разве это можно назвать жизнью? Теперь все будет иначе, пусть беспокоятся те, кто хотел его свергнуть, он же будет просто дышать, гулять, играть с детьми, когда-нибудь, возможно, отправится путешествовать, не как глава государства, а как частное лицо, без идиотских духовых оркестров и почетных караулов, без долгих и скучных речей и трудных переговоров, ознакомится с достопримечательностями земного шара, возьмет и съездит, скажем, в Египет. Дочерям разумно выберет мужей, тогда ведь не надо будет уже думать о династических проблемах, они смогут выйти замуж за рядовых, но достойных дворян. И сын, когда выздоровеет, а он наверняка выздоровеет, если родителям не надо будет без конца нервничать, и они окружат его покоем и радостью, сын может жениться хоть на балерине, он позволит! Он тоже когда-то мечтал заполучить Матильду в жены, и если б не данная богом судьба и связанные с нею обязательства, кто знает, может так все и пошло бы, и он был бы просто обычным счастливым человеком.

Естественно, с Аликс ему повезло – но ведь могло и не повезти. И даже эту совершенную любовь злопыхатели сумели испортить: ибо разве была она ныне той женщиной, на которой он женился? Увы, та Аликс была живой, бойкой, умной девушкой, теперешняя же усталой, издерганной… нет, конечно, не старухой, но и не молодой. Разве его жена настолько изменилась бы, если б им не пришлось выносить нескончаемую ненависть, интриги, злобу? Наверняка нет, и была бы Аликс сейчас цветущей и здоровой, и они могли бы оптимистично смотреть в будущее, им ведь не так уж много лет. Кстати, и сейчас не поздно. Как только наступит весна, они сразу поедут в Крым в Ливадию, если ту им оставят, а если не оставят, найдут другое пристанище, они – люди малотребовательные, могут переночевать и в гостинице «Палас», будут гулять, купаться, дышать морским воздухом, укреплять здоровье; год, другой спокойной жизни, и все будет хорошо, все наладится…

Так он мечтал в тряском поезде на пути от Гдова к Петербургу, но дальше все пошло не так. Он сделал одну ошибку: он полагал, что другие люди такие же, как он, то есть великодушные, благородные и хорошо воспитанные. Выяснилось, что он ошибся: они были жестокими хамами. Казалось весьма естественным, что ему оставят если не все его имущество, то по крайней мере такую часть, которая позволила бы его семье жить соответственно положению, подумали бы хотя бы о том, сколько он сделал для блага родины; но с ним даже не стали вести переговоров на сей счет, более того, сразу по прибытии в Царское Село ему сообщили: вы арестованы. Создалось впечатление, что ему не собираются давать возможности самому определять свое будущее. Это бесило императора: он ведь не преступник, которого следовало держать под замком, если уж он отказался от трона, значит, отказался, он же не будет брать назад однажды данное слово и поэтому не представляет ни для кого ни малейшей опасности – они сами по себе, а он с женой с детьми и слугами сам по себе. Ладно, он готов был допустить, что имущество ему оставят не все, но чтобы решить этот вопрос цивилизованно, кто-нибудь должен был прийти к нему, дабы составить совместно какое-то соглашение; однако ничего такого не произошло.

Он пытался приспособиться к неопределенности своего положения, в конце концов можно было жить и находясь под арестом; много времени проводил на свежем воздухе, часто и с удовольствием работал руками, вначале убирал снег, а когда наступила весна, вскопал грядку и посадил овощи – но беспокойство не исчезало. Попросил, ему принесли семена, на мешках значилось имя купца – Буридан, ему показалось, что это перст судьбы, помечавший его ошибки: разве и он не вел себя, как буриданов осел, который никак не мог выбрать между Вилли и французами, Треповым и Витте, Николашей – когда встал вопрос о главнокомандующем, и самим собой. Конечно, какое-то решение он в конце концов принимал, но всякий раз слишком поздно, когда был упущен правильный момент объявить чрезвычайное положение или отменить договор об Антанте или со славой пасть в бою вместо того, чтобы быть зарезанным, как овца. Да, чем дальше, тем больше он стал думать, что ему не дадут даже возможности умереть естественной смертью. Бунтовщикам все было мало, он отрекся от трона – мало, не предъявлял твердых требований относительно безопасности – мало, не претендовал на Петергоф – мало. Ненависть не рассеялась, наоборот, она все время росла. Вот тогда он и решил, что, раз от него так стремятся избавиться, он покинет родину. Когда у него в первый раз спросили, не хочет ли он уехать, он, разумеется, отказался, его возмутило уже то, что кто-то собирается ему диктовать, как жить дальше, но теперь передумал, ладно, отправимся в эмиграцию, к Джорджу. И вдруг выяснилось, что это отнюдь не так просто: Джордж воспротивился, сказал, что не может принять кузена. Чего боялся? Революции? Конечно, он всегда знал, что английские родственники – шкурники, но что до такой степени…

Потом ему сообщили, что положение в государстве тревожное, в Царском Селе гарантировать его безопасность уже невозможно, и его с семьей переведут в Тобольск. Что поспешно составленное правительство адвокатов не справляется с поддержанием порядка, его не удивило, но что они окажутся такими беспомощными… Больше всего императора раздражала конечная точка путешествия, та самая, куда раньше отправляли государственных преступников. Наверно, ее выбрали специально, чтобы его унизить. Он хотел запротестовать, позвать Фредерикса, Мосолова, все равно кого и сказать – хватит шуток, эти ребята перебрали, надо их немножко проучить, но единственным, кого он еще мог вызвать, был доктор Боткин… Когда это дошло до его сознания, он всю ночь не мог уснуть. Он почувствовал, что попал в ловушку. Он оказался заключенным на собственной родине. И кончится ли все этим? Еще полгода назад от него зависело если не все, то многое, а сейчас не зависело уже ничего, даже собственная жизнь. И только ли собственная? Он с ужасом смотрел на Аликс, на дочерей, на наследника, который, в действительности, уже был не наследником, а обычным мальчиком Алешей с красивыми темными глазами и слабым здоровьем – что с ними будет? Не грозит ли им погибель?

И когда эта мысль впервые промелькнула в его голове, он почувствовал, как покрывается холодным потом, как его сознанием овладевает один-единственный отчаянный вопрос: почему я это сделал? Почему добровольно отдал власть?!

Залив был полон яхт, зрелище вроде бы довольно красочное, и все же Пауль почувствовал, что оно оставляет его равнодушным. Потому ли, что он вообще не любил спорт? Конечно, это не футбол, о котором он отзывался всегда одной и той же фразой: «Почему двадцать два взрослых мужика должны гнаться за одним-единственным мячом, разве нельзя каждому дать свой?» Правда, и хождение под парусами стало очередным способом развлечься, утратив давнишнее романтическое очарование, все континенты и даже острова были давно открыты, экзотические товары возили на больших сухогрузах или самолетах, да и дикие племена уже никто не покорял, наоборот, перед ними заискивали и продавали им оружие – и все-таки развлечение это было для мужественных людей. Что же мне мешает, подумал Пауль и, наконец, понял – то, что он видел, слишком напоминало первомайскую демонстрацию. Если бы по заливу скользила одна яхта, он с удовольствием поднял бы камеру и стал искать интересный план, но массовость убивала красоту – массовость и хаотичность, ведь в кордебалете, например, тоже много танцовщиц, но двигаются они по очень строгому рисунку.

Пауль бросил последний беспомощный взгляд на залив. Да, снимать тут было нечего – но снимать приходилось. Он посмотрел направо, в сторону услужливо ждущего указаний ассистента – у парня сегодня день рождения…

– Хочешь попробовать?

Глаза ассистента загорелись, он был еще в возрасте, когда удовольствие приносит сам процесс, все равно, что снимаешь, главное, чтобы камера журчала.

– Только смотри, не урони, отвечаешь головой.

Парень старательно кивал, на самом деле, он был достаточно аккуратен, Пауль и раньше доверял ему камеру.

– Я отойду на полчасика, встретимся у автобуса.

Протолкавшись через толпу тренеров, судей и прочих подобных деятелей, Пауль вышел к парковке. «Латвия» стояла там, где и должна была стоять, шофер слушал по радио олимпийскую студию. Это было подобно массовому психозу – всем надо было непременно знать, на сколько метров прыгнет тень Роберта Бимона, и победит ли сборная Конго по футболу сборную Уганды – да победит, куда денется, раз уж Иди Амин съел половину своей сборной…

– Пойду прогуляюсь. Если парень вернется раньше меня, пусть подождет.

Шофер даже не кивнул, все его внимание было сосредоточено на репортаже; Пауль взял фотоаппарат, убедился, что несколько кадров еще осталось, и направился к сосновому лесу. Имей он чуть больше времени, мог бы побродить около реки, там попадались любопытные овраги, но в ЦК опаздывать не стоило. И так сегодня его наградил злобным взглядом главный редактор, поскольку он вошел в кабинет, когда собрание уже началось – по дороге на работу сделал остановку в Кадриорге, чтобы поснимать лебедей, и забыл о времени.

Сосны были посажены равномерно, между тоненькими стволами просматривалось море; некоторые предпосылки для нестереотипных кадров имелись, но только некоторые, такую, или почти такую природу снимали тысячи раз, лучше всех это сделал, как всегда, Кутар. Конечно, первобытный лес на Средиземном море предоставлял больше возможностей, однако бездарь испортил бы и ту красоту – но Кутар был не бездарем, а мастером, возможно, крупнейшим в истории кинематографа. Правда, Юсов и Рерберг тоже были хорошими операторами, и Урусевский, естественно, но Кутар все-таки затмил всех. Его планы были как полотна, он умел избегать симметрии, всегда находил любопытный ракурс. Хотя бы в том фильме, на Средиземном, где ему пришло в голову поставить Анну Карину на фон огромных хвойных деревьев и моря так, что была видна только ее макушка; один из самых оригинальных кадров в искусстве кино.

Дойдя до здания пляжного центра, Пауль надел темные очки и проверил нагрудный карман – конфеты были и даже не очень липкие. На самом деле, девушки и так были словно помешаны на съемках, они с радостью сами закормили бы Пауля шоколадом, лишь бы их взяли в модели – но сначала следовало завести разговор, и вот тут очень кстати оказывались конфеты, апробированное средство, которым Пауль пользовался десятки раз. В чем секрет, он так и не понял, может, этот маленький жест демонстрировал всего лишь то, что ты не скряга; таких девушки не жаловали, и поделом.

Ступив на платформу перед пляжным центром, он остановился, закурил и обвел деланно равнодушным взглядом простиравшиеся перед ним бледно-желтые пески. Да, Анны Карины тут видно не было, не говоря уж о Монике Витти. Нельзя сказать, что хорошо сложенных девушек не было вовсе – но настоящее женское обаяние это все-таки нечто большее. Некоторые его коллеги снимали натурщиц, как неодушевленные объекты, порой без лица – только плечи, торс или бюст; можно было и так, особенно, если поиграть со светотенью, но Пауля это не интересовало, он искал модель, которая уже издали отличалась бы от остальных; и вот тут и возникали проблемы, большинство девушек были очень уж похожи друг на друга, по крайней мере, внутренне. Вот и приходилось нередко ограничиваться натюрмортами и пейзажами – но даже самый роскошный вид с горными вершинами не может по красоте соперничать с женщиной, это понимали уже старые мастера, не Кутар даже, а еще более старые, Боттичелли, например.

Он уже собирался разочарованно уйти, когда заметил Пээтера. Приобретший некоторую известность родственник выходил из воды, ступая вперевалку, как всегда и везде – медлительный, тяжеловесный и неуклюжий. Кто мог бы подумать, что человек с такими простодушным взглядом может сочинять романы – но он сочинял, и их как будто и читали, по крайней мере, читали критики, или, если даже не читали, то хотя бы хвалили. Логичнее, кстати, что не читали – ибо, если бы читали, разве хвалили бы? Пауль, во всяком случае, ознакомившись с очередным опусом двоюродного брата, пожимал плечами – с жизнью, которая их окружала, писания Пээтера, как правило, не имели ничего общего. А зачем нужны книги, если они не говорят об окружающей жизни? Писать такие почти так же бессмысленно, как гнаться за мячом.

Особенно Пауля удивило, что однажды он Пээтера сегодня уже видел – Таллин, конечно, не Москва, но и здесь можно прожить полжизни, встречаясь с родственниками только на днях рождения, а тут – что не час, то встреча. В первый раз Пауль заметил двоюродного брата в полдень, выходя из студии, Пээтер тогда с каким-то очень глупым видом стоял перед домом писателей с большой спортивной сумкой в руках и глядел пустым взглядом вокруг. Конечно, он мог просто кого-то поджидать, он все-таки жил в том самом доме и мог договориться с кем-то о встрече там – но что-то подсказало Паулю, что у двоюродного брата неприятности. Он даже хотел подойти и спросить, в чем дело, но едва он пришел к этой мысли, как Пээтер обернулся и вошел в книжный магазин, и туда Пауль уже идти не стал, импульс угас, да и времени не было.

Сейчас Пээтер вытащил из полиэтиленового мешка полотенце и стал вытираться; это он тоже проделывал медленно да еще с удовольствием – в отличие от Пауля, который стеснялся своего хилого тела и вообще ненавидел все физическое. Их отделяло метров двадцать, слишком большое расстояние, чтобы окликнуть; правда, можно было спуститься с платформы и подойти ближе, но тогда пришлось бы снять сандалии. Пауль, хоть и не был Лоодером, как Пээтер, но лишних телодвижений избегал и он – да и обрадуется ли вообще Пээтер, увидев его? Внутренний голос подсказывал, что вряд ли – двоюродный брат попал под влияние жены, а та относилась к Паулю, мягко говоря, осторожно. С первой женой Пээтера, с Майре, Пауль ладил неплохо, та была веселая веснушчатая деревенская девушка, небольшого роста, похожая на гриб, с круглым вечно улыбающимся лицом; почему Пээтер с ней развелся, Пауль не знал, ему, в любом случае, Майре было жалко – ладно, она не из такой интеллигентной семьи, как Пээтер, и что с того? Разве мало простых женщин, которые умеют быть верными женами – может, только простые и умеют. Но Пээтеру нужна была спутница поинтеллектуальнее, и он попал в лапы Маргот. Маргот была совсем другой породы, вежливая, но замкнутая. Что она, улыбаясь тебе, о тебе думала, понять было невозможно, но явно ничего хорошего, почему иначе Пээтер стал его, Пауля, сторониться? Может, причиной был папа Густав? Может, но идти выяснять – глупо.

Да, странное чувство быть сыном человека, которого столько людей в душе ненавидит. За что? Разве отец был виноват в преступлениях Сталина? И все-таки Пауль с детства ощущал на себе недоброжелательные взгляды – ага, тот самый Кордес, чей папаша стоял на балконе российского посольства рядом со Ждановым…

Ну и что с того, подумал Пауль упрямой гордостью. Стесняться тут нечего, отец никого не убивал и не депортировал, он даже не подписал ни одного соответствующего документа. Да, у него были идеалы, он за них пострадал, и не его вина, что эти идеалы присвоили подлецы и осквернили их. Когда это случилось, отец делал, что мог, помогал тем, кому можно было помочь и кто были этого достоин – должен ли он был сочувствовать и тем, кто его самого много лет держал в тюремной камере? На этот счет можно было подискутировать; впрочем, не исключено, что отец сочувствовал и им – точнее об этом Пауль ничего сказать не мог, потому что ему было всего лишь четыре года, когда отец умер, помнил он его только в гробу, вот это действительно врезалось в память, глаза отца были закрыты, и, может, поэтому его густые седые брови казались как-то особенно строгими, такие же седые кудри были аккуратно причесаны, а гордое, в каком-то смысле аристократичное лицо с греческим носом и высоким лбом глядело удивительно спокойно, словно отец хотел сказать оставшимся: я сделал, что мог, кто может, пусть сделает лучше. Паулю от отца достался пистолет, он был убежден, что отец никогда не позволил бы себе бесчестного поведения, скорее бы застрелился, и он собирался быть достойным отца.

Пээтер между тем кончил вытираться и исчез в кабинке для переодевания. Когда он оттуда вышел, он выглядел весьма комично – из шорт торчали голые волосатые ноги. Пауль никогда бы в таком виде на улицу не вышел, он всегда носил отутюженные брюки, но, в конце концов, какое ему дело, если родственник хочет поддержать теорию Дарвина, подумал он, пожимая плечами, и уже собирался уйти, когда его внимание привлекло маленькое происшествие – недалеко от Пээтера вскочила с разостланного на песке полотенца какая-то девушка, подбежала к двоюродному брату и завела с ним разговор. У девушки были короткие светлые волосы и спортивное, эластичное тело, и Пауль мог поспорить, что она русская – эстонские девушки были менее эмоциональны. Пээтер сперва казался удивленным, но потом довольно заулыбался, наверно, ему делали комплименты. Беседа становилась все оживленней, наконец, Пээтер начал шарить в нагрудном кармане летной рубашки и вытащил оттуда шариковую ручку. Просят автограф, догадался Пауль. Однако, как Пауль понял из дальнейшей жестикуляции, у девицы не нашлось ничего, на чем можно было этот автограф запечатлеть, Пээтер тоже порылся в своем полиэтиленовом мешке, но, видимо, безрезультатно. Выход из затруднительного положения оказался неожиданным, Пеетер и девушка о чем-то заговорщически озираясь, договорились, девушка побежала к своим вещам, натянула платье, распрощалась с подругами и, все еще без умолку болтая, зашагала рядом с Пээтером по песку в сторону пляжного центра.

Пауль чисто машинально вынул фотоаппарат и направил объектив на веселую парочку. Щелчок, другой, третий, четвертый – точно, как у Антониони – затем он отошел в тень здания, спрятал аппарат обратно в футляр и ушел, улыбаясь – сценка, в которой он сейчас принял участие, служила молчаливым доказательством того, что его отец прожил жизнь не зря, ибо здесь, в государстве, в создании которого участвовал его отец, Пээтеру вряд ли грозила опасность быть застреленным из-за куста.

В стеклянной будке сидела новая сторожиха, которая не хотела пропускать Пауля – пришлось показать рабочее удостоверение. Отправив ассистента наверх отнести камеру и отдать пленку на проявку, Пауль свернул в боковой коридор, прошел его до конца и спустился по лестнице в подвал, где находился бар студии. Голоден он не был, но ужасно хотелось кофе, в ЦК их поили только минеральной водой. Вообще, времени там было затрачено больше, чем надо, режиссерша усаживала секретаря по идеологии то так, то эдак, искала наилучший план. Паулю ее старания были не очень понятны, все равно ведь, какой бы стороной ты партийного работника к камере не повернул, он от этого не поумнеет; но вмешиваться он не стал – пусть режиссерша подлизывается, если хочет. Сам он с наибольшим удовольствием остался бы незамеченным, но руководительница отделом, с которой они учились вместе, узнала его, радостно поприветствовала и представила секретарю:

– Познакомься, это сын Густава Кордеса.

Настроение ему они своим приторным вниманием испортить не смогли, Пауль сумел сделаться в этом отношении толстокожим, но сосредоточенность, необходимая при работе, все же пропала. Бар для возвращения нужного состояния подходил вполне, полутемно, дымно, и хотя большинство посетителей были ему знакомы – студия-то маленькая, все друг друга знают – общаться с ними он себя обязанным не чувствовал. Пауль подошел к стойке, поздоровался с буфетчицей, заказал чашку кофе и пачку «Примы» и огляделся. Время было послеобеденное, когда работать уже всем лень, большинство съемочных групп успело вернуться на студию, и все столы были заняты. Правда, у стойки оказалось несколько свободных мест, но там Пауль сидеть не любил, у него тут же возникало ощущение, что за его спиной стоит Кутар с камерой. Пауль считал этот кадр революционным в истории киноискусства, до того посетителей кафе – и не только – снимали так, чтобы в кадре обязательно были лица, Кутар же направил камеру на затылки.

Заметив, что одна компания встает и уходит, Пауль поспешил со своей чашкой к освободившемуся столику. Едва он успел сесть, как вошла Сайма, да что «вошла», влетела. Более шумную, безалаберную и энергичную особу, чем его жена, было трудно отыскать, в студии Сайму прозвали «бульдозером», но Пауль все равно ее ни на кого бы не променял, потому что при всем своем невозможном характере Сайма была человеком честным и искренним. Сейчас она остановилась у одного столика, потом у другого, объяснила что-то одному коллеге, другому, и, наконец, приземлилась рядом с Паулем.

– Принеси мне тоже чашку кофе, нервы совсем ни к черту!

Пауль встал, но сразу приступить к делу не смог, поскольку у Саймы объявились новые потребности. Дав жене прикурить и запомнив, какой салат и бутерброд она желает откушать, он снова прошел к стойке. Там в промежутке собралась небольшая очередь, но буфетчица, с непроницаемой маской на лице, обслужила Пауля прежде других, и даже подмигнула ему заговорщически – когда-то Пауль снял ее в обнаженном виде, и они ревностно хранили эту тайну.

Когда он вернулся к столику, жена была уже не одна, рядом с ней сидела другая женщина, или, вернее, девица – молодая редакторша, недавно закончившая ВГИК и, как следствие, отличавшаяся весьма высоким самомнением.

– Вечная история, – жаловалась Сайма, шумно выдувая дым изо рта, – главный редактор говорит, что он «за», но директор против, директор, что он ничего против не имеет, но идея не нравится председателю комитета, председатель же утверждает, что с его стороны нет никаких возражений, однако, как он понимает, сама студия не особенно заинтересована в таком фильме.

– Но он все-таки подписал?

– Нет, он сказал, что первым это должен сделать директор.

– Не имеет никакого значения, в какой очередности они подписываются. Если на бумаге появится хоть одна подпись, остальные пойдут автоматом.

Пауль констатировал про себя, что редакторша быстро освоилась в атмосфере студии.

– Я не стала очень уж настаивать, – продолжила Сайма. – Я думаю, мы поднимем этот вопрос на худсовете. Так невозможно работать. В интервью газете главный редактор рассказывает, что студия заинтересована в фильмах, затрагивающих острые социальные проблемы, но когда на его стол ложится подобный сценарий, сразу начинает вилять.

– Я на твоем месте еще раз поговорила бы с директором. Ты же знаешь, он в ссоре с главным редактором и ищет, чем бы ему насолить.

Немедленно обрисовались контуры еще одной интриги, обреченной как и все предыдущие, на провал, – интриганкой Сайма была никудышной, она умела только «бороться», то бишь, шуметь и скандалить, пока всем не надоедала и не получала свои подписи.

– Когда вы пойдете в ЦК? – обратилась она вдруг к Паулю.

– Уже ходили. Сегодня.

– И ты не мог сообщить мне об этом раньше?

– Я сказал тебе вчера, но ты пропустила мои слова мимо ушей.

– Надеюсь, ты хоть догадался поговорить с завотделом?

– Не возникло благоприятного момента, – соврал Пауль.

Он не любил пользоваться своими связями для проталкивания планов Саймы. Жена в таких делах была менее щепетильна, когда ей казалось, что фамилия Пауля может помочь делу, без колебаний пускала ее в ход. «Чего тут стесняться, жизнь режиссера трудна, все крутятся, как могут», – оправдывалась она обычно. Однако это вовсе не означало, что фильмы, которые Сайма пыталась таким образом пробить, были конформистскими, таковые в поддержке не нуждались, нет, из всех документалистов студии жена была самым воинственным, сражалась то с алкоголизмом, то с мелкобуржуазным менталитетом, и была к своей работе очень требовательна. Вот и ныне она прямо-таки измучила Пауля, заставив его прочитать один за другим целых десять вариантов нового сценария о преступности среди несовершеннолетних – это и была та «социально важная» тема, с которой жена путешествовала из одного кабинета в другой.

– Что значит, не возникло возможности? Неужели ты не мог отвести ее на пять минут к окну?

– Если я сказал, что нет, значит, нет!

Сайма расслышала в голосе Пауля резкие, металлические нотки, и умолкла. Их отношения определились уже в начале знакомства, в Москве – Сайма училась там на стационаре, Пауль, как заочник, приезжал время от времени на сессии. Активная Сайма решала все, это она раздавала руководящие указания и даже приказы, Пауль же кротко исполнял все ее желания – вплоть до того момента, когда что-то ему оказывалось очень уж не по нраву, тогда он просто отрезал: «Нет!», и на этом все кончалось. И это не только в творческих вопросах, но и дома.

Пауль допил кофе, погасил сигарету, отнес грязную посуду, увидел, что Сайма и редакторша продолжают бурно обсуждать ситуацию, встрял на секунду, сообщил, что идет в мастерскую, выслушал саймино равнодушное: «Иди-иди!» и пошел.

– Пауль!

Он был почти у двери, но пришлось вернуться.

– Что ты завтра снимаешь?

– Регату, что ж еще.

– Отпроситься сможешь?

– Вряд ли, а что?

– Ничего.

Сайма снова с головой ушла в разговор, и Пауль понял, что его дальнейшее присутствие не обязательно. В коридоре он случайно встретил директора и подумал, что самый раз напомнить о проблемах с жильем. От родителей ему досталась хорошая большая квартира в центре города, но некоторое время назад дом был поставлен на капитальный ремонт, и их переселили на окраину, на так называемую аварийную площадь. Теперь ремонт закончился, однако выяснилось, что исполком задумал захватить обновленное здание и оборудовать в нем конторы, им обещали другую квартиру, но дело затянулось, прошло уже больше года, и даже терпеливому Паулю это надоело.

Директор был человеком не только приветливым, но и осторожным, к Паулю он всегда относился хорошо (кто знает, что за знакомства сохранил сын Кордеса в ЦК?), вот и сейчас он обещал позвонить в исполком и подтолкнуть решение вопроса. На прощание он даже протянул Паулю руку, чего он обычно ни с кем не делал.

Поднимаясь по лестнице, Пауль встретил съемочную группу нового художественного фильма: режиссер-сноб, коллега-оператор («открыточник», как Пауль его про себя называл из-за приторно-красивых планов) и несколько актеров и актрис; они прошли мимо Пауля, громко шутя и смеясь, между собой, на него не обратив никакого внимания, и Пауль почувствовал знакомый порыв зависти – он тоже хотел бы вместо киножурналов и документальных фильмов Саймы снимать художественное кино, но для этого надо было пристроиться к какому-нибудь режиссеру, и именно этого он не умел – не умел и не хотел. Он хотел работать с таким режиссером, который сам его заметит, оценит его мастерство, пригласит в свою группу и даст свободу рук, но таких на горизонте видно не было, наоборот, большинство режиссеров его сторонилось – вполне возможно, что из-за фамилии.

Ассистент покончил с делами и пригласил Пауля в малый зал посмотреть свою курсовую. Они договорились об этом давно, и хотя время Паулю не очень подходило, он не хотел обидеть парня – все-таки день рождения. Снята была картина старательно, но полна клише. Он стал объяснять парню, что недостаточно выбрать интересный объект, надо еще найти свой стиль, но до ассистента, кажется, его рассуждения не доходили.

Пауль занервничал.

– Да пойми ты, кроме того, что ты видишь на экране, есть еще то, чего ты не видишь. Что это?

Парень не знал.

– Я же тебе говорил – это сам план, его величина, длина и то, снят ли он статично или с панорамой. Ты можешь подойти к дому на расстояние в два метра, но можешь снимать его со ста, можешь удерживать кадр в течение нескольких секунд или нескольких минут, можешь стоять на месте, а можешь и двигаться сам или поворачивать камеру. Что именно ты выбираешь, из того и складывается твой стиль. Ясно?

Парень кивнул, но Пауль был убежден, что на самом деле он ничего не понял. Это было странно – ты мог объяснять кому-то одну и ту же вещь хоть сто раз, но если в его мозгах это не умещалось, делать было нечего. Пауль вспомнил, как он сам искал решение для своей дипломной работы, пролежав полные сутки на диване и выкурив в этом промежутке три пачки «Примы» – Сайма была в Москве, никто его не тормошил. Когда жена приехала, она уставилась на него с нескрываемым ужасом – это было более-менее впервые, когда Пауль понял, что он действительно ей дорог; он посмотрел в зеркало и увидел, что лицо у него посинело.

Только так, наверно, и можно что-то понять, если напрячься до посинения, подумал он.

Ассистент напрягаться не хотел, он, как вообще большинство, хотел всего достичь легко. Пауль понял, что дальнейшие объяснения бессмысленны, сказал для виду пару подбадривающих слов и ушел.

В мастерской было душно, Пауль открыл окно, и в помещение тут же вторгся назойливый голос спортивного репортера. Напротив, по ту сторону внутреннего двора, расположилось какое-то подразделение местного военного гарнизона, но через тамошнюю доломитовую стену без окон пробилась бы разве что звуковая волна от взрыва бомбы, стало быть, голос должен был идти из какого-то другого места. Пауль высунулся из окна – действительно, одна форточка в соседнем доме была открыта, и оттуда вырывался звук поставленного на предел громкости приемника.

Придется терпеть, подумал он, заставляя себя сохранять спокойствие. Он пошел в ванную, пока комната проветривалась, проявил снятую в Пирита пленку, повесил ее сушиться, вернулся в комнату, закурил и стал перебирать фотографии, сделанные в Силла – Сайме захотелось в тишине поработать над сценарием, и он взял девочек и поехал к тети Софии. Ханне и Рите там нравилось, да и сам Пауль всегда чувствовал, что расслабляется, для тети он был не «сыном того самого Кордеса», а несчастным сиротой, которому с младых ногтей пришлось самому распоряжаться своей жизнью. Давалось это ему нелегко, Пауль до сих пор с ужасом вспоминал, как после смерти матери он остановился на пороге большой пустой квартиры и подумал – что же дальше? Все и шло через пень-колоду, пока он, наконец, не встретил Сайму, только с тех пор он стал ощущать, что существование обретает некую ясность, порядок – даже несмотря на безалаберность Саймы.

Усадьба Силла в архитектурном смысле ничем особенным не блистала, но там был прекрасный парк с огромными дубовыми деревьями, что давало некоторые композиционные возможности. Отметив самые удачные кадры, Пауль взял следующую пачку. Вообще-то он не слишком любил снимать свою семью, но в Силла были дети Пээтера от первого брака, Кристель и Кая, и он сделал несколько групповых снимков. «Четыре девочки поглощают клубнику», озаглавил он мысленно один из них. Немного поснимал он и тетю Софию с дядей Эдуардом, на одном фото тетя поливала огурцы, на другом дядя пилил дрова на зиму, но Пауль чувствовал, что абстрактно он эти снимки оценивать не может; у него была серия портретов стариков, однако он никак не представлял в этом ряду тетю и дядю – эти снимки были просто на память.

Наконец, воздух в комнате достаточно посвежел, он закрыл окно, задернул темные занавески, и сразу стало тише – можно было готовиться к сьемке. Трудно, конечно, вечно выдумывать что-то новое в таком маленьком помещении, даже дедушкино кресло он снимал уже сотни раз, но что поделаешь – пропеллер здесь не поместился бы.

Звонок прозвенел, когда он ставил освещение. Он выключил все осветительные приборы, чтобы слишком яркий свет не спугнул Лооре (хоть та и должна была быть привычна к юпитерам), и спустился. Лооре была смущена, как и все прочие девушки при первом посещении мастерской – кстати, Пауль заметил, что как только они начинали чувствовать себя здесь чересчур по-домашнему, он терял к ним интерес.

– Здравствуйте! Я не опоздала?

– Нет, сразу видно, что театр научил вас точности.

Он отошел от двери, чтобы пропустить Лооре, но девушка, казалось, колеблется.

– Смелее, смелее!

Психологически новой модели было бы, конечно, легче, если бы Пауль встретился с ней вначале в каком-либо другом месте, или перед студией, или в кафе, но опыт показывал, что один трудный момент, когда надо перебороть себя, ей все равно предстоит, так что, чем раньше, тем лучше.

Лооре, наконец, переступила порог, словно перешла Рубикон.

– Лестница крутая, – предупредил Пауль, – я пойду вперед, а вы за мной, только осторожнее, пожалуйста.

Оглядываясь через плечо, он пошел наверх и, добравшись, протянул Лооре руку, чтобы помочь одолеть последние ступеньки, впрочем, нужды в этом не было, он заметил, что у девушки даже не участилось дыхание – вот что значит профессия балерины.

– Пришли. Это и есть моя скромная нора.

Мастерская, казалось, впечатляет Лооре, в любом случае, войдя, она остановилась и медленно заскользила взглядом по помещению.

– Чашку кофе?

– Спасибо.

– Спасибо да или спасибо нет?

– Спасибо, да.

Шутка была, конечно, плоская, но опыт подсказывал, что для налаживания контакта такое невинное подтрунивание полезно. И, действительно, из голоса Лооре вдруг исчезло напряжение, и она даже улыбнулась.

– Садитесь, куда хотите. Или, если желаете, осмотритесь.

Пауль пошел к нише, в которой еле вмещалась газовая плита – посуду приходилось мыть в ванной – и чиркнул спичкой. Разумеется, можно было сварить кофе заранее и налить в термос, но он не любил спешить – модели надо было дать время, чтобы вжиться, привыкнуть. Лооре довольно долго рассматривала фото, висевшие на стене, подошла к окну, выглянула из-за занавески во двор, а затем уставилась на кресло.

– Семейная реликвия, – объяснил Пауль.

– Оно выглядит как-то одиноко.

– На самом деле, их два, к тому же есть еще буфет и письменный стол, но те достались другим родственникам.

– Это же целое состояние!

– Не знаю, состояние ли, но в свое время это, наверно, немало стоило. Согласно семейной легенде, дедушка получил эту мебель от одного помещика в счет долга. Дед был в царское время удачливым купцом, торговал семенами.

– Здесь, в Эстонии?

– Нет, в России. Вы, наверно, знаете, в то время было много переселенцев, в Эстонии всем владели немцы, эстонцы искали счастья на просторах империи.

– Да, я знаю, один наш родственник с семьей добрался аж до Турции. То есть, поселились-то они в Карской губернии, но после революции эти земли отошли туркам, так что они оказались в чужой стране.

– И там и остались?

– Не знаю. Родня потеряла с ними связь.

– А моя тетя время от времени вспоминает некого дядю, который бесследно пропал в России – думают, что он поехал в Америку и может еще однажды объявиться.

– В жизни все возможно.

Лооре подошла к стене и стала снова рассматривать фото. Летнее платье с короткими рукавами оставляло голыми ее белые, незагорелые худые руки и стройные, но сильные, мускулистые икры, однако больше всего Пауля привлекала ее осанка – спина и шея, прямые как спичка, в этом было нечто аристократическое.

– Самые новые снимки на столе, в конвертах.

Наконец, Лооре села, но не в кресло, а на потрепанный диван. Ногу за ногу она закидывать не стала, наоборот, поправила краешек платья, чтобы оно не задралось слишком высоко, и открыла первый конверт.

– Фотография, разумеется, не совсем искусство, – объяснял Пауль параллельно варке кофе, – я называю ее особой отраслью техники. Мы же не делаем снимки своими руками непосредственно, как живописцы. Представьте себе, как долго им приходится работать над одной картиной – а мы только нажимаем на кнопку. Но в остальном все довольно похоже, в фотографии действуют те же законы, что и в изобразительном искусстве.

– Вы имеете в виду композицию?

– Не только.

– А что еще?

– Главное, конечно, то, что фото должно быть красивым.

– Даже, если на нем изображено нечто безобразное?

– Даже.

Лооре, казалось, раздумывает.

– А разве это не приукрашивание жизненной правды?

– Нет. Вы должны меня понимать – ведь в балете тоже все должно быть красиво. Те элементы, которые вы выполняете – я даже не знаю все названия…

– Ох, там так много терминов – арабески, аттитюды, пируэты…

– Вот эти арабески и аттитюды ведь тоже не «правдивы», в жизни человек таких движений не делает. Или стоять на пальцах – это же совершенно неестественно. И тем не менее, без этого нет балета.

Лооре опять задумалась.

– Существует еще модерн-балет.

– А вам он нравится?

Лооре помолчала секунду, а затем засмеялась.

– Танцевать нравится, а смотреть – нет.

– Почему?

– Скучно. Все одно и то же.

– Вот видите…

Кофе чуть было не перекипел, Пауль в последний момент заметил и снял джезве с огня. Чашки стояли на полке, скатерть он стелить не стал – в мастерской он изображал холостяка, а холостяки обладают определенными привилегиями.

– Пожалуйста, вот сахар. Сливок я, увы, предложить не могу, холодильник здесь не помещается, а без они быстро скиснут.

– Ничего, я и не пью со сливками.

– И сахара не кладете?

Лооре опять засмеялась.

– Сахара немного кладу. Но только немного.

Пауль принес стоявший у стены стул, сел напротив Лооре и открыл следующий конверт.

– Видите это фото? Знаете, как я получил такой оттенок?

– Не знаю.

– При помощи чулка.

– Чулка?

– Именно. Самого обыкновенного женского чулка.

Казалось, Лооре чувствует себя уже совсем раскованно.

– Видите ли, работа фотографа, во многом, начинается только тогда, когда кадр уже снят, – продолжил Пауль. – До того наши руки связаны. Художник может написать все, что ему взбредет в голову, полотно полностью в его власти, он может соединить реальное с фантастическим – а мы, фотографы, не можем. Мы находимся во власти окружающей нас реальности, неприятное, кстати, ощущение, мы ведь тоже люди и хотели бы передвигаться во времени и пространстве, снимать другие континенты и эпохи. За рубеж, как вам известно, сейчас выбраться трудно, следовательно, надо путешествовать во времени, в прошлое. Вот у меня, например, возникла идея снять древнегреческие мифы. Но как это осуществить?

Он встал, принес с полки альбом и открыл там, где была вложена закладка.

– Узнаете? Это «Леда и лебедь». Как Леонардо писал эту картину? У него возникла идея, а дальше все зависело только от кисти и красок. Но как бы я смог снять такую фотографию?

Лооре недоуменно молчала.

– Представьте себе, что мы едем в Кадриорг, я пытаюсь подманить какого-то лебедя поближе, а вы стараетесь его обнять…

– Об этом даже страшно подумать.

– И я могу подтвердить – даже, если бы подобная авантюра удалась, результат был бы плачевным.

– И что же делать?

Пауль вытащил из конверта еще пачку снимков.

– Вот посмотрите. Это – кошка наших соседей.

Он раскладывал фото перед Лооре, как игральные карты.

– А тут собака моего дяди. Теперь посмотрите на этот снимок…

Лооре оживилась, ее глаза заблестели.

– Вы хотите сказать…

– Именно!. Я могу снять вас и лебедя по отдельности, а потом свести эти два фото воедино.

Лооре молчала, потрясенная.

– Ну как, попробуем?

Девушка кивнула.

– Ширма в углу, – сказал Пауль и стал включать освещение.

Свернув на Долгоруковскую, Алекс наткнулся на что-то и чуть не упал. Лунного света было недостаточно, но карманный фонарик позволил ему разглядеть жутковатое препятствие – на только что выпавшем снегу лежала в неестественной позе, закинув одну руку за голову и вытянув вдоль тела другую, молодая женщина, почти девочка. Уже одно то, что на ней не было верхней одежды, а лишь легкое платьице, не сулило надежды, и когда Алекс, на всякий случай, все-таки присел на корточки, он смог убедиться, что его опасения оправданы – глаза девушки закатились, и кожа лица была ледяной. Как именно ее убили, было непонятно, но какое это теперь уже имело значение? Алекс поправил платье, край которого непристойно задрался – или, скорее, был задран – выпрямился и перекрестился. Делать было нечего, его сил на то, чтобы перенести труп, не хватило бы – завтра придет милиция, заберет. И то прогресс, было и такое время, когда мертвецы по нескольку дней валялись на улице. И разве сам он, пару месяцев назад, не был на расстоянии волоска от той же участи – поскольку какая, в конце концов, разница, где ты лежишь убитый, на тротуаре или на полу конторы? Он до сих пор с ужасом вспоминал тот миг, когда увидел нацеленные на себя винтовки. Вообще-то, он был сверхосторожен, пока со стороны Кремля слышались выстрелы, не ходил дальше, чем в булочную – но когда тишина восстановилась, выбора у него не осталось, дела требовали его забот, как раз перед всей этой заварухой пришло несколько партий товара, аванс за них он, правда, уже уплатил, но теперь надо было пойти в банк и оформить перевод остальной суммы. До банка он еще добрался, но внутрь уже не попал, заведение было закрыто, кругом толпились нервные клиенты. Долго ждать не пришлось, вскоре на крыльце появился человек в кожаной куртке, который громкогласно и на жаргоне, более приличествующем извозчику, сообщил: можете расходиться, господа буржуи, банк национализирован. Алекс нечто в этом роде предчувствовал, снял загодя со счета довольно большую сумму, и все же новость оглушила его – как же он теперь заплатит за полученный товар? Озабоченный, он прогулялся на Мясницкую, чтобы написать отправителям и сообщить о случившемся, в конторе же было холодно, несколько дней не топили, Август Септембер не принадлежал к типу людей, которые в дни бунта выходят на работу, Алекс снял пальто и пиджак, развязал галстук, закатал рукава и пошел в сарай за дровами. Это его, наверно, и спасло – ибо именно в таком виде, стоявшего на коленях перед печкой со спичками в руках, его и застали те бравые молодцы (бравада у них, похоже, возникла после разгрома какого-то винного погреба) с красными повязками на рукавах, которые без стука ворвались в помещение.

– Ты – хозяин?

– Да какой я хозяин, не видите, что ли, печку топлю, я – простой работник, – буркнул Алекс. Ему поверили не сразу, проверили, в каком состоянии его ладони, и только, увидев мозоли, оставшиеся еще со времен хуторской юности, сказали: «Ладно, покажи, где зерно!», Алекс пытался еще объяснить, что обычного зерна у его хозяина нет, только семенное, но это уже никого не интересовало, ему велели взять ключи и показать, где склад – и после того, как непрошенные гости погрузили мешки на грузовик и уехали, отправителям нельзя было обещать даже того, что он при первой возможности вернет им товар.

Снег хрустел, мороз щипал, мрачная громада дома приближалась. Еще несколько метров, затем Алекс повернул под арку и постучал в ворота.

– Кто там?

Голос у Богданова был глубокий – как и подобает актеру.

– Это я, Буридан.

– А, наш спаситель! Мессия!

Коротко проскрипел засов, и Алекс вошел в «цитадель», как он стал называть свой кооперативный дом после того, как с наступлением смуты собрание жильцов постановило закрыть все входы и выходы и учредить ночное дежурство.

– Никакой я не спаситель, а провалившийся снабженец. Придется вам меня уволить.

– Не получилось?

– Ни единого уголька. То есть, где-то уголь, конечно, есть, но люди с винтовками к нему не подпускают. Говорят, директора Мосразгруза сняли как раз за то, что какая-то часть угля попала к таким, как мы, буржуям.

В течение семи лет Алекс чувствовал себя в этом богатом доме не совсем в своей тарелке, но прошлой весной, когда в снабжении Москвы появились первые прорехи, выяснилось, что он имеет и некоторые преимущества перед адвокатами, врачами и университетскими профессорами – его выбрали председателем кооператива и несколько месяцев он действительно оправдывал возложенные на него надежды, доставал уголь и продлевал договор на газ, организовывал подвоз молока прямо во двор и добыл в деревне цыплят, чтобы все желающие могли выращивать в подвале кур – однако после большевистского переворота его предприимчивость уже не спасала, кур реквизировали, телегу с молоком не впустили в город и, несмотря на многочасовое блуждание по вокзальным тупикам, он уже три дня не мог обнаружить ни одного вагона с углем.

– Ну, раз уж вы говорите, что нет, значит, нет…

Последней ролью Богданова в театре был дядя Ваня, и у этого своего персонажа он перенял такое необходимое в жизни качество, как смирение.

Алекс хотел уже пройти дальше, но вдруг вспомнил про убитую девушку – не будет ли она мерещиться ему всю оставшуюся жизнь? Сентиментальным стал, подумал он, но все-таки обернулся и рассказал Богданову о мертвом теле, виденном невдалеке от дома.

– Может, принесем ее сюда, в подворотню?

Актер – широкая русская душа, сразу согласился, и они отправились в недальний путь по Долгоруковской, обмениваясь по дороге короткими репликами.

– Что нового в доме? Никого больше не арестовали?

Один правый политик, приятель Пуришкевича, пропал сразу, как только городом завладели большевики, потом исчез и адвокат Архипов – что новая власть могла иметь против него, никто не знал.

– Сегодня жребий нас миловал. Но вот Кулебяковы уехали.

Этого можно было ожидать, профессор Кулебяков пару дней назад взял в подъезде Алекса за пуговицу, шепнул, что удаляется «на неопределенное время», и предложил купить мебель, точнее, обменять ее на «провиант». Алекс честно предупредил его, что сейчас для такой сделки время самое что ни на есть неудачное, поскольку цена мебели примерно равна цене дров, но Кулебякова это не смутило, и он отдал за батон колбасы и банку меда половину своего интерьера, и, возможно, махнул бы рукой и на другую половину, если бы Алекс не отказался сам, сказав, что дубовый гарнитур гостиной он в печку отправить не может, душа не позволит.

– А вы, господин Буридан, не собираетесь смыться из этого земного ада? – поинтересовался Богданов.

– Куда?

– Но вы же говорили, что у вашей матери в Лифляндии хутор. В деревне сейчас намного легче, все, у кого на селе родственники, сбегают туда.

Это было действительно так, вот и Дуня некоторое время назад уехала домой, но она была родом из-под Калуги, пуститься же со всей семьей в длинный путь по бившемуся в агонии государству Алекс не смел. К тому же, он знал, что в Лифляндии у власти тоже большевики, и было еще непонятно, как они отнесутся к приехавшему из Москвы буржую – то есть, даже очень понятно, это его и смущало.

– Отвык от хуторских работ, спина не выдержит возню с навозом, – пошутил он.

Труп лежал там, где Алекс его оставил.

– Вот дурочка, куда она отправилась среди ночи, в такое тревожное время, – вздохнул Богданов. – Нет у убийц совести. Я слышал, что создали какую-то чрезвычайную комиссию, Чека, может, им удастся навести порядок…

– Может, и удастся, – согласился Алекс.

Они подняли девушку и дотащили до «цитадели». Богданов принес из каморки дворника какие-то тряпки, расстелил на земле, они положили труп на них и накрыли тоже тряпками.

– Не страшно – вдвоем с мертвецом, как Эдмон Дантес? – спросил Алекс.

– А чего тут бояться, я в детстве видел, как сгорела целая деревня, люди вопили, как безумные, иные кидались в огонь, от отчаяния, что потеряли все нажитое – вот это действительно было страшно…

Алекс пожелал церберу местного значения спокойной ночи и пошел по двору к своему корпусу. Дом словно вымер, большинство окон темные, только кое-где можно было углядеть дрожащее пламя свечи. Вот тебе и ирония судьбы – купить современную квартиру с электрическим освещением, а теперь вернуться к образу жизни прошлого века. Три года шла война, и все сменившиеся за это время правительства, даже такое скверное, как Штюрмера, сумели обеспечить более-менее сносный быт, голода не было, театры давали спектакли, поэты кутили, устраивали оргии, а его семья каждое военное лето загорала в Крыму и купалась в теплом море, словом, где-то стреляли, газеты публиковали бравурные и наверняка фальшивые фронтовые сводки, София и Герман водили пальцами по карте, ища, где именно брусиловская армия пошла в контрнаступление, пламя патриотизма загорелось даже в них, однако это было почти единственное, чем бои себя проявляли в тылу, разве только количество инвалидов на улицах резко возросло, да и то в последний год – но вот когда Ники отрекся от трона… Алекс хмуро подумал, что даже он, отнюдь не малоопытный человек, дал себя на денек-другой вовлечь во всеобщее веселье, не протестовал, когда Марта, выйдя гулять, нацепила на лацкан его пальто красную ленточку – и только следующим утром, когда, шагая в сторону конторы, увидел приставов, висевших на фонарных столбах, он понял, к чему все это приведет…

В подьезде было темно, Алекс ощупью поднялся на второй этаж и остановился. Раньше из квартиры по вечерам частенько слышалась игра на рояле, но недавно он ее запретил, чтобы не пробудить интерес у бродивших по городу реквизиционных отрядов. Он нашарил в кармане ключи, однако тут дверь словно сама собой распахнулась, и кто-то с диким воплем: «Уххуу!» выбежал и толкнул его в живот. Виктория!

– Папа, ты очень испугался?

– Струсил, как зайчишка.

– Больше, чем тогда, когда большевики целились в тебя из винтовок?

Алекс был ошеломлен – откуда ребенок это узнал?

– Кто тебе рассказал? – спросил он, гладя дочь по головке.

– Секрет!

– Мама?

Виктория захихикала – ненатурально, как цирковой клоун.

– Мама спросила точно так же: кто тебе рассказал, папа?

Алекс догадался, с наступлением холодов они, так сказать, «закрыли на зиму» большинство помещений, и Виктория с Лидией спали в комнате родителей.

– Ах ты хитрюга, притворяешься, что спишь, а сама подслушиваешь, когда папа с мамой обсуждают дела взрослых? – спросил он, заводя дочь в прихожую.

– Мне рассказал черт!

Адекс снова был ошеломлен – ну и фантазия у этого ребенка!

– Где ты с ним встретилась?

– Во сне. Он ехал в автомобиле, держась копытами за руль, а я сидела рядом.

– Надо уложить тебя спать в комнате Дуни, она ведь теперь пустует, там на стене висит икона, и черт туда входить побоится.

Эта слабенькая угроза возымела весьма сильное действие – Виктория громкогласно зарыдала.

– Не хочу в комнату Дуни!

Алекс с улыбкой подхватил дочь – довольно тяжелая уже, однако, и прижал к груди.

– Ну хорошо, подождем немного, может, Дуня еще вернется.

Виктория сразу успокоилась.

– Когда Дуня вернется, маме не надо будет больше варить суп?

– А что, ей это не нравится?

Виктория уткнулась носом прямо в ухо Алекса.

– Очень не нравится, – шепнула она.

Да, подумал Алекс, даже намного более богатые, чем Марта, дамы были теперь вынуждены сами заботиться о хозяйстве, Марта еще держалась молодцом, когда подгорала картошка или суп оказывался пересоленным, жаловалась только на свою рассеянность, а вот супруга фабриканта Щапова выступила перед гостьями с целым маленьким спектаклем. «Она вышла к нам, неся большое блюдо с печеньем, и сказала: «Вот видите, милые дети, до чего нас довела революция – мне приходится самой угощать вас», – рассказывала София после возвращения со дня рождения одноклассницы, праздновавшегося вроде недавно, но словно в прошлой жизни – на сегодня Щаповы были то ли в Париже, то ли в могиле.

– Дай папе раздеться…

Поставив Викторию на пол, он увидел, как из тускло освещенной гостиной на порог вышли Герман и София.

– Добрый вечер, папа!

Он обнял Софию и похлопал Германа по плечу.

– А где мама прячется?

– Лидия заболела, мама с ней.

Этого Алекс и боялся – невозможно было поддерживать огонь в железной печке постоянно, а потушишь, квартира очень скоро начинает напоминать хлев, вот и он, сняв пальто, сразу же надел жилет из овчины, на детях были такие же, он купил их осенью у одного скорняка-еврея, как чувствовал, что понадобится – вообще он тогда запасся самыми странными вещами.

В гостиной горели керосиновые лампы, дававшие света куда меньше, чем электрические лампочки, но все-таки больше, чем свечи, которыми многим приходилось довольствоваться. Посреди комнаты дымило его главное «на всякий случай» приобретение – небольшая чугунная печь; в августе он ее купил за вполне сносную цену, сейчас такая же, но похуже, стоила бешеных денег. Да, ныне в намного более благоприятном положении оказались те москвичи, у которых не было модных новинок, вроде газа или электричества, а самые обыкновенные печь или плита, для них пару веток всегда можно было где-то подобрать – а вот их дом, оснащенный всеми прелестями цивилизации, превратился в ловушку, не имевшую выхода. То есть, какой-то выход, конечно, был – найти и себе подобное «варварское» жилье, но Марта не соглашалась бросить квартиру, да и Алекс не хотел так просто ее покинуть, ведь кроме нее, после ликвидации магазина у него почти ничего не осталось. Правда, уже шли слухи, что дома тоже будут национализированы – но успеют ли это провернуть, возможно, власть большевиков рухнет раньше?

Дымохода в комнате, конечно, не было, дым из печи выходил по трубе, подведенной к окну, потому все вокруг уже покрылось копотью, во сколько в один прекрасный день, когда все закончится, обойдется ремонт, можно было только гадать – но благодаря этому забавному нагревательному прибору они все-таки как-то жили – правда, Лидия с ее слабым организмом уже заболела, да и Герману это тоже вряд ли пойдет на пользу…

– Папа, ты наверняка голодный. Сейчас я накрою на стол.

София поспешила на кухню, Виктория побежала ей на помощь, Герман же проковылял к дивану, на котором лежала открытая книга.

– Газ дали?

– На полчаса. Мама успела сварить картошку. Хотела приготовить и соус, но огонь погас. Она так огорчилась, что заплакала.

Бедная Марта! После относительного выздоровления Германа она успокоилась и как будто словно расцвела снова, последние пару лет они много ходили в театр, принимали гостей – но трудности, которые неожиданно свалились им на голову, сделали жену нервной, а что касается хозяйства, тут она никогда не блистала.

Алекс пошел к двери спальни и прислушался – изнутри слышалось тихое пение Марты: «Va pensiero…» Он приоткрыл дверь – жена пристроилась на стуле рядом с кроватью и не заметила его, но Лидия сразу села в постели и молча, драматическим жестом протянула обе руки. Алекс подошел, обнял дочь и поцеловал в лобик – тот был горячий.

– Помнишь, я уже вчера сказала, что Лидия мне не нравится, – пожаловалась Марта вместо приветствия.

– Температуру измерили?

– Тридцать восемь и пять. Я пригласила Сперанского, он послушал легкие, сказал, что там все чисто, обычная простуда.

Главным достоинством этого дома было то, что врач всегда под рукой. Кто только не жил в этих семи корпусах – хирурги и терапевты, гинекологи и офтальмологи. Когда Август Септембер где-то обзавелся дурной болезнью, нашелся и на это нужный специалист…

– Август ходил регистрироваться? – вспомнил Алекс.

– Сказал, что в милиции был обеденный перерыв, обещал завтра пойти снова.

В квартиру профессора естественных наук Набокова уже вселили в порядке «уплотнения» рабочую семью с тремя беспрерывно орущими детьми, Алекс решил упредить опасность и сам взять себе квартиранта, по крайней мере, на бумаге.

– Папа, а «Мюр и Мерилиз» открыли? – спросила Лидия.

В конце августа они со всей семьей ходили в универмаг покупать старшим детям одежду для школы, Лидии там понравилась одна широкополая шляпа, Марта, «по педагогическим соображениям», запретила выполнять каприз дочки, но Алекс все равно тихонько обещал Лидии, что подарит ей шляпу на рождество. Теперь до праздников осталось совсем немного, а универмаг был закрыт, Лидия поняла это из разговора родителей и каждый вечер спрашивала, «не открыли ли еще» – она не знала, что Алекс тогда же, осенью, тоже «на всякий случай», уже купил подарок.

– Еще не открыли, но откроют, – утешил дочку Алекс.

Он поцеловал Марту в волосы, пожелал Лидии спокойной ночи и вернулся в гостиную. Стол был уже накрыт, но Алекс хотел сперва посмотреть, чем занимается Эрвин, и заглянул в комнату мальчиков. Там было еще темнее, чем в гостиной, горела только одна лампа, Эрвин лежал на животе, опираясь на локти и натянув одеяло на голову, и читал книгу. Услышав скрип двери, он повернул голову и сразу спросил:

– Папа, кто такие гегуноты?

– Гегуноты? Впервые слышу. Откуда ты это взял?

– Из книги. Вот, посмотри.

Алекс подошел и взглянул – действительно, палец сына указывал на такое слово.

– А ну-ка дай, я посмотрю вблизи…

Он взял толстый том, нашел начало предложения: «Из Лувра новость распространилась по всему городу, очень обрадовав гегунотов…», и почесал затылок.

– Папа, это же опечатка! Там должно быть – гугеноты, – засмеялся Эрвин, довольный, что ему удалось провести отца.

– Ах как скверно, – возмутился притворно Алекс, – как можно печатать книги с такими ошибками? Завтра же верну ее в магазин и потребую деньги обратно.

– Не надо, папа, не надо, я пошутил! – запаниковал Эрвин.

– Ну ладно, если там других опечаток нет…

Он вернул том сыну, предупредил, чтобы он слишком долго не читал, можно испортить глаза, и пошел обратно в гостиную. София вынула завернутую в одеяла кастрюлю, Алекс сел и стал ужинать. Картошка оказалась едва теплой, но он был голоден и съел целую тарелку, закусывая селедкой – последней, как вчера сказала Марта. Совсем уж последней ли, неизвестно, Марта имела привычку передраматизировать, но надолго запасов, конечно, не хватит. И что тогда? Большевики запретили торговлю, продукты можно было купить только на черном рынке, но там они стоили несусветных денег…

Когда тарелка опустела, София принесла из кухни согретый на керосинке чайник. Дети тоже сели за стол, сонная Виктория влезла Алексу на колени, и он налил всем по полстакана чаю, на большее кипятка не хватило.

– Папа, а мама сказала тебе, что к нам приходил гость? – спросил Герман.

– Кто же?

– Дядя Хуго.

Алекс полагал, что шурин находится в Петербурге, до того, как запретили газеты, он несколько раз встречал в них его фамилию – Хуго вошел в совет депутатов и был даже избран делегатом какого-то съезда; теперь, логически рассуждая, он должен был быть совсем уже у власти.

– Как он сюда попал, не говорил?

– Он сказал, что едет в Брест, на переговоры с немцами. Делегацию возглавляет сам Троцкий.

– Они хотят, чтобы солдаты обеих армий прекратили войну и побратались, – добавила София.

Очередной большевистский бред, подумал Алекс, примерно в том роде, в каком наболтал ему знакомый извозчик Федя. Федя часто стоял у их дома и даже сделал Алексу предложение стать его «постоянным кучером», но Алекс посчитал названную им цену слишком высокой, к тому же он любил при возможности ходить в контору пешком. Тем не менее нередко он услугами Феди все-таки пользовался, и тогда тот знакомил Алекса со своими идеями, одну из которых Алекс хорошо запомнил. «У нас не было бы с немцами никаких недоразумений», – объяснял Федя, – «ежели б между нами не было поляков. Царю следовало бы переселить поляков к китайской границе, и все было бы тихо-спокойно». Потом Федя исчез, кто знает, может, добрался до Кремля и определял теперь внешнюю политику большевиков.

– А Хуго объяснил, как он это братание себе представляет?

– Он сказал, что это очень просто, немцы всего лишь должны сделать то же самое, что русские уже сделали – прекратить стрельбу и обратить оружие против своих настоящих врагов, помещиков и капиталистов, – продолжила София.

– Тогда наступит мировая революция, – резюмировал Герман.

– То есть, если до сих пор не было угля и хлеба только у нас, то тогда их не будет ни у кого?

Дети умолкли, их лица выражали смущение. Еще не научились спорить с отцом, обрадовался было Алекс, но был быстро разочарован.

– А ты, папа, не веришь, что правилен такой порядок, при котором все равны, и никто никого не эксплуатирует? – спросила София.

Надо же, как товарищ социалист умудрился за один визит добиться революционной ситуации, подумал Алекс с ужасом. Даже только ради детей было совершенно необходимо, чтобы эта власть, как можно быстрее, сгинула.

– Люди никогда не будут совсем равными, всегда кто-то умнее и кто-то глупее, кто-то трудолюбивей и кто-то ленивее.

– Но ведь трудолюбивые отнюдь не всегда богаче ленивых, часто все совсем наоборот. Разве это справедливо?

– Вы и меня причисляете к тем, кто несправедливо разбогател?

София покраснела.

– Нет, папа, но не все же такие, как ты.

– Но они могут быть детьми трудолюбивых родителей. Когда я однажды завещаю вам нашу квартиру, по-вашему, будет справедливо, если ее у вас отберут?

– Если у какого-то бедняка семья еще больше, и ей негде жить, то мы, конечно, могли бы немного потесниться, – провозгласила София храбро.

Алекс чуть было не икнул.

– А книги? Их вы тоже готовы раздать? И фортепиано? Вам понравится, если у нас конфискуют рояль?

Этот аргумент заставил детей задуматься. Что значит сосуществовать с другой семьей под одной крышей, они себе просто не представляли, но жизнь без чтения и музыки им, кажется, была не совсем по нраву.

– На рояле все равно уже играть нельзя, так что пусть конфискуют.

Марта стояла, опираясь на косяк двери, она вошла тихо и, наверно, уже некоторое время слушала разговор. Опять накручивает себя, подумал Алекс.

– Дети, не пора ли вам спать? – сказал он.

Дети послушно встали и разошлись по комнатам, Алекс же пересел на диван и жестом предложил жене присоединиться. Марта вздохнула, но подчинилась.

– Нам надо быть спокойнее, – сказал Алекс. – Время тяжелое, надо друг друга поддерживать.

Он обнял Марту за плечи и привлек ее к себе.

– Прости, – ответила жена, – нервы совсем расшатались…

Некоторое время они молча сидели в той же позе, дыша в унисон, затем Марта задвигалась, освободила одну руку, сунула ее в карман домашнего платья и вынула листок бумаги.

– Что это?

– Хуго оставил, на всякий случай, хотя я и сказала, что вряд ли это тебя заинтересует.

На бумажке был написан какой-то адрес и фамилия – Эглитис.

– В наркомземе ищут человека, который разбирался бы в семеноводстве. Хуго полагает, что тебе можно доверять, несмотря на подозрительный предыдущий этап жизни – все-таки по происхождению крестьянин.

Первым импульсом Алекса было порвать бумажку, но, немного подумав, он изменил мнение.

– Да, возможно, это шанс…

Марта удивленно посмотрела на него.

– Неужели ты готов идти на службу к тем, кто превратил тебя в нищего?

Алекс пожал плечами.

– А что мне остается? Тогда мы хотя бы получим нормальные продовольственные карточки. Нынешние, сама знаешь, что они есть, что их нет.

Продовольственных карточек выпускали четыре вида, Алекс, как «бывший», вынужден был довольствоваться самой последней, четвертой, категорией, по которой обычно ничего кроме спичек не выдавали. До сих пор, благодаря его запасам, дела обстояли еще не так плохо – ну а когда они будут исчерпаны? Или если какой-то патруль найдет его тайник и конфискует еду? С адвокатом Коломенским именно так и случилось, он еще легко отделался, его не расстреляли, а лишь послали на «общественно-полезную работу», убирать снег – но разве работать в наркомземе хуже, чем махать лопатой?

Так он Марте и сказал – жена выслушала его и положила голову на плечо Алекса.

– Если ты в состоянии это сделать, иди. До бесконечности так все равно продолжаться не может.

Весной Алекс перевез семью на дачу Костомарова, сам же остался в городе, продолжая ходить на работу, хотя делать там было особенно нечего – запас семенного зерна был исчерпан, и когда прибудет новая партия, никто не знал. Дни напролет они играли с Августом Септембером, которого ему тоже удалось устроить в Наркомзем, в шашки и пили чай, но наконец Алексу это надоело, он ненавидел безделье, и он решил испросить отпуск. Непонятно, смог ли бы он этого добиться собственными силами, Эглитис был человеком осторожным и хотел, чтобы сотрудники всегда находились под рукой – мало ли, какая в них может возникнуть надобность, но на помощь пришла секретарша того, рыжая еврейка Рашель Борисовна, которую Алекс с первого дня стал «подкармливать», делясь с ней остатками своей былой роскоши в виде английского чая. «Дайте это мне», – сказала она, когда Алекс объяснил, чего ради явился к начальству без вызова, взяла два листа бумаги с написанным от руки коротким текстом – Август Септембер быстренько присоединился к бывшему патрону, и без стука вошла в кабинет Эглитиса, оставив Алекса среди набившихся в приемную личностей весьма сомнительного толка – о последнем свидетельствовала кожаная мебель предыдущего хозяина, некого миллионера, изрезанная ожидавшим приема народом вдоль и поперек, от скуки, наверно.

Ждать пришлось долго, и Алекс стал уже жалеть, что затеял столь рискованное дело, кто этого Эглитиса знает, еще возьмет и уволит его, до конца он Алексу не доверял, даже несмотря на то, что имел немало поводов убедиться в его профессионализме – «бывший» – он «бывший» и есть, но, в итоге, его терпение было вознаграждено, дверь в кабинет открылась снова, и Рашель Борисовна торжественно вручила ему оба заявления, на которых размашистым почерком Эглитиса было начертано: «Удовлетворить». Сердечно простившись с любительницей английского чая, Алекс направился к выходу, прихватив по дороге Августа. Пройдя по длинному, когда-то красному, но сейчас цвета мазута ковру к лестнице, они спустились по мраморным ступенькам в фойе. Запах сырости и махорки, заполонивший особняк, здесь ощущался сильнее всего. Комиссариат зимой топили тоже не ахти как, и хотя сейчас был уже конец мая, дом еще не успел, как следует, прогреться, к тому же в фойе вечно кишмя кишели «паломники», которые, дожидаясь возможности попасть на прием к какому-нибудь начальнику, курили и бросали окурки прямо себе под ноги, те, конечно, никто не убирал, и плиточный пол с шахматным узором был покрыт слоем мусора толщиной чуть ли не в вершок. Все это очень напоминало Алексу апокалипсис, сравнение тем более оправданное, что одна стена помещения была ранее украшена фреской, изображавшей Судный день – в прошлом времени о ней приходилось говорить потому, что за последнюю зиму картина успела потерять изрядную долю своей импозантности, щеки у ангелов позеленели от плесени, а у нескольких грешников и вовсе, наверно, в наказание, отвалились конечности. В остальном фойе тоже подверглось разгрому, зеркала были разбиты, скорее всего, они вызывали у посетителей комплекс неполноценности, стены заклеены циркулярами Совнаркома, а над аркой, ведущей в глубину дома, висел красный лозунг: «Мир хижинам, война дворцам!»

За дверью они расстались, Август пошел к себе, или, вернее, к некой вдовушке, обладательнице небольшого огорода, которая в доставляемых Августом семенах нуждалась настолько, что согласна была взамен за ним ухаживать, Алекс же для начала отправился на Долгоруковскую. Тут все было в порядке, не в том смысле, конечно, что отопление или газ вернулись в дом, нет, но зато из-за их отсутствия пролетариат пока домом не заинтересовался. Алекс взял несколько книг, которые Марта попросила его привезти, и постучался к Богданову. Актер исхудал, и его глубокий голос стал хриплым – наверно, результат простуды. Алекс попросил, чтобы Богданов присмотрел за квартирой, пока он «дышит деревенским воздухом», и распрощался. По дороге на вокзал он зашел еще к Зое, учительнице музыки детей, и договорился, что она приедет к ним в следующее воскресенье. На даче было пианино, Марта считала важным, чтобы дети не утратили навыки игры на нем, и, хотя поездка предстояла утомительная, Зоя от нее отказываться не стала, у Алекса она могла наесться – в городе она голодала.

Поезд только что ушел, когда пойдет следующий, было неизвестно – может, через полчаса, а, может, через три дня. Расписания не существовало, составы приходили и уходили по воле машиниста, или когда какой-либо красный начальник куда-то засобирался. Здание вокзала было полно народу, люди сидели на скамейках, лестницах и прямо на полу, окруженные мешками и свертками. Раньше можно было по внешности довольно легко понять, к какому слою общества тот или иной пассажир принадлежит, теперь все были одеты более-менее одинаково, по-простецки. Да, господ и слуг уже не было, была однородная масса, из которой выделялись лишь патрульные с красными повязками на руках. Алекс тоже уже давно сменил пиджак на косоворотку, что вместе с мозолистыми руками должно был доказывать его крестьянское происхождение; но, конечно, главное, на что он мог надеяться в случае, если кто-нибудь крикнет: «Стой!», было удостоверение комиссариата.

Он решил выйти покурить и вдруг заметил девушку, которая сидела, съежившись, на краю скамейки – она показалась ему знакомой. На девушке была жуткая желтая блузка с большими карманами и широкая зелено-коричневая юбка, она крепко прижимала к коленям большую сумку и смотрела прямо перед собой, сосредоточенная и сверхнапряженная. Неужели Татьяна? Да, она, в очередной раз изменившаяся, словно приобретшая новую оболочку. Как долго он ее не видел? А ведь уже четыре года прошло с того дня, когда в Ялте он сунул ей в руку деньги и велел ехать обратно. Как глупо она в тот раз себя повела, и как долго он, Алекс, из-за этого был вынужден терпеть нервное состояние Марты, ее холодность, ревность – только в последний год отношения более-менее наладились, трудности снова сблизили их.

Он собирался уже пройти мимо Татьяны, но какой-то импульс вдруг заставил его остановиться. Сейчас, когда человеческая жизнь не стоила ломаного гроша, когда цивилизация лежала в руинах, друзья пропали без вести, знакомые – кто умер, кто сбежал за границу, и когда над его семьей в том числе постоянно нависала опасность погибнуть, нельзя было отчужденно пройти мимо ни одного человека, который еще соединял тебя с той, предыдущей, не то чтобы беззаботной, но, во всяком случае, нормальной жизнью.

Он решительно подошел к девушке и остановился перед ней.

– Татьяна?

Когда она посмотрела на него, все стало ясно и без слов – конечно, Татьяна, в больших карих глазах тот же блеск, что и раньше.

– Александр Мартынович, вы…

– С каких пор мы на «вы»?

Татьяна покраснела и опустила глаза.

– Куда ты едешь? – спросил Алекс.

Показалось, или девушка действительно испуганно вздрогнула?

– К тете…

– Но ведь твоя тетя…

Алекс умолк, поймав умоляющий взгляд Татьяны – да, тетя жила в Таганроге, куда проехать было никак невозможно, связь с югом прервалась, от родителей Марты тоже не было никаких известий, следовательно, Татьяна врала, неумело, как всегда.

– Давай выйдем, здесь душно.

Татьяна послушно встала и последовала за Алексом на привокзальную площадь. Там тоже была суматоха, народ сновал туда-сюда, спекулянты прятали товар под кафтанами, воришки с наглыми взглядами следили, не оставит ли кто-нибудь на минутку багаж без присмотра. Немного дальше был когда-то небольшой сквер с сиренью, скамейки оттуда давно унесли, чтобы пустить на дрова, да и кустов не пощадили, только какая-то пустая жестяная бочка валялась посреди клумбы, на которой странным образом, несмотря ни на что, выросла пара тюльпанов. Алекс пошел прямо к этой бочке, сел и похлопал по жести – чего стоишь, мол? Место было удобное, отсюда был виден отрезок железной дороги, так что приход состава не проглядишь.

– Немного времени у нас должно быть.

Он вытащил из кармана портсигар, сунул самокрутку в рот, закурил и только потом поймал жадный взгляд Татьяны. Неужели она стала курить? Он безмолвно протянул ей портсигар – раньше, в мирное время, он никогда бы такого не сделал, наоборот, вырвал бы у девушки сигарету, если б той пришло в голову покрасоваться, но теперь все это уже не имело значения, время, отведенное на воспитание людей, кончилось.

Она действительно взяла самокрутку, неумело помяла ее, но. когда Алекс чиркнул спичкой, довольно ловко закурила и даже затянулась.

– Рассказывай, – велел Алекс.

– Тетя перехала в Новгород, еду к ней, она обещала найти мне работу, в Москве трудно…

– Не ври.

Как только Татьяна начала излагать свою легенду, Алекс сразу понял, что она придумала ее только что, и все-таки был удивлен, когда она опять вздрогнула и испуганно огляделась вокруг.

– Не нервничай, никому до нас нет дела.

Действительно, никто не обращал на них внимания, патруль, беспорядочным шагом приближавшийся к вокзалу, в том числе. Среди спекулянтов началась паника, часть проскользнула в вокзальное здание, часть растворилась среди прохожих. Сейчас такое время, когда каждый занят только самим собой, подумал Алекс – озабочен либо тем, как бы откуда-то что-то добыть, либо, как добытого не лишиться. Борьба за существование, как говорила Марта.

– И куда же ты все-таки направляешься? В Добровольческую армию?

Татьяна обалдело вытаращилась на Алекса. Попал в точку, подумал он, однако удовлетворения не почувствовал.

– И как ты собираешься туда пробраться?

Только сейчас Татьяна словно очнулась и покачала головой.

– Нет, Алекс, это не то, что ты подумал. Мне действительно надо ехать, но в другое место.

– Куда?

Алексу надоели его собственные покровительственные интонации, и последний вопрос он задал без оттенка превосходства, а просто как старый друг. И это подействовало куда больше, боязливость Татьяны улетучилась, из ее взгляда исчезла строптивость, и когда она, наконец, открыла рот, это была почти прежняя Татьяна – пылкая, откровенная, наделенная живой фантазией.

– Я не имею права тебе сказать. Пожалуйста, Алекс, только не начинай меня отговаривать! Ты же видишь, что вокруг происходит! Это не жизнь, а настоящий ад! – Она снизила голос до заговорщического шепота. – Со всем остальным еще можно бы примириться, но они же собираются продать Россию немцам! – Быстро поняв, что это для Алекса сложная тема, она поспешила уточнить. – Я не имею в виду тех немцев, которые здесь жили, а пруссаков. Ты не слышал, что большевики приехали из Германии в Россию в пломбированном вагоне? Они все немецкие шпионы! Почему они пол-России отдали немцам? Наверняка они об этом давно договорились. И все, кстати, продолжается. Ты знаешь, кто в Москве самая важная персона, чьих распоряжений слушается сам Ленин? – Не дожидаясь ответа, она выпалила: – Барон Мирбах, германский посол! – и только теперь умолкла, вопросительно глядя на Алекса – что он обо всем этом думает?

Раньше Алекс отшутился бы, но груз происшедших событий словно поставил печать запрета на подобный тон. Но и серьезно говорить на такие темы, не зная всех тонкостей происходящего, было трудно. Что Ленин – негодяй, это, конечно, понятно, но что немецкий шпион? Вряд ли все было так просто. Скорее, тут шла какая-то очень сложная игра, Ленин, принимая немецкую помощь, в ответ наверняка обещал многое, но в действительности он, надо думать, ждал момента, когда его власть станет достаточно сильной, чтобы прогнать немцев за Вислу. То есть, он использовал Вильгельма для достижения своих отдаленных целей – а что было его отдаленной целью? Мировая революция? Ну, что ему удастся захватить весь земной шар – в это Алекс не верил, но Россию – да, почему бы и нет, вообще-то говоря, она почти уже была в его руках.

Увидев, что Алекс не торопится высказывать свое мнение, Татьяна опять затараторила:

– Многие поняли, что происходит, и решили действовать. Добровольческая армия не единственная сила, поднялась и Сибирь. В Симбирске, Ярославле и Казани ожидается большое восстание, партии там объединились, чтобы свергнуть большевиков. Алекс, этого месяца Мирбах не переживет. Россия или освободится от большевиков, или…

Она осеклась, поскольку к обычному шуму внезапно присоединился новый, иного рода. Наверно, что-то произошло в здании вокзала, оттуда послышались свистки, потом распахнулась дверь, и двое патрульных вытащили наружу сопротивляющегося человека. Руки его были заведены за спину, он дергался, пытаясь вырваться, но не сумел, милиционеры держали его крепко. Какой-то извозчик быстро подъехал к вокзалу, наверно, ждал, когда понадобятся его услуги, и задержанного втолкнули в коляску. Перед тем, как экипаж уехал, он успел еще крикнуть:

– Смерть большевикам!

На мгновенье воцарилась тишина, все словно застыли в испуге, но, как только коляска исчезла за поворотом, вернулись к своим занятиям. На самом деле, Татьяна права, подумал Алекс, все скверно настолько, сколько вообще возможно. Вопрос был не только в политике, сам он, в конце концов, ни в одной партии не состоял, и в каком-то смысле ему было почти безразлично, кто именно правит этой страной, особой духовной связи с Российской империей он не ощущал – но, кроме политики, была еще экономика, прямо говоря, необходимость выживать. В глубине души Алекс до сих пор надеялся, что большевики образумятся, и это в его понимании выглядело примерно так: помещиков прогонят, землю раздадут крестьянам, но свободное предпринимательство все-таки восстановят, потому что иначе просто невозможно само существование государства – но сейчас казалось, что все идет только к худшему, недавно был издан декрет относительно неких продотрядов: всем губерниям дали план заготовки зерна, а комиссарам вменили в обязанность разъезжать по стране и отнимать урожай силой. К чему это приведет, было нетрудно догадаться – к ненависти и сопротивлению. Зерно спрячут, а если спрятать не удастся, то сожгут – и что тогда в следующем году сеять?

– Твою родину они тоже продали немцам, – снова заговорила Татьяна.

И это верно, Алекс хорошо помнил, как он рассердился, когда приехал Хуго и рассказал об условиях Брестского мира. После этого не прошло и двух недель, как немцы маршем вошли в Ревель; таким образом, мечта старого грюндера о Великой Германии почти сбылась…

– А ведь неплохо было при царе, а? – спросил Алекс внезапно. – Только мы не умели это ценить. Помнишь, ты еще хотела убить его?

Татьяна густо покраснела.

– Я тогда была молодой и глупой. Сейчас…

Она умолкла, снова быстро огляделась и опять затараторила:

– Алекс, я открою тебе, куда я еду. Спасать царя! Его из Тобольска перевезли в Екатеринбург, со всей семьей. Очень возможно, что с ними хотят расправиться. Вот если бы удалось их освободить, тогда у России был бы символ, вокруг которого могли бы объединиться все честные люди.

Алекс слушал потрясенно.

До чего дошли, подумал он.

– Только, пожалуйста, не начинай меня переубеждать! Я знаю, что это опасно, но что делать, если другого выхода нет? И ты бы поехал, не будь у тебя семьи, я в этом уверена. Среди нас есть несколько эстонцев, они настроены очень враждебно по отношению к большевикам. Алекс, ты не будешь меня удерживать, не так ли?

Алекс молчал. Конечно, надо бы отговорить девушку, та подвергала свою жизнь нешуточной опасности – но имеет ли он на это моральное право? Все, ею сказанное, соответствовало истине, он и сам иногда думал, что, будь он помоложе, пошел бы в Добровольческую армию – но он даже стрелять толком не умел. Неожиданно он вспомнил про Арутюнова, которого он не видел целый год. Старый друг как-то объяснял, как человеку следует вести себя при землетрясении. «Видишь ли, в такой момент нельзя думать о доме, о вещах, надо спасать семью и себя.» У Алекса в последнее время нередко возникало ощущение, что земля содрогается, здания рушатся, люди кричат, кругом жуткая пыль, а он стоит под опорной балкой и удерживает ее изо всех сил, чтобы Марта с детьми успели выбежать…

– Да не буду я тебя удерживать, – сказал он мягко. – Скажи лучше, может, тебе что-нибудь нужно? Документами я тебе помочь не могу, но немного еды на дорогу…

Татьяна стала энергично качать головой, объясняя, что она ни в чем не нуждается, у нее все есть, единственное, чего она хотела бы, чтобы Алекс одобрил ее намерения. Она даже схватила Алекса за руку и заглянула ему в глаза, чтобы убедиться в его поддержке.

– Ты ведь понимаешь, зачем я это делаю? Понимаешь, да? – спросила она проникновенно.

Послышался далекий свисток паровоза, и Алекс встал – надо было торопиться, опоздаешь к приходу поезда, уже в него не влезешь.

– Понимаю, – сказал он, увлекая девушку за собой, потом остановился еще на секунду, обнял Татьяну, прижал ее голову к своей груди, втянул в себя знакомый запах густых каштановых волос и шепнул:

– Ни пуха, ни пера!

Грузовика Алексу не дали, один был в ремонте, другой послали на фронт, с большим трудом, после долгих уговоров, он выпросил повозку, да и то лишь на два часа, так что надо было торопиться. Ссора началась сразу, с первых же вещей, Марта хотела взять с собой все, что могло вынести транспортировку, но две голодные клячи, ожидавшие во дворе, никогда бы не справились с таким грузом. Тогда жена с каменным лицом села на диван, и сдвинуть ее с места оказалось делом почти непосильным. Алекс пытался объяснить, что они переезжают не навеки, а только на одну зиму, но ничего не помогало, Марта была убеждена в обратном.

– Это капитуляция, – сказала она, – будь они прокляты, будь они все прокляты, во главе со своим Лениным!

Дети беспомощно стояли в дверях, под окном кучер насвистывал «Интернационал».

– Марта, пожалуйста, пойми, вторую зиму мы в этой квартире не переживем. Там у нас будут и печь, и плита, можно будет топить комнаты и нормально готовить. Как только Колчака отобьют, и Москву снова станут снабжать углем, мы вернемся…

– Но я не хочу, чтобы его отбили, я хочу, чтобы он дошел до Москвы!

– Тише! – шикнул Алекс. – Кучер услышит. Кстати, если Колчак дойдет до Москвы, то нам и вовсе нечего будет опасаться, тогда частную собственность восстановят, и квартира в любом случае останется у нас…

– Ах так, значит, ты все-таки не веришь, что при ином исходе боев нам удастся сюда вернуться! – разгневалась Марта. – Ты обманул меня, да? Молчишь? Я знаю, как только мы выедем, сюда вселится кто-нибудь другой, и мы навсегда останемся без дома. Почему мы должны уезжать, видишь, Богданов никуда не собирается? Почему?

– Потому что у Богданова нет детей, у него только сожительница, которой он, кстати, явно надоел, почему иначе она вечно строит мне глазки! – рассердился теперь и Алекс. – Ты что, хочешь, чтобы Герман снова заболел? А Лидия – ты забыла, что сказал Сперанский, ей нужна теплая комната?!

– Из-за меня не беспокойтесь! – бросил Герман строптиво.

– А ты молчи! – взбесился Алекс. – Может, ты пойдешь вместо меня в комиссариат работать, раз ты такой умный? Хорошо, я согласен. Марта, встань! Иди, садись в свое любимое кресло, французская принцесса!

Марта испугалась и безмолвно пересела в кресло, Алекс же лег на диван, задрал ноги в сапогах на спинку и стал тоже насвистывать «Интернационал».

– Все, я ухожу в отставку. Я уже не твой муж, я уже не ваш отец, теперь вы будете кормить меня и смотреть, чтобы я не мерз…

В итоге они договорились, что с собой возьмут только самое необходимое плюс «мебель из мызы», с которой Марта не соглашалась расстаться, поскольку считала ее семейным талисманом. Рояль оставили в квартире, Алекс обещал договориться с Зоей Владимировой, что уроки продолжатся здесь, по крайней мере, до холодов.

– А кто там наши соседи? – спросила Марта, когда они уже шлепали рядом с повозкой по осенней московской грязи.

– Две проститутки, – ответил Алекс в сердцах, но Марту это не смутило, наоборот, она рассмеялась.

– Значит, попадем в достойную компанию.

Их временный – надо надеяться, дом находился вблизи от школы Германа и Софии, во внутреннем дворе, это было старое двухэтажное каменное здание, типичное для Москвы. Мебель разместили с трудом, в одной комнате устроили как бы «гостиную», в другой спальню, Алекс зажег огонь в плите (печь он затопил уже утром), и Марта быстро успокоилась, даже открытый огонь не вызвал у нее нервного трепета.

– Герман и София, теперь вы будете ходить в одну школу, в ту, в которой раньше училась София. Уроков, правда, пока не предвидится, но там вас будут кормить, так что завтра утром отправитесь. Я договорился обо всем с новым директором, скажете ему только свою фамилию, он знает.

Он просил кучера подождать и теперь вернулся в повозке на работу. Там его ожидала всякого рода суета, куда-то пропали семена, которые должны были прибыть из Костромы, он послал Августа Септембера на их поиски, сам же пошел на склад взять пробы вчерашней партии. Что семена негодные, было видно и на глаз, то ли в продотряд попали горожане, ничего в свойствах зерна не смыслившие, то ли хитрые крестьяне напоили их самогоном. Алекс составил акт и отправил с посыльным Эглитису. Долго того ждать не пришлось, примчался, широко шагая, в кожаной куртке нараспашку, и сразу стал орать.

– Почему ты вообще складировал такие семена?! Почему немедленно не сообщил мне?!

Алекс объяснил, что семена отнюдь еще не складированы, партия прибыла ночью, и даже проб еще не взяли.

– Откуда тогда ты знаешь, что она негодная?

Алекс рассердился, сунул руку в мешок и высыпал на ладонь Эглитиса горсть зерна.

– На, понюхай сам, если не веришь! Или ты забыл, как зерно должно пахнуть?

Эглитис понюхал и помрачнел.

– Да оно же заплесневело…

– А я что говорю!

Эглитис обещал написать жалобу на продотряд и спросил, что с зерном делать?

– На мельницу отправить, что тут еще сделаешь, – пожал Алекс плечами. – Урожая из него не вырастить.

Когда он наконец, в темноте, вошел в свою новую квартиру, он был совершенно вымотан и подумал, что если Марта опять начнет жаловаться, ей-богу, он ее побьет. Но оказалось, что дома все спокойно, Марта в хорошем настроении, Алекс поужинал, съел большую тарелку пшенной каши, потом огляделся, куда бы пересесть со стаканом чая, но не нашел свободного места и остался там же. Дети в задней комнате все вместе играли во что-то, Марта присела рядом с ним и положила голову ему на плечо.

– Алекс, ты не бросишь нас?

– Это что еще за глупости?

– Не знаю… Мало ли, что может случиться. Встретишь какую-нибудь молодую красноармейку, влюбишься…

Алекс в ответ только обнял Марту и крепко прижал ее к себе.

Пятс проснулся от того, что ему пригрезился запах дельфиньего мяса. Почти четыре месяца прошло после возвращения из Польши, но эта вонь преследовала его до сих пор, в лагере было трудно с едой, и пленных кормили всякой гадостью, мясом не только дельфинов, но и тюленей – китайцы жрали вовсю, но он есть не мог, как и русские.

На улице было еще темно, он лежал до тех пор, пока не стало светать, и только тогда выбрался из постели. Четыре месяца абсолютного сумасшедшего дома, сначала прямо с корабля на бал, то есть, на должность главы правительства, а потом сразу война, ни единого дня, чтобы привыкнуть. Чтобы обустроить жизнь, об этом вообще речи не было, пока он по милости немцев сидел в лагере, воры обчистили квартиру, даже посуду унесли, и так оно оставалось по сей день, конечно, можно было ночевать на улице Пагари, иногда, после особенно длинных и тяжелых дней, он так и делал, но на работе человек отдохнуть не может, он не машина, ему нужно разнообразие, и потому обычно он поздно вечером все-таки уходил домой. Бритву он тоже держал здесь, бритье для него было своего рода священнодействием, поскольку еще меньше, чем машиной, человек был обезьяной, то есть, обезьяной он, конечно, был, или вернее, был когда-то, и именно потому следовало настаивать на своем отличии от животного мира, иначе мог начаться обратный процесс. Что и можно было заметить даже в случае столь напичканной Гете и Шиллером персоны как Тыниссон, не говоря уж про Кингисеппа – надо же, родом из вполне порядочной, даже с немецким уклоном, семьи, и пошел в большевики. Наверно, тут все-таки сказывалось дурное влияние петербургского университета – но, с другой стороны, разве в Тарту мало дуло ветров, сталкивавших с правильного пути, там, в свою очередь, можно было легко попасть под гипноз германофилии – Пятс был уверен, что до конца своих дней не забудет тот почетный адрес, который общество эстонских студентов подарило «коллегам» из немецкой корпорации: эстонская девушка, на коленях преподносящая венок немецкому рыцарю – можно ли вообразить что-то, более унизительное?

Греть воду ему все-таки было лень, он побрился шедшей из крана прохладной водичкой из озера Юлемисте, съел на завтрак кусок присланной из деревни буженины с ломтем черного хлеба – назвать это бутербродом язык не поворачивался, надел пальто и вышел. Вы когда-нибудь видели премьер-министра независимого государства, отправляющегося утром на работу в пальто, одолженном у брата, ибо его собственное унесли воры, а на то, чтобы купить новое нет времени да и денег? Что сказали бы господа Клемансо и Ллойд Джордж, если бы его увидели? Понятно, что – то же, что они говорили и без того, только с еще большей убежденностью: вы, ребята, – крошечный народец, своими силами и умом прожить никак не сможете, поэтому держитесь ближе к белым русским, прислуживайте Сазонову и Набокову, не ссорьтесь с Колчаком и Юденичем и внимательно слушайте, что вам говорят господа бывшие депутаты государственной думы Милюков и иже с ними. Словом, помогайте русским вытаскивать каштаны из огня, тогда вам, возможно, милостиво подарят автономию в составе возродившейся из пепла Российской империи. А ну их к черту! Ту кашу, которую заварили эти «бывшие депутаты», он сейчас и расхлебывал – к счастью, у него была крепкая челюсть. Нет, господа, я вам Керенского изображать не буду! Хотя, с другой стороны, ссориться с русскими он тоже не собирался, и не только потому, что от Юденича и Булак-Балаховича был некоторый толк в войне против большевиков – с русскими вообще не стоило ссориться, это самое глупое, что могут сделать эстонцы, кто этого не понимал, тот, следовательно, не учил в школе географию – ибо карту разорвать можно, а земной шар – никак, все равно на стыке между Россией и Эстонией, как и в любом другом месте, он останется цел, даже экономика рухнет без петербургского рынка, что говорить о прочем.

На улице было холодно, начало марта, самая мерзкая пора, когда со стороны Финляндии начинают дуть ледяные, пронизывающие ветры. В пасмурную погоду жить еще было можно, но когда, как сегодня, светило солнце, то хоть голову шарфом обмотай, не поможет. Народу навстречу шло мало, это тебе не Берлин и не Петербург, а немноголюдный Таллин – теперь, во время войны еще более немноголюдный, чем обычно. Кто-то поздоровался с ним, он ответил тем же, человек был ему незнаком, наверно, просто хотел выказать уважение к премьер-министру, это случалось нередко, господа Клемансо и Ллойд Джордж были, конечно, от такого тесного общения с народом избавлены, но Пятсу это даже нравилось, в конце концов, он сам был сыном хуторянина, что он мог иметь против себе подобных? Иногда его даже останавливали, спрашивали, как положение на фронте (он ведь по совместительству был и военным министром), на эти вопросы он отвечал коротко и полушутя, но всегда – внушая оптимизм, иначе было нельзя, настолько пришибленным народом они по сей день оставались. Когда большевики пошли в атаку, а немцы вдруг сообщили, что больше воевать не будут, отправятся домой, и он объявил всеобщую мобилизацию, разве он наивно не думал вначале, что мужики скопом побегут защищать родину, однако на тебе – то ли не поверили, что из его начинания что-то получится, то ли пропаганда большевиков сделала свое дело, в любом случае, результат был плачевным. Если бы он в свое время не позвал первым делом домой эстонцев, служивших в российской армии, некого вообще было бы поставить под ружье, теперь удалось сформировать хотя бы «национальные полки» – правда, люди там собрались самые разные, в том числе, немало и тех, кто воспользовался этим приглашением, как средством узаконенного дезертирства – к офицерам это не относилось, но, чтобы собрать рядовых, пришлось прибегнуть к насильственной мобилизации – ибо разве сам народ знает, что для него хорошо? Народу нравится не порядок, а смута, которую как раз и несут с собой большевики, вот откуда их популярность…

Мысль прервалась, поскольку он поскользнулся и чуть было не упал – тротуар на Вана-Туру-каэл перед одним домом не был посыпан песком. Именно, подумал он, большевистский менталитет – сожжем мызы, разграбим винные подвалы, но вот чтобы посыпать улицу – ни-ни… К счастью, эти «революционеры» были изрядными трусами – вот прямо тут, на Ратушной площади, пару месяцев назад их собралась целая толпа, а противостояла им всего лишь пара десятков нарвских школьников-кайтселийтовцев, мальчишки, правда, сначала струхнули, укрылись в цветочном магазине, но несколько выстрелов из окон магазина все же сделали, и что? Смутьяны сразу разбежались. Правда, потом был сааремааский бунт…

Пятс помрачнел – по двум причинам. С одной стороны, он злился на сааремаасцев, которые в трудную минуту, когда красная армия атаковала сразу с нескольких направлений, нанесли ему удар в спину, а с другой на себя, из-за того, что силой вынужден был их усмирить – все-таки соотечественники. Теперь все вроде стихло, вчера вернулся карательный отряд, сегодня он ждал начальника с рапортом.

Он прибавил шагу: Сайа-канг, улица Пикк… На Пагари его ждут телеграммы… Ситуация на фронте снова осложнилась, под Нарвой большевики наступали уже две недели, правда, вчера Юденич как будто предпринял контратаку, кто знает, может, инициатива теперь перейдет к нему? Зато на юге все становилось хуже и хуже, защищать Печоры было все труднее, полк устал, месяц на фронте, без сна, немытые…

Часовой отдал ему честь, адъютант принес горячий кофе. В приемной уже ждал с рапортом капитан Клаар, но Пятс не торопился его вызывать, время есть, пусть жарится. Он был немного зол на Клаара – жертв на Сааремаа оказалось многовато. Попивая кофеек, он просмотрел телеграммы, потом подошел к карте, переставил пару флажков в соответствии с перемещениями где красных, где своих, позвонил Лайдонеру, выслушал, какие у того новости, и только затем велел пригласить Клаара. Эх, чем читать такой рапорт, он с гораздо большей радостью поехал бы на фронт – убьют, ну и пусть, чего его жизнь стоит? Сыновья? Тех все равно воспитывала свояченица…

Вошел Клаар, протянул рапорт. Пятс взял бумагу, точнее, бумаги, листов была целая пачка, капитан решил рассказать обо всем обстоятельно. Ну и что он тут расписывает?

«В деревне Соонда из-за одного дома по нам открыли огонь, вследствие чего трое всадников и две лошади получили ранения. Наши разведчики застрелили двух стрелявших, остальным удалось удрать…»

Ну и стиль у Клаара, прямо Сервантес!

«Ночью мне доложили, что после тяжелых боев наши войска взяли Куйвасту. Численность противника – 50 человек. У нас потерь не было, у него – трое убитых.»

Мда, тяжелые бои без единой потери? Пятс углубился в рапорт, читал медленно, по строкам, пытался с помощью воображения восстановить истинную картину происшедшего на Сааремаа. В конце концов, его внимание привлек один абзац:

«…в том бою вражеской пулей убило одного матроса с «Лембиту», со стороны красных мертвыми на поле осталось 93 человека…»

Да это же не бой, а бойня, подумал Пятс. Даже, если Клаар преувеличил потери противника в силу имевшейся у военных и повыше капитанского чина привычки, и то со соотношением сил все было понятно. Наверняка у бунтовщиков было недостаточно оружия, может, и храбрости не хватало, да и настоящего желания воевать. Так, хотели немного побуянить, перво-наперво кокнули пару помещиков, на которых держали особое зло – и не удивительно, после всех свинств, которые немцы во время оккупации натворили на Сааремаа… Если бы мятежники не убили Тульмина, он никогда не стал бы отправлять туда карательный отряд, но Тульмин был офицером его армии, и не просто офицером, а одним из лучших, из тех, кто под Нарвой оказал большевикам героическое сопротивление, и его убийство должно было быть наказано. И вообще, какой из него военный министр, если во время тяжелейших боев он не подавит вспыхнувшего в тылу бунта? Такого военного министра премьер должен немедленно отправить в отставку – но что делать, если обе эти должности занимает один и тот же человек? Кому кого тогда в отставку отправлять? Черт побери, как эти сааремаасцы не понимают, что народ, крохотный настолько, что не может даже поставить подходящих людей в количестве, достаточном, чтобы пристроить все министерские портфели, не должен рассыпаться на кучки! Русские, при их миллионах, могли позволить себе эту роскошь, да и французы, раз за тысячелетие, но не эстонцы – тем следовало держаться вместе, быть единым целым, а то по ним проедутся, как бронепоездом. И все же именно эстонцы никогда не могли между собой договориться, пятеро мужиков – уже партия, да и внутри ее несколько фракций. Он вспомнил, как Тыниссон пытался ему досадить даже на таллинских выборах – словно ему Тарту было мало. И результат – немцы чуть было не остались у власти. Тыниссону, видите ли, не нравилось, что Пятс создал блок с русскими! Еще одна типично эстонская черта, никогда ни с кем блоков не создавать, ссориться со всеми, хоть с русскими, хоть с латышами, хоть с неграми. Ну и что из того, что мэра звали Гиацинтов – красивая фамилия, цветистая, да и кем он еще был, если не цветком, то есть, украшением – ибо городом в течение того года руководил он, Пятс. Да и продолжал бы руководить, если бы не революция. Революция! Кому это было надо? Ему уж точно нет, да и всему эстонскому народу. Все шло в правильном направлении, богатство крестьян-эстонцев росло, горожане тоже стали потихоньку теснить немцев, те сдавали позиции во всех сферах, дольше всего они держали под колпаком банки, но, в конце концов, пала и та крепость, и таким образом, мирным путем, с помощью только экономического давления, власть на родине постепенно перешла бы к эстонцам, его таллинское правление – это же была только первая ласточка. Но тут откуда-то взялся тот провокатор, Гапон, или как его, и все полетело к чертям. Манифест? Да ну его, манифест, что он в итоге дал, разве после этого стало спокойнее? Наоборот, и его собственная жизнь, кстати, тогда тоже повисла на волоске, смертный приговор был заочно вынесен и ему, а назван он в нем был как? В жизни не поверите – деревенский сапожник Пятс. Ни одного сапога он за свою жизнь не починил, этого не делал даже Кингисепп[3], нужды не было, оба они были не из бедняков. Но помешало ли это Кингиссппу податься в большевики? Не помешало – что доказывает, что красных теоретиков толкала вперед отнюдь не забота о низших классах, весь их бунт – это бунт сам по себе. Скучно стало подданным империи, повседневный труд и культура уже не доставляли удовлетворения, надо было все, что до них было создано, зачеркнуть, разрушить. Да, раньше вандалы приходили из-за границы, а теперь их порождал собственный народ. Ему, Пятсу, это не нравилось, он по натуре был не разрушителем, а строителем, и в политике тоже, предпочитая честные выборы тайной агитации – но для того, чтобы быть избранным, надо было иметь хутор, поэтому он таковой купил и записал на свое имя, землю эту он своими глазами вообще не видел, но в волостных списках значился, вот откуда взялся «деревенский сапожник» – и этого оказалось достаточно, чтобы зачислить его в грабители мыз. В живых он благодаря своевременному бегству остался, повезло, предупредили, но сама жизнь была сломана, не только потому, что пришлось провести немало лет в эмиграции, хотя это действительно было потерянное время – ну, не Данте он, и даже не Виктор Гюго – но и оттого, что в итоге он утратил свое земное счастье.

Он поднял взгляд. Капитан Клаар стоял смирно, как положено военному человеку, да и лицо его не выдавало никаких эмоций. Женат ли он, есть у него дети? Пятс чуть было не задал такой вопрос, но не осмелился – русский человек принял бы это, как должное, но эстонцы другой породы, еще непонятно, что Клаар потом болтать будет – Пятс, дескать, слабак, интересуется не военными делами, а семейными. Да, даже родной брат, кажется, не понимал, что для Пятса значила смерть жены. А ведь, если бы не революция и эмиграция, Хельми могла бы еще быть жива, Пятс быстро что-то предпринял бы, чтобы ее вылечить, да и заболела ли бы она вообще, имея мужа рядом? Ох, как он испугался, когда Хельми приехала к нему в Финляндию в гости, и он увидел, что от нее осталось – кожа да кости. Он сразу стал хлопотать, чтобы ее отправили в Швейцарию, но на это понадобилось время, и когда она наконец туда добралась, было поздно. Пятс уже предчувствовал, что так и будет, и когда пришло сообщение о смерти, не поехал на похороны. Начальник тюрьмы, его хороший знакомый, (к тому времени он сдался властям, надоело прятаться, опасности для жизни уже не было) предложил ему отпуск по этому поводу – но Пятс не захотел. Зачем? Он желал сохранить для себя образ живой жены. И все же что-то в нем тогда сломалось. Если до того жизнь была ему довольно дорога, то после смерти Хельми этого сказать уже было нельзя. Что будет с эстонским народом, с сыновьями – это да, но собственная судьба его уже не трогала. Умереть сегодня или завтра – какая разница? Возможно, это и отличало его от других министров – почему иначе в ноябре, при первом наступлении красных, они, как маменькины сынки, не осмелились ничего предпринять? В конце концов, ему пришлось ударить кулаком об стол, чтобы привести кабинет в чувство – и с этого удара все и сдвинулось, финны поспешили на помощь, англичане привели эскадру в таллинский залив, чтобы красные не могли напасть с моря, даже пара романтичных шведов приехала воевать, тряслась на бронемашине по грязным дорогам южной Эстонии и пугала китайцев, раньше этой огнедышащей телеги явно не видевших. Китайцев, латышей, русских и прочих – поскольку война на этот раз велась не между народами, а между классами, или, вернее, между цивилизацией и варварством. По ту сторону Нарвской реки окопались такие же эстонцы, как по эту, тех, кто провозгласил Коммуну пролетариата, звали Анвельтом и Каспертом.

Но чего добивались те сааремааские батраки, которые подняли меч и от него и пали? Может, они и не были настоящими большевиками, может, им просто хотелось наесться? Из рапорта, который он читал, понять все в точности было невозможно, Клаар, правда, пару раз упоминал «прибывших из России большевиков», но голословно, без доказательств. Собственно, это его, военного человека, и не касалось, он выполнил приказ, сурово подавил мятеж, и точка. «Полевым судом приговорены к смертной казни 33 человека. Приговор приведен в исполнение.» Девяносто три там, тридцать три тут, еще кое-кто кое-где – неужели нельзя было обойтись меньшей кровью? Немного более года прошло с тех пор, как Кингисепп судил его, Пятса, и наказанием был месяц ареста. Правда, теперь шла война, а у войны свои законы, военного времени. Разве не большевики озверели первыми – иначе как назвать массовые казни в Тарту? Он еще раз посмотрел на Клаара. Интересно, что он чувствовал, когда отдал приказ: «Огонь!» Думал ли он, что перед ним стоят его соотечественники? Глаза Клаара были совершенно ясными, словно он был не командиром карательного отряда, а деревенским гармонистом, красующимся перед девицами. Вел ли он себя в Сааремаа так же беззаботно? Вряд ли, скорее, трусил – чем трусливее человек, тем больше льется крови. Страх делает людей жестокими.

– Благодарю за выполнение задачи. Можете идти.

Вставать и пожимать капитану руку он все-таки не стал, хотя Клаар, наверно, ожидал этого, почему иначе он помедлил перед тем, как отдать честь и выйти? Пятс проводил его взглядом, встал и подошел к окну. Уже несколько минут ему снова мерещилась вонь жареного дельфина – надо проветрить, пусть мороз и ворвется внутрь.

Он открыл окно. Улица Пагари была пуста, как обычно, только часовой стоял у двери, и в стороне Пикк были видны отдельные прохожие. Одни гуляют, другие воюют. Сообщения с фронта были тревожные, на юго-востоке красные опять пошли в атаку.

– Ничего, отобьемся, – подумал Пятс.

Прошел год тысяча девятьсот восемнадцатый и настал новый, тысяча девятьсот девятнадцатый, все надеялись, что будет полегче, а вышло наоборот. Зиму Буриданы на новой квартире как-то пережили, по крайней мере, не мерзли, хотя охота за дровами и занимала все свободное время. Весной Алекс снова перевез Марту с детьми на дачу, там было проще добывать еду, Софии не приходилось ездить в такую даль за молоком, да и общая атмосфера тяготила меньше. Сам он отправлялся на дачу в конце каждой недели, правда, это было весьма утомительно, но он не умел быть один, скучал по семье. Все воскресенье он бездельничал, учил Германа и Софию ухаживать за грядками, ходил с Эрвином и Викторией гулять в лес и играл с Лидией, после обеда же сидел на веранде в кресле и читал. Раньше он никогда не получал удовольствия от праздности, но, наверно, последние тяжелые годы вымотали его. Книг на даче было мало, не найдя ничего нового, он снова взялся за «Преступление и наказание». На этот раз роман произвел на него совершенно иное впечатление, до войны, когда он читал его впервые, он сочувствовал мукам совести Раскольникова, а теперь они его совершенно не трогали. Интересно, подумал он, почему русским надо обязательно сделать героем именно убийцу? Почему нельзя было выбрать на эту роль хотя бы такого в целом разумного человека, как Лужин – но нет, тот был выставлен последним негодяем. А следователь, какой он у Достоевского отталкивающий – чего ж удивляться, если после чтения такого романа народ кинется вешать приставов?

Он встал и пошел поделиться впечатлениями с Мартой, которая в комнате что-то шила, кажется, чинила жакет то ли Виктории, то ли Лидии. Марта сразу бросилась защищать Достоевского, объясняла, какая у того была несчастная судьба, много лет провел на каторге, естественно, что после этого он следователей не жаловал. Алекс не стал с ней спорить, ему очень хотелось сказать Марте, что единственный симпатичный персонаж в этой книге, по его мнению, Свидригайлов, но он струсил – кто знает, как среагирует жена, если он похвалит старого развратника, еще подумает, что он в Москве тоже бегает за молодыми большевичками.

В школе давали гороховый суп, Герман и София наелись досыта, поблагодарили и ушли: уроков не было, директор сказал, что сперва надо разбить врага. По дороге они обсуждали, когда закончится война. Герман полагал, что примерно через год.

– Предыдущая продлилась почти три года, эта, скорее всего, будет той же длины. Три года, наверно, тот срок, когда воевать еще нравится, потом надоедает.

– Но вторая Пуническая война продлилась семнадцать лет.

– Это из-за Ганнибала, римляне боялись его и его слонов и избегали битв. А вот третья опять длилась точно три года.

– Ну а Столетняя война? Что ты о ней скажешь? – не унималась София.

– В ней тоже были длинные перерывы.

– То есть ты считаешь, что заключат перемирие, но лет через десять или двадцать все начнется сначала?

– Не с начала, а с того места, где война прервалась. Все войны продолжаются с того места, на котором остановились.

– А я думаю, что белые и красные помирятся и объявят всеобщий мир. Выберут президента и думу, Ленин будет президентом, а Деникин – председателем думы.

– А цветом флага будет розовый, так что ли? – сыронизировал Герман.

София сперва обиделась, а потом вдруг засмеялась.

– Именно, а на гербе изобразят двух орлов, обоих с красными звездочками на груди.

Как только они добрались до дому, мать сразу стала одеваться, чтобы отправиться на рынок. Она велела им пойти в сарай, куда отец вечером привез дрова, напилить поленьев, принести их в комнату и уложить рядом с печкой. Когда задание было выполнено, София схватила книгу и побежала в спальню, это означало, что все удобные для чтения места оказались заняты – в одном кресле устроился Эрвин, в другом Виктория, а в спальне, на кровати родителей, рядом с Софией и Лидией, Герман уже не поместился бы; к тому же, Лидия часто принималась ныть и мешала читать.

– Виктория, а ты позировать не хочешь?

– С крыльями?

– Нет, без.

– Без скучно.

– Ты можешь продолжить чтение, будешь только время от времени поднимать голову.

На это сестра согласилась, Герман принес альбом для рисования и карандаши и стал искать наилучший ракурс. Он передвигал стул в одну сторону, в другую, пока, наконец, не остался доволен – теперь лицо Виктории было освещено своеобразно, одна щека на свету, а другая темная.

Дальше он сделал все так, как тот художник, который в Александровском парке рисовал маму – сначала несколько минут просто сидел и «вживался», а затем стал медленно рисовать контуры головы. Это было отнюдь не просто, поскольку Виктория вечно дергалась и меняла положение, Герман стал уже жалеть, что не попросил позировать Эрвина, хотя Эрвин был мальчиком и писать его портрет было не столь интересно. Он стал увещевать сестру, неужели нельзя посидеть полчасика спокойно, а когда это не помогло, пригрозил, что нарисует ей жабьи глаза – это подействовало, Виктория даже закрыла книгу и уставилась на Германа с видом святой мученицы. Она выглядела крайне глупо, но Герман больше замечаний делать не стал, еще обидится и вовсе повернется спиной.

Он как раз более или менее нанес на бумагу очертания головы, когда хлопнула входная дверь. Герман подумал, что вернулась мать, и удивился, что она так быстро, но потом услышал, как кто-то сильно топает ногами, стряхивая снег – явно папа.

Виктория тут же спрыгнула с кресла, Эрвин тоже оторвал взгляд от книги, а из задней комнаты прибежали София и Лидия.

– Где мама? – спросил отец, входя в комнату.

– Пошла на рынок.

Отец смутился, словно не зная, что делать.

– София, насыпь немного чаю в бумажный кулек и отрежь пару ломтиков хлеба, – сказал он наконец.

Он снял пальто, бросил на кресло и в сапогах прошел в спальню.

Герман последовал за ним. Отец открыл ящик комода и стал там рыться.

– Герман, ты не знаешь, где мама держит мое белье?

– Я знаю, я знаю! – завизжала Виктория.

Когда все нужное было найдено, они вернулись в гостиную, и отец уложил белье в портфель.

– Дети, меня срочно посылают в Киев, в командировку, за семенами свеклы. До поезда остался час, я не смогу дождаться маму. Скажите ей, чтобы она не беспокоилась, не позднее, чем через десять дней я вернусь.

Когда он уже надел пальто, снова хлопнула дверь, и быстрым шагом вошла мать.

– Сердце мне как будто подсказало! Всю обратную дорогу волновалась, а когда еще увидела во дворе твои следы… Что случилось?

– Нет, это не то, о чем ты думаешь.

Герман знал, что у отца осенью были неприятности, его даже вызывали в ЧК на допрос – кто-то донес, что отец в царское время был богат. Отцу пришлось оправдываться, говорить, что на самом деле он из очень бедной семьи и то небольшое состояние, которое у него было, заработал собственным трудом.

Отец снова объяснил, куда и с какой задачей едет. Мама упала на стул.

– Это такая опасная дорога, там повсюду бандиты! – вскричала она. – Махновцы, и не только они. Они нарочно дают тебе самые рискованные задания, мстят за твое прошлое.

– Успокойся!

На этот раз голос отца был суровым, Герман никогда не слышал, чтобы он говорил с мамой таким тоном.

– Если чего-то будет не хватать, пойди в комиссариат и скажи Августу, он поможет.

– Почему Август не мог поехать с тобой? Вдвоем было бы надежнее.

– Послали меня, понимаешь, меня! Это не мой магазин, я тут приказы не отдаю.

Отец наклонился, поцеловал маму в волосы, потом обнял по очереди Софию, Викторию и Лидию, похлопал Германа и Эрвина по плечу, надел пальто и нервным шагом, словно заставляя себя, пошел к двери. Только теперь мама очнулась и вскочила.

– Я провожу тебя.

– Я тоже, я тоже! – закричали все, но отец сразу положил «базару» конец.

– Дети останутся дома, мне придется идти очень быстрым шагом. Мама может проводить меня до угла.

Когда дверь за папой и мамой закрылась, никому уже не хотелось возвращаться к чтению. Они просто ходили по комнате и обменивались какими-то глупыми репликами. София жалела, что ей не пришло в голову передать привет дядям Менгу и Вертцу, Виктория, которую эти имена всегда смешили, стала ее передразнивать: «Менгу и Венгу!», потом у нее возникла какая-то идея, она побежала в спальню и вернулась с завязанным платком мамы лбом и прищуренными, как у китайца, глазами.

продекламировала она, а затем стала странно, без слов, петь, или, вернее, мычать. Это было довольно забавно, и Герман посмеялся всласть, но Лидия, которая не любила, когда кого-то передразнивали, захныкала, София стала ее утешать, и на том все веселье кончилось. Герману надоело, и он пошел в спальню. Эрвин был уже там и изучал атлас, Герман залез к нему, на родительскую кровать, и они стали вместе водить пальцами по железнодорожному маршруту Москва-Киев.

Часы пробили три.

Когда их наконец починят, подумал Ленин зло. Чтобы узнать точное время, ему всякий раз приходилось отнимать четверть часа, это его раздражало, не потому, что затрудняло, но поскольку отрывало от работы. Несколько мастеров тут уже побывало, после их трудов часы некоторое время шли нормально, но потом снова убегали вперед, всегда на пятнадцать минут ровно, не больше, не меньше, словно балансир таил в себе некое мистическое послание. Именно последнее – элемент мистики, сердило Ленина особенно, он еще мог примириться с мыслью, что московские часовщики – неумехи, в конце концов он достаточно долго прожил в Швейцарии и видел, как работают тамошние спецы, такие же точные, как сами их часы, но то, что механизм отказывается подчиняться элементарной логике, было неприемлемо. Подумают еще, что его пребывание в Кремле тоже из области мистики, плод случайных событий, а не следствие его гениальности. Мало ли ему приходилось слышать обвинений в шпионаже! Экая глупость, думать, что он оказался в России только благодаря помощи немцев, да он добрался бы до места при любых обстоятельствах, если не в пломбированном вагоне, то на воздушном шаре, или ползком, в противогазе, или хотя бы через ад, круг оказался бы ненамного большим, чем объезд через Скандинавию, и уж точно поинтереснее, ибо более глупых людей, чем северяне, он не видывал, будь то шведы, финны, норвежцы или белые медведи, ни малейшего проблеска мысли, только вера в высшие силы, кто бы их не олицетворял, король, дед Мороз или диктатура пролетариата. Впрочем, если по правде, русские не умнее. А хохлы? Кавказцы – так и вовсе дикари, Сталин в Стокгольме не мог справиться даже с автоматом для бутербродов, позвал его. «Ильич, помогите, хочу бутерброд, а выпадает булочка с изюмом». Если Ленин кого-то и уважал, то только англичан. И, естественно, американцев, тех же фактически англичан, но без комплексов. Хорошо организованные, политически грамотные народы. Чего немцы добивались муштрой, англичане имели par excellence. И никакого чрезмерного внимания к женщинам и искусству – того, что губило французов и итальянцев. Немного гомосексуализма – но это не опасно. Зато как здорово они умели использовать евреев в своих интересах! В первую очередь, конечно, американцы, те архисовершенно избегали антисемитизма, но, в какой-то степени, и англичане. В какой еще европейской стране мог много лет кресло премьера занимать жид? В конце концов, именно Дизраэли сорвал план русских занять Боспор и вытеснить турков в Месопотамскую пустыню. Сумел ли бы хоть один англичанин по крови действовать столь хитро и одновременно столь решительно? Вот что должны были намотать на ус цари – но нет, напротив, они сами буквально толкали евреев в революцию. Чего стоил один ценз оседлости! Только невероятному болвану могло прийти в голову не позволять евреям селится в городах. Что Хайму или Мойше делать там, где нет ни банка, ни биржы? Шить фраки? Но кому? Русскому мужику? Или они надеялись, что евреи возьмутся за мотыги? Еврей возьмет в руки что угодно, только не мотыгу, этот эксперимент провалился еще при первом Николае. А когда человеку нечем заняться, он готов хоть бомбы делать, чтобы не помереть со скуки. Благодаря кому, в итоге, была совершена революция? Благодаря пролетариату? Какая чушь! Рабочие, как он прекрасно знал, безмозглые животные, годные лишь на то, чтобы пошуметь на митингах. Нужны были умные люди, организаторы – занятие как раз для евреев. Сидел ли бы он сейчас в Кремле, если бы не было Троцкого, Зиновьева и Каменева? Да никогда! В лучшем случае, лазил бы по Альпам, если б Сталину удалось награбить достаточно денег. Еще вероятнее – мерз бы в Шушенском. И вопрос вопросов: а случилась бы вообще Великая русская революция, если бы в жилах Владимира Ульянова не текло изрядное количество еврейской крови? Умом его наделил таки дедушка Бланк, через мать, отец был бездарен, как все калмыки. Но теперь – берегись, история! Где прошел Ленин, другим делать нечего. Кто еще весной семнадцатого верил в победу большевиков? Инесса, и та сомневалась, а вот Ленин был уже тогда убежден, что его звездный час настал. Как говорится, один шанс судьба предоставляет каждому человеку – вот только большинство даже не распознает его. Кто, кроме него, мог бы так точно выбрать момент захвата власти? Это ведь был в прямом смысле слова вопрос нескольких часов. За день до того было бы рано, делегаты еще не прибыли в Петроград, на следующий день – поздно, они успели бы организоваться. Или история с Учредительным собранием. Сколько вокруг него вертелось дураков, крякающих: демократия, выборы, конституция? Сразу видно, как плохо люди знают историю. Что погубило французскую революцию? Болтовня. Следовательно – никакого Учредительного собрания, никаких политических дискуссий, только борьба, только дела. Декреты, указы, казни. И, что важнее всего – очистить территорию. Все, что родом из прошлого, должно исчезнуть. «Бывшие» уже вкусили радостей жизни, теперь очередь за другими. Не хотят потесниться? Заставим…

Он нервно бросил телефонограмму на стол, встал и подошел к картам. Ох уж эти ремесленники-недотепы! Десять раз объясняешь, все равно не понимают. «Карты занимают много места, нужно сделать раму, чтобы можно было листать их, как книгу», – требовал он. В конце концов раму сколотили, но получилась она большая и неуклюжая, никак на стене не умещалась, пришлось вынести зеркало. Кстати, не очень-то и жалко, экая радость – лицезреть лысину. И маленькие пятнышки на коже, которых становилось все больше. Разложение. Лучше вообще не смотреть. Кто знает, может, было бы и не так уж плохо, стреляй Каплан точнее. Хотя нет, мученическая смерть – это не для него. По крайней мере, не сейчас. Сперва надо завершить труд, объединить Россию под красным флагом и – дальше, в Европу! Первая цель была почти достигнута, на какую карту не взгляни, глаз отдыхает, и сердце радуется. Омск взят, адмирал в наручниках – слабак, не посмел даже застрелиться. Конечно, воевать – это тебе не земли открывать. Романтический герой, искал на севере новый континент, но удовольствовался ревматизмом. Встретились бы с ним, можно было б завербовать, фактически человек без политических убеждений. Пока царь на троне, служил ему, пришел Керенский – поклялся в верности тому. С тем же успехом мог воевать и за большевиков. Просто пути разошлись, угодил к англичанам, а те завопили – цивилизация в опасности! В действительности англичан занимало другое – как найти дурака, чьими руками удалось бы уберечь Дальний Восток от опасности попасть в лапы японцев. И нашли – адмирала. А тот был настолько хорошего мнения о себе, что полагал, будто тайга то же самое, что Балтийское море. Теперь дает показания следственной комиссии, лепечет про тяжелое детство, умоляет меж строк: «Подарите мне жизнь!» Лоботряс, а не вояка.

На юге ситуация тоже выправлялась, Тухачевский пробрался уже к Манычу, ой, там в степи зимой жуткие метели, хуже, чем в Сибири. Ростов занят, наконец-то, радостный день в жизни Буденного, мог, как следует, напиться. А сколько аристократок прошло через постели Уборевича и Орджоникидзе! Ростов ведь был оплотом белых, туда сбежал весь Невский проспект. Старый принцип отдавать город на три дня в распоряжение завоевателей по-прежнему стимулировал лучше всего прочего. Только такой фарисей, как Сталин, мог разглагольствовать о революции в комнате, набитой красивыми женщинами, остальные были нормальными мужчинами и знали, во имя чего изо дня в день рискуют жизнью. Если отнять у Красной армии право убивать и насиловать, это будет уже не армия, а лагерь евнухов. Конечно, при Инессе о таких вещах говорить вслух не стоило, Инесса тронулась на правах женщин, хотела перевоспитывать проституток! Какая наивность: проституцию можно было ликвидировать только одним способом – выгнать шлюх из постелей и прямо к стенке. Но Инессу надо было понимать – комплексы! Обнаружила как-то, что она, как Наташа Ростова, после замужества стала «самкой». Скажи еще, что от литературы нет пользы. Не написал бы Толстой эдакой глупости, и, возможно, Инесса так и осталась бы при своем Александре, и где тогда Ленин нашел бы себе достойную любовницу? И состоялся ли бы в подобном случае Октябрь? Бодрящее влияние активной сексуальной жизни на умственную работоспособность переоценить трудно. Разве неуклюжее постельное барахтанье в Шушенском можно было сравнить с цюрихской тонкой любовной игрой? Инесса была все-таки опытной женщиной, чтобы не сказать, куртизанкой. Можно ли вообще во всей мировой истории найти другую подобную кобылу, которая, народив мужу пятерых детей, бросит семью и станет, для начала, подстилкой деверя? Интересно, что в этом тезке было такого привлекательного? К Александру Ленин Инессу не ревновал, но к младшему брату – да, поскольку тот умер, а с мертвецами трудно конкурировать, они неуловимы, как тени. Конечно, если рассуждать логически, братья Арманд с ним сравниться не могли, где им взять столь острый ум, какой прячется здесь, в этом черепе? Но, с другой стороны, так ли интересовали Инессу мозги, может, важнее для нее было сладостное ощущение греха? Да, Инессу пленяло все необычное, будь то кровосмешение, лесбиянство или menage a trois. Бедная Надя, как она разозлилась, когда услышала, что Ленин поселил Инессу рядом с Кремлем, наверно, надеялась, что революция разлучила любовников. Ленин понимал супругу, не очень ведь приятно выносить издевательские взгляды Сталина, но что поделаешь, не мог же он, когда организму кое-что требовалось, кидаться на секретарш, Троцкий немедленно воспользовался бы этим в борьбе за власть.

Ленин вернулся к столу, сел, поставил ноги на шкуру белого медведя (действительно, теплее ковра), сомкнул полы бухарского халата (в комнате было ровно четырнадцать градусов, как он требовал, немного теплее, и уже ощущаешь, как мозги размягчаются) и снова взял в руки телефонограмму.

«Сегодня, 2-го февраля в 2 часа ночи по московскому времени был подписан мирный договор между Россией и Эстонией. Из Ревеля на подписание прибыл министр иностранных дел Бирк…» Педантизм Иоффе заслуживал улыбки – какая разница, кто прибыл на подписание, да хоть президент, если у чухны таковой вообще имелся. Ленин неплохо знал эстонцев, Энгельберг, который смастерил им с Надей в Шушенском обручальные кольца из меди, тоже был эстонцем. Человек недалекий, но с золотыми руками. А еще Кингисепп, фанатик в кубе. Из тех, кто во имя революции готов даже родную мать зарезать. В вопросе казни царя он вел себя очень принципиально. И в комиссии по делу покушения Каплан – тоже. Словом, верный исполнитель. Потом Корк. Хороший полководец, почти такой же хороший, как Тухачевский и Фрунзе, только слишком академичный, без оригинальных идей. Да, божественной искрой этот народ обделен. Тупые крестьяне. И какое ничтожное количество – даже миллиона не наберется, к тому же часть по эту сторону фронта, в Красной армии. Какое будущее может быть у такого карликового государства? Смехотворное, словно Сан-Марино, и даже не на скале. Никогда он не стал бы вести переговоры о мире, если бы осенью не сложилась критическая ситуация: Деникин под Тулой, Киев опять у белых, Колчак тогда еще сражался, Миллер на севере наметил план удара в спину, и, что хуже всего, Юденич уже видел в бинокль башню Адмиралтейства. Вот этого товарища следовало любой ценой элиминировать. Троцкий извивался в истерике, вопил, больше двух недель он Петроград защищать не может. Даже заградотряды не помогали. Хорошее было изобретение, это верно, волей-неволей будешь воевать, если знаешь, что, удирая, получишь пулю в живот; но когда даже дезертировать некому? Вот заключить бы с эстонцами мирный договор, при условии, что они обезоружат Юденича, подумал он тогда – и нате, свершилось! В тактическом смысле это был архихитрый план, натравить союзников друг на друга – вот только за все на этом свете приходится платить. Ценой того, что чухна загнала людей Юденича в карантин подыхать, и был министр иностранных дел Бирк…

Может, надо было месяц назад, когда положение на остальных фронтах улучшилось, прервать переговоры и снова начать наступление на Ревель? Возможно – но сейчас было поздно об этом думать, Ленин знал, что в сложной ситуации важно не то, какое решение ты принимаешь, а чтобы хоть какое-то решение было принято. Эстонская республика, так Эстонская республика – все равно это лишь временное образование, рано или поздно губерния вернется в состав России, красные эстонцы сами об этом позаботятся. Необходимо лишь хорошенько обдумать, в каком виде преподнести эту новость съезду. Аргументация, которой он пользовался после Брест-Литовска, уже не годилась, кто вторично ступит в ту же реку, утонет. Снова бросив телефонограмму на стол, Ленин встал и, как обычно в затруднительном положении, подошел к портрету Маркса. «Что ты мне посоветуешь, предтеча?» В глазах Карла стояла печаль. Никак не может очухаться после смерти дочери, подумал Ленин. Встречаются, однако, безумцы, покончить с собой из-за того, что возраст, видите ли, больше не позволяет работать на революцию, может ли человеку прийти в голову что-либо еще более глупое? Были бы Лаура с Паулем бедняки или больные, одинокие – да нет, вполне обеспеченная парочка, и не просто парочка, а великая идейная пара, вечная любовь к социализму и прочее, почему бы им не проводить старость, спокойно гуляя по красивому городу Мюнхену, слушать звон колоколов, пить пиво на рыночной площади? На папу Карла самоубийство дочери подействовало угнетающе, если раньше его взгляд внушал Ленину силу, то теперь старик приуныл, потерял блеск времен «Манифеста». Но делать нечего, не повесить же здесь Наполеона, подумал Ленин и повернулся в сторону застывшего на барельефе Халтурина. Степа, однако, умел только кидать бомбы, и то скверно, один несчастный генерал – вся его добыча, с царем уже не справился. Ждать совета от такого болвана не стоило – но от кого же? Будь Инесса здорова, можно было спросить хотя бы ее мнение, а потом поступить в точности наоборот, но Инесса лежала с инфлюэнцей.

Ленин снова вернулся к столу, положил ножницы на телефонограмму, на случай, если Фотиева вдруг проснется, зайдет в кабинет и приступит к уборке – ножницами он сигнализировал, что данную бумагу трогать нельзя – и вышел через заднюю дверь в коридор. Безымянная телефонистка, одна из многих, спала, положив руки на стол, а голову на руки, Ленин прокрался мимо нее и сбежал легким шагом вниз по мраморной лестнице – все удивлялись его стремительности. В нижнем фойе висел еще один портрет, огромный, кисти Репина, и оттуда на него глядел… Мда-с, как же верней его назвать? Скажем так – старший коллега. Отношение Ленина к Александру Третьему было архикомплицированным. С одной стороны, этот скот велел повесить его брата, но, с другой, Ленин не мог отрицать, что империей Третий правил намного лучше Второго, Освободителя. Да, его считали реакционером, чуть ли не диктатором, но что поделаешь, Россия – это тебе не Англия, тут в шелковых перчатках долго не протянешь. Пока Ленин находился в оппозиции, пока от него ничего не зависело, он этого не понимал, но два года в Кремле научили его многому, так что он даже стал слегка оправдывать казнь брата – естественно, только про себя, никому, даже Инессе, тем более Наде, об этом не заикаясь. Потому что, поставив себя на место Третьего, он понял – он поступил бы так же. Если власть не использует насилие по отношению к народу, народ будет его использовать по отношению к власти. Твердой рукой навел Третий порядок в империи, и если бы не железнодорожная авария и явившаяся следствием травмы болезнь почек, то он, Ленин, видел бы мраморную лестницу, шкуру белого медведя и прочие признаки высокого положения, как свои уши. Чтобы власть пошатнулась, на месте царя должен был оказаться олух другого царя, небесного, такой, который все делает неправильно и умрет таким же глупцом, каким родился, другими словами, Николай.

Он еще раз внимательно вгляделся в портрет. Отношения Ленина с искусством были весьма поверхностны, Инесса поразилась, когда услышала, что любовник не знает, кто такая Джоконда. «Достаточно, если я знаю, что такое эмпириокритицизм!» – рассмеялся Ленин в ответ, но теперь, обнаружив в Кремле множество картин, он стал их изучать, и пришел к выводу, что, возможно, не так уж и легко передать с помощью кисти контуры черепа, лицевые мускулы, взгляд… У Третьего была почти такая же лысина, как у Ленина, и такой же крупный, волевой подбородок. Больше два правителя отличались по образу жизни, Третий, как говорили, был добропорядочным семьянином, в то время как Ленин со своим браком втроем напоминал скорее Второго. Ленин как-то видел фото графини Долгоруковой, пришлось признать, женщина она была действительно красивая; но и Инесса недурна собой. Проблема потомства, вот единственное, в чем Ленин царям завидовал, у них, в отличие от него, хватало материальных ресурсов, чтобы произвести на свет и воспитать целую ораву, он же такой роскоши себе позволить не мог. Мало ли талантливых мужчин лишилось бессмертия, потому что предпочло славе прозябание с женой и детьми – он не желал разделить их участь. Его сыночек – это Красная Россия, которую он, подумалось вдруг, вынужден был по кусочку продавать. «Ваше величество», – обратился он мысленно к Третьему, – «присоветуйте, как рационально оправдать мирный договор с Эстонией». Бородатый гигант сперва даже не понял, что он имеет в виду, и Ленину пришлось объяснить – да с чухной же. – «С финнами, что ли?» – «Да нет, финны давно нам сделали ручкой, их отпустил уже мой товарищ по школе, Керенский, чтоб ему неповадно было! С эстонцами, которые живут на южном берегу Финского залива.» – «Там же немецкие бароны, земля принадлежит им, власть, собственно, тоже, как я не старался их подмять, ничего не получилось. Вот теперь пусть сами отдуваются.» – «Да, но немцев уже нет, эстонцы их разбили, даже Ригу отняли.» – «Чухна?» – «Ну да, чухна. Если бы вы знали, какой это скучный и упрямый народ, с ними переговоры вести – как с фонарным столбом бодаться». – «Ну так пинком их! Карательные отряды, полевой суд, главарей повесить, остальных сослать в Сибирь!» – «В том-то и беда, ваше величество, что Сибири, и той нет! Была бы у меня Сибирь, разве я торговался бы, но в Сибири пока еще сидят чехи, знаете, наверно, такое племя, славяне, но трудолюбивые, эдакий омлет с рахат-лукумом, они ставят мне палки в колеса, хотят вернуть царизм.» – «Вот и замечательно!» – «Ничего замечательного в этом нет, царизм отжил свой век, ваш сыночек, Николай, оказался таким идиотом, что после него в России скорее придет к власти певец Шаляпин, чем кто-то из Романовых. Империя разваливается, это именно я стараюсь спасти, что можно, но для этого надо идти на временные жертвы. Как в шахматах, где ради инициативы иногда отдают пешку. Вот Эстония для меня такая же пешка, которую надо пожертвовать, чтобы потом получить обратно вместе с Финляндией, Польшей да и всей Европой.» – «А вы справитесь с такой серьезной задачей?» – «Естественно, ваше величество». – «Ну так не пуха, не пера!» – «Да, но что я скажу своим подданным?» – «Подданным? А зачем им что-либо говорить?» – «Ваше величество, так не пойдет, если подданным не объяснить, в чем дело, могут начаться волнения.» – Третий на минутку задумался. «Тебя как зовут?» – «Ленин, ваше величество.» – «Вот что, Ленин, ты Толстого читал?» – «А как же. Старый кретин. Если по его совету подставлять дающему пощечину другую щеку, эдак не то что от империи, от русского народа скоро ничего не останется. Придут татары и посадят нас всех на кол, и красных, и белых.» – «Ты не слушай, что Толстой говорит, а учись, как он перелицовывает историю. Как ты думаешь, почему народ так любит его «Войну и мир»? Потому, что это великое произведение литературы? Да что народ смыслит в литературе! Нет, народу нравится, что граф льстит его самолюбию. Ведь Бородинскую битву мы продули, Москву отдали и сами сожгли. Однако в изложении графа все выглядит как умнейшее поведение храбрейшего из народов.»

Третий еще не закончил предложения, как Ленин уже все понял. Действительно, какое счастье иметь мудрого собеседника, Троцкий еще удивлялся, как это он терпит в Кремле такую «харю» – именно потому и терпел, чтобы было, с кем обсуждать важнейшие вопросы, верных товарищей тут хватало, но совета разумного никто дать не умел.

Разобравшись в ситуации, Ленин уже не спешил вернуться в кабинет, а предпринял небольшую прогулку. Ему нравилось прохаживаться по ночному зданию Сената, трогать малахитовые и золотые ручки дверей, любоваться ванной с зеркальными стенами, паркетом и шотландскими кранами – когда война закончится, и все успокоится, подумал он, переведу Инессу сюда жить. В эмиграции, в дешевых пансионах Парижа, Цюриха и Покорне, умываясь в тазу холодной водой, Ленин ненавидел роскошь, даже, когда впервые переступил порог Кремля, только буркнул презрительно – ах вот они где, романовские богатства, награбленные у народа; но чем дальше, тем больше до него доходило, что в величавом образе жизни кроется некое очарование. На самом деле, если честно, с правящим классом он имел намного больше общего, чем с простолюдинами, сам был родом из дворян, и если бы не брат, кто знает, стал ли бы вообще революционером. Тогда он просто многого не понимал, но сейчас, задним числом, осознал, что больше, чем казнь брата, его потрясло, как симбирчане вдруг начали сторониться его семьи. Он хорошо помнил то ощущение униженности, которое зародило в его душе протест и жажду мести – погодите, я вам еще покажу! Теперь пария тех времен выкарабкался в мир, к которому по своим врожденным качествам должен был принадлежать давно – в высшее общество, разве что ему пришлось для этого пройти немного более длинный, трудный и опасный путь, чем какому-либо верноподданному империи.

Но пока тяги к роскоши выказывать не стоило, что поделаешь, он жертва собственной идеологии. Приходилось изображать скромность, заставлять десятикратно себя умолять, пока позволишь подстелить под ноги вместо ковра эту лохматую шкуру, вообще довольствоваться малым. Вот в будущем, когда все привыкнут к новой власти, можно будет расслабиться и ему – но не сейчас.

Из зала слышался храп, он приоткрыл дверь и осторожно заглянул: депутаты спали на полу с благостными улыбками на лицах – а почему им не улыбаться, разве они могли когда-либо даже вообразить себе, что попадут в Кремль и будут там, как хозяева, решать судьбу России – они, извозчики и механики, батраки и карманные воры? Конечно, на самом деле решали вовсе не они, решал он, однако их присутствие было необходимо, чтобы придать легитимность его указам. Завтра утром, умывшись, они будут внимательно слушать, что такого интересного он им скажет. О, у него есть, что сказать!

Поспешно, почти бегом, Ленин поднялся по лестнице и подошел к кабинету с другой стороны, со стороны секретариата. Часовой обомлел, он ведь не видел, как Ленин выходит. Ленин панибратски похлопал его по плечу, и часовой просиял. Как маленький ребенок, подумал Ленин, входя в кабинет. Они и были детьми, пролетариат, маленькие проказники, радующиеся, что родителей нет дома. Одни били на кухне посуду, другие наливали в спальне воду в постель, третьи жгли в печи мебель…

Ленин сел за стол, взял ручку, обмакнул в чернильницу, подаренную кавказскими товарищами, и стал при свете настольной лампы с зеленым абажуром писать.

«Мирный договор между Россией и Эстонией имеет огромное общемировое историческое значение…»

Перо скользило, как по льду, одна мысль следовала за другой: в рядах империализма образовалась брешь; трудолюбивый эстонский крестьянин понял, что у него нет причин воевать с государством рабочих; однажды это поймут и другие народы; вот тогда и начнется новая фаза мировой революции. И так далее – из этого должна была получиться зажигательная речь. Действительно, подумал Ленин, довольно скребя висок, политика – великое искусство, и одно из важнейших его составляющих это умение преподнести каждый проигрыш как победу и каждую победу как триумф.

– Герман, вставай!

В помещении было темно и холодно, тепло сохранялось только под одеялом. Герман полежал еще немного, завидуя Эрвину, который спокойно спал рядом с ним, но потом все же заставил себя подняться, пока мама не пришла будить его во второй раз.

В передней комнате было чуточку теплее, в печке уже горел огонь, мама хлопотала, а сонная София сидела за столом. Мама налила им обоим по стакану чаю и дала по бутерброду, это, конечно, был не настоящий бутерброд, сливочного масла на хлебе не было, только немного льняного, но другого слова Герман подобрать не мог. Льняное масло пахло мерзко, и вкус у него тоже был противный, но когда он съел весь бутерброд, то почувствовал, как в голове прояснилось. Чай был без сахара, но горячий, мама предупредила, чтобы они немного подождали, а то можно испортить желудок, но Герман не послушался – и внутри сразу стало тепло.

Семена они отсортировали уже вчера, насыпали в бумажные кульки и поставили их аккуратными рядами в корзину. На каждом кульке было написано, что это за семена – морковь, горох, брюква… Герман с ужасом подумал, как отец рассердится, когда однажды вернется и обнаружит, что предназначенные для анализов семена пропали, он уговаривал маму не трогать их, но мама только страшно разгневалась. «Чьи, ты говоришь, это семена?» – «Государственные.» – «А что это государство тебе хорошего сделало, что ты хочешь сберечь его имущество? Оно кормит тебя? Оно заботится, чтобы в твоей квартире было тепло?» Герман пытался объяснить, что идет война и потому с продуктами трудности, и что их с Софией все-таки кормят в школе, но мать ответила только: «Вот тогда пойди в школу и останься там, пусть государство кормит тебя трижды в день.»

Они с Софией оделись, Герман взял корзину, и они вышли на улицу. Занимался рассвет. До рынка было далеко, они несли корзину по очереди. Когда они добрались до места, торговля уже шла полным ходом.

– Начни ты! – буркнул Герман.

– Нет, ты!

Они долго спорили, наконец Герман сдался, приподнял немного тряпку, которой была прикрыта корзина, и стал ходить по рядам, тайно показывая деревенским бабулькам кульки. Это была противная работа, и хуже всего, что приходилось торговаться, сам Герман отдал бы подешевле, но тогда они не набрали бы на буханку хлеба.

Купила одна бабулька, другая, скоро половина семян была продана, и Герман почти силой всучил корзину Софии. Они еще пару раз прошлись по рядам, пока, наконец, не собрали нужную сумму.

Дома было тихо, Эрвин и Виктория пошли собирать щепки для топки, мать сидела за столом и шила что-то на зингеровской машинке, Лидия играла в куклы. София присоединилась к сестре, Герман же взял книгу и пошел в спальню. Теперь в его распоряжении был час, потом надо было идти в школу обедать. Завтра ожидался совсем уже страшный день, в пять часов утра надо было идти в очередь у магазина, чтобы получить по карточкам льняное масло и воблу. В самом начале, помнил Герман, давали и конину, он попытался вспомнить ее вкус, но не смог.

Он лег на спину в родительскую кровать и открыл книгу. Вчера он остановился в том месте, где Консуэло готовится к дебюту. Корилла пыталась сорвать успех своей конкурентки, но Андзолето помешал ей. Теперь состоялась премьера. Для Консуэло это был триумф, а вот выступление Андзолето было встречено прохладно. Разгневавшаяся Корилла объясняла Андзолето, что ему никогда не будут аплодировать так, как Консуэло, потому что она талантлива, а он нет…

Герман так углубился в чтение, что не слышал, как в спальню прибежала Лидия. Сестра уже стояла у кровати и тянула его за рукав. Неужели папа вернулся? Но нет, вид у Лидии был трагический.

– Мама плачет, – шепнула она.

Герман навострил уши – действительно, из-за перегородки слышались приглушенные рыдания. У него тоже защемило в груди, он встал и заковылял в переднюю комнату. Мама плакала, закрыв лицо руками, София наклонилась над ней и гладила ее по голове.

– Мама, не плачь, вот увидишь, папа скоро приедет! Может, поезд вышел из строя, или семена куда-то пропали. Еще и месяца не прошло, как он уехал, вот увидишь, ничего страшного с ним не случилось!

Герман не знал, что делать. Надо было тоже попробовать как-то утешить маму, но он не умел. Однако, мама сама перестала плакать, подняла голову, вытерла слезы и, заметив Германа, подозвала его.

– Возьми, примерь!

Герман сразу узнал то, что она держала в руках: это были полосатые конторские штаны отца.

– Не хочу папины брюки!

Он подумал, что мама будет его уговаривать, в крайнем случае, сделает замечание за непослушание, но случилось что-то невероятное – мать завопила.

– Ты что, думаешь, я хочу надеть на тебя брюки отца? Ты что, полагаешь, что у меня нет сердца в груди? Но что я могу поделать, если тебе не в чем идти в школу! Ты что, забыл, как вчера жаловался, что старые штаны уже на тебя не налезают?

Это была правда, и Герману стало сейчас из-за этого стыдно, он молча взял у мамы штаны и пошел в спальню. Брюки отца были ему широки, но с ремнем их носить было можно, а по длине они оказались и совсем впору, мама укоротила их снизу. Он пошел в угол, где лежали те вещи отца, которые не поместились в комоде, и стал искать ремень.

Улица была совершенно безлюдной, еще более безлюдной, чем до командировки, казалось, что последние москвичи бежали прочь или умерли и похоронены. В лишенные стекол окна можно было разглядеть разграбленные помещения, за дверями, висевшими на одной петле, темнели заброшенные подъезды, отовсюду шел запах сырости, плесени и тления. Было тихо, не грохотали трамваи, не ржали лошади, продавцы съестного не кричали: «Купите бублики!», и не растягивал гармошку слепой музыкант – только скворцы пели, для них, несмотря ни на что, началась весна.

Алекс остановился и оперся о стену ближайшего дома. Сколько он прошел? Не больше двух километров – но ноги уже отказывали. Да, если бы не Менг, он гнил бы в одной из киевских общих могил. Он даже не помнил, как он до Менга добрался, та часть путешествия тонула во мраке. Что его поддерживало, когда он вылез из поезда, дотащился до извозчика и, вперемешку с бредом, назвал адрес? Как вообще в его лихорадочном мозгу этот адрес отыскался? Но то было последнее усилие, в коляске он потерял сознание, хорошо, попался сердобольный кучер, повез к Менгу, а не в городской госпиталь, где он наверняка сдох бы. Менг ухаживал за больным тифом Алексом, как за родным братом, Алекс никогда не подумал бы, что в сдержанном датчанине кроется столько тепла. Первые две недели он почти не приходил в себя, ему все время чудились призраки, его окружали какие-то странные существа, наполовину люди, наполовину животные, вроде древнегреческих кентавров, только страшнее. Один маленький полумальчик-полувыдра влез ему на колени и стал грызть кишки, а он был не в состоянии защитить себя, не мог шевельнуть рукой, не мог даже закричать и должен был терпеть невыносимую боль до тех пор, пока мальчик, наконец, не спрыгнул наземь и не ускользнул в ужасающего вида пурпурный тростник. Еще он помнил, как едет в лишенном купе и сидений вагоне, пол которого завален трупами, а за крошечным оконцем жарко горит огромное солнце, очень низко, прямо над лесом. Однажды он угодил на родной хутор, увидев мать, которая чистила селедку, и однажды – на Долгоруковскую, где застал Марту в постели с Августом Септембером. Этот последний сон, уже перед выздоровлением, был единственным, который его рассмешил, поскольку Августа ему трудно было представить даже в объятьях Дуни.

Когда сознание вернулось, его охватил страх – что сталось с Мартой и детьми? Даже тогда, когда он еще был в Москве и работал, на его карточки едва удавалось прокормить семью, как же они справлялись без него, столько времени? Он хотел мгновенно вскочить и начать действовать, чтобы срочно вернуться домой, но повалился без сил на кровать, Менгу пришлось еще несколько недель кормить его куриным бульоном, пока он смог выйти на улицу. Он попытался отправить телеграмму, но в комиссариате на него посмотрели, как на сумасшедшего – какая жена, какие дети, когда враг на подступах к городу? Поняв, что еще немного, и поляки, хохлы или кто там еще, окончательно отрежут его от Москвы, он поспешил в обратный путь, беспрестанно думая об одном – что его ждет дома? Пустая квартира, умершая жена и отправленные в детдом дети? Волнение было таким сильным, что заглушало даже иного рода страх – не найдет ли кто-нибудь спрятанный среди груза семян свеклы мешок с мукой? Несколько раз патрули останавливали поезд и обыскивали, где-то на полпути какой-то чересчур ретивый красноармеец действительно заинтересовался его товаром, он притворился, что держит нечто ценное в другом конце вагона, и маневр удался, красноармеец проткнул штыком первый попавшийся мешок с семенами, был обруган начальником и ушел, матерясь. Кстати, опасность не миновала и теперь, его мука осталась в вагоне, он только прикрыл мешок зимним пальто.

Сознание, что надо торопиться, подталкивало его, и Алекс снова выпрямился. Один перекресток, другой… Наконец показался его дом. Он открыл калитку, вошел, во дворе какие-то дети возились с лейкой, поливали клумбу, зрелище настолько неожиданное, на миг ему показалось, что он видит сон – ведь когда он уехал, везде толстым слоем лежал снег. Сейчас солнце светило ему в глаза, он приложил ладонь ко лбу, чтобы лучше видеть – господи, это же его дети, трое младших! Да, они похудели, но были чисто и аккуратно одеты, всю дорогу он встречал только каких-то оборванцев, а тут – Эрвин в матроске, у обеих девочек красивые платья, на Лидии даже та самая широкополая шляпа, которую он купил ей незадолго до закрытия «Мюр и Мерилиз»…

Дети бросили работу и смотрели на него, но не подходили, раньше Виктория всегда сразу кидалась в объятия отца, а теперь только уставилась на него с подозрением. На лице Эрвина дрожала знакомая робкая улыбка, Лидия вовсе спряталась за спинами остальных… Не узнают, подумал Алекс, неужели, я так изменился? Но тут Виктория поставила лейку на землю и закричала:

– Папа! Папа вернулся!

Марта хотела пойти в эстонское представительство вместе с Алексом, но в нескольких уже шагах от солидного особняка, в котором оно обосновалось, вдруг засомневалась:

– Иди один, пусть они лучше не видят, что у тебя жена – немка.

Алекс пожал плечами, вот он, женский пол, никакой логики, из документов же все равно выяснится, кто есть кто, но возражать не стал, подумал, что если придется поговорить о контрабанде, то делать это действительно разумнее одному. Только вот где жене его ждать, рядом, правда, был сквер, но скамеек там не оказалось ни одной, наверняка их давно отправили в печки.

– Ничего, я постою здесь, на углу…

Он постарался обернуться, как можно, быстрее, но у него все равно ушло больше часа. Когда он снова вышел на улицу, Марта стояла там, где он ее оставил.

– В самом деле, все и вправду более-менее так, как ты говорила, – начал Алекс, когда они пустились в обратный путь, – надо только заполнить бумаги и отнести им. С тобой проблем не возникнет, моего происхождения, как главы семьи, достаточно, дети, естественно, тоже вправе уехать с нами. Да и с контрабандой все верно, они даже не очень это скрывают, направили меня прямиком к некому типу. Дальше идут новости похуже – они там жуткие разбойники. Половину надо отдать им. Как мы справимся с тем, что останется, я не знаю. Ревель дорогой город, а детей надо немедленно отправить в школу, они и так пропустили несколько лет…

– Может, тогда поселимся для начала в Дерпте?

– Я и сам то же подумал, оттуда и к хутору ближе. А когда дети закончат школу, не придется отправлять их в другой город, ведь университет как раз в Дерпте. Меня беспокоит, и весьма, только одно…

Он остановился, вынул из кармана бланк заявления и протянул Марте.

– Попробуй прочесть.

Марта взяла бумагу, посмотрела…

– Это на каком языке? На эстонском?

– Именно, – сказал Алекс. – Там теперь все делопроизводство переведено на эстонский язык. Государственный. Ты его не знаешь, и дети тоже.

Это было действительно так, все эти годы Алекс жалел, что его потомство не знает отцовского родного языка, но делать было нечего, так получилось, они с Мартой между собой говорили по-русски, он с детьми тоже по-русски, а Марта по-немецки, в школу до войны Герман с Софией ходили в немецкую, там они учили также французский и латынь – где им было взять время еще и на эстонский? Несколько слов они, конечно, знали, поздороваться с бабушкой смогут – но не более того.

– А на каком языке идет обучение? – спросила Марта.

– Школы, в основном, тоже эстонские, но сохранилось несколько немецких и русских, там же много и русских, и немцев, особенно немцев.

– Тогда все в порядке, – сказала Марта, возвращая ему бланк, – дети у нас неглупые, со временем выучат и эстонский.

– А ты?

– Обо мне не думай. Надеюсь, ты-то будешь и дальше говорить со мной по-русски?

Алекс стоял, колеблясь. Как Буриданов осел, подумал он со злостью – но что поделаешь, это было самое трудное решение в его жизни, и его нельзя было принимать, не взвесив десяток-другой раз все аргументы за и против.

– Может, не стоит так торопиться? – сказал он. – Кто знает, возможно, и тут жизнь наладится? Войну белые, конечно, проиграли, но теперь-то большевикам придется поразмыслить над тем, как жить дальше. В комиссариате уже говорят, что продотряды себя не оправдали, и надо делать что-то другое, может, раздадут крестьянам землю и даже позволят мелкое предпринимательство…

Марта не отвечала, и в ее молчании было нечто, беспокоившее Алекса, в подобных случаях у него всякий раз возникало ощущение, что жена скрывает от него какую-то важную мысль.

– И, знаешь, честно говоря, мне будет очень неприятно вернуться на родину нищим, – признался он наконец. – Ты не знаешь эстонцев – они ужасно злорадные, наверняка будут насмехаться – вот-вот, поехал в Россию за длинным рублем, и чем все кончилось? В представительстве я уже почувствовал на себе такие взгляды…

Что-то как будто изменилось в Марте, ее глаза увлажнились, и в них проглянула такая же безмерная тоска, как тогда, давным-давно, когда она слезла с «трона» и вернулась под свой карагач. То была первая их встреча, и теперь они словно оказались в той же точке.

– Но мы ведь не обязаны оставаться в Дерпте, – сказала она, слегка опершись на руку Алекса.

– И куда же нам ехать, не к маме же на хутор?

– В Берлин.

Только теперь Алекс понял, о чем втайне все это время помышляла жена. Берлин, столица могучей Германии. Кипучая деловая жизнь, родственники, которые, возможно, немного помогут… Жив ли еще старый грюндер, непонятно, но его сыновья, внуки…

– Да, это шанс, – согласился он, – но, боюсь, я там ничего не добьюсь. Германия для меня все-таки совсем чужая страна, и языком я владею плохо…

– Я тебе помогу, – сказала Марта. – Бумажную работу возьму на себя. Если дяди нас хоть немного поддержат…

Алекс вспомнил Эберхарда и Теодора – у депутата знакомств должно быть много, да и гинеколог вхож в самые разные семьи. Будет ли какая-то польза от племянников, Фердинанда и Константина, неизвестно, вряд ли, но черт с ними, есть же еще Сильвия с Конрадом… Если кто-то из Беккеров замолвит за него словечко, наверняка какая-нибудь большая немецкая фирма возьмет его на работу. А потом, когда станут очевидны его знания и умения, можно будет подумать и о том, чтобы снова основать собственное дело…

– Ладно, решено, – сказал он и сразу почувствовал, как возвращаются силы.

Марта не ответила, только прижалась к нему сильнее. Солнце грело, вдали загремел духовой оркестр. Они обернулись – по улице маршировала колонна красноармейцев под красными флагами, за ними полз грузовик, обтянутый транспарантами с намалеванными на них лозунгами, в кузове солдаты с винтовками, штыки кверху. Один из лозунгов гласил: «Крестьянин, если ждешь Врангеля, как с неба ангела, вспомни сказку про барскую ласку…» Интересно, это что еще за сказка, подумал Алекс. Он спросил у Марты, но и жена не знала.

– Наверно, что-то вроде того, как барин мучает крепостных, – предположила она, и добавила одобрительно: – Рифмы неплохие.

Вот-вот, подумал Алекс, живут люди десятилетиями, любят, воюют, страдают – и что, в итоге, от них остается? Две строчки в отображении поэта; впрочем, его это уже не касалось.

Эглитис читал одно-единственное предложение целую минуту, что было рекордом даже для него, и становился все мрачнее. Как всегда, когда он старался скрыть раздражение, его монолитный подбородок задергался, и во взгляде появилась такая алмазная острота, что Алекс невольно сжался – еще разрежет тебя пополам.

– Этого я от тебя не ожидал, Буридан! – процедил наконец начальник сквозь зубы.

– Тоска по дому, – попытался Алекс смягчить его гнев.

– Двадцать лет твоя тоска по дому спала, а проснулась именно теперь, когда последние белогвардейцы скоро будут сметены в Черное море, и мы, наконец, начнем строить коммунизм? Странная у тебя тоска по дому, Буридан, я бы сказал, вражеская тоска…

– Ничего вражеского в ней нет. Если бы наша героическая красная армия не добилась мира на западном фронте, никуда бы я тогда не поехал. Просто теперь вышло так, что я оказался по одну сторону границы, а мать, братья, сестра и прочие родственники – по другую. У нас, у Буриданов, сильное семейное чувство.

– Смотри-ка, на все у тебя находится объяснение. А ты думаешь, между мной и моими родными не возникла граница? Черт побери, я три года о родителях ничего не слышал, не знаю, живы ли они вообще – однако я государство рабочего класса предавать не собираюсь! В тебе же, я вижу, буржуйская кровь заговорила …

Алекс молчал, давая Эглитису отбушевать – за эти два с половиной года он хорошо узнал начальника, тот был злой только на словах, в душе же весьма мягок.

– И чего еще от вас, эстонцев, ожидать, – продолжил Эглитис в том же духе, – твой протеже, Октобер Новембер, или как его там, говорят, был и вовсе первым, кто оказался в очереди, когда эта ваша комиссия начала прием.

Он горько усмехнулся, довольный, что хоть как-то смог унизить Алекса, и взялся за перо.

– Ладно, как я понимаю, от меня ничего не зависит, ты подлежишь уже другой юрисдикции. А то я отправил бы тебя прямо на фронт.

Алекс оглянулся – плотно ли прикрыта дверь?

– Если хочешь, могу, добравшись, разузнать, как там твои родители, и написать тебе…

– Не надо! С буржуазной Латвийской республикой я никаких отношений иметь не желаю!

Обмакнув перо в чернильницу, Эглитис своим широким, волнистым, похожим на женский почерком начертал в верхнем углу заявления резолюцию и поставил подпись.

– Ладно, что-нибудь узнаешь, напиши, – сказал он приглушенно. – Только по почте не посылай, передай через Гуковского.

Отдав Алексу бумагу, он вернулся к прежней степени громкости.

– Наверно, Марта тебе голову заморочила. Протестантские пасторы в одном правы – женщина от лукавого. Моя тоже каждый вечер спрашивает, когда советская власть, наконец, начнет производить крем для рук, у нее, видите ли, кожа трескается. Что та самая советская власть ей вручает контрамарку в театр чуть ли не на каждый вечер, это в порядке вещей.

Алекс встал и протянул начальнику на прощание руку.

– Да, по московским театрам Марта точно будет тосковать.

Эглитис посмотрел на него, с грохотом отодвинул стул и вышел из-за письменного стола. Неужели собирается меня обнять, подумал Алекс – но нет, начальник ограничился рукопожатием.

– Говорить тебе «Ступай с Богом!» не буду, и не потому, что бога нет, а поскольку убежден – мы еще встретимся. Однажды пролетарская революция доберется и до твоей Эстонии!»

– Типун тебе на язык, – подумал Алекс, поспешно удаляясь.

Передав в приемной Рашель Борисовне подписанное заявление, он нежно сжал на прощание ее ухоженные пальцы – кое у кого с кремами все уже было в полном порядке, и пошел к выходу – его работа в этом заведении была завершена.

– Александр Мартынович!

Он был уже на половине мраморной лестницы и теперь, обернувшись, увидел, что к нему, перепрыгивая через ступеньки, бежит стройный молодой человек.

– Александр Мартынович, не узнаете?

Слегка запыхавшись, он остановился перед Алексом. Действительно, в этом курчавом юноше было что-то знакомое, как мгновенье назад знакомым показался и его жизнерадостный, энергичный голос.

– Цицин?

– Конечно, Цицин, кто же еще! Товарищ Эглитис сказал, что вы только что вышли из его кабинета, я включил максимальную скорость, подумал, вдруг еще догоню. Александр Мартынович, я вам чрезвычайно благодарен! Если бы вы в Ростове не показали мне, каких чудес можно достичь путем селекции, я так и остался бы приказчиком.

Алекс чуть было не спросил, действительно ли Цицин, как ему сказал Арутюнов, ездил в Персию, но в последний момент подумал, что может выдать «товарища Манучарянца», и смолчал.

Однако Цицин сам заговорил о поездке.

– Александр Мартынович, я только что вернулся из экспедиции в Персию. Вы представить себе не можете, сколько интересного нам удалось выяснить о происхождении пшеницы! Если у вас найдется немного времени, я вам расскажу.

– К сожалению, я спешу.

– А можно вас проводить?

Алекс заколебался – идти вместе с Цициным в Эстонское представительство, вокруг которого вечно крутились агенты ЧК?

– Лучше все-таки поговорим где-то здесь.

Настроение Цицина еще больше поднялось, и он повел Алекса в кабинет, который выглядел, скорее, как склад, за лишенной таблички дверью оказалось помещение, почти доверху забитое небольшими мешками.

– Видите, Александр Мартынович, что мы привезли с собой? Это семена полбы, по ним можно изучать этапы возникновения пшеницы. Понимаете, что это значит для семеноводства? Но я не об этом хотел с вами поговорить. То есть, об этом тоже, но есть еще одно дело, более важное. Присядьте, Александр Мартынович, я сейчас вернусь!

Мешков было немало, и у Алекса стало тепло на сердце – да, ему тоже казалось, что история пшеницы начинается с полбы. Едва он успел сесть на единственный стул, как Цицин вернулся с двумя стаканами горячего чая, один он поднес Алексу, сам же с другим обосновался на подоконнике.

– Александр Мартынович, Эглитис говорил вам, что мы собираемся создать государственный семенной фонд? Представляете себе, какие это открывает возможности для семеноводства! В капиталистическом обществе оно было в частных руках, что чрезвычайно тормозило его развитие. Но теперь государство дает нам мандат создать единый фонд, где будут работать первоклассные специалисты и где будут на научной основе выводиться новые сорта. Мы создадим систему семеноводства, которая будет снабжать крестьян самыми лучшими семенами! Понимаете, что это означает? Мы забудем о голоде, всего лишь несколько лет, или, максимум, пара десятилетий, и вся наша страна превратится в огромный цветущий сад!

Семенной фонд! Это была идея самого Алекса, он неоднократно говорил о нем Эглитису, но до таких грандиозных планов его фантазия не доходила.

– Хорошая мысль, желаю тебе успеха!

– Александр Мартыновыч, только у нас одна очень серьезная проблема. Видите ли, фонду нужен директор, человек с опытом, я не подхожу, слишком молод, мы, все, кто этим занимается, молоды, а вот люди постарше почти все уехали. Вы – единственный, кто мог бы с этой работой справиться!

Внутри Алекса что-то дрогнуло, но он сдержался, не подал виду.

– Разве Эглитис не говорил тебе?

– О чем? О том, что вы тоже собираетесь уехать? Но вы же еще здесь, значит, не поздно передумать! Я понимаю, вы тоскуете по дому, но домой вы можете поехать просто в гости, теперь, когда заключен мирный договор. Может, вы боитесь, что вам, как «бывшему», не будут доверять, но, право слово, Александр Мартынович, эти времена прошли, я сам говорил с товарищем Лениным, и он сказал мне, чтобы мы смелее привлекали к работе старых специалистов. Кстати, он ждет нас с вами у себя в Кремле в следующий вторник! Ну как, вы согласны?

Цицин всерьез огорчился, когда Алекс все-таки сказал «нет», пытался его переубедить, живописал картины прекрасного будущего, строил планы, как они вместе победят глупость и тупость и научат крестьян правильно обрабатывать землю. Когда ничего не помогло, он опечалился, настолько, что с трудом удерживал слезы. Хороший парень, славный парень, подумал Алекс – но именно эти доброта и душевность показывали особенно ясно, что предложение надо отклонить. Он не стал объяснять, в чем на самом деле вопрос – что он слишком стар и не сможет уже привыкнуть к той самой «новой жизни», о которой Цицин говорил с таким восторгом, а вместо этого сказал:

– Видишь ли, Цицин, у меня своя родина, она долго была порабощена, теперь мы обрели свободу, и я должен сделать все, чтобы и там не было голодных.

– Это я понимаю…

И все же, выйдя на улицу, Алекс почувствовал себя неуютно. Кто знает, подумал он, может, сейчас я упустил главный шанс своей жизни? В конце концов, он по происхождению был таким же голодранцем, как те, которые здесь и сейчас принялись строить эту «новую жизнь». Если бы революция случилась на двадцать лет раньше, подумал он, может, и я был бы теперь с теми, кто в нее верит?

Когда перед домом остановилась машина, ты сразу подумала, что это может быть только Хуго. Но брат приехал не один, за ним из кабины выбрались еще двое – папа и мама, оба постаревшие, но живые, несмотря ни на что, живые – какое счастье! А где же Альфред?

Это ты и спросила, после приветствий, объятий, спросила озабоченно, но услышала в ответ, что и с младшим братом ничего дурного не случилось. «Когда немцы стали покидать Ростов, я сказала ему: мы с твоим отцом – люди старые, нам уже поздно перебираться в другую страну, а ты езжай, начни новую жизнь, здесь у них все равно ничего толкового не выйдет…» Да, все, как и прежде, решает мать, отец тихо соглашается, кивает головой.

– Как это не выйдет, еще как выйдет! – возражает Хуго, и мама, надо же, сразу начинает извиняться – она, дескать, имела в виду не нынешние порядки, а тот хаос, который в одно время царил – сегодня одна армия, завтра вторая, послезавтра третья… Раньше мать никогда бы не стала заискивать перед сыном, но теперь соотношение сил изменилось, она старая и бедная, а Хуго – олицетворение здоровья и власти, большой красный начальник в кожаной куртке, с машиной и шофером во дворе.

– Я нашел родителям тут недалеко квартиру, – сообщает брат. – В Ростове их оставить было нельзя, они там одни не выживут, видела бы ты, в каком состоянии они были, когда я до них добрался. Теперь будем по очереди навещать их, помогать…

Ничего не поделаешь, придется объяснить, что на Марту, увы, больше полагаться нельзя, Марта через неделю уезжает на новую родину. Дом сразу словно наполняется током, был бы тут какой-то инженер, мог бы провести от людей проволоку к лампе на потолке, не пришлось бы зажигать керосиновую.

– Дезертируешь из страны победившего пролетариата? – гремит Хуго.

– Подумай, что тебя там ожидает! – поддакивает мать. – Куда этот крестьянин тебя ночевать уложит, во хлев к корове, что ли? Он ведь уже не коммерсант удачливый, а голодная крыса, как все чухонцы.

– Раньше ты говорила, что твоя родина везде, где над головой небесный свод, – огорчается даже отец.

Чудовищно, что самые близкие люди могут тебя не понимать, но именно самые близкие и не понимают. За годы, прожитые за крепкой спиной Алекса, ты забыла эту истину, сейчас она задевает больнее, чем когда-либо. Счастье отодвигается вдаль, его место занимает печаль. И страх – а что, если они припрут тебя к стенке, и ты сдашься на милость матери и брата? Алекса нет, он скоро должен прийти, хорошо бы он знал, какие страсти бурлят дома, потому, идя на кухню ставить чайник, ты зовешь с собой Викторию и отправляешь ее во двор, чтобы предупредила отца – у нас гости. Дочь энергично кивает, но понимает ли она, что мать хочет сказать отцу на самом деле?

Перед тем, как вернуться в комнату, ты стараешься собраться духом, в конце концов, ты уже не маленькая девочка, а взрослая женщина – однако в присутствии папы и мамы – особенно почему-то мамы, ты и в самом деле словно превращаешься в ребенка, тебя гнетет непонятное чувство вины перед ними.

– Я и не думала никогда, что буду жить в Эдеме, – объясняешь спокойно гостям, – так что к испытаниям готова. Но не ехать я тоже не могу, поскольку это решение Алекса, и мое место – рядом с мужем.

– А о родителях ты не думаешь? – упрекает Хуго. – Они немолоды, кто за ними будет присматривать, если не ты, единственная дочь?

– Свои обязанности я всегда готова выполнять, отец и мать могут ехать с нами, если захотят. При твоих знакомствах вполне можно раздобыть для них разрешение на выезд.

– При моих знакомствах? Черт побери, Марта, неужели ты думаешь, что я позволю своим родителям покинуть страну?

– Не ругайся при детях!

– Тогда отправь их во двор!

– Не отправлю! У меня нет от них секретов!

Лучшая защита, конечно, правда, и Марта знает, что правда – на ее стороне, но ее атакуют так яростно, что в присутствии Германа и Софии, и даже Эрвина с Лидией, ей легче – при детях родители с братом должны хотя бы отчасти сдерживаться.

– Марта, ну подумай, в какое положение ты ставишь Хуго, – увещевает мать, – мало того, что у него брат эмигрант, еще и сестра идет той же дорогой.

– Теперь мне понятно, почему Хуго хочет, чтобы я осталась, он думает не о вас, он просто боится за свою шкуру – что скажут товарищи!

– А тебе, конечно, безразлично, что со мной будет?

– Как и тебе то, что будет со мной и моей семьей.

– Дети, умоляю, не ссорьтесь!

Отец все тот же, пытается всех помирить, но в душе и он на стороне жены и сына, не хочет расставаться с дочкой и внуками.

– Марта, неужели у тебя каменное сердце? – продолжает мать. – Три года ты ничего не знала о нашей судьбе, не знала даже, живы ли мы, а сейчас, когда только-только выяснилось, что мы спаслись, ты сразу хочешь нас бросить?

– Мама, ну почему ты такая непоследовательная? Если ты сама отправила отсюда Альфреда, почему я не имею права уехать? Кстати, твой питерский племянник тоже собирается эмигрировать, только не в Эстонию, а в Латвию.

Марта без особой радости напомнила про брата, но ей ничего не остается, слишком сильно на нее давят. Но мать и теперь находит, что ответить – бедный Альфред, ну никак ему не везло в жизни, уже за тридцать, а все еще холостой, наконец нашел невесту, дочь Вайденбахов, но началась война, затем революция, поди создавай в таких условиях семью – и когда Вайденбахи собрались уезжать вместе с немецкими войсками, то любящая мать благословила сына в дорогу…

Разговор в очередной раз возвращается к исходной точке, сейчас Хуго опять скажет, что он не может заниматься родителями, ибо он – солдат революции и должен быть там, где ему велят Ленин с Троцким, что, кстати, верно и в отношении его молодой жены, которую Марта видела только мельком, такая же красная комиссарша, как и сам брат, в кожаной юбке и с револьвером… К счастью, наконец приходит Алекс, Виктория держится за его руку, и по хитрому личику дочери Марта понимает, что та дала папе полный отчет, остается только уповать, что Алекс не позволит сбить себя с толку, он ведь и сам все колебался, ехать или не ехать, недавно еще сказал, что ему предложили интересную работу, если он это разболтает, ловкая теща может легко обвести его вокруг пальца, мать и начинает сразу жаловаться и ныть, как же так, хочешь разлучить меня с единственной дочерью? Хуго выступает с еще более весомым аргументом: разве я мало тебе помогал, что с тобой было бы, с тобой и с твоей семьей, если бы я не нашел тебе работу, и кто тебя спас, когда тобой заинтересовалась ЧК? Алекс внимательно его выслушивает, но, к счастью, сомнения, кажется, позади, он спокойно выжидает, пока все выскажут свои претензии, а затем отвечает:

– Видите ли, дело в том, что мой дом не здесь. Я никогда в жизни не поехал бы в Россию, если бы Эстония была свободной – но у нас всем владели бароны-кровопийцы, предприимчивому человеку нечего было там делать, ни земли, ни работы, а сейчас ситуация изменилась, баронов прогнали, у власти, правда, не большевики, но все-таки свои, эстонцы, так что не гневайтесь, я решил вернуться на родину. Я тебе очень благодарен, Хуго, за помощь в трудную минуту, и вы, госпожа Каролина и господин Беккер, пожалуйста, не сердитесь, что я увожу вашу дочь, но делать тут нечего – у меня тоже старая мать, нуждающаяся в поддержке, и моя обязанность, как сына, быть рядом с ней…

Этим спор и завершается, все понимают, что уговорить Алекса невозможно, отец обнимает и целует Марту и детей, мать холодно прощается, Хуго хлопает за собой дверью, рявкнув:

– Не думай, что вы вечно останетесь иностранцами, скоро мы вас заберем обратно!

Очертания вагона размылись, потом он исчез вовсе, его заменило огромное пурпурное облако. Россия, революция, православные колокола, бьющие тревогу, скачущие красноармейцы, тачанки с пулеметами, голод, спекулянты, очереди за хлебом, все сразу просматривалось сквозь это облако, а над ним грохотал голос Шаляпина, певшего: «Боже, царя храни!» Затем сон ушел, и ты снова оказалась лицом к лицу с действительностью. Впереди ожидала неизвестность. Что из себя представляет страна, в которую вы едете? Несколько раз ты просила Алекса, чтобы он взял тебя с собой, когда отправлялся навещать мать, но всегда что-то мешало, то ли заболевал кто-то из детей, то ли самому мужу приходилось отменить поездку. По правде говоря, у тебя создалось впечатление, что Алекс не очень-то и хочет знакомить тебя со своими родными – словно стесняется их? Как можно стесняться матери, которая вырастила и воспитала такого трудолюбивого, толкового, мужественного сына? «Никто меня не воспитывал, я сам рос», – бурчал Алекс обычно, когда об этом заходила речь. Может, это и правильно, не воспитывать, или, вернее, не слишком воспитывать, чтобы дети, особенно сыновья, выросли предприимчивыми? Но ты так не умеешь, или, по крайней мере, не очень умеешь, есть вещи, мириться с которыми ты просто не в состоянии, например, грязь. Не это ли было одной из главных причин, заставивших тебя бежать из России – грязь везде, на улице, на рынке, на устах людей. Прощай, немытая страна! Раньше тут обитали господа и холопы, теперь остались только холопы, возомнившие себя господами. Лучше было б, если б они так и остались холопами.

Потом – граница, последние красноармейцы, последние издевательства. «Машинист, что ты в этой буржуйской стране потерял? Оставайся тут, пусть паршивые контры шлепают дальше пешком!» И такие люди будут строить новую жизнь? Кавказ, или, еще лучше, Альпы, вот что ты хотела бы видеть между собой и ими – но ни одной возвышенности ни вблизи, ни вдали не видно, только равнина, даже реки, которую можно было бы использовать в качестве естественной преграды, и той нет. Разве этот символический пограничный столб, мимо которого медленно волочит вагоны паровоз – машинист, к счастью, не послушался братьев по классу – удержит красные легионы?

Люди, которые на той стороне границы велят нам выйти из вагона, кажется, тоже не очень верят в это, иначе почему они такие напряженные, тревожные? Или они думают, что мы – пособники пролетариата, прячущие под полой факел мировой революции? Но нет, нет, они боятся всего лишь того же, что и ты, Марта – вшей.

Старшие дети обижены: «Мама, почему нас отправляют в карантин, мы что, животные?» – спрашивает Герман. Как ему объяснить, что за все в этой жизни приходится платить, в том числе, и за то, что не надо больше бояться людей с винтовками, каждый из которых может отнять у тебя еду, одежду или жизнь. Карантин, так карантин, перенесем. Говорят, правда, что солдаты Юденича тут умирали от голода, но нам это не грозит, у нас еще не кончилась прихваченная в дорогу еда, вряд ли ее у нас отберут. «А ты забыл, как твой отец чуть не умер от тифа? Это очень заразная болезнь, и чтобы она не распространялась, нужна дезинфекция». Герман не поверил, но София слушает внимательно, что касается соблюдения порядка и чистоты, она очень в тебя. Виктория, как обычно, с любопытством оглядывается, даже Эрвин не читает, а рассматривает новое окружение, Лидия же счастливо улыбается – у нее сегодня день рождения. И у тебя, Марта, день рождения, ибо ты словно родилась заново, что бы тебя не ожидало в этой стране, хоть карантин, хоть концлагерь, все лучше, чем власть большевиков.

Окно гардеробной было расположено настолько высоко, и из него до длинной скамейки перед шкафчиками, на которой, поджав ноги, сидел Эрвин, доходило так мало света, что братишка держал книгу прямо перед глазами.

– Ослепнешь! – машинально повторил Герман слова, которые слышал из материнских уст десятки раз.

Эрвин захлопнул Шекспира и сунул в портфель, уже и так туго набитый.

– На примере лорда Глостера можно сказать, что слепота иногда означает, наоборот, прозрение.

Они поменяли обувь, надели пальто и школьные фуражки, Герман накинул на шею шарф, но Эрвин завязал им глаза и стал валять дурака:

– О, боги! Я самовольно покидаю жизнь, бросаю бремя горестей без спросу… Благословите, боги, Эдгара, если жив он…

Он стонал, вздыхал, цепко ухватился за локоть Германа, как бы для того, чтобы брат вел его, слепого. Так, подобно двум идиотам, они вскарабкались по крутой лестнице, добравшись до улицы, Герман уже собрался уговаривать Эрвина вести себя разумно, но тот, не дожидаясь морализаторства старшего брата, сам содрал шарф с глаз и мгновенно превратился в «нормального» человека.

– Если бы ты видел, что за спектакль сегодня случился на уроке истории! – сообщил он, наклонившись под тяжестью портфеля вбок. – Речь шла о вторжении крестоносцев, старик Шульц стал о нем рассказывать, длинно и красочно описывал, как немцы сошли на берег в Риге, как они постепенно завоевали всю Эстонию, как епископ Альберт выиграл битву при Паала и вдруг, представь себе, заплакал. Натурально, точно как наша Дуня, когда от нее удрал жених. Сопит и сопит и не может слова сказать. И, наконец, говорит: «Знаете, дети, было б лучше, если бы мы сюда вовсе не приходили бы!»

Эрвин чуть нервно рассмеялся, поведение учителя, кажется, рассмешило его, но и ввело в недоумение.

– Может, он отнюдь не неправ, – проворчал Герман. – У меня иногда точно такое же чувство – что зря мы сюда ехали. Особенно на уроке эстонского. По-моему, этот язык невозможно выучить. В нем отсутствует всякая система. Даже учитель не понимает половину правил, говорит – просто учите наизусть.

Но младший брат не разделял его сомнений, наоборот, слова Германа привели его в полный восторг.

– Герман, как ты не понимаешь, это же замечательно! Мы попали в страну тысячи возможностей. Тут еще ничего нет, все надо создать самим! Представь, что тебе удастся построить совершенно новый город, как в свое время был построен Рим. Или что я создам новую грамматику эстонского языка!

Герману изрядно надоели фантазии братишки.

– В таком случае, тебе бы пошло на пользу, если бы папа с мамой отдали тебя на воспитание тете Эльзе, быстро усвоил бы словарный запас, – буркнул он.

Реакция Эрвина на это невинное с виду замечание была неожиданной, его лицо исказилось, он бросил портфель на грязный тротуар, отбежал пару шагов в сторону, к дереву, растущему на обочине, закрыл лицо руками и уткнулся головой в ствол.

– Конечно, вы только и думаете, как от меня избавиться! Я вам всем мешаю, сую всюду свой нос, учу тех, кто старше! – выкрикивал он сквозь рыдания.

Герман в замешательстве остановился, не зная, что делать. Зря он стал дразнить мальчишку, действительно, недавно у них была в гостях сестра отца, увидела ораву детей и зачирикала, как она завидует брату, что у того столько потомков, у нее ведь ни одного. И то ли в шутку, то ли всерьез, кто этих эстонцев поймет, заявила за обеденным столом, что готова немедленно взять одного из детей на воспитание, оплатит образование и прочее. «Ну и кого ты выбрала бы?» – спросил отец, усмехаясь. У тети Эльзы глаза забегали, она осторожно оглядела все семейство и сказала: «Ох, они все такие славные, я бы любого взяла, но, – тут она напыжилась, – если бы мне пришлось выбирать, тогда, пожалуй, я предпочла бы Эрвина». И младший брат, представьте себе, уже тогда помрачнел, за столом, правда, ничего не сказал, но вечером в постели очень серьезно спросил: «Герман, как ты думаешь, неужели они меня на самом деле отдадут?»

Эрвин все еще рыдал, Герман поднял его портфель, подошел ближе и неуклюже потрепал по плечу:

– Ладно, перестань, я пошутил.

Братишка еще пару раз всхлипнул и обернулся. Вытерев рукавом заплаканное лицо, он, кажется, вспомнил, что это неприлично, вытащил платок, долго и аккуратно промокал им глаза и под конец несколько раз громко высморкался.

– За такие шутки, знаешь…

Что за такие шутки полагается, Герман так и не узнал, поскольку Эрвин выхватил у него портфель и, словно ничего не случилось, беззаботно зашагал в сторону дома.

– Пойду, не люблю долгих прощаний, – сказала Анника, когда багаж был сдан, и они отошли от регистрационной стойки.

Она раскинула руки, и через мгновение Биргит утонула в ее объятиях. Смешно было смотреть, как полная, грудастая, как и должно оперной певице, Анника прижимает худенькую, похожую на мальчишку сестренку носом к лацкану своего пальто, Сассу даже показалось, что Биргит всхлипнула, Анника же ослепительно улыбнулась – и почему бы ей не улыбаться, Сасс тоже сиял бы, если бы его ожидала квартира в центре Парижа…

Потом сестры разделились, Анника повернулась к Сассу, пожала ему руку, пожелала весело встретить Новый год и направилась плавной чинной походкой к зоне спецконтроля и прочих прелестей. Дверь-купе раскрылась сама, даже сезама не надо было поминать, Анника помахала им в последний раз, сделала пару шагов и исчезла – словно какое-то огромное животное проглотило ее.

– Надеюсь, она не положила маникюрные ножницы в сумочку, – сказал Сасс, взглянул на Биргит и увидел, что та вытирает глаза платочком. Надо бы обнять ее и утешить, но нельзя, аэропорт – такое место, где всегда можно встретить знакомых.

– Недавно, когда летел в Гамбург, видел, как у одной девчонки их забрали, она чуть не плакала, хорошие, мол, ножнички, прочные, поди достань такие…

Он старался болтать, как можно, беззаботнее, чтобы отвлечь Биргит, и как будто это ему удалось, она спрятала платок в сумочку, улыбнулась Сассу, и они, шагая рядом, но стараясь не коснуться друг друга, пошли к выходу. Как дальние родственники, подумал Сасс – собственно, именно дальними родственниками они и были, настолько дальними, что Сасс даже не знал, как это родство назвать, по-русски они, вроде бы, троюродные брат и сестра, а вот по-эстонски?.. По-эстонски следовало говорить длинно и маловразумительно: внучка дедушкиной сестры. Иными словами, у них с Биргит – да и с Анникой – были общие прадед и прабабка, прадеда звали, как и его, Александр, а вот имени прабабки Сасс не помнил, собственно, вряд ли он когда-либо его знал. Зато он знал, что именно он, Сасс – последний Буридан, если, конечно, не считать Гею – но сводная сестра, когда выйдет замуж (если выйдет), скорее всего, возьмет фамилию мужа, так что она не в счет. Правда, в Буриданах числилась и Анника, но это была не настоящая ее фамилия, а сценическая, которую она приняла, когда обосновалась в Париже. И еще под этой фамилией скрывался дядя Пээтер – брат отца Анники и Биргит, писатель, у которого было аж трое детей, Кристель, Кайя и Янус. Сасс знал их всех неплохо, как и Ханну и Риту, внучек Лидии, другой сестры дедушки Эрвина – родственников, действительно, набиралось немало.

Бойко разъехались в стороны еще одни, на этот раз стеклянные двери, и они из тепла и света угодили прямо во влажную холодную желто-туманную мглу. Со стороны моря дул мерзкий пронизывающий ветер, Сасс бросил взгляд на Биргит – она тоже была без шапки.

– Накинь капюшон, простудишься.

– Ничего, я – человек закаленный.

Тон, которым Биргит это произнесла, показывал, что приступ чувствительности миновал. И в самом деле, чего ей огорчаться, Аннику же не депортировали, она отправилась домой, к любящему мужу.

Они быстро прошли к машине, Сасс уже издали вынул пульт и нажал, послышался знакомый писк, фары на миг включились и снова погасли. Он открыл правую дверцу, подождал, пока Биргит не сядет, снова закрыл ее и, обогнув машину, влез на свое, водительское, место.

Кабина не успела остыть, Сасс сразу стащил пальто и бросил на заднее сиденье.

– Сколько у тебя времени?

– Немного еще осталось, учитывая, что проводы прошли быстро.

Это было произнесено так, что у Сасса возникло подозрение.

– Ты хочешь сказать, что Анника нарочно поспешно удалилась, чтобы мы могли остаться вдвоем?

– Нет, что ты, ей действительно не нравится это топтание. Да и откуда ей знать, что между нами что-то есть?

– Мало ли откуда! Может, ты сама и сказала.

Биргит только фыркнула в ответ, и Сасс включил зажигание. Панель оживилась, номера и буквы замигали, и машина плавно сдвинулась с места – так же плавно, как недавно Анника. И почему бы им не двигаться чинно и плавно, и Аннике, и автомобилю, они ведь оба были европейцами, представителями солидной, богатой и довольной собой расы.

Спустившись с эстакады, Сасс присоединился к потоку машин, тянувшемуся к городу: был последний рождественский вечер, народ возвращался от бабушки с дедушкой или с дачи, где жгли свечи, ели жирную свинину с еще более жирным печеным картофелем, и, вдобавок – омерзительную кровяную колбасу. Единственной вкусной вещью на праздничном столе был гарнир – брусничное варенье.

– Ну так сказала ты ей или нет? – продолжал он допрос.

– С ума сошел, конечно, нет!

Как всегда, невозможно было понять, лжет Биргит или говорит правду. Женщины в этом деле намного искушенней и хитрее мужчин – когда начинал привирать какой-либо подчиненный мужского пола, Сасс мог раскусить его моментально.

– Так я тебе и поверил!

Он полагал, что Биргит продолжит отпираться, но та только громко вздохнула. Некоторое время они ехали молча, потом откуда-то донесся писк, Сасс прислушался, писк был незнакомый, и он сказал:

– Кажется, тебе.

Биргит поспешно открыла сумочку и вынула телефон.

– Может, лучше не отвечать? – предложил Сасс, прибавив скорость – после виадука пробка рассосалась.

Вот неудача, если звонит Хиллар.

– Это Анника, – сказала Биргит, бросив взгляд на дисплей, и поднесла телефон к уху.

Асфальт тек под колеса, вдали показались высотные здания вперемешку со шпилями церквей. Современный Таллин, подумал Сасс, рассеянно слушая ответные реплики Биргит – он даже не пытался понять, о чем шла речь.

– Представь себе, ты оказался прав, – сказала Биргит, закончив разговор, – у нее в самом деле отняли ножницы. Уже третья пара за этот год.

– Отец об этом обычно говорит: если бы Гастелло знал, что какие-то арабы повторят его поступок…

– А кто такой Гастелло?

– Русский летчик, протаранивший немецкие танки.

Он помолчал немного и добавил:

– И что? Мы должны поехать и забрать эти ножницы?

Биргит фыркнула.

– Чего ради? Пьер купит ей новые.

Да, подумал Сасс, такое везение, как у Анники, выпадает редко. Она не единственная из родственников махнула за границу, но в отличие от Кайи, Риты да и недавно вернувшейся Ханны (последние две были дочерьми другого двоюродного брата отца, Пауля), которые могли рассчитывать только на собственные силы, Аннику сначала, еще во времена социализма, отправили в Италию, «на повышение квалификации», а там она подцепила некого парижского импресарио. Советский Союз как раз разваливался, балтийские страны были в моде, им сочувствовали, и это абстрактное сочувствие и доброжелательность распространялись и на отдельных людей. Кончилось все браком и переселением в Париж – как говорила Анника, в Италии ей трудно было бы пробиться, там у них и так полно хороших певиц.

Задумавшись, Сасс не сразу заметил, как на перекрестке, сразу за которым стоял его дом, зеленый свет сменился на красный, и резко затормозил.

– А у тебя неплохая реакция, – бросила Биргит.

Сасс не ответил, да и что тут отвечать, подождал, пока вернулся зеленый, переехал перекресток и остановил машину у дома. Панель погасла, он забрал пальто и выбрался наружу, Биргит последовала за ним, не стала ждать, пока Сасс обойдет машину и откроет дверцу – современная независимая женщина. Пискнув пультом, Сасс прошел к дому, пропустил, правда, Биргит в подъезд первой, но сразу проскользнул мимо нее, чтобы включить свет. Лифт оказался наверху, пришлось нажать на кнопку и ждать.

– Сразу после 11-го сентября мой маклер сказал мне, что я потерял в рыночной стоимости квартиры примерно пятьдесят тысяч, недавно я встретил его снова, спросил, как теперь конъюнктура, он сперва даже не понял, о чем речь, потом засмеялся: «Это давно забыто! У людей короткая память».

– Я думаю, что большинство вообще фаталисты. Да и с математикой знакомы – ведь погибнуть в автоаварии куда вероятнее, чем дождаться, чтобы какие-то сумасшедшие арабы влетели на самолете тебе в комнату.

Лифт прибыл, двери открылись, они вошли. Последовал один из самых неприятных кусочков жизни – поездка в лифте. В какой бы компании ты в этот гроб не попал, с посторонним или знакомым, все равно было противно – словно какой-то провал между двумя отрезками нормальной действительности. Наконец, лифт дернулся, двери открылись. В ту же секунду пискнул телефон в кармане пиджака, Сасс вытащил его, даже не посмотрев на номер, выключил звонок и стал искать в другом кармане ключи.

В квартире было темно, он помог Биргит снять пальто, повесил его на вешалку и, как всегда, ощутил на миг знакомую неуверенность. Черт побери, мне тридцать два года, но я до сих пор не научился угадывать желания женщин, упрекнул он себя, но что толку!

– Чашку кофе? – спросил он на всякий случай.

– Что ты, на это у меня времени нет.

Биргит захлопнула дверцу машины, не оборачиваясь, прошла к дому – на случай, если Хиллар поджидает ее, выглядывая в окно, хотя вероятность этого было ничтожной. Только перед тем, как войти в подъезд, она бросила взгляд через плечо и коротко махнула рукой.

Следующий шаг – поцеловать мужа, обнять дочь и сделать вид, что все в полном порядке, подумал Сасс, нажимая на педаль.

Вернувшись в центр, он снизил скорость: ему предстоял известный из русских сказок выбор между тремя дорогами. Можно было повернуть налево и вернуться домой, можно было ехать прямо и зайти в контору, а можно было и предпочесть правый поворот, туда, где заманчиво мигали огни казино. Но в казино он ходил не далее, как вчера, а сегодня там ничего интересного не ожидалось, наверняка за столами сидит только несколько маньяков с белыми, как мел, лицами, все нормальные люди проводят вечер дома с семьей, смотрят телевизор и ждут, пока жена не скажет: «А что, мы сегодня спать не будем?» Что касается конторы, то, естественно, нет ничего более глупого, чем заниматься делами в воскресный вечер, но, с другой стороны, в пустую квартиру его тоже не тянуло, по крайней мере, пока не одолеет зевота. Так что он все-таки выбрал прямую дорогу, проехал три недлинных квартала и припарковался прямо перед входом в здание – все равно в этот час он никому тут помешать не мог.

Затем он вспомнил, что телефон уже пару часов выключен, вытащил его и проверил, кто в этом промежутке звонил. Мама, папа. Третий номер был незнаком, и Сасс первым делом набрал его. Обменявшись несколькими репликами, он почувствовал приятное возбуждение – он давно гонялся за этим клиентом, и если тот звонит ему аж в воскресенье, значит, проглотил крючок. Договорившись о деловом обеде на завтра, он распрощался и, вылезая из машины, позвонил отцу. Отец нашел в интернете несколько интересных партий и просил Сасса их распечатать, у него самого принтера не было. Разговаривая с ним, Сасс дошел до входной двери, отпер ее, отключил сигнализацию и зажег свет в подъезде. Поднимаясь по лестнице, он простился с отцом и набрал номер матери. Мать была на работе, играла музыка, слышно было плохо, но Сасс все же понял, что отчиму нужно лекарство, которое в Эстонии значительно дешевле, чем в Финляндии. Он попросил мать подождать, вынул записную книжку и записал название препарата. Подтвердив, что приедет на новый год, завершил разговор, сделал короткий финишный рывок и оказался у двери, рядом с которой висела медная табличка с надписью «Буридан и партнеры». Партнерами были два одноклассника, чей вклад в общее дело ограничивался получением дивидендов за однажды внесенный, пустяковый по нынешним временам начальный капитал, но Сасс не торопился выкупать их долю, оба молодых человека занимали солидные позиции, один в важном министерстве, другой в ведущей ежедневной газете, и иногда он прибегал к их помощи.

Войдя в контору и включив свет, он почувствовал, как всегда, гордость – все тут придумал он сам, Биргит оставалось только записать его пожелания и художественно их оформить. Именно это событие их и свело, с другими Буриданами Сасс общался нередко, но Биргит была из Тарту, и ее Сасс до этого видел только раз в жизни, лет примерно в десять, когда они вместе с отцом ехали в шахматный лагерь и по дороге заглянули в Тарту к двоюродному брату того Вальдеку («Папа тем летом сломал ногу, потому мы и остались в городе», – вспомнила потом Биргит). Естественно, он слышал об этом семействе, преимущественно, конечно, об Аннике, которая сделала блестящую карьеру, но и о младшей сестре кто-то сказал, что она «хороший дизайнер». Зачем, в таком случае, обращаться к чужому человеку, если где-то на горизонте маячит дальний, но все-таки родственник? Он связался с Ханной, с которой они были довольно близки, еще с детства, отец Сасса Тимо дружил с отцом Ханны Паулем, и Ханна, знавшая, кажется, всю Эстонию, хоть и вернулась сама только недавно из Штатов, сказала ему по памяти телефон Биргит. Он позвонил, представился, и они договорились о встрече, сначала он не был даже уверен, станет ли он приглашать Биргит в ресторан, но, посмотрев на нее, пригласил, и не только туда.

Единственное просторное, разделенное на боксы помещение было так задумано не для того, чтобы наблюдать за сотрудниками, нет, оно должно было оставлять впечатление царящего в коллективе единодушия. Клиенты, входя, сразу видели целую толпу молодых мужчин и женщин, настроенных творчески и активно. Это был новый принцип в его бизнесе, до него все рекламные агентства были выстроены на основе обычной иерархии, в одном кабинете начальник, принимавший решения, а в остальных – сотрудники, эти решения выполнявшие; но тут все было иначе, это было совместное предприятие молодых людей примерно одного возраста, хоть он и был владельцем, а другие – «неграми». Насколько эти «негры» в душе чувствовали себя участниками дела, это, конечно, особый вопрос, когда они оставались одни, они вполне могли открыть банки пива и начать ругать хозяина – но это Сасса уже не интересовало, главное, чтобы работа была выполнена.

Посреди помещения стояло вещественное олицетворение самой оригинальной идеи Сасса – звуконепроницаемая комната для совещаний с четырьмя стеклянными стенами. Зрелище было потрясающее, когда клиент и консультанты сидели в прозрачной коробке и обсуждали заказ, возникало ощущение, что это вовсе не люди, а одетые в костюмы огромные рыбы, разевающие рты, даже Биргит сперва засомневалась, но Сасс остался верен себе и не ошибся, клиенты «аквариум» одобрили, им нравилось, что, с одной стороны, обеспечена конфиденциальность, а с другой – сохраняется чувство простора и открытости.

Конечно, Сасс знал, что на самом деле это впечатление – не более как фикция, самые важные совещания все равно происходили в другом месте, в ресторанах, как и завтрашняя встреча – но это было не так уж и важно, поскольку, как объяснил Сассу отчим, дизайн это ключ к успеху. И вообще от него Сасс услышал немало полезного, отчиму раньше принадлежала такого рода фирма в Хельсинки, но потом начались неприятности, после развала Советского Союза в Финляндии разразился кризис, отчим успел еще продать фирму, но за бесценок, а теперь у него были неполадки со здоровьем, на лечение ушли огромные деньги, и маме пришлось даже пойти работать.

Сасс включил компьютер, зажег настольную лампу, потушил верхний свет и сел за стол. Не желая быть недемократичным, он и себе не отвел отдельного кабинета, все равно конец недели он проводил здесь, изучал финансовое положение, платил по счетам и отвечал на письма; да и обдумывание самых сложных заказов он предпочитал оставить на это время.

В почтовом ящике, кроме письма отца, был только спам, он аккуратно все уничтожил, сперва в «ящике», потом в «корзине», открыл присланный отцом файл, распечатал партии, вошел в интернет-банк, оплатил пару счетов и затем углубился в заказ, который его мучил уже несколько дней. Он был от фирмы, финансовые дела которой обстояли далеко не лучшим образом, так что, на самом деле, следовало сказать им «Чао, ребята!», уже год, как Сасс не получал оттуда ни сента, одни обещания, но Сасс знал владельца давно, тот был одним из его первых клиентов, и Сасс не хотел бросать его в беде – авось выкрутится, а если даже и не выкрутится, то потеря пары десятков тысяч крон его, Сасса, не убьет.

Поломав добрый час голову над тем, какая стратегия в данном случае могла бы дать хоть какие-то положительные результаты, Сасс, в конце концов, нашел более или менее подходящее решение и успокоился. Время пролетело незаметно, можно было уже отправляться домой, тем более, что надо было еще заехать к отцу. Отец, конечно, пригласит его зайти выпить чашку чаю, но у Сасса не было на это охоты – когда-то его в отцовский дом тянуло, странная, отличная от всех прочих квартира отца, набитая книгами, шахматами и сувенирами, казалась чуть ли не храмом, меньшим по размерам, чем Дом шахмат, но по духу чуть ли не большим, но это было давно, сейчас все изменилось, шахматы уже никого не интересовали, в них играли еще только пенсионеры и некоторые молодые русские ребята, у которых не было иной возможности пробиться в жизни, и параллельно этому изменился и отец, он, правда, работал и дальше так же добросовестно, следил за турнирами, придумывал новые дебютные стратегии, помнил сотни партий, но былой энтузиазм пропал, поскольку всем, и самому отцу, в том числе, было понятно, что его знания больше никому не нужны.

Выключив компьютер, Сасс почувствовал, что голоден, последний раз он ел в обед, до встречи с Биргит и Анникой. Будь жива бабушка Тамара, можно было пойти к ней, какое-то время, после того, как мать перебралась в Финляндию, Сасс довольно часто бывал у бабушки, скорее даже больше для того, чтобы с кем-то поболтать, чем ради еды – но потом бабушка умерла, неприятности, возникшие из-за закона о реституции, подорвали ее здоровье, выселять ее, правда, не стали, но приватизировать квартиру ей не удалось, и сознание того, что она живет как будто по чей-то милости в помещениях, которые почти пятьдесят лет были ее домом, свело бабушку в могилу. Сам Сасс оказался в таком же примерно положении, дом, в котором мать когда-то получила квартиру, вернули прежним владельцам – но он был молод, уже неплохо зарабатывал и просто махнул на все рукой, по первому требованию собрал вещи и выехал, даже не попросив компенсации. Зачем мне эта деревянная лачуга, подумал он тогда – но недавно, проезжая мимо старого дома, изрядно удивился, дом был реновирован, и на фасаде висела большая вывеска «Продаются квартиры».

Идти в ресторан одному не было охоты, можно было купить по дороге пиццу, но это блюдо ему осточертело, пиццей он, в основном, и питался. На всякий случай, Сасс проверил содержимое стенного шкафа, нашел несколько слоеных булочек и кусок штрицеля, оставшиеся после совещания в пятницу. Кофе варить было лень, в холодильнике оказалась початая бутылка кока-колы, он проглотил стоя слойки, запил кокой, завернул штрицель в лист бумаги А4, и ушел восвояси.