Родилась я быстро и весело, не причинив своей маме особенных затруднений. Почувствовав схватки, она взяла заранее приготовленный баул, позвонила папе на работу и пошла рожать – благо роддом был всего в паре кварталов. Пока папа добирался до роддома, он стал отцом и даже не понял, с чем его поздравляют, когда обратился в регистратуру. Мама родила меня, лишив папу возможности полноценно поволноваться.

Единого мнения относительно имени младенца в семье не сложилось ни до, ни после моего рождения, более того – разразился нешуточный скандал: каждый упорно настаивал на своей версии. Компромисса достичь не удалось, и в какой-то момент кто-то в сердцах предложил радикальное решение – спросить у первого встречного. Как ни странно, но идея всем пришлась по душе. Точки над «i» решили расставить немедленно. Октябрь выдался тёплым, поэтому сборы были недолгими. Подхватив на руки безымянного младенца, вся семья в составе мамы, папы, бабушки и дедушки высыпала на улицу и стала поджидать «жертву». Представляю, как удивилась та особа, на которую накинулась моя родня. Никто не спросил, как её зовут, никто не смог впоследствии описать, как она выглядела, помнили только одно – маленькую белую собачку, с которой она гуляла. Уж не знаю, какой попутный ветер подогнал эту женщину к нашему дому, но явно он дул в нужном направлении. В итоге я не стала ни Юлей, ни Настей, ни Светой. Меня назвали Ладой. Мои близкие честно сдержали данное друг другу слово. Что удивительно – имя понравилось всем. Каким-то неведомым образом эта женщина прочитала его у меня на лбу. Или, отчаявшись докричаться до моих родственников, ангел шепнул ей на ухо. Радостно выдохнул и полетел отдыхать, бесшумно хлопая крыльями.

Я люблю свое имя и искренне удивляюсь, если вдруг в моем поле зрения оказывается какая-нибудь другая Лада. Мне всегда казалось, что это имя придумали специально для меня. Версия с ангелом грела мне сердце долгие годы. Лет в восемнадцать я села в поезд на Курском вокзале – решила вырваться на несколько дней из столицы и навестить родителей. Зайдя в вагон, я невольно обомлела: со всех полок, нижних и верхних, свисали длинные мохнатые морды. «Лада, а ну стоять!» – услышала я вдруг позади себя, резко остановилась и ошарашенно оглянулась. Позади меня дружелюбно махало хвостом шерстяное существо размером с теленка. Всю дорогу домой я дергалась от окриков. «Лада, немедленно убери лапы со стола!», – кричали в каком-то купе. «Лада, фууу, нельзя жрать одеяло», – вторили ему из другого. «Ладочка, девочка, шевели лапками, пойдем сделаем это по-быстрому!» – мурлыкал нежный мужской голос на остановке. В одном вагоне кроме меня ехало ещё три Лады. Лучших борзых Москвы везли на соревнования в провинцию – охоту за механическим зайцем. Развалившись в томной неге на полках, эти божественные создания выгибали свои изящные спины и помахивали роскошными хвостами. Хозяева покорно жались в проходе.

«Что ж тебе, деточка, за имя такое дали?» – причитала приютившая меня проводница. Я сбежала из своего купе от излишне любвеобильных четвероногих. Проводница поила меня чаем и явно жалела. «Какое такое?» – удивилась я. «Ну как какое – собачье!» – печально вздохнула она и подбросила мне в чай четвертый кусок рафинада.

В этот момент я вспомнила даму с собачкой, с легкой руки которой я стала Ладой, и вдруг подумала: а был ли ангел?

Ровно в три месяца меня отдали в ясли – у мамы закончился официальный декрет, а вместе с ним и грудное молоко. Мама могла продлить отпуск по уходу за ребёнком ещё на несколько месяцев, но только за свой счёт. Увы, такой сценарий не вписывался в семейный бюджет учителя и инженера. Папа работал на заводе, и на одну его зарплату прокормить семью было сложно. Родители еле сводили концы с концами, бабушка сидеть с новорождённым младенцем отказалась, и маме пришлось возвращаться на полставки в музыкальную школу. Ясли не пошли мне на пользу: капризничала и голосила я безбожно и практически круглосуточно, да и колики наверняка мучили от искусственных смесей. Я надрывалась, родители ходили зелёные от недосыпа, а соседи время от времени стучали по батареям. Усыпить меня можно было только одним способом: туго запеленать по рукам и ногам, засунуть соску в рот, забросить в коляску и вывезти на мороз. Но гулять у мамы не было ни сил, ни времени, поэтому она наловчилась проделывать всё то же самое прямо на балконе.

Как-то раз, дождавшись, когда я наконец усну, она быстро впрыгнула в сапоги, набросила пальто и помчалась в молочную кухню. Вся дорога туда и обратно заняла не более получаса. Подбегая к дому, мама почуяла неладное: возле подъезда собралась толпа. Все активно жестикулировали, задирали головы и смотрели куда-то вверх. Подбежав ближе, мама поняла, что толпа разглядывает наш балкон (мы жили на втором этаже), а на балконе стоит какой-то незнакомый мужчина и держит на руках … меня! У мамы подкосились коленки, она попыталась закричать, но ничего не получилось – голос от ужаса исчез. Всё происходящее напоминало театр абсурда. Люди вокруг не бросались вызывать милицию, не кричали от ужаса, ровно наоборот: одобряюще кивали, а на маму смотрели хмуро и осуждающе. «Что ж ты, Аллочка, деточку одну оставила, – тронула маму за плечо пожилая соседка. – Так кричала, так кричала бедняжка!»

В конце концов мама поняла, что произошло. За полчаса её отсутствия я устроила образцово-показательный ор, подняла на уши всю округу и практически надорвала сердце случайно проходящего мимо мужчины. Недолго думая, он по водосточной трубе забрался на наш балкон, чтобы успокоить несчастную детку. Детку отняли, «героя» выпустили через дверь, маму отпаивали валерьянкой, а вернувшаяся из гостей бабушка тут же написала заявление в ЖЭК с требованием убрать водосточную трубу от нашего балкона. Трубу не убрали, но больше никто, кроме кошек, к нам в дом не забирался. Но это уже совсем другая история.

Как-то под конец года папа получил то ли премию, то ли тринадцатую зарплату. Для простой советской семьи событие архиважное. Вся сумма была расписана заранее до последней копейки. Мама мечтала о новых сапогах, папа – о новых обоях, мне едва исполнилось два года, и срочно требовалась шуба. Папа торжественно возложил на кухонный стол новенькие, только что выданные в заводской кассе купюры и побежал в магазин за шампанским. Мама вытащила из духовки противень с песочным печеньем, сунула мне в руки старого плюшевого слона с надорванным хоботом и побежала звонить подруге – та недавно отхватила по случаю югославские сапоги, но промахнулась с размером. В общем, в доме царило радостное волнение, и меня ненадолго выпустили из поля зрения. В квартире зазывно пахло свежеиспечённой сдобой, хобот у слона был наконец оторван, делать мне было решительно нечего, и я двинулась на запах. Придвинув табуретку к кухонному столу, я забралась на неё и потянулась к печенью.

Когда папа вернулся с шампанским, на пороге его ждала бабушка с мусорным ведром. Не знаю, как это было у вас, а у нас выбросить мусор можно было ровно два раза в день – в семь утра и семь вечера. Огромный мусоровоз планомерно объезжал городские дворы, оповещая всех о своём прибытии ужасающим рёвом. Эта штука издавала такие звуки, которым бы позавидовал сам иерихонский рог. Утром из окрестных домов выбегали полусонные и полуодетые жильцы с вёдрами и сбрасывали их содержимое прямо в разверстую утробу мусоровоза. О такой роскоши, как целлофановые пакеты, никто и не мечтал. Ни мусорных баков во дворе, ни мусоропровода в подъезде у нас тоже не было.

Выбросив содержимое ведра, папа вернулся домой и увидел растерянно мечущуюся по квартире маму. Мама не могла вспомнить, куда переложила купюры, бабушка пожимала плечами и утверждала, что никакую премию в глаза не видела. Папа твёрдо помнил, что оставил деньги на столе. Деньги пропали. Родители перерыли все ящики, заглянули под все матрасы, вывернули все карманы – ничего. Долгожданная премия бесследно исчезла, как и добрая половина песочного печенья.

– Ладочка, – наконец, кто-то вспомнил обо мне. – Ты денежку не видела? Тут, на столе лежала.

– Видея, – честно призналась я.

– А где же она? – с облегчением вздохнули родители.

– В ведёе! – гордо ответила я, указав пухлым пальчиком на пустое мусорное ведро. Где-то за пару-тройку кварталов в вечерней мгле затихали звуки отчалившего мусоровоза.

Сапоги маме всё-таки купили – деньги заняли у знакомых, шубку мне пошили, а вот ремонт пришлось отложить. Всё-таки сапоги и шуба важнее обоев, это любая девочка знает!

Любите ли вы детские фотографии так же, как люблю их я? У меня их великое множество. В детстве меня никогда не ставили на стульчик, чтобы спеть гостям песенку. Впрочем, если бы такая безумная мысль и пришла моим родителям в голову, им пришлось бы меня к этому стулу привязать. Я бы скорее согласилась спеть песенку из-под стула или забравшись на шкаф. На большинстве снимков я бегаю, прыгаю, съезжаю с горки, лезу на дерево или свисаю с турника вниз головой. Усадить перед камерой меня можно было единственным образом: рассказать сказку. Мама читала мне книгу, а папа снимал. Вот я заворожённо слушаю, прижав пухлую ладошку к щеке, – так начинается сказка про Золушку. А вот насупила брови – как мачеха может быть такой злой? Здесь распахнула глаза от волнения – успеет ли главная героиня вовремя вернуться домой? А здесь блаженно улыбаюсь – они поженились и жили долго и счастливо!

Конечно, были и другие снимки – сугубо официальные, детсадовские и школьные: серо-зелёная папка с портретами в шаблонных рамочках и витиеватой надписью по диагонали: «Где бы ты ни был, кем бы ни стал, помни о тех, кто тебя воспитал!» Дети на них получались похожими на старичков и старушек и были с трудом отличимы друг от друга. Иногда и сам себя не узнаёшь, смотришь на подпись и думаешь: вот эта насупившаяся, будто проглотившая линейку особа с косичками – это действительно я?

Еще один ритуал – фото на пляже, с маленькой вертлявой обезьянкой на плече или верхом на грустном, замученном жизнью ослике. От животных неприятно пахло, обезьянка норовила цапнуть за ухо, а ослик нагадить прямо в процессе съёмки, фотографии стоили безумно дорого, каждый год всё повторялось снова и снова. Ритуал на то и ритуал, чтобы его соблюдать.

Ну, и семейно-студийные снимки, как же без них? Будто проглотившие аршин папы, измученные ночными папильотками мамы и дети с напряжёнными лицами на облупленных табуретках. К походу в фотоателье начинали готовиться за неделю, а в день съёмки творилось настоящее светопреставление. С раннего утра ребёнка мучили бесчисленными примерками, натягивали на него колючие колготки, втискивали в матросский костюмчик или парадное платье с пышными воланами, зализывали гелем непослушные кудри и злого, измочаленного тащили в фотоателье. А там настойчиво требовали изобразить счастливое детство. А поскольку всю радость жизни ребёнок растерял в процессе сборов (а ещё и про птичку наврали!), на фото вместо очаровательного принца или принцессы получался маленький злобный гоблин.

Раз в году в нашей семье наступал день «икс», а вместе с ним и все адовы муки – сборы, суета, нервное напряжение. Красное платье или белое? А может, розовое в горошек? Мне эти туфли уже малы, нога не лезет! Как это не лезет, им всего год! Давай втискивай! Сиди ровно, а то пробор будет кривой! Наконец, платье выбрано, косы заплетены, банты завязаны, и вся семья с торжественными лицами выходит на улицу. А ты, чтобы хоть как-то сбросить напряжение, начинаешь прыгать по бордюрам и гоняться за воробьями. «Ладочка! – кричит в ужасе мама. – Не запачкай колготки!» «Ага!» – кричу я в ответ, весело машу ей рукой и тут же сваливаюсь с высокого бордюра в огромную, грязную лужу.

Мой папа искренне любил женщин. Он был внимателен и любезен с представительницами женского пола независимо от их возраста и внешнего вида. Не говоря ни на одном языке, кроме русского, он легко общался с девушками, женщинами и бабушками в любой стране мира и всегда находил полное взаимопонимание. Однажды, уже будучи пожилым человеком, он поехал с друзьями в Исландию. Там они сняли домик у семейной пары и как-то вечером устроили в саду пикник, благо вечер по исландским меркам выдался не просто тёплым, а невыносимо жарким – плюс 16 градусов. На шашлыки позвали хозяев дома, те жили рядом в припаркованном на лужайке трейлере и с удовольствием откликнулись на приглашение. Изрядно подвыпивши, глава семейства признался, что его жена когда-то солировала в местной опере, но вот уже много лет, увы, вообще не поёт, ни за какие коврижки. Никому так и не удалось её уговорить. И что вы думаете? Мой папа это сделал. Прекрасная Брунгильда поднялась, расправила могучие плечи и мощным контральто распугала всех тупиков в округе.

Всё это преамбула к маленькому эпизоду из моего детства. Дело тоже было на пикнике – семейно-корпоративном. Одним субботним июньским днём все сотрудники отдела, где трудился мой папа, с мужьями, жёнами, детьми и собаками выехали на природу. Погода стояла прекрасная, на мангале шкварчали шашлыки, безмятежно чирикали птички. В ожидании обеда взрослые решили поиграть в мяч. «Волейбол, волейбол!» – захлопали и завизжали от восторга девушки. Мама моя никогда любовью к спорту не отличалась, предпочитая подвижным играм занятия интеллектуальные. Лёжа под кустом, она читала книгу и на приглашение не откликнулась. Я неподалеку увлечённо лепила куличики из песка (у нас их называли «пасочки»), а папа решил присоединиться к одной из команд. В его отделе было много незамужних женщин, и как истинный джентльмен он взял на себя ответственную миссию их развлекать.

Папа сверкал очками и заразительно смеялся, высоко подскакивал, отбивая мяч, и играл мускулатурой. Вокруг него грациозно прыгали сотрудницы его отдела. Мама, будучи женщиной мудрой, смотрела на эти прыжки сквозь пальцы, а вот я медленно, но верно надувала губы и щёки. Лет мне было немного, года три с половиной, поэтому сейчас о своих эмоциях я могу только догадываться. Возможно, мне стало обидно из-за того, что папа не лепит со мной куличики, а скачет в обществе незнакомых тётенек в купальниках. Когда щёки мои приняли угрожающие размеры, я молча встала, подошла к папе и на глазах у всего честного народа … стянула с него трусы. На пару мгновений, как вспоминала мама, даже шашлыки перестали шипеть на огне. А через секунду громоподобный хохот расколол звенящую тишину. Дрожащими руками папа натянул трусы и кинулся в кусты. «Папа, давай играть!» – сказала я и вручила ему лопатку.

Память перелистывает воспоминания как страницы альбома с немного стёртыми от времени фотографиями: лето, южный приморский город, неказистый дворик, вдоль и поперёк увешанный постиранным бельём, комната с короткими, пляшущими на ветру занавесками, посредине – огромный сундук, от которого пахнет нафталином и заброшенным подвалом одновременно. Чтобы попасть в дом, нужно было пробраться через лабиринт мокрых простыней, рубашек, штанов, то и дело раздающих тебе влажные пощёчины. Казалось, что местные хозяйки стирают весь день напролёт.

Мне было лет пять-шесть, не больше. Мы с родителями снимали комнату в одном из двухэтажных домов в старом Батуми. Комнатка была маленькая, неказистая, почти каморка, но зато дешёвая и до моря рукой подать. Море врывалось в наше окно круглосуточно – гомоном пляжа, криками чаек, шелестом ночного прибоя, подкидывало дырявые – счастливые – камушки и гладко вылизанные бутылочные осколки.

Первое, что я сделала, оказавшись на новом месте, – залезла на сундук и заявила, что спать буду только на нём. Родители идею не оценили, поскольку в качестве кровати этот объект был слишком высок для маленького ребёнка, но я была непреклонна. В конце концов они махнули рукой и надули пляжный матрас – на случай, если я все-таки свалюсь со своего царского ложа, что и произошло в первую же ночь. Но свежий воздух, бесконечные купания и сытный ужин сделали мой сон настолько крепким, что от моего полёта проснулись все, кроме меня. Я же благополучно «приматрасилась», даже не открыв глаз.

В Батуми мне нравилось всё: пахучие азалии, розовой пеной облепившие город; тёплое серовато-зелёное море, до которого папа нёс меня на руках, – слишком горячо было бежать по раскаленной гальке; приторно-сладкий вкус тягучей чурчхелы со спрятанными внутри орехами. И даже громкоголосая хозяйка дома Манана, которая пыталась задушить меня в объятьях при каждой встрече. «Ай, какой красывый дэвочка!» – восклицала она и совала мне в руки сливу или персик. В этом городе всё было прекрасно кроме одного: в нём не было молока.

В это сложно поверить, как и понять причину такого нестандартного дефицита. То ли на местном молокозаводе сломался конвейер, то ли доярки устроили забастовку, то ли аджарские коровы околели все разом от какой-то неведомой болезни, – теперь и не угадаешь. Молоком я привыкла запивать практически всё – от борща до жареной рыбы. Без него я жестоко страдала, и весь наш отпуск был омрачен бесконечными поисками моего любимого напитка. Мы действовали так: приходили в какое-нибудь кафе и разыгрывали спектакль, главным персонажем которого был несчастный ребёнок, а второстепенным – мама или папа в зависимости от того, кто нас обслуживал, – официант или официантка. Сценария было два: родители либо нещадно кокетничали с работниками батумского общепита, либо заламывали руки и умоляли спасти их единственную дочь: не найдётся ли у вас хоть капелька молока? Я же прижимала к груди панамку и смотрела на весь этот балаган глазами, полными грусти и надежды. Официантки строили папе глазки и сочувственно пожимали плечами, официанты цокали языком и осыпали маму комплиментами, но ни те, ни другие помочь не могли. Молока ни у кого не было – как корова языком слизала!

И только один раз нам несказанно повезло. Разомлевший от маминых стенаний повар принёс мне из кухни целый стакан, наполненный вожделенным напитком. И ровно в этот момент мне захотелось писать. Мама, чтобы сберечь бесценный дар от чужих глаз, прикрыла стакан моей панамкой и повела меня в туалет. Когда мы вернулись, я схватила панамку и потянула её к себе. Мама вскрикнула, папа попытался остановить мою руку, но было поздно: стакан свалился на бетонный пол и, взвизгнув от негодования, разлетелся на тысячи мелких осколков.

Мы с мамой рыдали в голос, папа пытался успокоить нас обеих, сердобольные посетители кафе засыпали меня конфетами, кто-то налил папе стакан чачи. Мы были безутешны и ушли, даже не поев. Вечером я заявила родителям, что никогда и ни за что больше не поеду на это дурацкое море, если на нём не будет хотя бы одной нормальной коровы.

На следующий день в магазины Батуми завезли молоко.

Если бы моя мама попала в современный торговый центр, она наверняка бы решила, что видит сон или умерла и попала в рай. А если бы ей каким-то непостижимым образом достались туфли от Шанель или сумка от Гуччи, она поставила бы их в сервант рядом с кузнецовским фарфором и любовалась издалека, опасаясь спугнуть как зыбкое утреннее сновидение. Модный кругозор рядовых советских женщин был сильно ограничен. Они, безусловно, знали о существовании французских домов моды – как знают о галактике Андромеды или племени маори, но не особо страдали от их отсутствия в своей жизни. Не будешь же ты переживать из-за того, что никогда не долетишь до Альфы Центавра и не спляшешь тотемный танец с гвинейскими папуасами?

Но был один волею случая прорвавшийся на наш рынок товар, о котором мечтала каждая женщина в СССР от шестнадцати лет и старше. Нет, это были не капроновые колготки, не американские джинсы и даже не афганские дубленки. Символом роскоши были французские духи. Именно они позволяли женщине любого возраста и размера чувствовать себя королевой при отсутствии брендовых вещей и изящных туфель.

До провинции вроде нашей такой сверхдефицитный товар не доходил – его продавали только в Москве, и духи приходилось «доставать» с большой переплатой. За небольшой флакончик нужно было отдать как минимум ползарплаты. Папа копил почти целый год и на тридцатипятилетний юбилей подарил маме легендарный «Пуазон» от Кристиана Диора. Мама использовала духи по крошечной капле – этого было вполне достаточно, чтобы свести с ума всех пассажиров троллейбуса, весь коллектив её музыкальной школы и даже пару сотен зрителей кинотеатра. Удушающе сладкий, тяжёлый аромат никого не оставлял равнодушным. Кто-то обожал его до фанатизма, а кто-то распахивал окна, учуяв ненавистный флёр. Спустя много лет я узнала, что в Европе на пике популярности диоровского шедевра в некоторых общественных местах щадили обонятельные рецепторы окружающих и на входе вешали таблички: «Женщинам с “Пуазоном” вход воспрещён».

Для меня этот знаменитый аромат был предметом экстатического восторга и страстного вожделения. Мне было лет одиннадцать, и строго настрого запрещалось брать в руки невероятной красоты фиолетовый флакон в форме яблока. Поэтому время от времени я открывала шкаф с маминым вещами и с упоением вдыхала густой сливовый запах, которым благоухали её платья и кофточки. Иногда мама в порыве щедрости мазала мне каплю на макушку, после чего я распрямляла спину и ходила так, будто на моей голове выросла корона.

Однажды я всё-таки не удержалась: в гости пришли подруги, и мне ужасно захотелось похвастаться маминым сокровищем. Дома никого не было, и я решилась открыть флакон, предупредив подруг, что нюхать духи можно только из моих рук. Девочки послушно выстроились кружком и, затаив дыхание, наблюдали, как я дрожащими руками вытаскиваю из малахитового цвета коробочки запретный плод. В фильме «Пятый элемент» Люка Бессона есть сцена, где Брюс Уиллис пытается включить волшебные камни, чтобы с их помощью спасти мир. Он должен зажечь огонь, и у него в запасе одна единственная спичка. «Замрите», – говорит он своим спутникам и чиркает по коробку. А в этот момент все остальные герои задерживают дыхание и в ужасе распахивают глаза. Именно так смотрели на меня мои подружки, когда моя рука потянула заветную крышечку. В этот момент раздался звонок в дверь, я дёрнулась от неожиданности, и флакон коварно выскользнул из моих рук.

«Чем это у вас тут пахнет?» – с удивлением спросила соседка, пытаясь просунуть нос в дверной проём. Тётя Света периодически заходила «одалживаться» разными мелочами – то луком, то солью, то подсолнечным маслом. Бабушка её терпеть не могла и называла «подъедалой». Тетя Света работала уборщицей в школе, у неё было трое детей и муж алкоголик, мои родители её всегда жалели и в просьбах не отказывали. Схватив пару луковиц и три картошины, я сунула их в руки тёти Светы, резко захлопнула дверь и побежала назад ликвидировать последствия своего необдуманного поступка.

Масштаб катастрофы был ужасающим: больше половины флакона расплескалось на пол. Гостьи мои впали в ступор: поджав ноги, они сидели на диване и не могли вымолвить ни слова. Я схватилась за голову и стала судорожно соображать, как собрать драгоценную жидкость. Аптечка! – вдруг осенило меня, и вскоре я вооружила оцепеневших подруг предметами скорой помощи. Одной достался стеклянный шприц без иголки, другой – пипетка, я же вооружилась бабушкиной клизмой. Мы ползали на коленках и пытались «всосать» растёкшиеся по полу капли. Через полчаса жидкости во флаконе прибавилось на пару миллиметров, а мы, одурманенные «Пуазоном», были на грани обморока. Чтобы сохранить бесценную влагу, я открыла шкаф, вытащила оттуда всю мамину одежду и протерла пол каждым предметом гардероба. Мой мозг был на грани отключки. В приступе надвигающегося безумия я отполировала линолеум собачьей подстилкой.

Так нас и застали родители: красные от усердия, растрёпанные, полузадохнувшиеся, с клизмой, шприцом и пипеткой, в ворохе разбросанной на полу одежды.

Коварный аромат категорически не желал выветриваться из квартиры – Кристиан Диор не зря получил за него парфюмерный «Оскар». Несколько месяцев мама пахла «Пуазоном» и дома, и на работе, и в очереди за колбасой. Никакие стирки не помогали. Собака переселилась под стол на кухню, а тётя Света ещё долго рассказывала соседям о том, как я невежливо захлопнула дверь перед самым её носом. Не зря её бабушка «подъедалой» называла!

Сколько я себя помню, в нашем доме всегда водилась какая-то живность. Всех представителей домашней фауны я любила нормальной детской любовью, в том смысле, что эта любовь и сопутствующие ей обязанности практически не пересекались. Каждый раз, выпрашивая у родителей какого-нибудь питомца, я клялась и божилась всеми богами на свете, что на этот раз всё будет по-другому! Я так искренне верила в свои благие намерения, что родители раз за разом поддавались на мои мольбы. Не то чтобы они были слишком доверчивы, просто у меня был козырь, «побить» который было достаточно сложно и непедагогично: я мечтала стать ветеринаром.

Всё началось, когда мне было лет шесть. В советский прокат вышел один из первых американских сериалов, допущенных к просмотру в СССР, – «Дактари». Его персонажи – отважные биологи и ветеринары – работали в африканском заповеднике, спасали диких животных от злых браконьеров, а заодно лечили их от всевозможных болезней. Вместе с ними за правое дело боролись косоглазый лев и шустрая обезьянка. Мужество и благородство главных героев не оставили равнодушным моё юное сердце, поэтому, когда с карьерой гимнастки было покончено, я решила, что стану ветеринаром. Но спасать мне, кроме плюшевого медведя и войлочного зайца, было решительно некого, и ветеринар в моей душе на время заснул. Разбудил его спустя пару лет новый сериал – про умную собаку Лесси, которая вечно вытаскивала из разных передряг своего малолетнего хозяина. За ним последовали приключения дельфина Флиппера и кенгуру Скиппи. Все эти звери обладали недюжинным интеллектом и пробуждали в неокрепших детских умах нездоровую тягу к животному миру. Мой внутренний ветеринар снова проснулся. Я укрепилась в мысли, что хочу посвятить свою жизнь заботе о братьях наших меньших.

Для постижения азов будущей профессии я записалась в кружок юного натуралиста при Дворце пионеров, но долго там не продержалась: на занятиях нестерпимо воняло из живого уголка с вечно жующими кроликами, суетливыми крысами и старой, флегматичной совой, поэтому я решила постигать особенности фауны в пределах собственной квартиры. Дома у нас уже жила собака по имени Нора, но все заботы о ней взяли на себя взрослые. Я заныла как бормашина на нарастающих оборотах и уговорила родителей доверить мне собственного питомца.

Так в нашем доме появился Кузя – маленький попугайчик с большим актёрским талантом. Я им страшно гордилась, хотя, скорее всего, дело было вовсе не в его способностях, а в ангельском терпении моей мамы, которая накрывала клетку тёмным платком и по много раз повторяла одну и ту же фразу. Через пару недель Кузя, кокетливо наклоняя голову, бодро произносил «пр-р-ривет», а ещё через месяц весь день напролёт орал как заведённый: «Кузя птичка непр-р-р-остая, бер-р-р-регите попугая!» Кузю я не уберегла: выпустила из клетки погулять и забыла закрыть форточку. Не знаю, долетел ли Кузя до Таити, но домой он так и не вернулся.

Кузю сменил кенар Кеша, который с утра до вечера высвистывал заливистые рулады и надрывался так, будто каждый раз пел свою последнюю песню. Любовь к оперному жанру таки сгубила Кешину жизнь – её прервал наглый дворовой кот. Привлечённый громкими трелями, он ловко запрыгнул на наш балкон с соседнего дерева, открыл дверцу стоявшей на балконе клетки, засунул туда лапу и цепкими когтями вытащил несчастного кенара наружу. Всё это мрачное душегубство заняло не более пары минут и произошло на моих глазах – я гуляла во дворе прямо под нашими окнами. Зажав Кешу зубами, кот пробежал по газовой трубе, спрыгнул на землю и исчез в недрах подвала. Я пыталась догнать его, но не успела.

Я очень страдала от того, что не смогла помочь несчастной птице, в итоге родители сжалились и купили мне хомячиху Фросю, напрочь лишённую всяческих талантов. Все, что умела делать Фрося, – это бегать по колесу, набивать щёки едой и со страшным грохотом точить зубы о железные прутья клетки. Чтобы как-то скрасить однообразную хомячью жизнь, я катала её в игрушечной машинке и даже пыталась научить плавать в тазу для стирки. Мои усилия Фрося не оценила: она кусалась и вырывалась. Тогда я решила отнести её в гости – для разнообразия впечатлений. Взяла какую-то сумку, набила опилками, посадила туда хомяка и пошла к подруге. Поначалу Фросе прогулка не понравилась, она копошилась, дёргалась и пыталась вырваться на свободу. А потом успокоилась и затихла. Придя к подруге, я вытащила подозрительно спокойную Фросю наружу. Увы, это была уже не Фрося, а её хладный труп: несчастный хомяк умер в сумке от страха.

Похоронив Фросю в балконном ящике из-под бабушкиных петуний, я задумалась о том, что недооценила все тяготы будущей профессии. И уже не была, как раньше, твёрдо уверена в выборе своего жизненного пути. Пока я мучилась вопросом «быть или не быть», в нашем доме побывали морская свинка Хрюша и безымянные рыбки гуппи. Хрюшу отдали в живой уголок: она постоянно ела и производила немереное количество отходов, а рыбки благополучно почили в бозе в отведенный им срок. А потом наша собака Нора родила семерых щенков, и я оказалась на передовой спасения животного мира. Прибегая из школы, я включалась в семейный квест «найди щенка и верни в коробку». Я бегала по углам и отлавливала мелких хулиганов, которые норовили расползтись по всей квартире. Кого-то я находила под ванной, а кого-то в забытой под балконом половинке протухшей тыквы. Когда щенкам было несколько недель от роду, на пороге нашего дома возник настоящий ветеринар. По виду этот человек напоминал скорее мясника, способного завалить африканского буйвола, нежели доброго доктора Айболита. Его вызвали, чтобы совершить чудовищную процедуру, – купирование хвостов. Ветеринар открыл свой чемоданчик и вытащил оттуда здоровенный нож, похожий на мачете для рубки тростника. Я плакала и была уверена, что такого садизма эти дети не переживут. На время операции меня отправили к соседям. Вернувшись через полчаса, я бросилась на кухню. Семеро живых и бесхвостых карапузов весело копошились в коробке, с аппетитом сосали свою мать и не проявляли никаких признаков умирания. Я облегчённо выдохнула, и тут мой взгляд упал на стол. На нем аккуратно, в рядок, были выложены семь разноцветных хвостиков.

В этот момент мой внутренний ветеринар умер навсегда.

Знаете ли вы хоть одну девочку, которая не хотела бы стать актрисой и не мечтала услышать заветный вопрос: «Хочешь сниматься в кино?». Я ходила в музыкальную школу, драмкружок, неплохо пела, с удовольствием принимала участие в школьных концертах и считала, что вполне готова к кинокарьере. Мне казалось, что встреча с судьбой обязательно должна произойти в общественном транспорте – автобусе, троллейбусе или трамвае. Именно там меня должен заметить какой-нибудь известный режиссёр и пригласить сниматься в кино. Почему известный режиссёр должен оказаться в нашем городе и решить прокатиться на трамвае – об этом я не думала. Ну, мало ли, как в жизни бывает!

Время шло, но ни один режиссёр так и не приехал в наш город, и, когда моя надежда на большой экран стала медленно затухать, случилось невероятное. В популярной детской газете «Пионерская правда» я прочитала о том, что Станислав Говорухин готовится снимать фильм о Томе Сойере и ищет актёров-детей на роль персонажей. Киностудия «Мосфильм» объявила всесоюзный конкурс и пригласила на кастинг всех желающих – со всей страны. По правилам конкурса нужно было отправить на киностудию несколько фотографий, написать про себя подробное письмо и объяснить причину, по которой ты хочешь сниматься в кино.

Это был шанс! И я не могла его упустить. Уж что-то, а писать убедительно я умела! Я была на сто процентов уверена в том, что я вылитая Бекки Тэтчер и просто обязана сыграть эту роль. Была только одна заминка – возраст. В объявлении возраст соискателей был указан несколько неопределённо – от восьми до двенадцати лет. Мне было почти двенадцать – опасный рубеж. Я заново прочитала книгу от корки до корки, пытаясь найти у автора хоть какие-нибудь подсказки. Увы, Марк Твен не дал ни одной: о возрасте героев можно было догадываться только по их поступкам. Поначалу я воодушевилась, поскольку так умело ухлёстывать за девчонками, переплывать на плоту через Миссисипи, шастать по ночному кладбищу и сражаться с опасным индейцем мог уже вполне подросший мальчик. Удар ждал меня в начале шестой главы, где Том, не желая идти в школу, ищет у себя симптомы какой-нибудь болезни и обнаруживает шатающийся зуб. Том так хвастался зияющей дырой на месте вырванного тётей Полли зуба, будто это был его первый выпавший молочный зуб. Первый! А это значит, что главному герою и его одноклассникам было не больше семи-восьми лет! Ну, или Марк Твен плохо знал детскую анатомию.

– Ничего, – утешила меня мама, ты же самая маленькая в классе!

И я соврала: написала, что мне всего десять, вложила в конверт свои фото двухлетней давности, отправила на студию и мучилась совестью ещё примерно год – до тех пор, пока не вышел фильм. Моя роль досталась прекрасной Марии Мироновой, на момент съёмок ей было всего восемь, впрочем, как и другим актёрам – Фёдору Стукову и Владиславу Галкину. Я вздохнула с облегчением: я не стала кинозвездой, зато спасла свою бессмертную душу! Врать не пришлось.

Во всей это истории был ещё один несомненно позитивный момент: оказалось, что съёмки фильма проходили совсем рядом от моего города – в соседней области, и главные герои плавали на плоту вовсе не по Миссисипи, а по моей родной реке. Так что не стоит унывать. Шансы встретить настоящего режиссёра за тысячу километров от столицы не так уж и призрачны!

Лет в семь или восемь меня за какие-то провинности не пустили гулять. Папа был на работе, бабушка ушла в гости, а маме нужно было куда-то отлучиться по делам. Она заперла меня дома и ушла. За окном гудел, взрывался хохотом, скрипел несмазанными качелями апрельский двор. Друзья звонили в дверь, кричали под балконом, звали гулять, прыгать в резиночку, кидать в лужи карбид, а я сидела под замком в душной квартире и сквозь замочную скважину рассказывала всем, что меня наказали. В конце концов под моим балконом собрался консилиум. Кто-то предложил поискать дома спрятанные ключи. Я перерыла все ящики и карманы, но ключей не нашла, и тогда мои друзья решили попробовать взломать дверь. Вооружившись всевозможными железками, толпа «спасателей Малибу» ринулась ковыряться в нашем дверном замке. После того как ржавый гвоздь застрял в замочной скважине, от этой затеи решили отказаться. И тогда один из участников консилиума неожиданно вспомнил про лестницу, с помощью которой его папа белил дома потолок. Минут пятнадцать он уговаривал своего отца одолжить нам его рабочий инструмент для спасения застрявшего на дереве котёнка. В это время второй «спасатель» усердно мяукал под окном, но легенда провалилась: глава семейства вышел во двор, чтобы собственными глазами увидеть несчастное животное, но никого не нашёл и лестницу брать не разрешил. Последней идеей – к счастью, нереализованной – стала та самая водосточная труба, по которой когда-то забрался на наш балкон утешитель орущих младенцев. Мне попросту стало страшно, потому что дотянуться до неё – в отличие от взрослого мужчины – я не могла.

Когда все идеи были исчерпаны, я неожиданно вспомнила о нашем последнем дворовом увлечении. Пару месяцев назад по телевизору показали фильм про Тарзана. В течение нескольких недель мы, дети, практически не разговаривали, а только кричали как человек-обезьяна, качались на импровизированной тарзанке, привязанной к ржавому турнику, и играли в спасение Джейн – подружки Тарзана.

В общем, я решила, что пора от игр переходить к делу. Оценив высоту нашего балкона над уровнем земли, я нашла бельевую верёвку, привязала к балконной ограде, встала на табуретку, перебросила через перила одну ногу и… в этот момент увидела подходящую к подъезду маму. А мама увидела меня. Вернее, сначала она увидела толпу детей под нашим балконом и болтающуюся веревку, а потом уже меня, зависшую на перилах. На несколько секунд двор затих. Потом мама закричала, а я свалилась с табуретки – слава Богу, обратно на балкон. Вместе со мной свалился, разбившись вдребезги, глиняный горшок с любимыми бабушкиными петуньями.

Как назло, мама, папа и бабушка домой вернулись не одновременно, поэтому мне последовательно досталось от всех и по полной. Папа хмуро молчал, мама истерически рыдала, а бабушка нарочито громко стучала кастрюлями и обвиняла меня в чёрной неблагодарности. Она звонила подругам и рассказывала о том, каких непосильных трудов ей стоило вырастить на балконе садовые петуньи и как безжалостно я с ними обошлась. На прогулку я не выходила ещё очень долго.

В третьем классе я готовилась стать пионером. Как круглую отличницу меня должны были принять в первых рядах. Волнению и гордости моей не было предела. Я представляла, как по утрам буду повязывать новенький красный галстук и с высоко поднятой головой заходить в класс, поплёвывая с высоты своего статуса на двоечников и хулиганов. Им ещё ждать и ждать, а то и вовсе не примут – позору не оберёшься! Будут, как малыши, октябрятские звёздочки до десятого класса носить. А я и учусь на одни пятёрки, и поведение у меня отличное, и на субботник вместе с папой уже ходила! Я зубрила клятву, репетировала правильный взмах руки и три раза в день переглаживала заранее выданный галстук. Я примеряла его перед зеркалом, завязывая узел дрожащими пальцами. Узел выходил какой-то грубый, неровный, кончики топорщились в разные стороны, как усы у Чапаева, я нервничала и начинала снова и снова.

За день до церемонии мне поручили написать сочинение о том, почему я хочу стать пионером. «Я хочу стать пионером, потому что…» – написала я большими красивыми буквами и… неожиданно остановилась. Ответ казался мне настолько очевидным, что сам вопрос ставил в тупик! Потому что… потому что… потому что барабан! Я представила, как иду впереди колонны – в красном галстуке, красной пилотке, синей юбке и белых гольфах с барабаном через плечо и бью, бью изо всех сил по его гладкой упругой коже звонкими деревянными палочками! А все вокруг замирают в благоговении и шепчут: «Пионеры идут!» Картинка мне очень понравилась. Тут моя мысль полилась как горный ручей после мощного ливня. Я хочу стать пионером, потому что я мечтаю бить в барабан, трубить в горн, разжигать костры, петь пионерские песни, собирать металлолом, помогать старшим и с собакой гулять ходить – даже в дождь! На этом месте я притормозила, понимая, что слегка погорячилась и, наверно, пора остановиться, тем более и места на листе почти не осталось. Нарисовав на полях барабан, костёр и яркое солнце, я перечитала свою работу и осталась довольна.

Из-за плеча выглянула бабушка. Она внимательно изучила мои откровения и протянула поводок, намекая, что время помогать старшим наступило прямо сейчас. Но поскольку прогулки с собакой я уже вычеркнула из списка, а на улице как раз шёл дождь, я заныла и от поручения отказалась. «Ах вот как!» – рассердилась бабушка и заявила, что в пионеры мне ещё рано, поскольку слова мои расходятся с делом и пионерский галстук я не заслужила. Она тут же припомнила мне и разбитый горшок с петуньями, и порванные колготки, и скормленную дворовым собакам куриную печёнку, добытую на рынке непосильным трудом, и много чего другого. По её подсчётам число моих смертных грехов во много раз превосходило семь. Я молчала, сжав губы, и старательно заштриховывала красным карандашом костёр. Когда на рисунке уже почти образовалась дыра, бабушка, разгорячённая моим гробовым молчанием, добавила что-то про яблоко и яблоньку, с энтузиазмом переключившись на грехи своего зятя. В этот момент послышался лязг упавшего забрала и ржание пришпоренного мною коня. Я была готова терпеть нападки в свой адрес, но обижать папу позволить не могла. С барабаном через плечо и горном в руке я бросилась в яростную атаку, кричала и кричала в ответ, пока не охрипла. Выплеснув все свои обиды, я выхватила из бабушкиных рук поводок, разбудила слегка ошалевшую собаку, сунула ноги в резиновые сапоги и потянула ни в чём не повинное животное на мокрую улицу.

На следующий день бабушка пришла в школу и сказала, что я плохо веду себя дома, грублю и не уважаю старших. И что я недостойна звания пионера. Приём отложили – пока не исправлюсь. Мне хотелось умереть от стыда. Вернее, сначала убить бабушку, а потом уже умереть самой. Не знаю, раскаивалась ли она в своём поступке или нет, верила ли в то, что он пойдёт мне на пользу, или действовала импульсивно – это уже неважно. Сама она была вполне довольна полученным результатом: грубить я и правда перестала. А заодно уважать и доверять ей на всю оставшуюся жизнь. В пионеры меня в конце концов приняли, но трубить в горн и бить в барабан мне уже почему-то расхотелось.

Когда мне исполнилось семь, мне, наконец, разрешили дождаться Нового года – уж очень мне хотелось услышать, как бьют куранты. Я немного переживала: а что, если Дед Мороз увидит, что я не сплю и не принесёт подарок? Но мама меня успокоила, заверив, что как минимум несколько часов до рассвета у него ещё останется. Была бы ёлка, а подарок под ней всегда найдётся!

Ёлку в нашем доме наряжали всегда. Папа покупал сосну – разлапистую и пышную, щедро источавшую запах смолы и свежего сруба. Если на улице лежал снег, он тащил её с базара на санках, если снега не было, покупал чекушку водки и шёл к соседу Виталику – за помощью. Сосну как ребёнка туго пеленали и несли на руках. По пути время от времени приходилось останавливаться для подкрепления Виталикиного духа. Тот отхлёбывал из бутылки и погружал свой нос в душистую хвою – занюхивал. Он довольно хрюкал, а я ойкала: «Дядя Виталик, вы же нос уколете!» «Это я её уколю, хочешь – потрогай!» – гоготал в ответ Виталик, наклоняя ко мне свою небритую щёку.

Дома из года в год повторялась одна и та же сцена. Папа начинал втаскивать гигантское дерево в дверной проём. Ёлка без боя не сдавалась: кололась иголками, упиралась могучими лапами, пачкалась смолой. Но перебороть папу ей не удавалось никогда. Ёлке отпиливали не вписывающуюся в потолок верхушку, обстругивали не желавший втискиваться в крестовину ствол и водружали в свободный угол.

Папа гордо оглядывал высвободившуюся из пут красавицу, брал стремянку и лез на антресоли – за игрушками. Мама бегала вокруг и давала ценные указания. Папа кряхтел, ругался, уклонялся от сваливающихся на него галош и кастрюль и требовал, чтобы мама немедленно выкинула всё это барахло к чёртовой матери. «Не ругайся при ребёнке», – взвизгивала мама, осторожно принимая из папиных рук дерматиновый чемодан, перевязанный старыми капроновыми колготками. Могу только догадываться, сколько ему было лет. Не исключаю, что моя бабушка пережила с ним Первую мировую. Чего в нём только не было! Огромные пунцовые шары, изящные сосульки, разноцветные попугаи и горные козлы из папье-маше. Всё это драгоценное хозяйство было рассортировано по коробочкам, переложено ватой с застрявшими в ней хвойными иголками. Иголки коварно кололись, когда я вытаскивала очередной пузатый шар и отправляла его на ветку. Последней на самую вершину с превеликими осторожностями водружалась невероятной красоты и хрупкости звезда.

Тридцать первого декабря я проснулась ни свет ни заря, носилась по дому, раз десять примерила праздничное платье и к вечеру уже клевала носом. Мама в бигудях строгала салаты, папа протирал хрустальные фужеры. По дому разносился умопомрачительный запах свинины по-французски. Понемногу стекались гости. Я бросалась к двери и принимала восторженные комплименты. В платье снежинки, новых розовых колготках и туфлях на каблучке – совсем как взрослая! От наполнившего меня до краев счастья я даже согласилась попробовать ненавистный холодец и ложку фиолетового оливье – мама зачем-то добавляла в него свёклу. Потом я проглотила свинину под сырной корочкой, несколько печёных картофелин и заела всю эту вкусноту огромным куском наполеона. Он растаял во рту в мгновение ока и тут же был заеден следующим.

Часам к одиннадцати ночи колготки предательски впились в мой округлившийся живот. Взрослые продолжали хохотать и веселиться, а я прилегла на диван, уткнувшись носом в мягкий мамин бок. Мама вкусно пахла французскими духами и заварным кремом. В животе заурчал то ли холодец, то ли наполеон, из голубого экрана захохотала Алла Пугачева, калейдоскопом закружились перед глазами ёлочные огни.

Кто-то ласково взял меня за плечо и затормошил: «Дочка, вставай, Новый год проспишь!» Я с трудом раскрыла глаза: «Что случилось?» «Сейчас куранты бить будут!» «Куранты?» Мамочки, я чуть не проспала куранты! «Загадывай желание!» В голове было пронзительно пусто, а в животе мучительно полно. Настолько полно, что все мои мысли и желания мгновенно устремились туда. «Только бы успеть!» Я сползла с дивана, выбежала из комнаты и ринулась в туалет. Где-то вдалеке ухнула выскочившая из бутылки пробка, зашипело шампанское, за первые три удара кремлёвских часов я успела стащить с себя колготки, за следующие три – расстаться с холодцом и свининой, ещё пять я судорожно приводила себя в порядок. Выбежав, наконец, наружу, я споткнулась о чей-то сапог и вместе с последним – двенадцатым ударом – растянулась посреди коридора.

Падения моего никто не услышал, взрослые радостно кричали, звенели бокалами, а я лежала на полу в полном оцепенении: не успела. Я встала, сглотнула застрявшие в горле слёзы, побрела в спальню и, рухнув на кровать, моментально заснула как была – в платье, туфлях и колготках.

Когда я проснулась, в комнате витал какой-то особенный запах. Так пахнет утро, когда тебе семь лет, никаких забот и не надо идти в школу. За окном белел долгожданный снег, а Дед Мороз, как и обещала мама, успел положить под ёлку подарок – новую куклу с длинными рыжими волосами. Кукла была потрясающей: она умела ходить за ручку и говорить «мама». Родители, тёплые и домашние, бродили по дому в халатах и доедали фиолетовый оливье. А потом мы пошли кататься на санках, я неслась с горы, и было так хорошо, что я совсем забыла про вчерашний вечер. С тех пор в моей жизни было много чудесных новогодних ночей, загаданных и исполненных желаний. Но я никогда не ем свинину по-французски и не кладу свёклу в оливье.

Во времена моего детства не было мобильных телефонов. Возможно, страшных маньяков, похищающих детей, тоже не было, или о них не рассказывали по телевизору, поэтому родители не особо волновались из-за того, что их дети бродят неизвестно где. Абрис наших маршрутов выходил далеко за пределы нашего двора, единственным украшением которого были скрипучая горка, турник с тарзанкой и деревянный стол с двумя лавками. За него всегда велась напряжённая борьба между тремя группировками – пенсионерами, алкоголиками и нами – детьми. Первые забивали козла, вторые, пуская по кругу бутылку, чистили вяленую тарань, а мы любили болтать, грызть семечки и резаться в дурака на глазах у негодующих соседей. Долго мы не засиживались: слишком много энергии бурлило в наших юных телах. Мы играли в прятки и вышибалы, гоняли в казаков-разбойников, пинали футбольный мяч и забирались за гаражи, чтобы метать ножички или жечь поломанный обруч. Он нещадно вонял, дымил, сочился расплавленной пластмассой, а мы на «слабо» подставляли под неё свои несчастные пальцы. Но и этого было мало: душа жаждала настоящих приключений!

Однажды, изнывая от тоски во время дождя, мы шатались по подъездам и в одном из них обнаружили незакрытый люк на чердачном этаже. Сдвинув тяжёлую крышку, мы увидели небо, не удержались, выбрались наружу и… задохнулись от восторга. Пугающая высота и придавила, и окрылила одновременно. Огромный город, залитый водой, игрушечные машинки, крохотные людишки под разноцветными зонтиками и мы – короли неба с дрожащими от страха коленками. Дождь лил всё сильнее, а мы никак не могли уйти, заворожённые безграничностью мира и собственной отвагой.

Сначала мы долго не решались повторить нашу отчаянную вылазку, но нас – как преступников в детективах – так и тянуло вернуться на «место преступления». И в конце концов мы сделали это. Один раз, потом другой. Поначалу наши вылазки были короткими – мы боялись, что нас застукают, но вскоре осмелели и стали забираться наверх всё чаще и чаще. Обследовав территорию, мы обнаружили, что были, увы, не первыми покорителями запретных высот. Среди наших находок была какая-то бадья с остатками застывшей смолы, несколько пустых бутылок, обрывки верёвки и даже чья-то выцветшая майка: зацепившись за ржавую арматуру, она развевалась на ветру, как пиратский флаг. Мы долго размышляли над судьбой одинокого ботинка – не слишком старого для такого печального конца. Как он попал на крышу? Кто забыл его здесь? А может, потерял, пролетая мимо?

За несколько дней мы, натаскав из дома старых тряпок и кусков поролона, обустроили себе вполне уютный уголок между антеннами и вентиляционными трубами. Несколько деревянных ящиков и пара диванных подушек, найденных на помойке, завершили дизайн-проект. Мы тщательно планировали каждый визит, набивая карманы печеньем, яблоками и бутербродами, клянчили у родителей мелочь, сбрасывались и покупали бутылку ситро. А потом, развалившись на драных подстилках, как падишахи на шёлковых коврах, вкушали наши скромные яства и наслаждались запретными плодами своей неслыханной дерзости.

Так нас и застал участковый милиционер. В милицию позвонили обеспокоенные соседи: несмотря на конспирацию, наши вылазки не остались незамеченными. Каждого из нас выводили, как на расстрел, по одному и передавали в руки зелёного цвета родителям. В этот день я узнала, как может злиться и кричать мой папа, как дрожат руки у мамы и что бабушке иногда бывает по-настоящему, а не по выдуманному, плохо.

На крышу мы больше не забирались. На люк повесили амбарный замок, зато во дворе установили новую горку и большущие качели – бабушка постаралась. Пошла в жилищную контору и стукнула кулаком по столу. Она умела приводить аргументы.

Рядом с нашим двором был стадион. Если знать, где чуть изогнуты железные прутья в заборе, можно было протиснуться через узкую щель и короткими перебежками, таясь от сторожей, пробраться на пустые трибуны. Не то чтобы нам очень нравилось наблюдать за бегунами, смешно задирающими ноги, или гимнастами, которые вечно вращались на своих брусьях. Нас привлекало совсем другое: забраться туда, куда нельзя, засунуть свой нос в какой-нибудь секретный уголок, а потом с выскакивающим из груди сердцем улепётывать от охранника или прятаться от него под грязные лавки. Не помню, чтобы нас когда-нибудь поймали, но мы изо всех сил изображали из себя партизан, пересекающих минное поле под пулями снайпера.

Если комплекция не позволяла втиснуться в заветную щель, был ещё один секретный путь на трибуны. Он пролегал через крыши гаражей, одним боком прилепившихся к задворкам стадиона. Всего то и нужно было, что подставить к забору пустой ящик, забраться на самый верх, постараться не напороться на острые колья, подтянуться и перелезть на покатую крышу. Там аккуратно сесть на попу и медленно, чтобы не соскользнуть вниз, сползти на самый край. Спустить ноги, зажмуриться и спрыгнуть вниз. Метра два, не больше! До сих пор удивляюсь, как мы умудрились не продырявить животы и не сломать ноги.

В летний сезон вся городская жизнь перемещалась в наш двор и его окрестности. Болельщики, затаренные пивом и воблой, со священным огнём в глазах стекались к билетной кассе. Одновременно с мужчинами двор заполняли бабушки. Местные бабушки усаживались на лавочки возле подъездов – они работали «живым щитом», оберегающим подъезды от перепивших пива болельщиков (биотуалетов тогда ещё не придумали). А вокруг дома десантировались приезжие бабушки. Все они были в ситцевых косынках и торговали семечками. Как только они развязывали свои мешки, воздух наполнялся умопомрачительным запахом жареного подсолнечного масла. Продавщицы зачерпывали мерным стаканчиком из мешка горсть остроносых семечек и насыпали в скрученные из газетных страниц «воронки». Маленький стаканчик стоил десять копеек, большой – двадцать. Весь двор покрывался шуршащей под ногами шелухой и птичьим помётом. Воробьи и голуби слетались со всей округи в надежде поживиться случайно рассыпанными зернами. Они резко вспархивали в небо от сотрясающих воздух криков «Го-о-ол!», а потревоженная их крыльями шелуха ещё долго кружила в воздухе вперемешку с тополиными пухом.

Лет в двенадцать я, к удивлению своих друзей и родителей, прекратила участвовать в несанкционированных вылазках на стадион. Нет-нет, я вовсе не растолстела и все ещё могла пролезть меж прутьями забора, не потеряла интерес к проказам и не начала бояться высоты. Просто один раз я попала на настоящий футбольный матч совершенно законным способом: папе за какие-то заслуги на работе подарили два пригласительных на вип-трибуну, и я напросилась туда вместе с ним. Было жарко. Двадцать потных мужиков в трусах бегали по полю, пиная ни в чем не повинный мяч, ещё двое поочерёдно пытались его ловить, иногда безуспешно, после чего стадион взрывался чудовищными криками. Мужчины вскакивали со своих мест и орали так, что у меня закладывало уши. Воздух был пропитан запахом пива и пота. Я жалась к папе, боялась, что меня затопчут, и мечтала поскорее вернуться домой. Наш вожделенный, запретный мир потерял в моих глазах всю свою привлекательность. В нём оказалось чудовищно, невыносимо скучно.

По другую сторону нашего двора располагался пункт приёма бутылок. Вместе с небритыми, жаждущими опохмелиться мужиками в очереди, побрякивая авоськами, стояли вполне себе благонадежные, трезвые члены общества – учителя, врачи, инженеры. Только у одной части очереди в авоськах громыхали бутылки из-под вина и пива, а у другой – из-под лимонада, молока и кефира. Стеклотару сдавали все. За пару пустых бутылок можно было купить буханку хлеба, литр молока или бутылку пива. А за десяток – продержаться на плаву пару-тройку дней и дотянуть до зарплаты.

Сразу за пунктом приёма располагался склад. Ящики были деревянные и ценились на вес золота. Если в рабочее время окошко было закрыто, это означало только одно: тару не завезли, грузить некуда. И разочарованные граждане понуро отправлялись со своим тяжёлым скарбом домой. Мы, дети, тоже ценили стеклотару: старые, грязные, богатые на занозы ящики заменяли нам лего. Это были детали гигантского конструктора, универсальный стройматериал, из которого можно было творить абсолютно всё!

Ежедневно, дождавшись обеденного перерыва или конца рабочего дня, мы совершали набеги на склад. Если не зарываться и «тырить» по одному-два ящика в день, можно было за неделю набрать на приличный «гарнитур», а за две – построить шикарную халабуду, где мы укрывались от летней жары и попивали квас. Любимый летний напиток наливали из огромной жёлтой бочки за двенадцать копеек литр. Утомлённая жарой продавщица небрежно ополаскивала стеклянные стаканы и открывала заветный краник. Мы облизывали пересохшие губы и наблюдали, как янтарного цвета жидкость пузырится и весёлой струйкой бьётся об алюминиевые стенки бидона. А потом, развалившись в деревянных шезлонгах, хлебали холодный, кисловато-сладкий напиток и травили «квасные» байки – про безымянный, найденный в бочке труп, про подброшенную в напиток отраву, про бочку, сорвавшуюся с тормозов и задавившую несколько человек…

Иногда – когда тары завозили особенно много, мы забирались прямо на склад и строили деревянный лабиринт. Переставляя ящики с места на место, мы прокладывали коридоры и воздвигали мосты, которые норовили обвалиться от любого неосторожного движения. И однажды это произошло: шаткая конструкция рухнула и заблокировала нам путь к отступлению. Мы оказались заперты в самом центре деревянной утробы. Скорчившись в три погибели и боясь пошевелиться, мы лихорадочно искали путь к свободе. Выбраться самим – не вариант, ящики в любой момент могли свалиться нам на голову. Звать на помощь и выдать своё присутствие было ещё страшнее: между родительским гневом и погребением заживо мы поначалу склонялись ко второму варианту. Однако темнело. Руки и ноги ныли от ссадин, хотелось есть, пить, писать и просто к маме. Спустя полчаса сомнений мы всё-таки сдались и стали звать на помощь.

Спустя какое-то время меня и моих товарищей извлекли из-под обвала, притащили за шиворот домой, вытащили занозы, смазали с ног до головы йодом и озвучили список наказаний. По количеству пунктов он не уступал уголовному кодексу. В нём было всё – от исправительных работ до лишения свободы, за исключением смертной казни.

Иногда я думаю, если бы нашим родителям предложили обмен: вот вам компьютер, безлимитный интернет, и ваш ребёнок – как паинька будет безвылазно сидеть дома под вашим присмотром. Он не будет бегать по крышам, прыгать на спор с обрыва в реку, делать «дымовухи» и бросать шифер в костёр. А вам не придётся волноваться и искать его на крышах, в заброшенных подвалах и строительных котлованах. Ровно наоборот: вы будете упрашивать его выйти на улицу и пошалить как все нормальные дети. Согласились бы они?

Наша семья жила в большой трёхкомнатной квартире с высокими потолками и двумя балконами. Этой привилегией мы были обязаны дедушке – одному из ведущих советских специалистов по доменным печам. К сожалению, дедушку я не знала – он умер, когда мне было всего два месяца. В память о нём мне остались только семейные легенды. Одна из них гласит о том, что в начале шестидесятых годов прошлого века дедушке предложили какую-то большую должность и переезд в Москву. И как всякому большому начальнику советского времени, ему полагалась приличная квартира, и не где-нибудь, а на Арбате. Это был какой-то инновационный архитектурный проект: стены в этой квартире были мобильными, их можно было раздвигать для организации светских раутов. Правда это или нет, я не знаю. Мне не довелось родиться в Москве, так как дедушка от должности отказался – бабушка не захотела. «Здесь все мои подружки, не хочу я в вашу Москву», – заявила она, и в квартиру на Арбате въехал какой-то другой начальник с менее капризной женой.

Ещё одним наследством, доставшимся нам от дедушки, был сундук. Огромный деревянный сундук, занимавший бо́льшую часть ванной комнаты. При желании там можно было спрятать пару-тройку упитанных партизан или небольшую группу детского сада. По рассказам бабушки, дедушка подарил ей этот сундук на свадьбу как символ семейного счастья. Он пообещал, что дом их всегда будет наполнен благополучием, как этот сундук – вещами. К чести дедушки, обещание своё он сдержал: бабушка никогда не работала и жила в полном достатке. Сам же сундук, пережив массовый голод, репрессии, советско-японский конфликт, Вторую мировую и разоблачение культа личности, год от года продолжал набивать своё бездонное брюхо разным добром. Когда дедушка умер, бабушка все ценные запасы со временем распродала и превратила сундук в склад ненужных вещей. В деревянной утробе всегда находилось местечко для очередного кандидата на выброс – прохудившихся ботинок или тронутой молью горжетки.

За долгую службу сундук почернел и изрядно потрескался, его кованый замок проржавел и не закрывался. Папа сундук ненавидел, называл его «старой рухлядью» и «мечтой гробовщика», но бабушка стояла насмерть и пресекала любые оскорбления в адрес своего деревянного друга. Едва папа заикался о том, чтобы выбросить этот «рассадник моли» на помойку, она театрально хваталась за сердце и тут же бежала вызывать скорую помощь. Вообще, я думаю, что бабушка, которая была достаточно красивой женщиной, при желании могла бы статья великой драматической актрисой. Бог не наделил её эмпатией, но щедро наградил талантом изображать сильные эмоции – от яростного негодования до вселенской скорби. Когда она входила в роль, Любовь Орлова в обнимку с Верой Холодной обливались слезами и скрипели зубами от зависти. Приёмом «вы доведёте меня до инфаркта» бабушка успешно пользовалась всю свою жизнь и вполне натуралистично изображала предсмертные муки по самым разнообразным поводам. Так, например, пресекались мои попытки обрезать косы.

Несколько раз сундук был на грани выселения, но каким-то мистическим образом умудрялся остаться в доме. Однажды – мне было лет десять – к нам пришли гости. Родители устроили застолье, дети носились по квартире. Наигравшись в прятки, мы придумали занятие поинтереснее: нужно было залезть в сундук, закрыть крышку и просидеть там в полной темноте ровно пять минут. И всё было бы хорошо, если бы в один момент не случилось нечто абсолютно непредвиденное: старый ржавый замок предательски щёлкнул, наглухо заперев в сундуке самого младшего из нас – пятилетнего Вовку. Вовка испугался не на шутку, заголосил, заколотил ногами по стенкам, а мы бросились звать на помощь родителей. Папа рванул в кладовку, схватил топор и сшиб замок одним ударом. А потом в запале ещё пару раз треснул по сундуку топором. Дрожащего от ужаса Вовку извлекли на свет, а изрядно покалеченный, но всё ещё живой сундук так и остался в нашей квартире на долгие годы.

В споре о судьбе сундука я была на стороне бабушки, что бывало крайне редко. Для меня – городского ребёнка – он заменял чердак фамильного замка, где не одно поколение владельцев годами сваливает ненужный хлам, освобождая шкафы от бесчисленных семейных альбомов, перегоревших утюгов и сломанных зонтиков. Время от времени я отправлялась туда как в пещеру Аладдина – на поиски сокровищ. Сундук противно скрипел, пах нафталином, но никогда не переставал удивлять неожиданными находками. То измятую шляпку подкинет, то хрустальную статуэтку, то старый блокнот с китайскими иероглифами. Однажды вместе с бабушкой мы устроили ревизию сундучного гардероба, вытащили задохнувшиеся платья, кримпленовые жакеты, дырявую пуховую шаль и устроили показ мод. Мы меняли наряды и щеголяли в них, виляя бедрами, как настоящие манекенщицы. Задубелый кримплен искрил как бенгальский огонь, а шёлковая комбинация предательски сползала мне прямо на живот.

Лет в тринадцать я обнаружила на самом дне сундука завёрнутую в линялое полотенце книгу в красной обложке с загадочным названием – «Декамерон», открыла на случайной станице, тут же покрылась красными пятнами и… зависла. Изъять книгу из сундука не представлялось никакой возможности, поэтому я искала любой предлог, чтобы остаться дома одна, забраться в сундук и прочитать очередную новеллу. Один раз я настолько увлеклась, что не услышала, как домой вернулся папа и застал меня на месте преступления. Я оцепенела и не могла вымолвить ни слова, чувствуя, как меня захлёстывает обжигающий стыд. Не знаю, кто из нас смутился больше, – я или папа. «Рановато тебе, – промямлил он, – напомни мне лет через пять, ладно?» Я разрыдалась и протянула ему книгу. Он взял её и вышел за дверь. Потом вернулся и сказал: «Только маме не говори, давай не будем её расстраивать». Я кивнула и залилась слезами ещё сильнее.

Через пять лет я уже не вспомнила о «Декамероне», а ещё несколько лет спустя посмотрела одноименный фильм Карло Пазолини. Оказалось, что многочисленная «обнажёнка» может выглядеть невинно, как новорождённый ягнёнок, а то, что в детстве казалось запретным и даже стыдным, всего лишь простое познание жизни и умение получать от неё удовольствие. Жаль, что раньше мне об этом никто не рассказал.

В одиннадцать лет я стала счастливым обладателем настоящих джинсов, футболки с Микки-Маусом, целой упаковки жвачки и кучи переводных наклеек с принцессами, эльфами и гномами. Я отщипывала от дефицитного «бубль гума» малюсенькие, пахнущие клубникой и мятой кусочки и угощала одноклассников. Мой статус взлетел до небес. Всё это богатство папа привез из настоящей «заграницы». И не из какой-нибудь дружественной Болгарии, а из самой настоящей капиталистической Финляндии.

Несколько лет папа был в списке претендентов: путёвку за границу в те времена нельзя было купить, её можно было получить в качестве поощрения от профсоюза. За полгода до долгожданного одобрения папа учил «матчасть»: за рубеж пускали только идеологически подкованных граждан, знающих назубок историю КПСС, материалы всех съездов партий, а также биографии всех советских лидеров. Помимо успехов в труде, соискатель должен был иметь безупречный моральный облик и пройти сложный бюрократический квест, по сравнению с которым «голодные игры» выглядят забавой в детской песочнице. Проверялось всё – биография, послужной список, наличие порочащих связей, здоровье и даже внешний вид! Советский гражданин должен был выглядеть безупречно, ибо ехал за рубеж не развлекаться, а представлять родину во всей её красе. Слава богу, у папы с внешностью все было в порядке!

Денег счастливым обладателям путёвки разрешили поменять совсем немного – то ли двадцать, то ли двадцать пять рублей – особо не разгуляешься, этого хватило бы только на мелкие сувениры, а список заказов был огромный! Для пополнения валютного запаса чемодан набили водкой, электрическими утюгами и электробритвами. И то и другое стоило в Финляндии довольно дорого, и местные жители с удовольствием приобретали у наших туристов весь этот незатейливый ассортимент с большим дисконтом. Не успел папа заселиться в отель, как на пороге возник заинтересованный покупатель: сарафанное радио оповестило местных жителей о прибытии новой партии советских туристов. Освободившись от водки и утюгов, папа и его друг, рискуя получить выговор по профсоюзной линии, побежали наполнять опустевшие чемоданы дефицитным барахлом: походы по магазинам тоже не поощрялись.

Мне и себе папа купил джинсы. Маме достались сапоги на каучуковой платформе и крохотные золотые серёжки-гвоздики в виде цветочков. Ввозить золото из-за границы не разрешалось, но папа придумал, как это сделать. Он отрезал край металлического тюбика с зубной пастой, засунул туда подарок, после чего снова подвернул край. Пограничник не обратил на тюбик никакого внимания. Мама эти цветочки-гвоздики обожала. Однажды вечером, вернувшись из гостей, она обнаружила пропажу: в одном ухе серёжки не оказалось. Расстройству её не было предела, и папа начал расследование. Мама точно помнила, что перед выходом на улицу она взглянула в зеркало и проверила оба крепления. Это означало, что серёжка свалилась где-то по пути домой, что сводило шансы на удачу к нулю. К тому же на улице шёл дождь и начинало темнеть. Но папу это не остановило. Он взял фонарик, зонтик и отправился на поиски. Что это было – волшебство, фантастическая удача или улыбка ангела, – я не знаю, но папа пропажу нашёл.

На дегустацию кока-колы и финской копчёной колбасы позвали всех друзей. Каждому наливали с напёрсток и отрезали по прозрачному ломтику. Курильщикам досталось по одной сигарете «Мальборо». А вот рассказов про западный потребительский рай хватило на долгие месяцы. Но больше всего папу потрясло не количество сортов колбасы, не вымытые шампунем улицы, не роскошные дороги без выбоин и даже не открытый всем желающим стриптиз-клуб, в который они с другом, набравшись храбрости, заглянули на пару минут. Уровень западной цивилизации он оценил… в дремучем финском лесу. На переезде из одного города в другой автобус с советскими туристами остановился на обочине. Мальчики налево, девочки направо – скомандовал гид, и все послушно углубились в чащу. Но не успев выбрать подходящий куст, наши люди обнаружили два спрятанных за ёлками симпатичных домика с узнаваемыми буквами «WC». В идеально чистых сортирах было и мыло, и туалетная бумага, и даже крем для рук. Помню, что в ответ на папино восхищение бабушка хмыкнула: «Тоже мне, блага цивилизации. Как можно лишить человека удовольствия пописать на природе!?»

Жила-была шуба: эту историю можно было бы начать именно так. У шубы даже был свой собственный дом – бабушкин деревянный сундук, где она, как в теремке, в тесноте да не в обиде делила кров с другими нужными и ненужными вещами. Шубу из далёкого Китая – задолго до моего рождения – привёз маме в подарок её папа, мой дедушка. В шестидесятых годах прошлого века его делегировали в дружественный Китай поднимать местную металлургию. У меня дома до сих хранится его китайское наследство: весёлый фарфоровый Будда, пара статуэток из красного дерева, парусиновый веер и куча других красивых и бесполезных вещиц. Время от времени я достаю все эти сокровища из большой коробки, сдуваю пыль и складываю обратно.

Шуба была роскошная, цвета какао с молоком и не из какого-нибудь там банального барашка или песца, а из самой настоящей ламы. Прежде чем стать шубой, эта лама провела счастливую сытую жизнь, потому что мех у неё был необыкновенно густым, длинным и блестящим. Шуба была расклешённая и очень длинная, видимо, шили её на каких-то особенных – рослых – китайских девушек. Дедушка привёз шубу маме в подарок на восемнадцатилетие. Увидев её, мама задохнулась от восторга, а примерив, задохнулась ещё раз – но уже от жары. Как назло, в том году зима выдалась совсем не морозной. О том, чтоб зайти в шубе в общественный транспорт, не могло быть и речи. Пару раз вернувшись домой на грани теплового удара, мама, горестно вздохнув, отправила шубу в сундук – до лучших времен.

Шли годы, мама повзрослела, вышла замуж, а шуба продолжала жить в сундуке своей безрадостной жизнью. Несколько раз в год её, как заключённого из карцера, освобождали из заточения и вывешивали проветриться на балкон. А потом пересыпали свежим нафталином, тщательно упаковывали и отправляли отбывать свой пожизненный срок обратно. А потом родилась я, и в жизни шубы произошли серьёзные перемены. Моё рождение вдохнуло в неё новую жизнь. Когда мне исполнилось два года, мама под бабушкины причитания вытащила шубу из сундука, отнесла в ателье и через несколько дней вернулась домой уже с двумя шубами – маленькой и большой.

Мамина шуба заметно укоротилась, но «обрезание», как шутил папа, пошло ей на пользу. Она стала более лёгкой и элегантной, хотя с годами мех немного потускнел и примялся. Мама предприняла новую попытку выйти в шубе на улицу и вернулась домой… абсолютно замёрзшей! Лишившись части подола, шуба грела вверху и пропускала холодный воздух снизу. Зимний ветер надувал её как колокол. И пока спина накалялась и заливалась потом, попа леденела и покрывалась мурашками. Зима в тот год, как назло, выдалась аномально морозной.

В 1975 году на экраны страны вышел фильм «Ирония судьбы, или С лёгким паром». Посмотрев его, все женщины страны кинулись покупать себе шапки как у Барбары Брыльской. Маме очень хотелось себе такую лисью папаху, но стоила она баснословных денег, позволить её себе мама, увы, не могла. И тогда она снова полезла в сундук и снова отправилась в ателье. Домой она вернулась в новой модной шапке из ламы, а некогда роскошная шуба преобразилась в скромный полушубок, слегка нелепо расширяющийся книзу. Бабушка презрительно назвала его «кацавейкой», и шуба, потеряв пару пуговиц от стыда, поспешила спрятаться в своё привычное убежище.

Со временем о шубе забыли все – кроме меня. Я любила залезать в сундук и кутаться в её пушистую шкурку. Шуба отвечала мне взаимностью – она нежно щекотала мне щёки и ластилась как собачка. Я была маленькая, а шуба большая, поэтому наша дружба не выходила за пределы квартиры. Я вертелась в непомерно большой шубе перед зеркалом и с нетерпением ждала, когда подрасту. Когда я, наконец, подросла, родители купили мне модную красно-белую куртку с капюшоном. Про шубу забыли. А потом я поступила в университет и переехала жить в Москву. В свою первую московскую зиму я, непривычная к сильным морозам, ужасно мёрзла и неожиданно вспомнила о старой подружке. Приехав домой на каникулы, я кинулась к сундуку и отрыла шубу из завалов. Развернув старый чехол, я невольно отпрянула – в нос ударил незнакомый тяжёлый запах, а из остатков того, что некогда было шубой, выпорхнула серая бабочка.

Шуба из ламы, наконец, дождалась своего звёздного часа: она была востребована, желанна и… безжалостно изъедена прожорливой молью.

Нора появилась в нашей жизни хмурым ноябрьским днём. Впрочем, любой день будет хмурым, если ждёшь из командировки папу с подарками, а тебе нужно ехать в музыкальную школу на ненавистный урок сольфеджио. Я была уже на пороге, когда раздался долгожданный звонок в дверь. Я хотела броситься папе на шею, но он неожиданно сделал шаг назад и вытянул руку – мол, подожди. Порывшись за пазухой, папа вытащил оттуда маленький пушистый комок и опустил на пол. Комок попытался встать на четыре шаткие лапы. Лапы неуклюже разъехались, а под пузом образовалась большая жёлтая лужа. Меня захлестнула волна безудержного счастья. На сольфеджио я не поехала.

Папа привез Нору из Москвы. Она была чистокровным пуделем – неведомым в нашем городе чудом природы. До её появления я видела пуделя только на картинках в книжках про Буратино и Гектора Мало «Без семьи». Очередь за щенками из родственников, коллег и знакомых выстроилась задолго до того, как наша собака достигла половозрелого возраста. Помимо красоты, Нора обладала ангельским характером, была необыкновенно смышлёной и сумела завоевать любовь даже моей бабушки. После того как Нора стала приносить ей тапочки, бабушка отстранила нас от собачьей кухни и взяла на себя полную ответственность за пропитание собаки. Она готовила ей паровые котлеты, варила каши и даже борщи, а за мозговыми косточками самолично ездила на базар. Перед обедом бабушка закалывала Норе уши прищепкой (уши были длинные и пачкались, попадая в миску с едой), а после трапезы тщательно мыла её густую бороду и вытаскивала оттуда застрявшие кусочки морковки. Имя Нора ей почему-то категорически не нравилось. Вытягивая губы трубочкой и поглаживая кудрявую холку, она нежно сюсюкала: «Собака-барабака!»

«Барабака» делала свои дела только на улице, не интересовалась ни мебелью, ни обувью, по утрам спала как сурок, зализывала мне ссадины на коленках и гавкала крайне редко. У неё было только два недостатка: она храпела и была трусишкой. По ночам Нора тихонько запрыгивала к маме с папой в кровать. Примостившись в ногах, она короткими перебежками переползала поближе к подушке. Добравшись до цели, собака переворачивалась на спину и начинала громко похрюкивать. Раскидывая лапы, она распихивала родителей в разные стороны и обиженно вздыхала, если её отправляли досматривать сны на собственную подстилку.

Как-то раз летом в комнату через балконную дверь пробралась кошка – её приманил запах неплотно закрытой валерьянки на тумбочке. Мама и папа проснулись от страшного грохота – кошка катала по полу стеклянный пузырек, пытаясь открыть крышку. Забившись под одеяло, Нора не издала ни звука. Затаив дыхание, она дрожала как осиновый лист. Кошку выгнали веником, а потом ещё долго приводили в чувство до смерти перепуганную собаку.

За свою доброту и благожелательное отношение ко всем двуногим и четвероногим наша собака однажды поплатилась разорванным носом и чуть не отправила папу в тюрьму. Дело было осенью. Одним субботним утром мама вывела Нору погулять, а папа остался дома. Раздевшись до трусов и распахнув форточку, он делал гимнастику. Спустя несколько минут папа услышал душераздирающие крики: мама и Нора голосили одновременно. Выскочив на балкон, папа увидел страшную картину: соседская такса Симка вцепилась в нос нашей собаки. Вообще-то Симка была не Симкой, а Эсмеральдой, но в нашем дворе её никто так не называл. Хозяйка таксы – Клара Витальевна, учительница литературы на пенсии, обожала Гюго, педагогику и круглый год ходила в зелёном габардиновом пальто. На Симку-Эсмеральду педагогические способности Клары Петровны, увы, не распространялись. Симка была дурной собакой – подлой и коварной. Проходя мимо своих однополых сородичей и безмятежно виляя хвостом, она могла молниеносно вцепиться сопернице в зад. На этот раз «под раздачу» попала наша собака. Несчастная Нора визжала нечеловеческим голосом, мама лупила Симку сумкой по голове, а её оторопевшая хозяйка безуспешно пыталась оттащить озверевшее животное в сторону.

Папа метнулся на кухню, схватил первый попавшийся под руку нож и побежал на улицу. Выскочив во двор, он издал боевой клич и набросился на обидчицу с таким воинственным видом, что та невольно разжала челюсти, выпустила жертву и кинулась наутек. Папа рванул следом.

Утром одного осеннего дня жители окрестных домов наблюдали следующую картину: по главному проспекту города мчался обезумевший от ужаса пёс. Вслед за ним, размахивая ножом, бежал мужчина в семейных трусах. Вдогонку ковыляла зарёванная пожилая женщина в зелёном пальто и звала какую-то Эсмеральду. Процессию завершал вызванный кем-то милиционер, оглашавший проспект пронзительным свистом.

Папу догнали, отвели в участок и, сняв показания (больше снимать было нечего), отпустили домой. И холодное оружие тоже вернули: впопыхах папа схватил со стола любимый бабушкин нож для разрезания бумаги (бабушка препарировала газеты, чтобы выстилать ими полки кухонного шкафа). Нож был костяной, тупой и абсолютно безопасный, что послужило для папы смягчающим обстоятельством. Симку-Эсмеральду искали долго и в итоге нашли – она забилась под летнюю эстраду в соседнем парке и ни за какие коврижки не хотела оттуда вылезать. Больше она никогда ни на кого не нападала. А нос у Норы через пару дней зажил – прямо как на собаке. Вот такие вот страсти-мордасти.

Совокупный доход моих родителей – учителя музыки и инженера-программиста – был довольно скромным, поэтому мама давала частные уроки, а папа выкручивался как мог. Одним из источников дополнительного дохода нашей семьи были книги. В те времена читать любили все, а хорошие книги были в дефиците. Представить себе интеллигентную семью без домашней библиотеки было невозможно. Наличие в доме «престижных» книг ценилось не меньше, чем югославский гарнитур или чешский хрусталь. Книжные магазины были полны – но совсем не той продукцией, которую жаждал читатель. В изобилии была только идеологически выверенная литература – «Поднятая целина», «Малая земля» и большой поклонник коммунистического строя Теодор Драйзер. А вот какого-нибудь Фейхтвангера днём с огнём невозможно было сыскать. Не говоря уже об Александре Дюма или Фениморе Купере. За пополнением своих домашних библиотек люди ходили на книжные толкучки. Там они либо обменивались изданиями, либо покупали.

Был ещё один способ получить желанный роман – сдать макулатуру. Нужную стране бумагу меняли на специальные купоны. Сдал двадцать килограммов – получил талон и купил книгу. Так мой папа и поступал: копил и собирал по соседям ненужные газеты, журналы и картонные ящики и приобретал заветную «Королеву Марго». А после прочтения продавал на толкучке. Бабушка называла папу спекулянтом и всячески осуждала. Последней каплей её терпения стал… Карл Маркс, вернее, его отсутствие. Папа, ничтоже сумняшеся, сдал в макулатуру собрание сочинений главного идеолога коммунизма. В обмен на Маркса он получил самого Мориса Дрюона!

Бабушка, обнаружив пропажу, обмен не оценила, устроила грандиозный скандал и заявила на папу в товарищеский суд – была в советские времена такая организация. Законодательной силы она не имела, но могла основательно подпортить человеку жизнь. Помните героиню Нонны Мордюковой из «Бриллиантовой руки»? Вот примерно такие активисты-управдомы выискивали неблагонадёжных членов общества и устраивали образцово-показательную порку. К ответу призывались хулиганы, пьяницы, изменщики и прочие маргиналы, порочившие облик советского человека.

Папа не ожидал такого удара под дых – общественные разборки могли стоить ему дорого, например повышения по службе. Помимо этого, был риск лишиться долгожданной поездки за рубеж: в очереди за путёвкой папа стоял уже почти год. Бабушка пылала праведным гневом и нисколько не сомневалась в правильности своего поступка: незаконная торговля, неуважение к основоположнику коммунизма и кража чужой собственности требовали порицания и справедливого возмездия.

Узнав о случившемся, мама нарушила хрупкий нейтралитет. Я даже не подозревала, какие громы и молнии она способна метать. Никогда в жизни ни до, ни после этой истории я не видела маму в такой ярости. Бабушка в очередной раз попыталась вызвать скорую помощь, но номер не прошёл. Мама поставила бабушке ультиматум: или она отзывает своё заявление, или мы уезжаем на север. Папе давно уже предлагали хорошо оплачиваемую работу и квартиру в Норильске, но столь желанная свобода стоила слишком дорого: променять тёплый южный город на вечную мерзлоту и полярную ночь мы не решались. Не знаю, блефовала ли мама, или бабушкин поступок действительно мог стать последней каплей, переполнившей чашу её терпения, но рисковать я не стала – ехать в Норильск я категорически не хотела. Втайне от всех я собрала свои вещи, сложила в ранец, добавила туда же кружку, банку тушёнки, бутылку воды и спички, разбила копилку, забрала накопленные медяки и перед тем, как тайно покинуть отчий кров, написала письмо. В нём я сообщала своей семье о том, что ухожу из дома, поскольку ни ехать в Норильск, ни оставаться с бабушкой, решительно не желаю. Куда идти, я не знала, поэтому села в автобус и поехала куда глаза глядят. Далеко я не уехала: через несколько остановок меня поймали контролёры. Они отвели меня в милицию, откуда меня забрали перепуганные родители.

В Норильск мы не поехали, а Маркс так никогда и не вернулся в наш дом. Много лет спустя, разбирая квартиру перед продажей, я раздала соседям накопленный хрусталь и отвезла в библиотеку книги, оставив лишь несколько особенно мне дорогих. Одной из них был томик Мориса Дрюона.

Если когда-нибудь мне доведётся вернуться в город моего детства, я знаю, куда поеду первым делом. Прямо с вокзала или аэропорта. Там, где большая река распадается на два рукава, есть заросший полынью остров. И пахнет эта полынь так, что кружится голова, – как от бокала шампанского, но только одного. Вроде ещё не пьяный, но уже и не трезвый: звёздочки вспыхнули, краски заиграли, мысли закружились. Нужно сорвать немного и растереть между пальцами, а потом поднести к лицу и вдохнуть эту сладкую горечь. Так пахнет моё детство.

Там, куда я поеду, растут высокие сосны и низкая шелковица с приторными, тёмно-лиловыми плодами, которые красят всё, к чему прикоснутся, – от платья до языка. Скрипят на ветру вековые дубы-великаны, трепещет под ногами ковыль-трава. Между деревьями прячутся белые домики с красными крышами, а сразу за ними, на холме – ореховая роща. Каждый август, на самом излёте лета, мы приезжаем сюда собирать урожай. Плоды ещё зелёные, совсем неспелые, «молочные», но, если не собрать их сейчас, через месяц сметут всё подчистую. Орехи здесь никогда не дозревают до костяной скорлупы. Папа находит в высокой траве большую палку, сбивает с ветки несколько крепышей, вытаскивает из кармана маленький перочинный нож и делает на одном из них небольшой надрез – изнутри вытекает прозрачный сок. Ура! Дошёл до кондиции! – радуется папа. Я беру припасённый по дороге кусок кирпича и изо всех сил луплю по мясистой зеленой корке, которая скрывает другую – еле заметную, тонкую желтоватую оболочку. Ядрышек внутри пока нет, вместо них – полупрозрачная беловатая масса, которая пахнет йодом. Быстро и жадно запихиваю в рот и смакую на языке нежную и сочную мякоть с приятной горчинкой.

Папа поплёвывает на руки, хватается за толстую ветку, подтягивается и лезет на дерево. Мне тоже хочется наверх, но папа не разрешает, моё дело маленькое – собирать в большую холщовую сумку добытые папой плоды. Он стучит палкой по веткам, и орехи весело падают вниз: бум-бум-бум. Я ойкаю и скачу как заяц, чтобы не попасть под ореховый дождь. Ой! Ай! Время от времени не выдерживаю и снова хватаюсь за кирпич – уж больно вкусная молочная серединка.

Когда авоська набита до предела, а на моём лбу красуется свежая шишка, мы собираемся домой. Дома папа берёт большой жестяной таз, миску поменьше, нож и резиновые перчатки – орехи надо избавить от зелёного «кожуха». Без перчаток никак – ореховый сок жутко въедливый и красит руки в стойкий коричневый цвет. Но и перчатки не спасают: коварный пигмент проникает и через резиновую преграду. Папа срезает сочную нежную кожуру и добирается до тонкой шкурки, которой предстоит превратиться в скорлупу на нашем балконе. Через месяц шкурка затвердеет, и орехи станут крепкими и хрусткими. Мама будет печь ореховое печенье, а папа – собирать костяные перегородки. Он заливает их водкой и делает ужасную вонючую настойку, утверждая, что это лучшее средство от всех болезней.

Зелёные ошметки тоже не пропадут. Мама перекручивает их через мясорубку, разбавляет водой и наносит себе на голову – подруга поделилась рецептом, обещала шикарный каштановый эффект. Недолго думая, я делаю то же самое. Противная склизкая жижа норовит сползти мне на лоб и уши.

Через пару дней – первое сентября. Я стою на линейке с белыми бантами и рыжевато-коричневыми ушами. На лбу – лиловая шишка. Руки в карманах фартука. Мои каштановые волосы переливаются на солнце «шикарным» зеленоватым оттенком.

Классе в седьмом-восьмом, рано утром, где-нибудь в декабре, спишь и слышишь сквозь сон, как открывается дверь, – мама идет тебя будить. Сжимаешься под одеялом и думаешь – тоже во сне – а может, показалось? А нет, не показалось. Пора вставать. Да-да, сейчас, – бормочешь и глубже зарываешься в мягкое тепло кровати. Ещё чуть-чуть, ещё совсем чуть-чуть! Новый день настойчиво вытесняет сладкую дрему. Мама чем-то гремит на кухне. Папа включил по радио «Утреннюю гимнастику». Лежишь в темноте и думаешь: первым уроком биология, потом география, за ней физкультура. Опять через козла прыгать… Вот если б можно исчезнуть на пару-тройку часов, чтобы потом часам к десяти снова появиться. В комнату снова заглядывает мама. Угу, секунду. Я закрываю глаза и считаю до десяти, потом до двадцати. Тридцать один, тридцать два… На тридцати семи снова погружаюсь в цепкий, будто трясина, обволакивающий сон. В него весёлым вихрем врывается папа. Папа и мёртвого разбудит. Он прирождённый жаворонок, ему даже будильник не нужен, он и сам как будильник, но тот хоть выключить можно, а папу нельзя. Папа полон бодрости и расплёскивает энергию как пену из эмалированной кружки, в которой он полощет кисточку для бритья. Я подползаю к раковине и снова закрываю глаза – лампочка в ванной яркая, как в операционной. Чтобы привыкнуть к свету, я по очереди открываю и закрываю то один глаз, то другой. Нахожу на ощупь зубную щётку, выдавливаю пасту, разжимаю веки и застываю, разглядывая, как мутная пена цепляется за края раковины и медленно сползает в сливную дыру. Через пару секунд от мозга к руке поступает слабый еле уловимый сигнал – вверх-вниз, вверх-вниз, начинаю медленно елозить щёткой по зубам. Папа намыливает щёки и говорит, говорит, говорит. Я слышу какие-то звуки, но не понимаю ни слова. Звуки ударяются о мою барабанную перепонку и отскакивают, рикошетом задевая мозг: бум-бум-бум. Папа, умоляю, помолчи. Какое там. Папа уже успел придумать новую программу для ЭВМ, сюжет для двадцатисерийного сериала и план спасения мира.

На завтрак сырники. Пахнут вкусно. Мама добавляет в них изюм и корицу. Вот только беда – я совершенно не могу есть по утрам. Не лезет.

– Ешь-ешь, – говорит папа, поглощая четвёртый сырник, – а то до обеда не дотянешь, на голодный желудок мозг работать не будет!

Самое обидное, что папа прав, я проголодаюсь уже на первом уроке, а пробиться в буфет на перемене абсолютно невозможно, там таких желающих, как я, – полшколы. Слойки с джемом и глазированные сырки расхватывают за пять минут. А склизкий омлет, который колышется на тарелке как медуза, я и сама ни за что есть не буду. На втором уроке от голода кружится голова, а на третьем я начинаю понимать аборигенов, которые съели Кука, и плотоядно поглядывать по сторонам. Папа большой ложкой подкладывает себе сметаны. Я вздыхаю и с трудом запихиваю в себя пару кусочков. Мама сочувственно смотрит на мои мучения и заворачивает в вощёную бумагу мне пару сырников с собой.

Следующий пункт программы – одежда. Достаю из шифоньера коричневое платье и чёрный фартук. Ткань грубая, шершавая, как наждак, тело от неё потеет и чешется, без комбинации не обойтись. А она тоже из синтетики, липнет к ногам и искрит как поломанная розетка, ай! Но самое противное – это колготки. Натягиваешь их с трудом, а потом – бац, а одна колготина перекрутилась и никак не хочет становиться на место, приходится все начинать заново. Пальцам противно, ногти цепляются, ну вот, опять двадцать пять: на одной ноге узор сикось-накось, а на другой – гармошка из складок. Да и чёрт с ним. Фууу, как я устала, а ещё целый день впереди. Надо полежать хоть минутку.

Едва моя голова касается подушки, в комнате появляется мама с расчёской. Время ежеутренней экзекуции. Я покорно сажусь на стул. Мама медленно водит расчёской по моим волосам. Берёт по маленькой пряди и осторожно, начиная с кончиков, разглаживает её до самого верха. Одну косу или две? Давай одну, пожалуйста, побыстрее, я в школу опоздаю. Ай, туго, не тяни, ты сейчас с меня скальп снимешь! Ну, наконец, готово. Я подскакиваю к зеркалу и приглаживаю пару непослушных, ускользнувших от расчёски завитков.

– А что это у тебя с манжетой? – озадаченно спрашивает мама. Белый атлас украшают липкие розовые разводы.

– А, ерунда, – отмахиваюсь я, – вчера в столовке в кисель вляпалась, вечером постираю.

– Ну, нет, – решительно возражает мама, – в таком виде в школу идти нельзя. Это неопрятно.

– Да какая разница, – ною я, но маму не переубедить. Она решительно направляется к комоду и достает ножницы – грязные манжеты надо отпороть. Мама берёт мою руку и ловко поддевает маленькие белые стежки с изнаночной стороны рукава. Я топчусь как застоявшаяся в стойле лошадь. До начала урока осталось пятнадцать минут. Да оторви ты его уже! Вырываюсь из маминых рук и изо всех сил дёргаю за манжет – хрясь! и за другой – хрясь! Ну вот, и все дела. Нитки потом вытащу. Я мечусь по комнате, хватаю со стола учебники, ручки, тетради, запихиваю в ранец сырники, сверху кеды, натягиваю сапоги, куртку, шапку, открываю входную дверь и в этот момент слышу строгий мамин окрик: «Ладочка! На улице холодно, не забудь надеть рейтузы!»

Обратный отсчет времени я начинаю уже в сентябре. Сначала считаю месяцы: десять, девять, восемь, семь… Ближе к концу весны перехожу на дни: 50, 49, 48, 47… В начале июня, когда уже совсем близко и от ожидания кружится голова, папа вдруг говорит:

– Что-то мне Васильевка надоела, а что, если нам в этом году махнуть на Чёрное море?

У меня внутри всё сжимается. Я перестаю дышать. Сердце проваливается куда-то вниз живота и подвисает на тонкой нитке – вот-вот оборвется.

– Там красиво, – продолжает папа, – там пальмы, и море совсем другое – лазурное! Можно остановиться у тёти Зины, она в санатории работает – пропуск к ним на закрытый пляж выпишет.

– Там не пляж, а булыжники! – кричу я. – И вовсе оно не лазурное, а просто чёрное! И тётя Зина ваша противная!

– Дорого, – вздыхает мама, – а нам ещё за ремонт долг выплачивать. Да и с Ткаченками уже вроде как договорились…

Папа пожимает плечами:

– Вам, девочки, не угодишь. Ну, как хотите, Васильевка так Васильевка.

Я вспоминаю, что надо дышать.

Слово – грязное, липкое, выпрыгивает как коричневая лягушка. Скачет по пыльной выжженной зноем дорожке, оставляя за собой противную слизь. Людка Тяпкина по кличке Тяпка выплёвывает из своего узкого рта одну лягушку за другой вместе с шелухой от семечек. Она ловко разгрызает их своими острыми мышиными зубками. Ей мама вчера целый пакет привезла. Правда, Людка говорит «мамка», а не «мама» и «кулёк» вместо «пакет» – ну, наверно у них в семье так принято.

Людка у девчонок в лагере большой авторитет. Во-первых, она умеет садиться на шпагат и делать мостик – так, что голова оказывается у неё почти между ног. Во-вторых, у неё модная причёска – каре называется. А в-третьих, она уже с мальчишками целовалась. Врёт, наверно, но почему-то все ей верят, хотя Людка тощая и некрасивая, зато самоуверенная. А я совсем не самоуверенная и совсем не тощая. Нормальный упитанный ребёнок – так мама говорит. И у меня не модная причёска, а длинная коса почти до попы. Коса мне безумно надоела, но как только я завожу речь о том, чтобы её отрезать, бабушка грозит умереть и обещает, что её смерть будет на моей совести.

Я давлю предательские слёзы и вытаскиваю из рукава козырь: а у моего папы есть лодка, моторная! И я умею рулить! Аргумент, конечно, так себе, шестёрка козырная, максимум семёрка – на дурака. Лодка у папы и правда есть, но Тяпка мне ни за что просто так не поверит. Она презрительно хмыкает, небрежно поддувает спадающую на глаза чёлку и выпускает наружу очередную уродливую лягушку: «Жидовка!». Мне хочется сказать Людке что-то обидное в ответ, а ещё лучше – толкнуть её прямо в колючий шиповник, чтобы стереть с её лица эту самодовольную ухмылку.

– А ты, а ты… – я никак не могу подобрать обидное слово, – дура!

– Сама дура, – хмыкает Людка, сминает опустевший бумажный пакет и бросает его в кусты. Тот цепляется за колючую ветку и остается болтаться серым ошмётком среди зелёной листвы. Людка ржёт, и её подружки хихикают вместе с ней.

Я отворачиваюсь и ухожу. Стараюсь глубоко дышать и идти медленно, чтобы моё отступление не выглядело как бегство. Ужасно хочется разбежаться побыстрее и прыгнуть с головой в прохладную речную воду. Но ходить к реке без вожатых категорически запрещено. Вон, Димку и Толика из второго отряда поймали и отчислили, а на следующий день за ними приехали мрачные родители и забрали домой. Все им сочувствовали, а я подумала: может, мне тоже на пляж сбежать? А Машку попросить, чтобы меня «выдала». Тогда меня тоже домой отправят. Там никто лягушками не плюётся и свекольный салат есть не заставляет. Во только мама и папа сильно расстроятся. Папа эту путёвку ещё с зимы в заводском профкоме «выбивал», чтобы ребёнок всё лето в пыльном дворе не околачивался.

Я бреду к нашему корпусу – надо найти Машку. Машка классная, похожа на Антошку, который копал картошку, – конопатая и рот до ушей, с ней не соскучишься. Она, наверно, на репетиции – завтра конкурс талантов. Я так и не решила, что буду делать – петь или стихи рассказывать. Да и какая разница, если Людка голову между ног засунет, и ей первое место тут же отдадут. Я спотыкаюсь, наступив на собственный ремешок от сандалии. Ремешок порвался, волочится по земле, клац-клац – бряцает об асфальт металлической застёжкой. Оторвать его, что ли?

Проходя мимо столовой, чувствую запах – сладкий, ванильный. На душе становится легче. А вон и Машка бежит, два хвостика по бокам подпрыгивают как собачьи ушки, и улыбается во весь рот – как всегда. Я тоже невольно улыбаюсь в ответ. По правде говоря, не так уж здесь и плохо. Если, конечно, не считать свёклы, молочного супа и Тяпки с её лягушками. Зато здесь очень вкусные булочки – нам их дают на полдник. Белые, воздушные, присыпанные сахарной пудрой, и всегда мягкие – нажмёшь пальцем на тонкую корочку, а палец проваливается. Отщипываешь кусочек – и в рот. Сахаринки на зубах хрустят, тают, стекают сладкой струйкой на язык, и в животе так хорошо становится! Лучше булочек только пляж. Мы туда каждый день ходим. Песок – как в фильме «Золото Маккенны», горячий, блестящий, струится сквозь пальцы золотой пыльцой. И река – прохладная, тягучая. Мама говорит, что в прошлой жизни я была дельфином. Меня из воды вообще не вытащишь, даже за булочку. Жаль, что купаться можно всего по десять минут по очереди с другими отрядами. И поплавать толком никак – на глубину не пускают, плещемся, как малышня, в лягушатнике.

Вокруг пляжа растут огромные скрипящие на ветру сосны. Шурша засохшими иголками, мы забираемся в самую гущу. Сегодня у нас секретный эксперимент – Машка придумала. Она вытягивает свою веснушчатую руку и замирает. На неё тут же устраивается комар и медленно ввинчивает тонкий хоботок под кожу. Он увлечён удачной охотой и совершенно беспечен. Затаив дыхание, мы наблюдаем его кровавую трапезу. Пузико наливается, круглеет, вот-вот лопнет. Хрясь! Машка смачно прихлопывает его ладошкой, размазывая по руке окровавленные останки. Получай, фашист, гранату! Теперь моя очередь. Я, наверно, вкуснее, потому что на меня пикирует сразу целая армия голодных монстров. Я визжу, размахиваю руками, верчусь и подпрыгиваю. Машка хватает огромную корягу, издает воинственный клич и бросается в атаку. Эй-эй, смотри, не убей! Мы падаем на тёплую выцветшую траву и хохочем как безумные.

Отряхивая застрявшие в волосах иголки, выбираемся из чащи. У реки гул, гвалт: мальчишки в вышибалы играют, девчонки в кружок сбились, стрекочут, Людка-Тяпка в своём вечном шпагате сидит. И вдруг кто-то как закричит – смотрите, смотрите, лодка! Все к воде кинулись, а у меня сердце стучит, из груди выпрыгивает. Дыр-дыр-дыр! Этот звук я не спутаю ни с чем на свете! Папа. ПА-ПААААА!!! Я срываюсь с места, падаю в песок, вскакиваю, бегу, спотыкаюсь и снова падаю. Но никто не смеётся, даже Людка. Папина лодка, тихо жужжа уставшим мотором, медленно подплывает к берегу. Трепещут невидимые всем людкам и тяпкам на свете алые паруса. Папа – загорелый, мускулистый – ловко соскакивает прямо в воду. Я прыгаю в его сильные руки, мёртвой хваткой цепляюсь за шею.

Папа забирает меня под расписку до самого вечера. Я забираюсь в лодку и краем глаза замечаю Людку – подбородок вскинула, губы поджала. «Пап, а можно я порулю?» Папа оглядывается на притихший пляж и хитро улыбается: «Да не вопрос, давай только мотор заведу!» Мы мчимся по реке, подставляя лицо брызгам и ветру. Лодка то и дело подпрыгивает на встречных волнах – ууух! Быстрее, быстрей!

Мы бросаем якорь у поросшей мхом скалы, жуём приготовленные мамой бутерброды. Как же я соскучилась по молочной колбасе! Ммм! Над нами кружатся и нервно покрикивают чайки: дай-дай-дай! Я кидаю им кусочки хлеба.

– Ну, как тебе здесь? – спрашивает папа.

– Нормально, – отвечаю я с набитым ртом, – только одна девчонка всё время обзывается. Людка Тяпкина.

– Обзывается?

– Угу, говорит, что я жидовка.

Папа отворачивается и что-то рассматривает вдали, потом размахивается и подбрасывает в небо остатки бутерброда. Сразу несколько птиц пикируют на него и визгливо ругаются, сталкиваясь крыльями: дрянь-дрянь-дрянь.

– А ты что?

– Я? А что я? Говорю, что она дура.

– Продуктивный разговор! – хмыкает папа.

– Да я вообще не хочу с ней разговаривать.

– А вот это правильно. С дураками и невежами лучше не разговаривать. А знаешь что? – Папа на секунду задумывается. – Если эта, как её там, Людка, ещё раз такое скажет, я тебе разрешаю: дай ей прямо в нос!

Он видит моё удивлённое лицо:

– Да-да, я не шучу, помнишь, как я тебе показывал? Резкий хук справа, чтобы противник опомниться не успел? – папа сжимает кулак и чётким отрывистым движением выбрасывает его вперёд. Неужели он всерьёз?

Мне становится смешно. Я представляю Людку в кустах с подбитым носом и круглыми от удивления глазами.

– Вот так – да? – показываю я и смеюсь ещё сильнее. – На тебе, на, выдра костлявая!

Папа подставляет ладонь, и я луплю по ней как по боксёрской груше: хук справа, хук слева. Фууу, как жарко. Всё, не могу больше! Я перелезаю на корму и прыгаю за борт. Меня охватывает прохладная муть реки. Мелкие рыбёшки испуганно шарахаются в сторону. Я ныряю до одури, плаваю до изнеможения, потом переворачиваюсь на спину, раскидываю широко руки и замираю. Где-то высоко в небе лениво похохатывают чайки. «Пора, пора». Пора возвращаться.

Подъезжая к берегу, папа сбавляет ход и глушит мотор. Мы медленно подплываем к пляжу – здесь уже пусто. Папа выпрыгивает из лодки, подхватывает меня и ставит на землю. Кладёт руки мне на плечи, внимательно смотрит и вдруг говорит: – А может, поедем домой? Странный он сегодня какой-то. Неужели снова всерьёз? Я задумываюсь на мгновенье. – Не, пап, не могу. Завтра конкурс талантов, а потом – турнир по пионерболу, меня в команду взяли! А потом…

– Всё, всё, понял! Значит, по расписанию. И помни! – он снова резко выбрасывает кулак.

Я улыбаюсь, крепко обнимаю его за шею и звонко целую в щёку – маме привет передай! Провожаю взглядом отчалившую от берега лодку и бегу к корпусам. Надо поторопиться. Машка, наверно, уже заждалась, а нам ещё репетировать сегодня, я ей обещала, что мы на конкурсе дуэтом споём. И ужин пропустить не хочется, там сегодня вкуснота – куриные котлеты с пюре. Ускоряю шаг. Пряжка от сандального ремешка весело цокает об асфальт: дзинь-дзинь. Надо бы починить.

В четырнадцать лет я по уши влюбилась. Все мои предыдущие влюблённости не принесли мне радости взаимности, и новое увлечение тоже не сулило ничего хорошего. Костик был высок, красив, самоуверен и пользовался популярностью у всех девочек в школе от шестого класса и старше. Он с благосклонностью принимал любые знаки внимания и умел улыбаться как чеширский кот – лукаво, иронично, с лёгкой ухмылкой одним уголком рта. От такой улыбки у девушек обычно дрожат коленки. Мои коленки не просто дрожали – они превращались в вибрирующее желе. Костик улыбался, и я тут же теряла способность передвигать ноги. Предмет моих воздыханий сидел за партой сразу за мной и время от времени дергал меня за косу – то ластик попросить, то линейку. Я оборачивалась с наигранным негодованием и таяла от счастья, передавая нужный ему предмет. На мгновение пальцы наши соприкасались, уровень дофамина вырывался за пределы допустимых значений, и мой мозг – вслед за коленками – тоже превращался в желе. Я стала рассеянной и нахватала четвёрок. Родители огорчались и хмурили брови: за восемь лет учёбы в моих табелях не было ни одной оценки ниже пяти. Смягчающими обстоятельствами для четвёрки могли быть только ветрянка и грипп.

Мне стоило нечеловеческих усилий решать биквадратные уравнения, вычислять скорость химической реакции и измерять напряжение электрического поля. Тем временем Костик продолжал одалживать у меня ручки и транспортиры и улыбался своей неотразимой улыбкой. В глубине моей души теплилась надежда: он ищет повод для общения, мальчики же не умеют просто так подойти и сказать: давай встречаться или пойдём в кино! Наверняка ему нужно ещё немного времени, чтобы окончательно «дозреть». Признаться в своих чувствах самой – об этом не могло быть и речи. Я восхищалась Татьяной Лариной, но её опыт меня нисколько не вдохновлял, поэтому я терпеливо ждала и каждое утро проводила тщательную ревизию своего портфеля. В нём всегда был полный набор канцелярских предметов – от чистых тетрадей (и в клетку, и в линейку) до огромной коробки цветных карандашей (мало ли какой пригодится!).

Увы, зима подходила к концу, но наши отношения так и не вышли за пределы формата «дай-передай». В начале четвёртой четверти Костика неожиданно пересадили, и я лишилась своей ежедневной порции счастья. Зато исправила все четвёрки и окончила год на отлично. Родители были довольны. Оставался последний рубеж – экзаменационная сессия (в наших краях все школьники сдавали экзамены начиная с седьмого класса). Забушевал сиренью июнь, воздух отяжелел от бесконечных ливней и гроз. Я томилась от духоты и безответной любви, мечтала о неожиданной встрече и по ходу дела сдавала экзамены. И тут судьба сделал неожиданный кульбит. Перед сдачей последнего экзамена (это было изложение) нас «перетасовали» и рассадили в каком-то особом порядке. Мы с Костиком оказались за одной партой. Весь неизрасходованный за последнюю четверть дофамин вырвался наружу и затопил мой разум, как Везувий Помпеи. Учителя я слышала плохо, мозг отключился, руки дрожали. Изложение я писала на автопилоте. Что-то там про героический труд советских комбайнёров. Время от времени Костик пинал меня локтем, приближал свои губы к моему уху и спрашивал, слитно или раздельно пишется «сверхурочно», сколько гектаров скосили комбайнеры и что они точно косили – пшеницу или рожь? Я шептала ответ и пыталась удержать в фокусе пляшущие на белом листе слова.

За экзамен Костик получил пятёрку, а я свою первую в жизни четвёрку. Нет, я не забыла выделить запятой деепричастный оборот и довольно близко к оригиналу изложила последовательность сельскохозяйственных работ, но при этом заменила «годовой план» на «годовалый» и допустила ещё пару каких-то глупых ошибок. Узнав оценку, я превратилась в соляной столб, не могла двигаться, дышать, говорить. Падение с пьедестала круглой отличницы оказалось невыносимо болезненным. В глазах одноклассников мне мерещились презрение и жалость, в глазах учителей – осуждение и укор, в глазах родителей – разочарование и обида. На полусогнутых ногах я дошла домой и рухнула на кровать. Меня утешали, пытались поить, кормить, вытащить на улицу – я категорически отказывалась. Не подходила к телефону и не хотела никого видеть. Время от времени в комнату врывалась бабушка, которая шуршала своими кофтами в шифоньере, искала очки и даже попыталась вымыть окно. Вскипевшая ярость вытеснила наружу душевную боль. Озверев не на шутку, я реанимировала старую дверную щеколду, замазанную толстым слоем краски, заперлась, заблокировала вход тумбочкой и перестала пускать кого-либо внутрь. Бабушка попробовала взломать дверь, а потом, как всегда, – демонстративно умереть, но на этот раз её порывы оставили всех равнодушными. Родители были слишком озабочены моим добровольным изгнанием, а мне просто нужно было побыть одной – переварить свой грандиозный «провал» и понять, как жить дальше.

Не получив эмоциональной подпитки, бабушка неожиданно быстро сдулась и сдалась практически без боя. В этот же вечер она покорно перебралась на диван в гостиной. За один день я добилась того, чего не могла сделать за все четырнадцать лет жизни, – отвоевала собственную комнату. На следующий день моя истерзанная душа потребовала новых радикальных преобразований. Пока родители были на работе, а бабушка дремала в гостиной, я достала из маминого комода портновские ножницы, заперлась в ванной и спустя полчаса вышла оттуда с развевающимися по плечам волосами. Правда, с одной стороны они развевались чуть больше, чем с другой, но меня это решительно не волновало. Когда проснувшаяся бабушка обнаружила в мусорном ведре мою обрезанную косу, её взаправду чуть не хватил инфаркт.

На третий день я выгребла из письменного стола годовой запас канцелярии, сложила в коробку из-под обуви и отнесла соседке с тремя детьми. Потом собрала бережно хранившиеся там же похвальные грамоты, табели и дневники за восемь лет учебы и сожгла всё это добро во дворе за старыми гаражами. Вернувшись домой, я съела тарелку борща, миску макарон по-флотски, запила абрикосовым компотом и набрала номер Костика.

– Привет, – отозвался Костик. – Как дела?

– Хорошо, – ответила я и добавила: – Пойдём в кино?

На том конце провода воцарилось молчание. Не знаю, сколько оно длилось, пару секунд или целую вечность до того, как я услышала его голос:

– Пойдём. Ты «Тутси» с Дастином Хоффманом уже смотрела?

– Нет, ещё не успела.

– Отлично, тогда давай на Добролюбова в шесть? Прямо у кассы? – Костик немного помолчал и неожиданно добавил: – Только циркуль захвати!

– Что?! – я чуть не задохнулась от злости.

– Да шучу я, шучу! – хихикнул Костик. Я не видела его лица, но поняла, что он улыбается своей фирменной улыбкой. Как ни странно, мои коленки ничуть не дрогнули. – Ну а за косу-то дёрнуть можно?

– У меня больше нет косы.

Костик рассмеялся:

– Значит, придётся дёргать тебя за уши!