Подготовлено в рамках проекта ВШЭ по изданию переводов учебной литературы

Этот набор ключевых понятий оказался для нас важным начинанием, которому мы были очень привержены, и на всем этом пути мы получали значительную помощь. В частности, мы хотели бы поблагодарить Фиону Харрис, чьи прекрасные редакторские способности помогли нам справиться с тем, что было в начале лишь громоздкой массой заметок. Мы полагаем, что читатели разделят нашу признательность! Кэтрин Риббенс также взяла на себя часть административных задач, связанных с улучшением организации нашей работы с рукописью. Некоторые коллеги любезно согласились обсудить наши идеи и прочитать ряд словарных статей, щедро давая нам воспользоваться своими экспертными знаниями в этой области. Мы выражаем благодарность Энн Барлоу, Грэму Кроу, Меган Дулиттл, Саймону Дункану, Джанет Финк, Фрэнку Фюрстенбергу, Гарри Гульбурну, Хизер Монтгомери, Дэвиду Моргану, Джону Оутсу, Джорджии Филипп, Мэйбл Виктории, Джеффри Уиксу и Марджи Уэзерелл. Наконец, мы хотели бы поблагодарить Криса Рожека и Джая Симана из издательства Sage за терпение.

Предложенный русскоязычному читателю перевод книги «Исследования семьи: основные понятия» преследует несколько целей, ближних и дальних. Ближайшая прагматика этого увлекательного чтения заключается в том, что в отсутствие единой социологической моноконцепции относительно феномена современной семьи читатель может расширить свой горизонт понимания разнообразных аспектов теоретизирования по поводу семьи, родительства, партнерства, детства и т. д. Формат энциклопедии позволяет решить эту задачу, следуя логике собираемых пазлов. Но представляемое издание можно рассматривать и в более широком контексте современных западных фамилистских исследований. В этом смысле мы знакомимся с актуальными концептуальными идеями, питающими фамилистику сегодня, с их рецепцией и результатами эмпирического зондирования.

Предлагая эту книгу русскоязычному читателю, который интересуется социологией семьи, но не избалован обилием отечественных теоретических и обширных эмпирических исследований семьи и партнерства, мы бы хотели обрисовать этот международный и междисциплинарный контекст современной фамилистики как фактор восприятия этой книги. Если аттестовать актуальное состояние эмпирической социологии семьи, то прежде всего следует сказать о растущей междисциплинарности в последние годы. Смешение оптик социологии, психологии, экономики, социальной политики, педагогики, антропологии, этнографии, биологии открывает возможность исследования различных аспектов фамилистских проблем и валидизации данных с разных точек зрения. Междисциплинарный перекресток, помимо явного методологического приращения, создает, однако, и проблемы. Одна из очевидных — разрыв между иллюзией феномена семьи как элементарной единицы порядка близости и солидарности, как ее понимают социологи на теоретическом уровне еще со времен Э. Дюркгейма, и тем сложным синтетическим единством, которое объединяет ее гетерогенные эмпирически обнаруживаемые составляющие — брак/партнерство и родительство/усыновление/бездетность. Нестабильность браков и текучий характер партнерств ставят под угрозу не только отношения партнеров, но и отношения родителей и детей, возвращая императивом на теоретический уровень необходимость размышлять о растущем диссонансе между этими двумя структурами отношений.

Таким образом, наряду с успешным для развития дисциплины импульсом междициплинарности, можно тем не менее наблюдать определенный застой во взаимодействии между теоретическими изысканиями в сфере фамилистики и эмпирическими исследованиями. Если исследование семьи понимать в широком смысле, включая теоретические и эмпирические исследования, можно увидеть, что явно преобладает доля последних. Чисто теоретические усилия стали редкими в семейной социологии, которая своими эмпирическими исследованиями обеспечивает существенные импульсы для практики, семейной политики, семейного консультирования и публичного дискурса. Теории меньше стало и на практике, и в политике. Более того, ввиду обширных эмпирических данных претензия на теорию все чаще воспринимается как сомнительная спекуляция. Парсоновские времена, когда «большие теории», нацеленные на объяснение воспроизводства социального порядка, были непосредственно связаны с социально-политическими интересами, безвозвратно прошли. После 80-х годов прошлого века, когда инновационные исследовательские программы, такие как экономика домашних хозяйств (Г. Беккер и др.) или конструктивистский подход П. Бергера и Т. Лукмана, значительно продвинули эмпирические исследовательские усилия, многие теоретические вопросы законсервировались, например, разделение домашнего труда по полу, женская трудовая занятость, мотивация рождаемости у образованных слоев и т. д. Слабый резонанс имеют фамилистские исследования и в политике, которая более склонна извлекать консервативные идеи из прошлого. Поэтому современные фамилистские дебаты формулируют запрос на более интенсивную теоретизацию и ее связь с эмпирикой. В этом направлении развиваются дискуссии о том, как расширить, например, привлечение лонгитюдных данных в исследованиях семьи, поскольку признается, что феномен семьи глубоко связан с темпоральностью, изменчив в меняющемся социально-экономическом и социально-политическом контексте. И хотя в настоящее время в домохозяйствах регулярно проводится ряд панельных и ретроспективных исследований (российские примеры — волны РиДМиЖ, РЛМС), усилия здесь должны быть еще более интенсивными, чтобы способствовать развитию теории в контексте динамически выстроенных объяснений. Другой сюжет дискуссий о стимуляции связи теории и эмпирики привлекает внимание к малым семейным подгруппам. Так, исследователя часто интересуют явления, которые представлены редко, например, описание и объяснение развития новых семейных форм. Они стартуют с небольшого числа новых семейных типов в популяции. Простые случайные выборки не позволяют их идентифицировать вследствие слишком небольшого числа случаев в подгруппе. В свою очередь, теории могут предсказывать конкретные контексты происхождения таких типов, но они не могут быть протестированы, поскольку независимая переменная не имеет дисперсии. Эти соображения приводят к выводу о том, что исследования в области семьи могут иметь перспективу при более широком рассмотрении малых подгрупп. В дискуссии также заметна точка зрения о привлечении экспериментальных методов, поскольку многие явления, интересные для фамилистов, эмпирически мало доступны. Исследовательское взаимодействие иногда значительно затрудняет наблюдение. Например, исследователь может быть заинтересован в фактических переговорах партнеров в семейном контексте, а не в ретроспективном их обзоре в интервью постфактум. И хотя психология семьи традиционно использует экспериментальную базу в своей эмпирической программе, да и экономика развернулась лицом к эксперименту, использование экспериментальных методов по-прежнему является исключением в социологии вообще и в семейной социологии в частности. Возможно, одна из причин этого — масштаб обобщения на небольших экспериментальных выборках. Наконец, еще одна перспектива — привлечение имитационных исследований и моделирования как условие разработки и тестирования теорий. Однако для того чтобы иметь возможность прогнозировать долгосрочные процессы для сложных социальных систем, анализ должен быть более всеобъемлющим. Это дает возможность наблюдать за развитием абстрактных, но сложных социальных систем с одновременным изменением нескольких параметров.

Возможности, упомянутые выше, для связи эмпирических исследований с разработкой и проверкой теории не составляют исчерпывающего списка и, безусловно, могут быть дополнены дальнейшими инновационными предложениями. В любом случае, однако, их следует рассматривать как призыв к сближению эмпиризма и теории, к развитию теории семьи на эмпирической основе.

Если проинвентаризировать популярность тех или иных теоретических ресурсов фамилистики в Европе, пролистывая учебники и словари по социологии семьи, то мы обнаружим по сути три теоретических направления: теорию индивидуализации, теорию структурно-функциональной дифференциации и теорию рационального выбора. Фактически эти теории не были разработаны в формате теории семьи, но они затрагивают феномен семьи. Основная идея теории индивидуализации (Н. Элиас, У. Бек и Э. Бек-Герншейм, З. Бауман, Ч. Тэйлор и Э. Гидденс) — автономизация семьи, поскольку процесс индивидуализации оказывается тесно связан с рефлексивной модернизацией, глобализацией, детрадиционализацией в смысле отказа от доминанты патриархальных ценностей. Индивидуализация обычно понимается как проблема для семьи: растущий индивидуализм заставляет индивидов жить в одиночестве, больше не связывать себя, отделяться быстрее, больше концентрироваться на своей индивидуальной работе, чем на семье. Теория структурно-функциональной дифференциации после классиков, и особенно Т. Парсонса и Н. Лумана, также оказала сильное влияние на теорию в социологии семьи, хотя и менее впечатляюще по сравнению с исследованиями индивидуализации. Структурно-функциональная дифференциация призвана объяснить механизм перехода от традиционного общества к обществу модерна и описывает возрастающую потребность в индивидуализации и самореализации. Так, Н. Смелзер концепту-ализирует структурную дифференциацию семьи в процессе ее упрощения, когда происходит переход от расширенной семьи к нуклеарной с ослаблением влияния и контроля со стороны старших родственников. Встречные проблемы раскоординирования брака и родительства как эффекта структурно-функциональной дифференциации осложняют понимание отношений между различными аспектами семьи — семьей, отношениями партнеров и родителей с детьми, близостью, неприкосновенностью частной жизни. Теория рационального выбора (Г. Беккер, Х. Лейбенштейн и др.), которая была задумана как теория действий, открытая для рассмотрения структурных ограничений, задается вопросами: Каким образом определенные ограничения мешают людям действовать рационально? Каковы непреднамеренные последствия действий? Однако критика этого подхода, основанного на рациональном выборе в соответствии с калькуляцией затрат и выгод, ставит под сомнение социологическую ценность этой теории, излишне рационализируя контекст семьи.

Хотя структурный функционализм парсонсовского образца по-прежнему упоминается как один из пяти или шести наиболее важных подходов во многих словарях и учебниках, он не играл ведущей роли в течение длительного времени. Тем не менее тезисы о том, что «семья», или фиксированная структура семьи, больше не существует и что имеется плюрализм семейных форм, по-прежнему ссылаются на классическую модель нуклеарной семьи. Вопрос о преимуществах семейного образа жизни и ценностей не исчез из повестки, сюжет о функциях семьи не устарел, но показал в дискуссиях резко усеченный их объем. Но то, что было утрачено с концептуальным забвением подхода Т. Парсона, — это связь трех уровней: макроструктуры (культура, экономика, общество), семьи как системы взаимодействия и структуры личности. И в современных дискуссиях о роли теории в социологии семьи есть явная ностальгия по этому утраченному масштабу теоретизирования. Очевидно, что и другой теоретический ресурс — символический интеракционизм — также влиятелен сегодня, поскольку социологию интимности и теорию привязанности, социальную психологию брака, хотя и критически, включают сегодня в социологию семьи. Но сокращение феномена семьи до формата личных отношений или форм взаимодействия было бы концептуально неадекватным для социологии.

Наконец, нет никаких сомнений в том, что феминизм и гендерные исследования послужили важными импульсами для теории семьи. Но их теоретический интерес большей частью не был направлен на семью, а иногда и радикально против нее, в целом феминистские исследования семьи относительно редки. Их главный фокус — критика патриархата и пересборка гендерных конструкций на иных эмансипаторных основаниях. Сюжет гендерного разделения труда теперь концептуально обсуждается не в рамках критики патриархата, а с помощью категорий равенства и партнерства, хотя это и не объясняет происхождение гендерной ассиметрии в деятельности домохозяйств.

В институциональном аспекте в семейной социологии идет процесс внутренней дисциплинарной дифференциации, который усилился с 1980-х годов прошлого века. Детство, ювенильный возраст, гендер, маскулинность, отцовство, социализация, биография — эти сферы анализа редко встречаются в семейной социологии, поскольку с начала 1990-х годов преобладал исследовательский фокус на проблемах семьи как социального феномена. Помимо этого, тезис о плюрализации форм семейной жизни и отходе от классической нуклеарной семьи привел к концентрации на демографически легко идентифицируемых явлениях: Сколько насчитывается «нормальных» семей, сколько одиночек, сколько однополых семей? Каковы соответствующие демографические переменные для объяснения изменений в росте разводимости? При такой демографизации семейной социологии определенные области систематически игнорировались как теоретически, так и эмпирически: сексуальность, любовь, эмоции, телесность, а также внутрисемейный дискурс и коммуникация.

Что же впереди, каково будущее дисциплины? Какие темы выходят на авансцену? Одна из широко обсуждаемых тенденций — дальнейшая фрагментация родительства, в частности, отцовства. Еще один новый аспект — это дигитализация семейного бюджета, социальные последствия которой пока неясны.

Исследователи старения обеспокоены будущим феномена заботы. Семья постмодерна остается смутной идеей, и дальнейшее развитие тренда на индивидуализацию также неоднозначно. Новые вызовы приходят в фамилистику и извне, со стороны других наук. Успехи в таких областях как исследования мозга, генетика, молекулярная биология и т. д., также влияют на тему семейных и частных форм жизни. Повторная натурализация частной жизни, возврат к природе и опрощение образа жизни, биологизация семейных и гендерных ролей могла бы определять дебаты следующих лет и десятилетий. В этом направлении теоретическим дискурсам, особенно социально-конструктивистским, построенным на критике эссенциализма, придется развернуть новую страницу в концептуальных построениях. Эти вызовы во многом спровоцированы публичными дискуссиями об очередных открытиях в социобиологии, генетике, нейропсихологии и т. д., которые разрушают прежнюю монополию психологии и социологии на понимание таких феноменов, как любовь, сексуальность и выбор партнеров, развитие ребенка, отношения матери и ребенка, гендерные различия, физико-эмоциональные характеристики человека, размер тела или продолжительность жизни.

Секс, тело, сексуальность, любовь, рождение, здоровье, старение и смерть — это центральные интерфейсы между природой и культурой, на которых сегодня происходит развертывание конфликта между социологией/культурологией и биологией/науками о жизни. Эти интерфейсы являются предметом исследований семьи самыми различными способами. Таким образом, семейная социология может играть центральную роль в будущем, если ей удастся объединить эти многочисленные специальные области исследований под знаком мультидисциплинарной семейной социологии и синхронизировать это объединение со своими теоретическими усилиями.

Семейные исследования — обширная и увлекательная область научного интереса. Мы надеемся предложить в этой книге содержательный обзор ключевых понятий, благодаря которым можно исследовать жизнь семьи, а также обозначить четкие вехи основных дебатов, связанных с многими из этих понятий, и очертить круг научной литературы. Семейные исследования, однако, не так легко поддаются академическому определению, не в последнюю очередь потому, что сам центральный термин «семья» давно стал предметом серьезных споров и разногласий.

Хотя смысл самого слова по-прежнему широко очевиден и редко подвергается сомнению в повседневной жизни, а также в политических дебатах и профессиональных практиках, исследователи могут задуматься, как использовать его, или даже использовать ли его вообще. Многие ученые все с бóльшей осторожностью используют означающее «семья», поскольку оно связано со стереотипами, которые не учитывают и маргинализируют многообразие реалий различных форм семейной жизни, не вписывающихся в подразумеваемую модель гетеросексуальной нуклеарной семьи с двумя родителями — кормильцем мужем и отцом и занимающейся хозяйством женой и матерью. Семейные исследования предлагают множество ответов на эти сложные вопросы.

• Некоторые исследователи продолжают использовать термин «семья», никак его не проблематизируя, часто на практике подразумевая взаимосвязанные вопросы совместного проживания, тесных связей, основанных на кровных или брачных отношениях, и ухода за детьми. Разговор о «семье», таким образом, скорее всего, будет представлять собой обсуждение общих моделей и структур, может быть, сравнение их в разных обществах, или изучение того, как институт «семьи» соотносится с другими основными социальными институтами, такими как экономика, занятость или образовательные системы.

Есть много вопросов социальной жизни, для обсуждения которых, видимо, необходимо понятие «семья» как объект, который существует и может быть изучен. Точно так же политики, вероятно, ощущают потребность в четкой модели или критериях того, что такое «семья», в целях разработки законодательства и общих правил.

• Другое решение заключается в том, чтобы использовать этот термин во множественном числе — по отношению к «семьям». Это означает признание разнообразия жизни и отношений, которые могут быть отнесены к «семейным», и эта перспектива широко применяется в исследованиях семьи.

• Еще одно решение состоит в том, чтобы использовать слово «семья» как прилагательное, как в выражении «семейная жизнь», или даже в качестве глагола, в смысле «семейничать — делать семью» [Morgan, 2003]. Это уводит нас от мысли, что «семья» является существительным — объектом, который может быть поименован, и приводит к предположению, что это описательный термин, который применяется к широкому спектру опытов и взаимодействий и к различным аспектам жизни.

• Еще один подход состоит в том, чтобы превратить все эти трудности в источник новых вопросов, рассматривая это слово с точки зрения того, как используется термин «семья», в каких контекстах и с какими последствиями. Такую цель перед собой ставили различные эмпирические исследования (см. обзор в: [Ribbens McCarthy, 2008]). Это образ мышления также открывает возможность того, что «семья» может быть найдена во всех видах социальных сред, а не только в домашней сфере.

• Некоторые авторы находят понятие «семьи» настолько ограничительным и политически заряженным, что они предпочитают вообще использовать другие термины, такие как «интимность», или более общие понятия, в рамках которых «семья» рассматривается как одна из форм жизни наряду с другими отношениями и опытами, которые могут быть описаны с помощью такого выражения, как «личная жизнь» [Smart, 2007].

В качестве области науки семейные исследования наиболее признаны и лучше всего организованы с академической точки зрения в США, по сравнению со многими другими странами, и большинство учебников, которые мы рассматриваем, написаны американскими авторами (см., например: [Boss et al., 2009; Coleman, Ganong, 2004; Collins, Coltrane, 2001; Lloyd et al., 2009]). Это не означает, что поле семейных исследований не признается в качестве самостоятельной дисциплины в других странах. Независимо от степени признания, представители научных сообществ во всем мире осуществляют важную работу в этой области, хотя могут быть и некоторые культурно обусловленные различия в акцентах.

Кроме теоретизирования о смысле самого термина «семья» и о том, как он может быть использован, семейные исследования в целом охватывают взаимосвязанный набор тем, в том числе:

• партнерство и родительство;

• формы домохозяйств и демографические тенденции;

• организация повседневной жизни и принятие решений, в том числе по поводу обеспечения ресурсами;

• воспитание и другие формы заботы;

• близкие отношения и их динамика в контексте различных аспектов возраста, поколения, пола и сексуальности;

• родство и отношения внутри сообществ;

• частная жизнь и ее взаимосвязь с другими областями социальной жизни, такими как образование, здравоохранение и занятость;

• различные аспекты социальной политики, законодательства и профессиональных практик, связанных с этими темами;

• разнообразие, неравенство;

• кросс-культурные и глобальные проблемы.

Последняя тема поднимает еще один вопрос о том, насколько глубоко любую из этих тем можно изучать, применяя одни и те же понятия в разных глобальных, социальных и исторических контекстах. Это указывает на необходимость сравнительных, антропологических и исторических перспектив. Другие ключевые дисциплины, которые вносят вклад в семейные исследования, — это социология, психология, демография, социальная география, юридические исследования и экономика, определенную заинтересованность проявляют также политические науки и религиоведение [Karraker, Grochowski, 2006]. Но в каждой дисциплине — свои собственные наборы понятий, и даже там, где используются одни и те же термины, они не всегда имеют одинаковые значения. Истинная междисциплинарность не всегда достигается просто и, говоря по правде, не всегда бывает желательна. Кроме того, различные дисциплины используют разные подходы к тому, что подразумевается под «семьей» и как она осмысляется. В психологии, например, в центре внимания обычно находятся отношения в диадах (например, матери и ребенка или братьев и сестер), а не более обширные сети отношений, которые могли бы быть рассмотрены в качестве «семьи».

В самом деле, нам, как авторам этой книги, важно объяснить, что наши собственные основные дисциплины — социология и социальная политика, и наша теоретическая и эмпирическая задачи заключаются в том, чтобы изучить, как «семья» понимается людьми в их повседневной жизни, например, как родители понимают свои повседневные жизненные практики и строят отношения вокруг ухода за детьми. Наша работа также на протяжении многих лет связана с феминистской перспективой. Мы рассматриваем связи между феминистскими подходами, с одной стороны, и семейными исследованиями как дисциплинарным полем, с другой стороны, как имеющие важнейшее значение для актуализации этой темы и ставящие новые вопросы, которые ранее рассматривались как лежащие вне сферы социальных наук. Действительно, феминистские ученые-фамилисты недавно приветствовали прогресс в «продолжающемся слиянии феминизма и семейных исследований в феминистские исследования семьи, в которых нельзя представить себе изучение семьи без учета феминистских подходов» [Allen, 2009, p. 3–4]. В то же время каждый из нас опирается в своей работе на данные большинства социальных наук, и мы также в этой книге опирались на них, привлекали их настолько широко, насколько это возможно. В этом и заключается наш проект по развитию более широкого диалога и более глубокого понимания семейной жизни.

Важнейшим аспектом семейных исследований является рассмотрение методов изучения, лежащих в основе нашей базы знаний. Мы напрямую не рассматриваем методы исследования в своих словарных статьях, но они в них постоянно присутствуют как специальная тема.

Те, кто более подробно интересуется методами исследования, могут дополнительно обратиться к работе «Основные понятия в социальных исследованиях» («Key Concepts in Social Research» [Payne, Payne, 2004]). Тексты, которые специально посвящены методам исследования в фамилистике, включают в себя работы [Mason, 2002; Ribbens, Edwards, 1998; Greenstein, 2006]. Читатели могут также обратиться к веб-сайту «Реальные жизни» («Real Lives» — ‹ http://www.reallifemethods.ac.uk ›), который является частью Национального центра по методам научных исследований в экономических и социальных науках при Британском Совете, а также к интернет-ресурсу для количественных методов в исследованиях семьи (‹ http://blog.lib.umn.edu/vonko002/research›), созданному на базе Университета Миннесоты в США. Опять же, могут быть различия в традициях использования различных методов исследования, а также в способах доказательных объяснений между разными дисциплинами — например, выборочные контролируемые тесты считаются особенно важными для доказательства причинно-следственной связи в некоторых отраслях психологии. Подходы к методам в семейных исследованиях также изменились с течением времени. Количественные методы — например, опросы, анкетирование, статистический анализ больших массивов данных — были особенно влиятельны в некоторых контекстах, но качественные методы — например, нарративные подходы, биографические интервью, этнография — также в настоящее время признаются полезными и надежными методами семейных исследований. Как качественные, так и количественные методы могут иметь лонгитюдный или ретроспективный дизайн, чтобы изучить, как меняется жизнь семьи с течением времени. И многие исследователи семьи также подчеркивают необходимость рефлексии по поводу своего понимания семейной жизни, чтобы отдавать себе отчет в том, как оно влияет на избранный методологический подход и полученные выводы [Allen, 2000; Ribbens, Edwards, 1998].

Еще один аспект семейных исследований связан с тем, что «уровень» и контекст анализа, а также характер выводов и степень обобщения могут меняться в зависимости от дисциплины. Даже в рамках социологии некоторые ученые-фамилисты работают на уровне широких обобщений, например, изучая, как институт семьи организован в различных обществах, в то время как другие могут сосредоточиться на детальном исследовании повседневного жизненного опыта и на том, как он понимается участниками и, по-видимому, формируется под влиянием возможностей и ограничений в разных местах и обстоятельствах. Семейные исследования интересны еще и потому, что они могут использовать разные формы анализа, хотя в связи с этим часто возникает вопрос, связаны ли эти разные уровни анализа между собой, и если да, то как именно. Действительно, иногда семьи рассматриваются как основной способ включения отдельных людей и небольших групп в более широкие социальные модели. Семейные исследования, таким образом, охватывают широкий круг вопросов, например, тонкости личного опыта и близких отношений, вплоть до внутренней психической жизни; связи международных экономических систем с глобальными структурами миграции, занятости и заботы; отношения между конкретными родителями и детьми, проживающими в определенных населенных пунктах; и как национальные и международные правовые системы определяют права гражданства в зависимости от семейных связей. Всем этим определяются как сложные, так и увлекательные аспекты изучения семей.

Термин «семья» используется не только учеными, он также сильно окрашен человеческими эмоциями [Ribbens McCarthy, 2010], а также присутствует в политической риторике. С приверженностью этому понятию могут быть связаны глубоко скрытые желания и стремления, из-за чего некоторые авторы, например, описывают «семью» как «фантазию» [Mackinnon, 2006] или «перегруженный объект желания» [Walkover, 1992]. Тем не менее ее можно считать «хорошо подкрепленной иллюзией», так как она сильно институциализирована государством [Bourdieu, 1996] и является объектом идеологических манипуляций со стороны политиков [Bernardes, 1985], причем научные трактовки семейных исследований во многих обществах также подвержены этой идеологической ангажированности [Zvinkliene, 1996].

Ученым-фамилистам трудно адекватно взаимодействовать с эмоциональными особенностями семейной жизни и семейных отношений, охватывающими широкий спектр от любви до ненависти, от доброты и альтруизма до насилия и злоупотреблений. Часть этих трудностей связана с тем, что фактические семейные переживания могут быть двусмысленными и изменчивыми, включающими глубокие парадоксы, связанные с такими темами, как власть и любовь, или забота и угнетение, и сопутствующие им чувства могут быть очень амбивалентными. Одно и то же действие, скажем, приготовление еды, может в одном случае (или даже одновременно) восприниматься как практическое выражение заботы, в другом — как форма досуга и общения, и в третьем — как вид эксплуатируемого труда.

Эти вопросы также важны для специалистов, работающих с семьями, в том числе социальных работников, врачей, работников общественного здравоохранения, педагогов, а также иногда специалистов по управлению человеческими ресурсами. Важные вопросы поднимаются и в связи с тем, как семейные исследования в качестве академической области соотносятся с профессиональными вмешательствами и политическими решениями. Начиная с 1920 г. некоторые специалисты придерживались тех позиций, что социальные науки должны способствовать пониманию семейных отношений и, следовательно, влиять на качество семейной жизни и общества в целом [Karraker, Grochowski, 2006]. Но взгляды на то, насколько близкими должны быть эти отношения, могут существенно различаться: например, должны ли ученые-фамилисты и специалисты-практики в области семьи работать вместе, или академическое исследование будет скомпрометировано столь близким сотрудничеством? Многое будет зависеть от цели конкретного исследовательского проекта. Этот вопрос перекликается с поднимавшимся выше вопросом о том, как специалисты в области семьи, а также исследователи, должны относиться к своему личному опыту и чувствам по поводу семейной жизни.

Некоторые исследователи-фамилисты стремятся описать семейную жизнь и отношения в недвусмысленных формулировках, как если бы для ученых было возможно находиться вне этих проблем. Это приводит к риску применения скрытых оценок и ценностных суждений к опыту других людей — как мы показываем в этой книге на примере целого ряда обсуждаемых вопросов. Семья является такой областью, в которой люди чувствуют (возможно, все больше и больше), что на кону находятся их моральные идентичности, и поэтому чувствуют необходимость защищаться от любой потенциальной угрозы своим моральным устоям. Даже там, где ученые-фамилисты стремятся не быть оценочными и понимать опыт членов семьи в их собственных терминах, понятия, которые они используют, могут невольно нести в себе все виды скрытых допущений и суждений. Такие термины, как «неблагополучные» или «здоровые» семьи, или «потребности развития детей», могут казаться объективными понятиями, но на самом деле они опираются на оценочные суждения, которые уходят корнями в конкретные культурные представления. В этой книге мы проливаем свет на подобные представления.

Это не означает, что ученые и специалисты в области семейных отношений должны принять релятивистскую позицию, в которой все семейные практики и образцы трактуются как равно обоснованные в своих культурных контекстах [Hollinger, 2007]. Но мы предлагаем, однако, чтобы исследователи и практики отдавали себе отчет в том, как и когда они могут заявлять свою ценностную позицию. Профессионалы, принимающие трудные решения о воздействии на членов семьи, могут найти эту позицию неудобной. Тем не менее это уважительный и реалистичный подход, возможный благодаря особому вниманию к использованию понятий и теорий, в рамках которых они сформулированы. Мы очень надеемся, что наша книга будет способствовать этому стремлению.

Эта книга рассказывает о том, как понимать ключевые понятия в исследованиях семьи и какие первичные дебаты имеют к ним отношение. Одна из трудностей в изучении семьи заключается в том, что связанные с ней темы кажутся такими знакомыми, что термины и стоящие за ними проблемы воспринимаются как тривиальные и не проблематизируются в общем социальном диалоге. На протяжении всей книги мы стремились «остранить» эти знакомые термины, вскрыть стоящие за ними допущения, чтобы было понятно, насколько их значения могут быть изменчивыми. Многие из этих нюансов бывает трудно заметить не только потому, что семейные отношения можно воспринимать как «естественные», но и потому, что они также могут рассматриваться как часть того, что «было испокон веков». На самом же деле, история семейных исследований формировалась под влиянием феминистских аргументов о том, что в семейной жизни нет ничего «естественного», и существующего, таким образом, вне пределов «общества», но вся она глубоко социальна и связана с политическими проблемами.

Решение о том, какие понятия будут отобраны в этой книге, было нелегким, особенно учитывая, что многие темы тесно связаны между собой. Мы решили эту проблему путем выделения кластеров связанных терминов и более частных понятий, помещая их в статью об одном из ключевых концептов. Такие термины в заголовках отдельных разделов дискуссий выделяются жирным шрифтом. Выделенные жирным шрифтом более частные понятия также можно найти в различных разделах с помощью индекса, помещенного в конце книги. В то же время есть много пересекающихся связей между самими основными понятиями, и самые значительные из них перечислены в виде перекрестных ссылок в конце каждой словарной статьи.

Помимо сложностей определения и отбора ключевых понятий для семейных исследований, еще одно затруднение состояло в том, что ряд важных идей или тем не вошли в число наших основных словарных статей. Тому есть несколько причин.

• Мы просто не можем включить все понятия, которые нам хотелось бы, в формат данной конкретной книги (но читатели могут обратиться к таким работам, как [Crompton et al., 2010; Kamerman, Moss, 2009; Lewis et al., 2009] по поводу семей и баланса жизни и работы; к [Crozier, Reay, 2005; Lareau, 2003] по поводу семей и образования; и [Bianchi et al., 2005; Broome et al., 1998] по поводу семей и вопросов здоровья).

• Некоторые термины не были включены в качестве ключевых понятий, потому что они представляют собой повторяющиеся темы, связанные со многими аспектами семейной жизни. Время, например, — фундаментальный параметр семейного опыта в самых разных формах и само по себе является объектом научного исследования, так же, как и работа, потребление, еда и деньги (см.: [Morgan, 1996]). Поэтому они включены в соответствующие словарные статьи, которые читатель может найти в индексе.

• Некоторые термины существуют на границе между семейными исследованиями и связанными с ними областями, например, понятия, которые занимают центральное место в изучении личного опыта в социальных контекстах, такие как самость, субъективность, идентичность, эмоции или психосоциальное. Читатель может найти ссылку на них в индексе как на понятия второго уровня.

Как мы отмечали ранее, различные национальные и культурные контексты важны в понимании значений и смыслов семьи и семейной жизни. Мы используем выражение «Европа и страны Нового Света» (опираясь на [Therborn, 2004]), для того чтобы обозначить страны континентальной Европы наряду с англоязычными развитыми обществами во всем мире, включая Великобританию, США, Канаду, Австралию и Новую Зеландию. Иногда мы также в качестве альтернативы привычно называем их «западными странами» или «Западом», чтобы избежать повторения.

В качестве общего руководства к тому, как лучше всего использовать эту книгу, наиболее очевидным инструментом является содержание. В зависимости от ваших задач вы можете обнаружить, что конкретная словарная статья, посвященная какому-то из ключевых понятий, может обеспечить все, что вам нужно.

Если вы не можете найти того, что вы хотите в содержании, перейдите к индексу и проверьте, есть ли там термин, который вас интересует, и проследите упоминание о нем в основных словарных статьях.

Если вы хотите проследить связь между термином и другими основными понятиями, вы можете обратить внимание на перекрестные ссылки, приведенные в конце каждой статьи, и/или найти выделенные полужирным шрифтом понятия второго уровня в индексе, чтобы увидеть, где они появляются в других словарных статьях.

Более частные понятия не всегда имеют четкое определение и могут быть использованы в разных словарных статьях различными способами — но смысл должен быть понятен из контекста обсуждения, или вы можете воспользоваться списком литературы для дальнейшего чтения, который приводится в конце каждой словарной статьи.

В конце каждой из основных статей вы найдете некоторые рекомендации для дальнейшего чтения. Они предоставят вам материал для более глубокого изучения интересующей вас темы. Семейные исследования — очень динамичное поле, поэтому для того чтобы изучать конкретные темы и вопросы глубоко, полезно составить себе представление о последних книгах и журнальных статьях.

Мы надеемся, что вы получите удовольствие от погружения в семейные исследования.

Бабушки и дедушки, или прародители, — это термин, обозначающий родителей матери или отца конкретного человека. Он связан с отношениями в семьях, включающих в себя три поколения.

Увеличение продолжительности жизни в богатых странах Европы и Нового Света означает, что у детей теперь могут быть живые бабушки и дедушки и в их взрослой жизни, хотя уменьшение размеров семьи означает, что бабушки и дедушки, вероятно, будут иметь меньше внуков [Casper, Bianchi, 2002; Dench, Ogg, 2002]. Эта ситуация часто описывается с помощью термина «вертикальная семья» (bean pole family)[1], т. е. многопоколенная семья с небольшим числом членов в каждом из поколений. О прародителях редко говорится в книгах по семейным исследованиям, хотя эта тема имеет прямое отношение к вопросам семейной родословной и представлениям о природе семейных отношений и родства как в конкретных семьях, так и обществе в целом. Тем не менее форма и качество отношений между бабушками, дедушками и внуками привлекает внимание исследователей, особенно в США.

В современном контексте большая часть эмпирических исследований была связана с объемом ухода за детьми и финансовой поддержки, обеспечиваемых бабушками и дедушками, либо, наоборот, с временными и финансовыми затратами на уход за ними самими. Главная особенность этой поддержки состоит в том, что, хотя некоторые бабушки и дедушки неохотно берут на себя эти заботы, или же не в состоянии связывать себя ими из-за своих обязанностей на работе, большинство прародителей рассматривают материальную и физическую помощь в уходе за внуками как часть своих отношений и эмоциональной связи со своими детьми (родителями своих внуков) и собственно с внуками, а не как одолжение, которое впоследствии должно быть возмещено [Ferguson et al., 2004]. Это говорит о наличии скорее альтруистических обязательств, которые передаются в семьях между поколениями по нисходящей линии, нежели делового взаимодействия. Действительно, миссия бабушек и дедушек подпадает под описание Финчем [Finch, 1989] родственных отношений как асимметричных, в которых чувство любви и привязанности распространяется между поколениями сильнее по нисходящей линии, нежели восходящей.

Исследования в разных культурных контекстах последовательно показывают, что отношения внуков с бабушками и дедушками с возрастом меняются [Van Der Geest, 2004]. В обществах Европы и Нового Света уменьшение контактов с течением времени объясняется растущей независимостью детей от родительской семьи и ее влияния. В других культурных контекстах, таких как Африка, где детство понимается по-другому, изменение этих отношений можно рассматривать в рамках системы, которая поддерживает разное прошлое и будущее при наличии общего настоящего. Процесс старения самих бабушек и дедушек и социальный статус пожилых людей в обществе в целом также, вероятно, имеет значение. В контексте обществ Европы и Нового Света некоторые полагают, что старение и взросление с обеих сторон не обязательно означает, что прародители и внуки будут чувствовать меньшую эмоциональную близость [Ross et al., 2006], в то время как в Гане, например, наоборот, утверждается, что публичная демонстрация уважения к бабушке и дедушке остается обязательной, даже когда эмоциональное содержание отношений, судя по всему, обедняется [Van Der Geest, 2004].

Плотность связей между бабушками и дедушками и их взрослыми детьми часто считают главным фактором, определяющим качество отношений между прародителями и внуками, подчеркивая, что отношения между тремя поколениями опосредованы или вытекают из детско-родительских отношений. Действительно, исследование молодых белых матерей рабочего класса указывает на то, что отношения с их собственными матерями тесно связаны с тем, насколько они считают сами себя заботливыми и умелыми [Duncan et al., 2010]. Изучение практик прародителей после развода их детей, ориентированное на определение количества и качества контактов между бабушками, дедушками и внуками, как правило, показывает, что они во многом продолжают или даже усиливают те отношения с внуками, которые имели место до распада семьи.

Другие важные направления исследований прародительства связаны с полом и родословной (линией родства). Иерархия прародительства была изучена исследователями в контекстах Европы и Нового Света, в результате чего бабушки и дедушки были «ранжированы» по полу и статусу в зависимости от количества и степени близости контактов со своими внуками (пол внуков, однако, при этом не учитывался). В этой иерархии бабушки ранжируются более высоко, чем дедушки, поскольку имеют большую связь со своими внуками, наряду с отмеченной матрифокальной тенденцией, поскольку бабушки по материнской линии принимают более активное участие в уходе за внуками. Таким образом, во главе рейтинга оказываются именно бабушки по материнской, а не по отцовской линии. Родословная и гендерная иерархии объясняются по-разному — либо как вытекающие из отношений бабушек как мам со своими дочерями [Aldous, 1995], либо как связанные с инвестициями в тех потомков, в происхождении которых они генетически более уверены [Laham et al., 2005]. Однако приоритет дедов по отцовской линии, отмечаемый в некоторых культурных контекстах, ставит под сомнение такие грандиозные обобщения [Szinovacz, 1998].

Матрилинейная иерархия также применима и к приемным дедушкам и бабушкам, при этом приемные дедушки оказываются более вовлеченными в отношения с внуками, чем приемные бабушки, поскольку сохраняют связь с родной бабушкой своих приемных внуков [Dench, Ogg, 2002]. Помимо того что прародители в целом могут стать мостом к прошлому в качестве источников семейной истории и наследия [Ross et al., 2006], бабушки также участвуют в домашней жизни своих внуков, а дедушки больше занимаются их физической активностью и появляются с ними в публичной сфере. Эти выводы в основном содержатся в исследованиях прародителей Европы и Нового Света. В отличие от них, в патрифокальных семьях и обществах существуют определенные ограничения в доступе к внукам бабушек и дедушек по материнской линии, хотя иерархии прародительства в этих контекстах специально не исследовались [Szinovacz, 1998].

Другие исследования посвящены составлению типологий и классификаций стилей воспитания внуков — часто они проводятся в рамках психологии детского развития [Ferguson et al., 2004]. В них обычно выясняется степень близости или дистантности отношений, их активная или пассивная природа, а также кто находится в центре внимания. Термины, используемые в этих типологиях и классификациях, могут нести в себе неявные оценки («удаленные» и «пассивные» в сравнении с «сопереживающими» и «поддерживающими») и включают оценочные суждения со стороны предлагающих их исследователей. Они могут также быть в значительной степени основаны на понимании того, кто играет доминирующую и властную роль в обществе, и тем самым маргинализируют или проблематизируют практики прародительства этнических меньшинств и/или рабочего класса, игнорируя стили прародительства, принятые в других культурах [Szinovacz, 1998].

Некоторые исследователи также определили общие нормы или руководящие принципы практик прародительства. К ним относятся обязательства «присутствия» в своей семье, а также требования справедливо обходиться с внуками и стараться никого из них не выделять [Ferguson et al., 2004]. Применительно к нуклеарной семье выделяется также норма автономии и приватности, что означает для дедушек и бабушек необходимость придерживаться тонкого баланса между обеспечением поддержки и помощи, с одной стороны, и соблюдением неявных правил невмешательства, с другой [Ross et al., 2006].

Важно отметить, однако, что такие нормы культурно специфичны и, таким образом, варьируются в обществе во времени, а также в зависимости от принадлежности к социальному классу, определенному этносу и т. д. [Casper, Bianchi, 2002], а также в зависимости от принятых в разных обществах моделей родственных отношений. Исследование практик прародительства в рабочем классе (Великобритания) или у «синих воротничков» (США) после Второй мировой войны показывает, что общепринятой практикой было интенсивное участие, а не соблюдение дистанции, несмотря на мнение некоторых исследователей о том, что здесь играет роль синдром старшего поколения, благодаря которому участие бабушек и дедушек в жизни семьи инфантилизирует уже взрослых родителей [Szinovacz, 1998]. Небольшое количество американских исследований афрокарибских бабушек и дедушек, например, также свидетельствуют о том, что они часто практикуют более авторитарные, подобные детско-родительским, отношения со своими внуками, чем доминирующее белое большинство. Бабушки и дедушки, принадлежащие к этническим меньшинствам, могут также считать себя ответственными за передачу религиозных и культурных традиций и ритуалов, в то время как их внуки, как отмечалось ранее, проявляют к ним демонстративное уважение [Ross et al., 2006].

Помимо фокуса на исследовании собственно бабушек и дедушек, некоторое внимание также было уделено отношениям внуков с прародителями, с акцентом именно на внуках. Большая часть этих работ выдержана в той же логике, что и исследования прародителей, в частности, изучалось влияние статуса родства и гендерной принадлежности на количество контактов с бабушками и дедушками в обществах Европы и Нового Света. Тем не менее наряду с интересом к детям в качестве социальных агентов в обществе в целом и в семьях в частности начинает уделяться внимание тому, как сами дети и молодые люди понимают важность и качество своих отношений с бабушками и дедушками и взаимно обязывающую природу их ухода и поддержки [Ibid.].

Правовой статус бабушек и дедушек также привлекает внимание. Существует некоторое разнообразие в том, какие именно установленные законом права и обязанности имеют бабушки и дедушки по отношению к своим внукам в разных системах семейного права [Ferguson et al., 2004]. Согласно судебной практике европейских и американских институтов, даже если бабушки и дедушки имеют право на доступ к внукам, оно всегда будет оцениваться с точки зрения преобладающих интересов благополучия ребенка, которое рассматривается строго в рамках модели нуклеарной семьи, под родительским контролем. В отличие от потенциально более широкого понимания семьи в юрисдикции, скажем, Южной Африки и Македонии, бабушки и дедушки Европы и Нового Света мыслятся в рамках модели расширенной семьи, которая рассматривает их, в первую очередь, с точки зрения практического ресурса и вклада в социализацию детей; при этом только детско-родительские отношения, составляющие ядро семьи, специально поддерживаются и привилегируются. Доминирующая социальная норма невмешательства со стороны бабушек и дедушек в этих национальных государствах означает, что им вряд ли будут предоставлены возможности общения с внуками, если родители сочтут, что это не в интересах ребенка.

Исследования прародительства зависят как от обществ, в которых они проводятся, так и от форм самого прародительства. В контексте Европы и Нового Света исследования прародительства делают акцент на обязательствах между поколениями, центральной роли детско-родительских отношений и влиянии линий родства и пола. Ученые выделяют различные стили осуществления прародительских практик, и неявные нормы формируют не только восприятие ролей бабушек и дедушек в самих семьях, но и их правовой статус в социальных институтах Европы и Нового Света. Родственные структуры, стили и нормы прародительства различаются между культурами, а также в разные времена.

Каспер и Бьянки [Casper, Bianchi, 2002] предлагают обсуждение феномена прародительства в США; Фергюсон и его соавторы [Ferguson et al., 2004] — обзор прародительства в Европе и Новом Свете в целом. Жиновач [Szinovacz, 1998] рассказывает о конкретном исследовании прародительства. Специальный выпуск журнала «Africa» (Africa. 2004. Vol. 74. No. 1) посвящен отношениям дедушек, бабушек и внуков в разных африканских странах.

Биологические подходы к семейной жизни и использование терминологии кровного родства делают акцент на роли генетической наследственности и мотиваций в том, как люди ведут себя и что они чувствуют по отношению друг к другу.

Термин «биология», как правило, относится к структуре, функции, эволюции и другим аспектам живых организмов. Теории, которые основаны на биологических подходах, различаются в зависимости от того, насколько сильно они подчеркивают определяющую роль биологии и в какой мере они включают в себя или допускают социальные аспекты жизни человека, в том числе касающиеся семьи. Такие теории, как евгеника, социобиология и неодарвинистская эволюционная психология, отличаются друг от друга, но разделяют общее понимание биологии как судьбы, выдвигая, таким образом, на первый план значимость человеческих тел.

Евгеника, выдвинувшаяся на первый план в Западной Европе и США в конце XIX — начале XX в., увидела в генетической наследственности причину укрепления или подрыва потенциала наций. Эта точка зрения была связана с политической стратегией селективной репродукции с целью создания высшей расы и была практически дискредитирована в связи с Холокостом в Европе. В течение XX в. привлекли к себе внимание сначала социобиология, а затем и неодарвинистская эволюционная психология. Эти подходы рассматривают социальное поведение и чувства людей как имеющие биологическое происхождение и связанные с процессами естественного отбора, которые предположительно восходят к временам обществ охотников-собирателей; считается, что именно те гены, которые обеспечили выживание в эту эпоху, стали впоследствии передаваться и создали основу человеческого генофонда. Эволюционно заданное поведение понимается как универсальное во времени и пространстве, потому что естественный отбор работает слишком медленно, чтобы успел обновиться генофонд, унаследованный от охотников-собирателей.

Эти теории, таким образом, пытаются объяснить нынешнюю социальную жизнь, в том числе и семейную, делая акцент на гендерном разделении наемного и домашнего труда; на сексуальном поведении, которое формируется разными биологическими стратегиями мужчин и женщин, направленными на обеспечение выживания максимально многочисленного потомства; на эмоциональной приверженности родителей к своим генетическим детям [Wilson, 1978]. Идея материнского инстинкта, например, выдвигается в качестве объяснения того, что матери ухаживают за своими детьми, защищают их и воспитывают. Соответственно, приемные родители в этой логике подозреваются в том, что с большей степенью вероятности могут плохо обращаться со своими пасынками и падчерицами или даже нанести им смертельный ущерб [Daly, Wilson, 1998].

Опасения по поводу связей между биологическим родительством, соответствующим ему социальным статусом и практиками заботы и эмоциональной близости с детьми с очевидностью проявляются в исследованиях, посвященных биологическому и приемному отцовству. Аскриптивное/приписываемое (или биологическое) отцовство рассматривается как коренящееся в биологических узах, в отличие от достигаемого (социального) отцовства, которое проявляется в близких и заботливых отношениях с детьми, что порождает дискуссию о том, насколько отчимы могут или должны чувствовать своих приемных детей «своими» [Edwards et al., 2002; Marsiglio, 1995]. В отличие от связи с биологическими отцами, не проживающими со своими детьми, биологическая связь между матерями и детьми рассматривается в обществах Европы и Нового Света как настолько «естественная», что матери, которые бросают или отказываются от своих детей, рассматриваются как неестественные [Gustafson, 2005]. Тем не менее матери могут отказываться и на самом деле отказываются от своих детей по разным причинам. Такие ситуации свидетельствуют в пользу аргументов о том, что никакой ген не может предопределить сложное и социально обусловленное поведение.

Биологические подходы связаны с имеющими давнюю историю дебатами на тему «природа против воспитания», в которых сторонники «природы» считают, что именно биология, а не окружающая среда, является ключевым механизмом, определяющим причины человеческого поведения. Одним из способов разрешить эту проблему стали исследования близнецов (однояйцевых и разнояйцевых), воспитывающихся в различных обстоятельствах. Последние работы указывают на сложность взаимодействия между биологией и окружающей средой, а не на определяющую первичность того или другого [Mofi tt et al., 2006], и именно это взаимодействие теперь, как правило, находится в центре внимания исследователей, которые подходят к нему, в частности, путем изучения нейронной деятельности головного мозга и других физиологических измерений. Некоторые исследования указывают на генетически обоснованные различия в том, как люди реагируют на впечатления, обусловленные воспитанием [Belsk y, Pluess, 2010]. Последние направления развития неврологии, нередко использующие опыты на животных, связаны с вопросом о том, насколько функционирование мозговых нейронных сетей может объяснять поведение и личные качества. Авторы популярных книг пытаются применять некоторые исследовательские подходы путем экстраполяции их в качестве потенциальной основы для понимания и коррекции воспитания детей, утверждая на этом основании, что плохое воспитание способствует возникновению и развитию у детей антисоциальных структур мозга [Wilson, 2002].

Подходы, отдающие приоритет биологии и делающие акцент на теории естественного отбора в отношении людей, а также считающие генетическую наследственность ключевым фактором, определяющим жизнь общества в целом и семьи в частности, подвергаются критике. Один из аргументов этой критики основан на том, что социобиология и эволюционная психология искажают правила научного метода. Сторонники биологии как судьбы, как утверждается их оппонентами, выбирают конкретные проявления и функции поведения животных, а не человека, которые подтверждают их аргументы, а затем экстраполируют их на людей. Еще одно направление критики методов, используемых социобиологами и эволюционными психологами, говорит о том, что они строят свои гипотезы лишь на основании предполагаемых «фактов» из жизни обществ охотников-собирателей, а также полагаются на данные неконтролируемых экспериментов, проведенных на малых выборках, а также на вторичной интерпретации разнородных данных. Критики утверждают, что, хотя врожденные биологические тенденции могут быть важными, картина мира, в которой естественный отбор — универсальная причина, а социальная жизнь — лишь ее следствие, является искаженной и упрощенной. В этом детерминистском «мире зазеркальной логики» [Rose, 1980, p. 165] игнорируются сложность и разнообразие семейной жизни и человеческих отношений.

Эти дебаты являются спорными хотя бы потому, что имеют политические последствия и могут применяться в отношении конкретных политических проектов. Например, биологические подходы могут быть использованы, чтобы оправдать консервативный статус кво неравных властных отношений между мужчинами и женщинами, национальностями и классовыми группами. Принципы наследственности и генеалогии исторически также сыграли роль в установлении законных наследников, продвигая политические и экономические привилегии средних классов [Davidoff et al., 1999]. Представления о биологическом родительстве как имеющем первостепенное значение для близких отношений с детьми привело к мнению о том, что ответственность за воспитание и обеспечение детей лежит на биологических родителях, даже если они не живут со своими детьми, и оно институциализировано в семейном законодательстве многих стран.

С точки зрения повседневных представлений в западных обществах биология может играть важную роль в конструкции и понимании смысла семьи. Семейным чертам и сходству, физическим и личностным подобиям и различиям придается значение с самого рождения ребенка и в течение всей жизни: «у нее глаза отца», «у него бабушкин характер». Популярные сейчас исследования истории семьи и родства также мотивируют людей к тому, чтобы понимать свою собственную идентичность через генеалогию. Некоторые считают, что такой поиск связан с потребностью обнаружить хоть какую-то фиксированную связь в неопределенном и индивидуалистическом мире.

Это показывает, каким образом генетическое понимание происхождения может использоваться для того, чтобы обеспечить прочную основу для социальных конструкций отношений, а также их связи с расовыми и национальными формациями (как в идее корней и фиктивного родства [Chamberlain, 1999; Hackstaff, 2009]). Точно так же язык биологических семейных отношений может применяться более широко, чтобы символизировать тесную эмоциональную связь (например, «она мне как мать»). Более формализованные примеры терминологии биологического родства, обозначающие политическую солидарность, включают в себя использование терминов «братья» и «сестры» и «отцы-основатели» — например, термин «сестры» в феминистском движении.

Эти проблемы указывают, насколько биология социально конструируется через культурное понимание и может быть использована для обеспечения иллюзии незыблемости социальных отношений. Антропологи полагают, что в культуре Европы и Нового Света биология воспринимается как «природа», важный феномен, стоящий вне общественной жизни [Strathern, 1992a]. Следовательно, когда разрабатываются новые «факты» в рамках научной парадигмы, такие как возможности тестирования ДНК, чтобы идентифицировать происхождение ребенка, то это считается подтверждением «истины», которая всегда существовала, даже если заинтересованные люди о ней раньше и не догадывались [Carsten, 2004].

В то время как большинство обществ признает различие между связями, которые «даны», или имеют аскриптивный характер, и теми, которые «возникли искусственно», или были достигнуты, в западных странах это различие приравнивается к различию между связями, которые основаны на кровном родстве, и теми, которые были выбраны сознательно [Ibid.]. Антропологические исследования семьи и родства по всему миру раскрывают многообразие культурного понимания человеческой телесности, в том числе биологической репродукции и родительства, а также представлений о том, как связаны биология и родительство (см., например: [Riviere, 1985; Shore, 1992]). Представления об устройстве, актуальности и значимости биологического родительства и генетических связей не являются универсально значимыми.

В современных развитых обществах достижения репродуктивных технологий еще больше осложнили связь между биологией и родительством, вмешиваясь в процессы воспроизводства с целью предотвратить его или, наоборот, облегчить. Методы репродукции включают искусственное оплодотворение (ЭКО), донорство половых клеток и суррогатное материнство. В некоторой степени достижения в репродуктивной технологии позволили создавать семьи без биологической обусловленности, в том числе для однополых пар, хотя гендерные разделения труда и власти, видимо, по-прежнему сохраняются. Это порождает фундаментальные правовые и политические вопросы, касающиеся опеки, заботы и поддержки детей, а также юридических определений материнства и отцовства [Shore, 1992; Strathern, 1992b]. Тем не менее, как было отмечено выше, в то время как технологические знания могут привести к вмешательству в процессы репродуктивного воспроизводства, в западных обществах биологические связи тем не менее сохраняют свое исключительное значение.

Евгеника, социобиология и эволюционные подходы в психологии рассматривают социальное поведение и чувства как имеющие биологическую природу и восходящие в своем происхождении к реакциям и эмоциям, которые складывались в обществах охотников-собирателей и были приспособлены для выживания людей и их потомства. Критика подходов, отдающих биологии приоритет в происхождении социального, сосредоточена на ненаучных методах и упрощенных выводах, лежащих в основе таких работ. Биология может быть востребована для понимания людьми происхождения семьи и семейных отношений и в этом качестве встроена в семейное право и политику в странах Европы и Нового Света, но культурное понимание природы генетических связей и биологического родительства в других странах отличается культурным разнообразием. Наука может осложнить связь между биологией и семьей через развитие репродуктивных технологий, но может и усилить важность генетических связей (например, с помощью проверки ДНК). Последние биосоциальные исследования были направлены на изучение взаимодействия между физиологическими феноменами и социально обусловленным поведением и чувствами.

Пинкер [Pinker, 1998] и Уилсон [Wilson, 1975] считают естественный отбор на основе врожденных генетических импульсов основой человеческой природы и поведения, в то время как Роуз [Rose et al., 1984] и Салинс [Sahlins, 1977] предлагают альтернативное понимание этих процессов, причем Роуз [Rose, 2006] по большей части опирается на данные научных исследований мозга. Труст и Филсингер [Troost, Filsinger, 2004] предлагают обзор биосоциальных взглядов на семейную жизнь. Карстен [Carsten, 2004] приглашает к антропологическому обсуждению репродуктивных технологий, гендера и социального конструирования науки в Европе и Новом Свете.

Понятие «близость» относится к смыслу и выражению тесных семейных и личных отношений, в том виде, в каком они понимаются в современных обществах Европы и Нового Света, а также к тем качествам, которые эти отношения, как предполагается, обеспечивают.

В широком смысле, всю семейную и домашнюю жизнь можно отнести к сфере близости, поскольку она основана на тесном знакомстве и очень плотных связях. Но само понятие близости стало играть важную роль в дискурсе западных социальных наук лишь в конце ХХ в., под влиянием представлений о разнообразии и изменениях в семейной жизни. Интерес к внутреннему эмоциональному качеству отношений был охарактеризован как «интимный переворот» в семейных исследованиях. Считается, что он пришел на смену увлечению более функциональным и структурным анализом родственных отношений, который уделял главное внимание семейным формам, ролям и результатам их существования в том или ином виде, а также социальным различиям и власти [Gillies, 2003]. Поскольку экономическая роль семьи ослабла, близость и любовь стали рассматриваться в качестве нового связующего звена. Взаимное самораскрытие стало считаться ключевым моментом для понимания близости и смысла личных и семейных отношений, в частности, Гидденсом [Giddens, 1991; 1992] в рамках серии его работ об индивидуализации был предложен тезис о «трансформациях близости».

Гидденс утверждает, что во всех современных западных обществах произошло фундаментальное изменение в понимании и самой природы близости. Легкость доступа к надежным средствам контроля за рождаемостью означает, что секс стал свободен от репродукции. Принято считать, что это привело к своего рода революции, позволившей женщинам установить с мужчинами равные партнерские отношения. Освобожденная от репродукции сексуальность получила название «пластичной сексуальности» [Ibid., 1992] и «текучей любви» [Bauman, 2003], потому что отношения, согласно этому пониманию, должны быть предметом переговоров внутри пары, а не определяться заданными представлениями о соответствующей гендерной и сексуальной идентичности и роли. Утверждается также, что гетеросексуальные и гомосексуальные отношения становятся все более похожими друг на друга в своем стремлении к определенному типу близости, причем гетеросексуальные отношения все более следуют пионерным моделям свободы выбора, равенства и взаимности (reciprocity), которые были впервые апробированы в гомосексуальных отношениях [Roseneil, Budgeon, 2004]. Близость считается отныне строящейся вокруг стремления и переговоров по поводу чистых отношений, свободных от уз традиции, необходимости и обязанностей, и основанных на удовлетворении личностных потребностей.

С этой точки зрения чистые отношения, основанные на самореализации, взаимном доверии и переговорах, рассматриваются как существующие ради самих себя и практикующиеся с позиции самосознания — близости к своей внутренней самости. Качество близости здесь должно быть достигнуто с помощью специальных усилий и рефлексивной работы, а не обеспечивается аскриптивным характером отношений. Для достижения этого результата необходим особый вид коммуникации, основанной на рефлексивном обмене и выражениях чувств.

В то время как Гидденс и другие (см., например: [Weeks et al., 2001]) воспринимают эти трансформации раскрывающейся близости в основном положительно, как движение в сторону равенства и взаимности, другие признают существование таких тенденций, но сожалеют о них. Они видят в возросшем значении близости в современном обществе отражение маниакального и соревновательного индивидуализма, который подрывает не только семейную жизнь, но и сплоченные сообщества (см., например: [Sennett, 2004]). Эти авторы полагают, что неопределенность и тревога проникли в самое сердце современных западных семейных и личных отношений. Так, например, хотя Бек и Бек-Гернсхайм [Beck, Beck-Gernsheim, 1995] утверждают, что романтическая любовь имеет огромное значение в качестве положительного морального ориентира для отношений и новых семейных связей, они также полагают, что связь между близостью и риском привела к «нормальному хаосу любви». Рефлексивное осознание людьми своей автономии предполагает одиночество, и это заставляет их искать любовь, близость и глубокую связь с другими людьми, даже если они понимают, как трудно ее достичь. Быть собой и развивать себя и одновременно искать взаимной близости с другим человеком означает все время находить неустойчивый баланс, который часто нарушается.

В контексте хрупких сексуальных отношений между взрослыми дети, как принято считать, представляют собой единственный стабильный и надежный источник любви и привязанности. Отношения между родителями и детьми, однако, также подлежат изменениям, направленным на раскрытие близости, — родители стремятся развивать интенсивную эмоциональную связь и открытое общение с ними, а также глубокое понимание своих детей. Гидденс [Giddens, 1992] утверждает, что детско-родительская версия взрослых чистых отношений заменяет понятие родительского авторитета и власти. Согласно Гидденсу, такой интимный диалог родителей с ребенком не только происходит по факту, но и должен происходить. Он, однако, предостерегает, что, хотя в отношениях между родителем и ребенком может отражаться «чистая» основа для близости во взрослых отношениях, они не должны быть столь зависимыми от обстоятельств. Родители не могут просто прекратить отношения со своими детьми, если они не обеспечивают им возможностей для личностной самореализации, — они обязаны сохранять постоянное участие в жизни своих детей.

Джеймисон [Jamieson, 1998] предлагает комплексную критику Гидденса и других подобных аргументов. Во-первых, она утверждает, что их представления о растущей близости как ключевом принципе организации семейной жизни и личных отношений являются неполными и имеют мало эмпирических подтверждений. Делая обзор исследовательской литературы об отношениях между родителями и детьми, родственниками, сексуальными партнерами и супругами, а также о дружбе, Джеймисон приходит к выводу, что социальные различия между представителями разных поколений, полов и классов по-прежнему определяют семейную жизнь и личные отношения; то же самое можно сказать и об этнических различиях [Reynolds, 2005].

Во-вторых, Джеймисон различает разные аспекты полной или частичной близости и приходит к выводу о том, что опыт и степени близости шире и более изменчивы, чем единственный идеал чистых отношений, основанных на проявлениях близости. Скорее, она указывает на сопереживание или эмоциональное понимание как на еще одно условие глубокого понимания внутренней сущности других людей, которое и составляет основу близости. Благодаря тесным связям, люди, как принято считать, вступают в близкие отношения и получают особые, уникальные и детальные практические и телесные знания друг о друге. Джеймисон также предполагает, что существует и молчаливая близость, когда чувства привязанности и близости не сопровождаются раскрытием, которая может быть выражена неявно с помощью практических и физических, а также эмоциональных средств. Кроме того, в то время как близость может иметь коннотации любви и заботы, она также может быть контролирующей и подавляющей: например, проявляться в желании знать каждую мысль своего партнера или ребенка или, когда дело доходит до физической близости, принимать оскорбительные, унижающие достоинство формы. В то время как сексуальная близость в сочетании с эмоциональной близостью часто идеализируются, Варр и Пайетт [Warr, Pyett, 1999] исследуют ту напряженность, которую секс-работницы испытывают в любых личных сексуальных отношениях, поскольку физическая близость, которую подразумевает их работа, очевидно, почти несовместима с частными отношениями, основанными на эмоциональной или раскрывающейся близости. Кроме того, существует риск, что предыдущие основные нормативные способы понимания семейных и личных связей могут быть заменены новыми, но столь же универсальными и предписываемыми категоризациями [Gabb, 2008].

С другой стороны, Зелицер [Zelitzer, 2007] утверждает, что близость связана с экономическими процессами. Хотя она и избегает приписывания чисто экономической рациональности отношениям и эмоциям, Зелицер утверждает, что близость и деньги не только совместимы, но пронизывают друг друга. Она считает, что в основе возникновения, поддержки и переопределения интимных связей лежит экономическая деятельность, и уделяет при этом особое внимание сексу, заботе и домашнему труду.

Близость является свойством тесных семейных и личных отношений в культурных контекстах обществ Европы и Нового Света. Утверждается, что условные чистые отношения, основанные на самореализации, взаимном удовлетворении и равенстве, возникли как идеал в стремлении к интимности, основанной на самораскрытии как организующем принципе. Этот вид любви и глубокой связи с другим взрослым человеком, однако, чреват рисками, так как его достижение является всегда проблематичным и требует постоянной рефлексии. Отношения между родителями и детьми также являются пространством подлежащей раскрытию близости, как это и должно быть, но они не должны быть такими изменчивыми, как взаимоотношения между взрослыми. Критики этой картины состояния семейных и личных отношений утверждают, что она является частичной и избирательной, поскольку на формирование моделей близости по-прежнему влияют социальные противоречия и экономические факторы. Это означает, что состояние современных тесных семейных и личных отношений гораздо более сложное и изменчивое, чем то, которое стоит за понятием чистых отношений как основной формы интимности в современном обществе.

Гэбб [Gabb, 2008] обсуждает методологию исследования близких семейных отношений и предлагает более свежую литературу в дополнение к блестящему обзору, в свое время предложенному Джеймисон [Jamieson, 1998]. Хохшильд [Hochschild, 2003] исследует «коммерциализацию» интимной жизни.

Родными братьями и сестрами называют детей, которые имеют двоих общих биологических родителей, сводными — имеющих одного общего биологического родителя. Приемные братья и сестры биологически не связаны, но у каждого из них по одному биологическому родителю, которые сформировали новые партнерские отношения друг с другом.

Отношения с братьями и сестрами формируют одни из самых длительных семейных уз, какие бывают у людей. Связи с братьями и сестрами являются частью жизни многих людей, с ранних лет до старшей взрослой жизни. Маленькие дети могут проводить столько же, если не больше, времени с братьями и сестрами, сколько с родителями. Другой отличительной чертой отношений между братьями и сестрами является их серийность: т. е. они могут неоднократно повторяться и воспроизводиться.

Разнообразие семейных структур в большинстве обществ Европы и Нового Света означает, что вопрос о том, кто является братом или сестрой, стал довольно сложным. Дети могут иметь родных, сводных, приемных или усыновленных братьев и сестер, живущих в том же домохозяйстве или в другом домохозяйстве своих родителей, либо уже не зависящих от родителей и живущих отдельно, сохраняя при этом с ними некоторую форму биологической и/или социальной связи. Эта сложность привела некоторых исследователей к разработке типологии и терминологии форм родственных отношений, охватывающей такие аспекты, как общие гены, общая история, семейные ценности и культура, а также общий правовой статус; либо к установлению различий между «основными», «находящимися в родстве» и «социальными» братьями и сестрами. Антропологические исследования родственных связей в других культурах, отличающихся от западных постиндустриальных обществ, также подчеркивают неоднозначное, варьирующееся определение того, кто считается братом или сестрой [Cicirelli, 1994].

Определение отношений как братских или сестринских также служит символическим средством выражения социальных или политических отношений и связей в более широком смысле. Ссылка на друга/подругу, который/ая мне «как брат или сестра» делается, чтобы выразить чувство того, что данная дружба является чем-то большим, чем просто обычные приятельские отношения. С помощью такой ссылки пытаются передать ощущение тесной эмоциональной привязанности, верности, доверия, повседневной взаимности (reciprocity) и других идеализированных отношений в рамках «братской» дружбы. Качество братско-сестринских отношений также является частью коллективного языка и политических договоренностей. Социалистическая и профсоюзная практика обращения к членам одной организации как к «братьям» и, с совсем недавнего времени, «сестрам», феминистское представление о женщинах как о «сестрах», а также принятое в некоторых черных, азиатских или других этнических меньшинствах использования слов «брат» и «сестра» для обозначения своей, например этнической, принадлежности призвано сигнализировать о существовании особого рода отношений. Политический смысл идеализированного субъективного свойства братских связей в рамках определенной социальной или политической группы — «семьи» — предполагает готовность стоять друг за друга и держаться вместе даже в трудные времена.

Эффекты влияния братьев и сестер на детей является постоянной темой исследований, особенно в области психологического и социального функционализма. Акцент делается на «констелляции» или «конфигурации» группы братьев и сестер — числе детей, порядке их рождения, разнице в возрасте, гендерном составе и т. д. Эти переменные затем соотносят с развитием детей и последствиями для их социализации, к которым относят интеллект, тип личности, достижения в области образования и карьеры/профессионального успеха, наличие расстройств пищевого поведения, случаи инцеста, гендерную идентичность и сексуальность [Carr Steelman et al., 2002].

Родители, как правило, рассматриваются как ключевые фигуры, определяющие отношения между братьями и сестрами, с акцентом на их собственных характеристиках и на том, как они обращаются со своими детьми. С точки зрения функционализма чем больше число детей, тем меньше родители имеют возможность инвестировать в них свое время и внимание, что приводит к негативным последствиям для социализации детей и результатов их развития [Coleman, 1988]. С точки зрения эволюционной психологии генетическая связь между родителем и ребенком заставляет родителей чувствовать любовь и привязанность к своему биологическому потомству и отвергать своих приемных детей; та же логика действует применительно к отношениям братьев и сестер, состоящих в биологическом родстве или приемным, причем даже биологические братья и сестры находятся в состоянии соперничества за родительское внимание (см., например: [Daly, Wilson, 1998]).

В психоаналитической теории предполагается, что отношения между родителями и ребенком служат эмоциональной и психической основой всех других отношений. Отношения же между братьями и сестрами рассматриваются как второстепенные и/или «переходные», провоцирующие «первичную ненависть», поскольку они находятся в постоянной борьбе за психологическую привязанность родителей (см., например: [Bank, Kahn, 1982]). Однако в последнее время исключительная концентрация психоанализа на детско-родительских отношениях была подвергнута критике. Эти критики утверждают, что «горизонтальные» отношения между братьями и сестрами относительно автономны и иногда даже более важны, чем «вертикальные» детско-родительские отношения в психологическом и социальном обучении, а также в создании и развитии внутреннего мира ребенка [Mitchell, 2003]. Научные подходы, изучающие семейные системы, также включают братьев и сестер как неотъемлемую часть процессов, которые необходимы для достижения гомеостаза в системе; с этой точки зрения конфликт в отношениях между сестрами и братьями можно рассматривать как свидетельство дисфункции семейной системы в целом.

В то время как основные исследования братско-сестринских отношений в значительной степени концентрируются на социализации и развитии детей, есть и работы, сосредоточивающие внимание на средней и поздней взрослости. Изучая прочность отношений между братьями и сестрами в течение жизни, они также касаются темы распределения обязанностей по уходу и помощи престарелым родителям. В этом отношении исследования часто обнаруживают гендерные различия, которые связывают с сильной культурой заботы, вменяемой женщинам. Сексуальность у взрослых также может быть связана с полом и порядком рождения братьев и сестер (см. обзор в: [Edwards, Weller, 2010]).

Изучение братьев и сестер с точки зрения реляционной теории (relational sociological perspective) сосредоточено в основном на сложных переменных динамики эмоциональной и практической заботы, а также отношениях власти между братьями и сестрами в детстве и во взрослом состоянии, основанных на их собственном понимании этих процессов (см., например: [Mauthner, 2002]). Реляционные исследования, опираясь на социальный конструктивизм и теорию психодинамики, также показали, что отношения между братьями и сестрами влияют на их представления о самих себе и о своем месте в социальном мире и, таким образом, связаны с более общими социальными различиями в обществе в целом [Gillies, Lucey, 2006]. В то же время идентичности и отношения братьев и сестер носят текучий характер, изменяясь с течением времени и в зависимости от контекста. Они также обусловлены гендерными, классовыми, расовыми/этническими, равно как и возрастными различиями.

Родственные отношения включают сложное взаимодействие биологических, социальных, эмоциональных и культурных элементов, а не только простую связь между биологией, правом и местом жительства. Различные теоретические подходы лежат в основе разных акцентов в изучении братско-сестринских отношений. Девелопменталистские и функционалистские перспективы сосредоточиваются на характеристиках братьев и сестер и их влиянии на результаты развития детей, считая при этом действия родителей ключевой переменной. Современные психоаналитические подходы видят отношения между братьями и сестрами как основополагающие для человеческой личности, в то время как реляционный анализ подчеркивает разнообразие братско-сестринских связей и предполагает, что в этих семейных отношениях возникают и воспроизводятся глубоко внедренные социальные различия.

Эдвардс [Edwards et al., 2006] предлагает критический обзор исследований отношений братьев и сестер в детском возрасте. В книге Каспи [Caspi, 2010] обсуждается ряд культурных и связанных со внешней средой аспектов братско-сестринских отношений.

Власть в разных теоретических перспективах определяется по-разному. Обычно под ней понимают способность индивида достигать желаемых результатов против желания или интересов другого. С другой стороны, она определяется как позитивная способность к свершениям.

Власть — ключевое понятие в социальных науках, ставящее вопрос о том, кто находится в наиболее выгодном положении в момент, когда осуществляется власть, и о том, чьим интересам она служит. Власть в семейных отношениях — очень сложный феномен, не в последнюю очередь потому, что люди, как правило, не обсуждают свою семейную жизнь в этих терминах. Скорее, в современных обществах Европы и Нового Света «власть» рассматривается как часть политического языка, что идет в разрез с семейными идеалами любви и единения. Но анализ власти в семейной жизни обнаруживает политические аспекты семейных отношений, которые часто проявляются через самые обычные, повседневные детали деятельности семьи.

Власть анализируется в различных аспектах социальной жизни: как характеристика отдельных лиц, как свойство взаимодействий между индивидами или системная сила в рамках всего общества. Эти различные макро— и микроуровни власти взаимосвязаны. Осуществление личной власти в семейных отношениях связано с более широкими структурными процессами власти, например, в рамках функционирования патриархата (как традиционной власти или физического насилия), институционализированного положения молодых людей как зависимых и более широких социальных норм, регулирующих ценность и распределение ресурсов в обществе.

В качестве индивидуальной характеристики власть может относиться к предполагаемому локусу контроля. Индивиды могут рассматривать себя как имеющих значительный потенциал для самостоятельного принятия решений (автономии), или они могут считать себя в основном зависимыми от внешних сил вне сферы личного контроля, или считать себя обязанными действовать под руководством других (гетерономия). Эти представления могут быть связаны с активным или пассивным стилем практического поведения. Например, было обнаружено, что влияние ситуации на детей, живущих в трудных условиях, различается в зависимости от того, какой стиль борьбы с трудностями характерен для их родителей (см., например: [Seiffge-Krenke, 2000]). Тем не менее такие различия в отношении к власти также могут быть связаны со структурными параметрами, такими как нищета или другие проблемные жизненные обстоятельства, и сравнительная ценность автономии или гетерономии также различается в разных культурах [Kağitçibasi, 2007].

На макро— и микроуровнях власть может анализироваться как проявление конфликта или как форма энергии или силы, позволяющей достигнуть требуемых результатов. На макроуровнях теории конфликта рассматривают власть как силу, систематически работающую в пользу отдельных групп или классов людей по сравнению с другими, в то время как функционалистские теории рассматривают власть как работающую на общее благо через достижение социальных целей. Аналогичным образом, на микроуровне семейных отношений теории конфликтов позиционируют власть как силу, позволяющую определенным лицам отстаивать свои потребности и интересы за счет других членов семьи, в то время как в функционалистских подходах считается, что власть обеспечивает нормальное функционирование семьи в целом.

Когда власть понимается как способность к достижению своих целей, несмотря на противостояние, она приближается к другим, связанным с ней, понятиям — контролю и принуждению. С этой точки зрения действия власти могут быть определены с позиции того, кто смог успешно навязать свои требования в ситуации конфликта, или того, кто извлек больше выгод из последствий или результатов предпринятых действий. Некоторые представления о власти связаны с идеей интенциональности, в то время как другие перспективы могут включать и непреднамеренные последствия, особенно в семьях — где, как ожидается, люди могут обращать внимание на последствия своих действий по отношению к тем, о ком они заботятся. В долгосрочных семейных отношениях, однако, могут действовать более тонкие формы власти, такие как социальное влияние или формируемые в течение долгого времени ожидания.

Один из способов изучения власти в семейных отношениях состоит в том, чтобы изучать процесс принятия решений, спрашивая супругов о том, кто принимает решения у них в семье. С этим подходом связаны, однако, определенные методологические трудности, такие как определение того, кому из супругов следует задавать этот вопрос и какие именно решения в этом контексте считать главными. Основной же концептуальный вопрос заключается в том, насколько вообще принятие решений является главным способом проявления власти. Возможно, власть наиболее эффективна как раз тогда, когда она наименее заметна, действуя как часть само собой разумеющейся рутины повседневной жизни. Кроме того, открытое обсуждение и переговоры могут создать иллюзию гораздо большей прозрачности, чем это происходит в обычной жизни. Альтернативным подходом является определение того, чьим интересам служит устройство семейных порядков.

Распределение ресурсов в семьях важно для выявления механизмов власти. С одной стороны, ресурсы могут быть направлены на то, чтобы укреплять или утверждать власть, с другой стороны, неравенство в распределении ресурсов является результатом применения власти. Власть — ключевое понятие для осмысления внутрисемейного неравенства. Но важно также, что власть помогает объяснить продолжение привязанности, несмотря на присутствие негативного опыта, даже насилия и жестокого обращения. Для объяснения этого феномена было предложено понятие «ложное сознание», основанное на предположении о том, что члены семьи не в состоянии видеть, в чем состоят их подлинные интересы, и в результате принимают навязанные им репрессивные властные отношения. Термин «распределение», например, может маскировать неравенство ресурсов, и феминистские исследования сыграли решающую роль в артикуляции вопроса о том, как именно деньги распределяются в домохозяйствах и семьях [Pahl, 2005].

Однако определение того, какие именно ресурсы используются в отношениях власти, — непростое дело, потому что многое зависит от тех смыслов, которые им придаются. Например, и денежные траты, и экономию можно расценивать как проявления отсутствия настоящей заботы, потому что, с одной стороны, «за деньги нельзя купить любовь», и они не заменят время, проведенное вместе; но, с другой стороны, если не проживающий с семьей работающий родитель не обеспечивает ей даже базовой материальной поддержки, то его поведение никак не может рассматриваться как заботливое [Ribbens McCarthy et al., 2003]. При этом проведение времени вместе можно считать проявлением любви, но оно может быть и формой удовлетворения интересов одного индивида за счет других. Когда жены готовят чай и следят за детьми на крикетных матчах своих мужей, это надо рассматривать как пример «ложного сознания» или нежной близости? Повседневные обязанности в домашних хозяйствах, такие как приготовление пищи, также можно рассматривать с точки зрения их символической значимости (например, в случае семейных ужинов на Рождество или День Благодарения), а также полагать, что оно предполагает определенные ответные обязательства со стороны тех, кого кормят. Когда жена регулярно готовит для мужа и детей, на нее воздействует вмененная ей идея «хорошей хозяйки и матери», и/или она таким образом обязывает других членов семьи приходить домой вовремя и уважать святость семейной трапезы?

Чтобы объяснить, как действует власть, сохраняя лояльность подчиненного партнера, Белл и Ньюби [Bell, Newby, 1976] описали брачные отношения в терминах «диалектики почитания». С этой точки зрения традиционный авторитет, который приписывается мужчинам как главам домохозяйств, означает, что мужская власть рассматривается как бесспорная и неизменная. В обществах Европы и Нового Света это выражается, например, в ожиданиях, что партнеры-мужчины будут выше и старше своих брачных партнерш-женщин. В то же время Белл и Ньюби утверждают, что обладающий большей властью индивид смягчает жесткие коннотации власти путем дарения подарков и символических актов помощи.

Более мягкий взгляд на власть видит ее как способность к достижению общих целей, и в этом случае власть не означает, что кто-то проигрывает. Некоторые социально-психологические теории рассматривают власть как необходимую часть групповой динамики, которая позволяет людям достичь совместных целей, признавая в то же время и влияние более общих факторов структурного неравенства.

Когда индивиды зависят от других людей, как это бывает в семьях, они становятся уязвимыми для осуществления власти других, но она может проявляться как в форме подавления, так и в форме заботы. Например, когда один из супругов эмоционально зависит от другого, тот из них, кто более эмоционально независим, может иметь относительно большую власть [O’Connor, 1991]. Маленькие дети и люди с особыми потребностями уязвимы для насилия, но они в то же время могут являться объектом заботы и поддержки. Более равные властные отношения подразумевают взаимозависимость, когда люди обращаются друг к другу для достижения желаемых результатов и обеспечения своих потребностей.

Некоторые феминистские авторы избегают дихотомического противопоставления власти и любви [Meyer, 1991], оставляя возможность концептуализации власти как формы заботы. Классическое представление о власти как о борьбе интересов связано с западным пониманием личности как автономного индивида, имеющего свои собственные интересы. Но если рассматривать людей в терминах взаимоотношений, когда их интересы пересекаются с интересами других людей, власть должна концептуализироваться более сложным образом. Например, матери могут описывать осуществление власти над своими детьми как действия, исходящие из их потребностей и обеспечивающие дисциплину или порядок [Ribbens, 1994]. Многое зависит от значений, приписываемых тем или иным действиям, и от того, как понимаются интересы и потребности людей. Действительно, частные интересы и потребности членов семьи, особенно детей, формируются экспертными теориями знания, такими как представления о правильном развитии ребенка, которые по самой своей логике подразумевают применение власти и определенных форм управления [Rose, 1999].

Власть может рассматриваться и как разрушительная, и как продуктивная. Хотя некоторые авторы сосредоточиваются на понимании власти как прямого столкновения интересов, другие обращают внимание на важность того, как сами люди воспринимают свои интересы и какую здесь роль играют авторитет, экспертиза и т. п. Социальные нормы более общего характера, так же, как и структурное неравенство и доступ к ресурсам, — важные факторы семейной власти. Феминистский анализ власти в семейной жизни сыграл большую роль в привлечении внимания к домашнему неравенству и насилию. Власть также можно понимать и в терминах взаимоотношений, как форму заботы.

Аллан и Кроу [Allan, Crow 2001] предлагают оригинальный краткий, но точный обзор власти как всепроникающей части семейных отношений. Дж. Паль [Pahl, 2005] предлагает обсуждение денег в домашних хозяйствах, в то время как Кирхлер с соавторами [Kirchler et al., 2001] раскрывают социально-психологическую перспективу по поводу ресурсов и любви в близких отношениях. По поводу семейной еды можно ознакомиться с революционным исследованием Девольт [DeVault, 1991] и недавним эмпирическим исследованием Джексона [Jackson, 2009].

«Влияние семьи» (family effects) — широкое понятие, обычно используемое для обозначения того, какие последствия могут иметь статус члена семьи и семейный опыт для отдельных лиц.

Некоторые представители социальных наук изучают, каким образом общие закономерности семейной жизни — в том числе индивидуальные решения членов семьи — воздействуют на такие общие процессы, как экономическое развитие. Тем не менее в основном исследования в области влияния семьи посвящаются тому, как различные аспекты семейного опыта затрагивают индивидов и как они связаны с политическими проблемами и социальным управлением.

Исследования воздействий жизни в семье, как правило, предполагают, что события и процессы в начале жизни помогают сформировать индивидуальную жизненную траекторию, часто связывая их влияние с теориями развития ребенка и привязанности. Для объяснения таких влияний привлекаются различные теоретические перспективы, в том числе связанные с экономическими ресурсами, семейным укладом, стрессовыми жизненными событиями и индивидуальными особенностями. Особое внимание получили такие темы, как значимость конкретных форм семейной жизни [Golombok, 2000] и различные аспекты родительских отношений и стилей воспитания. Влияние семьи также обсуждалось в исследованиях братьев и сестер. В зависимости от того, из какой перспективы исходили исследователи, делались выводы о том, как лучше формировать политику, направленную на улучшение жизненных шансов индивидов.

Идея о том, что ранний детский опыт воспитания и заботы формирует или, по крайней мере, резонирует во всем последующем жизненном опыте индивида, всегда была важной особенностью психологических исследований. Тем не менее некоторые из них оспаривают неизбежность такого влияния. Кларк и Кларк [Clarke, Clarke, 1976; 2000] приводят доказательства того, что испытанные в раннем детстве невзгоды могут быть позже скомпенсированы оказанной помощью. Кроме того, они утверждают, что неблагоприятные события в зрелом возрасте также могут иметь значительные последствия для людей, возможно, даже более сильные, чем в детстве. Другие авторы говорят о важности генетической наследственности, которая может ограничить масштабы влияния семьи [Belsky, Pluеss, 2010]. Некоторые подчеркивают важность для детей собственного пространства действия (agency), полагая, что дети сами активно участвуют в формировании того семейного опыта, который влияет на их жизнь [Brooker, Woodhead, 2008].

Выявление сложного воздействия семьи на жизни индивида — очень нелегкая задача. Соответствующие научные подходы включают в себя количественные исследования, такие как статистический анализ крупномасштабных баз данных; и качественные исследования — например, углубленный анализ отдельных историй жизни, или клинических случаев. Некоторые исследования используют смешанные методы, как в исследовании неблагополучных семей и состояния детей в США (‹ http://www.fragilefamilies.princeton.edu/ ›) или международном исследовании жизни молодежи (‹ http://www.younglives.org.uk/ ›). Исследования с использованием любого из этих методов могут быть сфокусированы на одной временной точке — например, представляя сравнительные (cross-sectional) статистические данные о характеристиках людей и их текущих обстоятельствах или прибегая к сбору ретроспективных историй жизни; или же они могут быть лонгитюдными, опираясь на данные (будь то качественные или количественные), которые собирались об одних и тех же индивидах в течение различных периодов времени. Такие исследования обычно связаны с крупномасштабными количественными опросами людей, принадлежащих к одной возрастной когорте, за которыми потом наблюдают на протяжении многих лет (см., например: ‹ www.cls.ioe.ac.uk/ ›).

Использование индивидуальных жизненных историй, или биографий, позволяет отслеживать взаимодействия событий и обстоятельств, происходящие на протяжении индивидуального жизненного пути. Такие методы обеспечивают понимание тех смыслов, которые семейные отношения и события имеют для исследуемого лица, а также обеспечивают возможность рассмотреть более широкие исторические и социальные контексты и их переплетение с отдельными биографиями. Это переплетение становится возможным, однако, только тогда, когда определенные типы людей готовы давать глубинные интервью о своих индивидуальных жизненных историях. Встают также вопросы о том, как интерпретировать полученные данные, и, хотя могут быть получены некоторые инсайты по поводу индивидуальных последствий конкретных семейных обстоятельств, такая методология не может делать прямые выводы о том, в чем конкретно заключалось «влияние семьи» для данного человека.

Результаты масштабных количественных исследований, основанных на больших выборках, используются для изучения различных аспектов (или переменных) жизни людей. Такие исследования зависят от способности разработать соответствующие и недвусмысленные индикаторы измерения подобных опытов. Затем проводится анализ, чтобы увидеть, есть ли статистическая связь между конкретным детским опытом, связанным с семьей, и повышенной вероятностью определенных эффектов в более позднем возрасте, — в таких исследованиях их называют «статистическими эффектами» (outcomes). Тем не менее некоторые результаты могут существенно изменяться с течением времени или быть заметными лишь в долгосрочной перспективе.

Большинство статистических эффектов, получаемых таким образом, касаются тех аспектов жизни, которые считаются нежелательными или неприятными. Некоторые ученые предполагают, что поиск более «положительных» последствий почти наверняка даст возможность увидеть другие модели, которые потенциально будут отражать и положительное, и негативное влияние семьи. Кроме того, статистические результаты могут включать в себя переменные, которые по-разному оцениваются людьми в отличающихся культурных контекстах.

Исследования статистических эффектов позволили описать некоторые общие тенденции или закономерности, основанные на изучении большого количества детей, но эти результаты не могут быть экстраполированы на отдельных детей. Более того, часто уровень статистической зависимости между переменными оказывается очень невысоким, что говорит о том, что лишь небольшая часть статистических эффектов, полученных в результате исследования взрослых, может быть «объяснена» ссылкой на какое-то единичное событие, пережитое в детстве. Другими словами, вариативность внутри групп, созданных в результате статистического анализа когорты взрослых, может быть настолько велика, что определение статистической связи с определенным событием детства может быть практически безуспешно. В самом деле, вполне возможно, что разные дети могут реагировать на одни и те же события совершенно противоположным образом (например, у одних детей смерть родителей может повлиять на повышение школьной успеваемости, в то время как у других, наоборот, успеваемость снизится), и эти эффекты теряются, когда отдельные измерения интегрируются для статистического анализа. Кроме того, простые статистические корреляции такого рода не всегда могут отражать влияние других факторов. В частности, существует влияние отбора (selection effects): например, можно статистически зафиксировать, что люди, живущие в неблагоприятных социальных условиях, могут быть более склонны создавать определенные формы семьи, но это не означает, что данные семейные формы являются причинами социального неблагополучия.

Когда определенные детские впечатления оказываются статистически связаны с повышенной вероятностью нежелательных результатов, они рассматриваются как фактор риска, возможно, с точки зрения медицинских последствий [Garmezy, 1994] или проблем социальной политики (например, каких-то проявлений социального исключения) [Bynner, 2001]. В настоящее время принято считать, что важно сочетание нескольких факторов риска, а не какой-либо одной переменной. Исследования, таким образом, направлены на то, чтобы рассчитывать и строить прогнозы на основе таких факторов риска, относительно которых остальная часть населения, как предполагается, будет «контрольной группой» с положительными результатами по данным показателям. Более того, выводы о том, что определенные детские переживания «вызывают» какие-то конкретные последствия, всегда базируются на заранее заданных гипотезах — и в самом деле, сам по себе термин «последствие» неявно подразумевает, что такая причинно-следственная связь присутствует, но вопрос о том, что имеется в виду под «причинностью», является довольно сложным. К тому же, статистические тесты могут говорить лишь о том, что какой-то конкретный детский опыт связан с определенными последствиями до такой степени, что статистическая корреляция между ними превышает случайное распределение по выборке изучаемого населения.

Трудности с установлением причинно-следственной связи могут привести к предпочтению изучения возрастных когорт и других лонгитюдных исследований, а не сравнительных исследований, проводимых в единый момент времени. Был разработан многомерный статистический анализ, который может учитывать несколько переменных одновременно, а также позволяет строить более сложные модели, описывающие, как могут происходить и взаимодействовать в течение жизни различные события (см., например: [Schoon, Parsons, 2002]). Эти модели включают в себя ряд индивидуальных, семейных, социальных и структурных факторов, которые могут взаимодействовать с течением времени таким образом, что подвергают детей более высокому риску определенных вредных последствий. Модели также стремятся выявить такие особенности детских жизней или личностей, которые обладают защитным эффектом, приводящим, например, к тому, что дети, которые, как считается, подвергались повышенному риску неблагоприятных последствий, фактически их не показывают. Этот феномен иногда называют «устойчивость» (resilience), хотя этот термин и подвергается критике из-за отсутствия ясности в отношении того, относится ли это качество к ребенку или к его семье.

Крупномасштабные количественные исследования имеют большое значение для социальной политики, так как политики обеспокоены разработкой стратегий работы, опирающихся на опыт и поведение населения в целом. Сведения о типах людей, находящихся в группе повышенного риска социального исключения, могут быть использованы, например, для направления ресурсов в конкретные микрорайоны или оказания адресной помощи конкретным группам населения. Они также могут быть использованы для разработки политики, направленной на поощрение граждан к принятию определенных жизненных решений (например, для поддержки брака).

Конкретное влияние семейного опыта на жизни людей важно для исследователей и политиков, но такую связь очень трудно установить однозначно. Исследования могут опираться на многомерный статистический анализ для определения общих тенденций, показывающих связь между конкретными событиями и последующими результатами. Исследователями, использующими эти подходы, были разработаны сложные модели процессов, длящихся во времени. Экстраполяция крупномасштабных данных, однако, может упрощать причинно-следственную связь и процессы, связанные с факторами риска. Другие подходы включают интерпретацию клинических кейс-стади, или исследования индивидуальных биографий, протяженные во времени.

Щун [Schoon, 2006] вводит понятия риска и устойчивости и предлагает обзор исследований долгосрочных последствий влияния семейных драм в раннем возрасте, основанный на британских данных. Лутар с соавторами [Luthar et al., 2000] обсуждают концепцию устойчивости и связанные с ней вопросы в целом. Амато [Amato, 2004] обсуждает данные о влиянии развода на детей в США; Карракер и Гроховски [Karraker, Grochowski, 2006] предлагают общее обсуждение рисков и устойчивости в контексте США.

Фелпс с соавторами [Phelps et al., 2002] предлагают обзор лонгитюдных исследований в США. Маклауд и Томсон [McLeod, Thomson, 2009] фокусируются на исследованиях изменений в отношениях с течением времени, используя качественные методы.

Демография занимается изучением больших групп населения в широком смысле слова, включая состав населения и тенденции в изменении его численности, которые относятся к семьям и домохозяйствам и имеют последствия для социальной политики.

Рождение, брак и смерть — ключевые события в семейной жизни, но они также являются основным задачами для демографического исследования населения в целом. Демография как дисциплина была связана с развитием национальных государств и правительств, которые хотели разработать политику и организовать своих граждан, будь то с точки зрения потенциального количества доступных солдат, рабочей силы, необходимой для экономического развития, ожидаемого объема налоговых поступлений или планирования предоставления услуг гражданам. Франция, например, разработала пронаталистскую политику, поощряющую рост населения, так как в конце XIX в. считалось, что низкая плотность населения в сочетании с размером территории делает страну более уязвимой в экономическом и военном отношении [Hantrais, 2004].

К ключевым элементам анализа населения относятся: рождаемость — число рождающихся; смертность — число умерших; и миграция — перемещение граждан внутри и между национальными государствами. Такие статистические данные дают информацию о настоящем составе населения и тенденциях его изменения с течением времени. Для того чтобы делать прогнозы на будущее, демографическая статистика, как правило, рассчитывается по коэффициентам (рождаемости, брачности и смертности) в отношении к существующей численности населения. Например, уровень рождаемости может быть рассчитан по отношению к численности женщин детородного возраста, что позволяет рассчитать средние показатели рождаемости для конкретных групп населения или периодов истории. Взяв за основу, скажем, данные о паттернах более ранней рождаемости и проецируя их на будущее, можно получить основу для сравнения моделей рождаемости в разных обществах по всему миру или для разработки прогнозов о будущих изменениях в народонаселении. Прогнозирование будущей численности населения также требует внимания к смертности (в том числе новорожденных и младенческой смертности) и миграционным процессам, в том числе к различиям в показателях смертности между разными группами населения в пределах национального государства. Имеющиеся данные для расчета коэффициентов миграции, как правило, более подвержены ошибкам, чем данные о рождаемости и смертности, из-за трудностей в отслеживании и прогнозировании передвижения людей.

Много демографической информации следует из данных переписи. Переписи являются неотъемлемой частью государственной деятельности во многих промышленно развитых странах. Другие источники информации включают в себя регистрацию рождений и смертей, записей о миграции, собранных на национальных границах, и регистрацию других изменений в правовом статусе, например, браков и разводов. Выборочные обследования также являются важными источниками информации, такими как Текущее обследование населения (Current Population Survey), осуществляемое ежемесячно в США, с годовыми дополнениями, ориентированными на семьи и домохозяйства; и Общего исследования стилей жизни (General Lifestyle Survey, ранее — GHS), осуществляемого ежегодно в Великобритании. Страны различаются в зависимости от масштаба и надежности собранной информации. Регистрации рождений, например, не доступны для существенной доли мирового населения, и лишь несколько стран следуют рекомендации Статистической комиссии ООН для сбора информации о нерыночном труде [Bogenschneider, 2006].

Чтобы помочь правительствам планировать такие социальные услуги, как больницы и школы, а также разработать политику в отношении будущих потребностей населения, демографы должны проанализировать состав населения в перспективе будущих тенденций. В этом отношении также важен процесс создания и распада семей и домохозяйств. Правительства могут нуждаться в прогнозе тенденций изменения численности различных типов домохозяйств, основанных на исследованиях паттернов отношений людей, проживающих в одном домохозяйстве, — например, для прогнозирования числа неполных семей или необходимости дополнить семейную заботу о пожилых людях государственной поддержкой. Такого рода анализ заставляет демографов и исследователей принимать решения о том, как определить границы семейных групп и домохозяйств и по каким критериям классифицировать отношения. Эти решения не только формируют итоговую картину, но в свою очередь также могут влиять на то, что и как люди думают о своих семьях и отношениях.

Со временем определения, используемые в сборе данных переписи, могут измениться, поскольку переписчики и сами люди стремятся выработать устойчивые термины для описания своей жизни и семейного устройства. Хотя такие термины часто рассматриваются как представляющие «естественные» семейные связи и установления, смысл «семейных отношений» значительно изменился исторически — например, в отношении того, следует ли включать в состав семьи слуг [Davidoff et al., 1999]. Внешне нейтральные термины, используемые для классификации разных характеристик населения, могут иметь различные значения в разных странах и культурах. В текущей государственной статистике Великобритании различают семьи и домохозяйства, не основанные на семейных связях, при этом семьи определяются как супружеские домохозяйства или детско-родительские домохозяйства [Smallwood, Wilson, 2007]. В США, напротив, проживающая в гражданском браке пара с детьми не определяется как «семья» в государственной статистике, этот термин закреплен только за людьми, живущими вместе с теми, с кем они связаны кровными узами, браком или усыновлением.

Оценка масштабов и характера семейных изменений и преемственности требует внимания к созданию и интерпретации статистики населения и домохозяйств. Некоторые способы представления данных делают сильный акцент на изменениях, в то время как другие дают иную картину. Например, снижение размера домохозяйства кажется более существенным, если выражается в процентах домохозяйств, состоящих из одного человека, а не в процентах людей, живущих в таких домохозяйствах. Точно так же доля внебрачных рождений может увеличиться, даже если абсолютное число таких рождений не изменилось, если уменьшилось фактическое число рождений замужними женщинами, так что доля внебрачных рождений из-за этого просто пропорционально выросла. Перекрестные данные о доле лиц, в настоящее время проживающих в одиночку, могут создать другое впечатление, если выделить из них людей, которые жили в одиночестве в течение всей своей взрослой жизни, поскольку состав семьи в любом случае изменяется в зависимости от стадии жизненного цикла. Картина, таким образом, выглядит по-разному, в зависимости от того, рассматриваются ли индивидуальные жизненные траектории или общие статистические данные. Некоторые люди могут жить в одиночку в течение большей части своей взрослой жизни, но гораздо чаще одинокая жизнь или одинокое родительство занимает лишь определенной период в их общем времени жизни. Старение населения также оказывает существенное воздействие на долю одиноких взрослых домохозяйств, так как в результате увеличивается масштаб вдовства среди населения в целом. Кроме того, степень изменений может выглядеть по-разному в зависимости от периода времени, о котором задается вопрос: преемственность иногда кажется более очевидной, чем изменения, если проследить прошлую статистику [Casper, Bianchi, 2002]. Важные различия могут также стать более видимыми, если учитывать разнообразие статистических данных между различными группами внутри населения данной страны в целом [Baumle, 2006]. Еще один ключевой вопрос касается того, насколько демографическая статистика может учитывать семейные связи, которые не ограничиваются единым домохозяйством, но объединяют несколько домохозяйств. Степень изменений и преемственности в семейной жизни также прослеживается в зависимости от того, насколько широко определяются границы пространственного расположения: статистика, собранная в рамках национальных границ, часто не учитывает те формы семейных связей и семейной деятельности, которые пересекают такие пространственные категории и осуществляются трансгранично.

Другой важный вид демографического анализа соотносит демографические коэффициенты с другими характеристиками социально-экономических моделей, используемых в исследованиях населения [Teachman et al., 1999]. Например, очевидно, что по всему миру уровень рождаемости в целом снижается, и семьи, таким образом, становятся меньше по мере того, как общество становится более богатым. Причины этого демографического перехода оспариваются, но могут включать в себя такие факторы, как снижение зависимости выживания от семейного труда, увеличение инвестиций в отдельных детей, альтернативные варианты трудоустройства женщин и увеличение ожидаемой продолжительности жизни. В США и Великобритании, например, нуклеарная модель семьи из двух родителей с двумя детьми стала наиболее распространенной только в середине XX в., до этого преобладали другие семейные модели. Некоторые демографы считают, что эти быстрые семейные изменения являются частью второго демографического перехода, включающего в себя также увеличение числа разводов, одинокое родительство и вообще снижение уровня рождаемости в 1960–1970-х годах, за которым последовало плато, после чего тенденция к увеличению рождаемости прекратилась [Casper, Bianchi, 2002]. Это вызвало новые опасения по поводу сокращения населения в развитых странах, хотя и не все такие страны имеют одинаковый уровень снижения рождаемости [Booth, Crouter, 2005]. Этот второй демографический переход считается связанным с идеями индивидуальной автономии и гендерного равенства. Прослеживание связи между индивидуальными решениями по поводу семьи, с одной стороны, и возможностями и ограничениями, которые обусловлены более глобальными экономическими моделями, — с другой, обеспечивает направленность анализа на то, каким образом они могут взаимодействовать с течением времени и взаимно влиять друг на друга.

Демографы занимаются изучением и прогнозированием численности и состава населения. Их интересуют также модели семьи и способы организации домохозяйства — как сами по себе, так и с точки зрения расчетов будущих демографических тенденций. Проведение исследований населения позволяет производить демографический анализ последствий существования и изменения этих моделей и тенденций для лучшего понимания социальных процессов.

Давидофф с соавторами [Davidoff et al., 1999] обсуждают исторические изменения в демографической статистике. У Хантрэйс [Hantrais, 2004] приводится обзор семейной демографии по всей Европе, в то время как Каспер и Бьянки [Casper, Bianchi, 2002] обращаются к семейной демографической ситуации в США. Чтобы ознакомиться с последними статистическими данными по Великобритании, можно обратиться к веб-странице Управления национальной статистики «Фокус на семье» (‹ http://www.statistics.gov.uk/focuson/families ›), а для Соединенных Штатов — к веб-странице Бюро переписи населения США «Семьи и условия жизни» (‹ http://www.census.gov/population/www/socdemo/hh-fam.html ›).

Детское развитие — центральное понятие в психологии, с помощью которого описываются изменения ребенка в течение первых лет жизни. Оно коренится в биологической точке зрения, рассматривающей эти годы как этапы созревания ребенка, переводящие его от детства к взрослой жизни.

Согласно теории детского развития, в первые годы жизни ребенка закладывается фундамент его взрослой жизни. В обществах Европы и Нового Света проблематика развития стала практически доминирующей парадигмой для осмысления детства. Дети понимаются как отличающиеся от взрослых и имеющие особые потребности. Поскольку забота о детях занимает центральное место в понимании семейной жизни и связана с моральной оценкой индивидов как родителей, понимание потребностей детей имеет серьезные последствия для семей и социальной политики, связанной с семейной жизнью и воспитанием. С этой точки зрения потребности детей будут удовлетворены, если они смогут реализовать свой потенциал развития; исходя из этого складываются представления о соответствующем воспитании. Исторически сложилось, что параметры «нормального» и «аномального» развития у детей были также в явной форме разработаны в связи с введением обязательного школьного образования, что привело к новому акценту на возрасте как социально значимом маркере.

Термин «развитие» может использоваться в общем смысле, чтобы указать, что первые годы жизни важны с точки зрения влияния на более поздние годы, либо он может относиться к модели поступательного движения в направлении целей развития или достижения определенных навыков, так что каждая стадия рассматривается как имеющая более высокий порядок, чем предыдущая. Эта модель зависит от целей согласованной и зрелой взрослой жизни.

Психология развития обычно выделяет несколько главных направлений, таких как физическое, социальное, когнитивное, нравственное, эмоциональное и языковое развитие. Основные теоретики в этих различных областях, такие как Ж. Пиаже в сфере когнитивного развития и Л. Кольберг в сфере морального развития, оказали огромное влияние не только на академические дисциплины, но и на способ подготовки специалистов — учителей, патронажных медицинских и социальных работников. Следовательно, в то время как теоретические и научно-исследовательские работы, возможно, уже отошли от некоторых более ранних основополагающих допущений, специалисты могут продолжать понимать детское развитие и практиковать соответствующие методы его поддержания на основе институционально оформленных старых представлений.

В классической концепции развития считается, что младенец рождается на свет с врожденными рефлексами и предрасположенностью к прогрессу в развитии (developmental progression). Прогресс в развитии и раскрытие потенциала рассматриваются как внутренние процессы, но также как нуждающиеся в соответствующем воспитании. «Соответствующее развитие» представляется в виде совокупности этапов созревания, которые младенец, а позже ребенок и подросток, должен успешно преодолевать для того, чтобы стать полноценно функционирующим взрослым.

Из этой же парадигмы исходит убеждение о том, что научное знание может привести к прогнозам по поводу детского развития, которые могут быть проверены путем наблюдения и эксперимента. Исследования породили огромное количество измерений детского функционирования в различных возрастах, из которых выведены контрольные показатели, указывающие, какие именно параметры развития считаются нормальными. Затем они предоставляются профессионалам в качестве основы, в соответствии с которой они могут решить, как и в каких случаях следует вмешиваться в процесс воспитания.

Контраст этой нормативной, ориентированной на измерения, психологии развития составляет психоаналитическая психология. Психоаналитическая перспектива видит развитие ребенка как коренящееся в бессознательных желаниях и конфликтах младенца, особенно по отношению к матери. Как и многие другие девелопменталистские подходы, психоаналитическая парадигма предполагает, что ребенок последовательно проходит этапы развития, базирующиеся на биологии (например, оральный, анальный, эдипов этапы), каждый из которых должен быть удовлетворительно разрешен, прежде чем произойдет переход на последующий этап. Нерешенные на каждом этапе вопросы имеют последствия для формирования личности, которые могут проявляться в течение всей жизни. Достаточно специфической, но важной формой психоаналитического подхода является теория объектных отношений, которую, в частности, разработали Дональд Винникотт и Мелани Кляйн. С феминистской психоаналитической точки зрения выступает, например, Чодороу [Chodorow, 1979], которая теоретизирует гендерные различия, исходя из того, что младенцы и маленькие дети идентифицируют себя с тем человеком, который осуществляет основной уход за ними (как правило, женщиной), и создают, таким образом, интериоризованную психическую структуру, или «объект», от которого мальчики должны отделиться, и с которым девочки, должны, соответственно, идентифицироваться.

Критика теорий детского развития концентрируется на их культурных допущениях. Эти теории сосредоточивают основное внимание на «ребенке», понятии, за которым стоит абстрактный универсальный субъект, изолированный от социальных атрибутов, вместо того чтобы рассматривать разный детский опыт в конкретных исторических культурах. Уходя своими корнями в культуры Европы и Нового Света, эти исследования были направлены на детей и младенцев либо как индивидов, либо как часть диады матери и ребенка, а не на семейные сети и другие взаимоотношения, в том числе различные социальные, экономические и культурные контексты. В этом отношении данный подход вписан в рамки более общего психологического фокуса на человеке как индивидууме, с «внутренней» психической жизнью, «бытие» которого отделилось от социального. Кроме того, акцент на диаде матери и ребенка означает, что матери вменяется ответственность за должное взаимодействие с ребенком, что, возможно, приводит к культуре тревоги и обвинений по поводу неподобающего исполнения родительских обязанностей и пренебрежению более широким контекстом семейной жизни. Берман [Burman, 1994] утверждает, что психология развития возникла как часть движения, направленного на производство моральных граждан, необходимых для буржуазной демократии. Очевидно, научная база психологии развития, таким образом, может маскировать отношения власти, встроенные в рамку этого подхода.

С глобальной точки зрения очевидно, что «развитие ребенка» в значительной степени основывается на культурно и исторически конкретном понимании детства. Кроме этого, оно также зависит от представлений о развитии на пути к той версии взрослости, которая коренится в постпросвещенческом понимании личности, лежащем в основе западных ценностей либеральной демократии [Brooker, Woodhead, 2008]. Появляются работы, показывающие, что авторитетное (authoritative) родительство (твердое, но и отзывчивое) является наиболее эффективным стилем для оптимального развития ребенка [Baumrind, 1989] в рамках тех ценностных систем, где главная роль отводится индивидуальности и независимости. В рамках других культурных парадигм существуют иные версии понимания потребностей детей и ожидания соответствующих «эффектов» развития. Однако именно описанные выше представления воспринимаются как базирующиеся на незыблемой научной и биологической основе. Это привело к критике некоторых гендерных предпосылок, заложенных в девелопменталистских моделях развития, например, критика у Гиллиган этапов морального суждения, выделенных Кольбергом [Gilligan, 1982], а также к постановке вопроса о том, насколько вообще оправданы любые универсальные заявления по поводу потребностей детей и их развития. Представления об универсальном детском развитии содержат в себе риск недооценки потенциала детей в разных социальных контекстах [Boyden, 2003] или понимания их возможностей через призму несоответствующих культурных рамок. Когда изучают детей в разных культурах, их компетенции в разных возрастах могут значительно варьироваться в зависимости от того, каков был их опыт жизни в различных условиях и каковы направленные на детей ожидания в их обществах [Rogoff, 2003].

Были предприняты важные попытки изменить теории детского развития с учетом некоторых из этих критических замечаний, в частности, направленные на то, чтобы рассмотреть процесс развития в качестве одного из способов взаимодействия между значимыми фигурами в жизни детей, в том числе членами семьи и другими лицами, с одной стороны, и детскими развивающимися компетенциями, в том числе генетически заложенными способностями и характеристиками — с другой, учитывая при этом и более широкий социальный контекст. Экологическая модель, предложенная Бронфенбреннером [Bronfenbrenner, 1979], помещает ребенка в центр концентрических кругов, состоящих из дома, школы, района и т. д., расширяющихся по направлению к самому удаленному наружному кругу, обозначающему макросистему. Эта модель также пытается учитывать механизмы обратной связи, взаимодействия между индивидом и контекстами его жизни, а также между самими контекстами и процессами с течением времени. Тем не менее она обеспечивает лишь ограниченное понимание культурных и социальных контекстов [Uttal, 2009] и не может объяснить, каким образом происходит взаимодействие, вплоть до взаимного переплетения, индивидов с социальными контекстами.

Работы Л.С. Выготского, предложившего понятие «опосредованного действия», также сыграли важную роль в преодолении дуализма между индивидуальным и социальным. Он считал, что мыслительный процесс возникает во взаимодействии между человеком и культурой через общую деятельность, что приводит к выводам о важности совместной деятельности с другими людьми, и этот подход лег в основу некоторых антропологических исследований детского развития [Rapport, Overing, 2007]. Работа Гергена [Gergen, 2009] опирается на социальный конструктивизм, рассматривающий индивидуальное развитие в социальном контексте, при этом предполагается, что идентичность и самость личности (self) производятся в ходе социальных взаимодействий. Кроме того, исследования в разных культурах мира оспаривают понятие личности [Zimba, 2002] и западные концепции самости [Nsamenange, 2004], на которых в значительной степени основана психология развития.

Тем не менее эти более сложные теории редко могут влиять на (глобальную) социальную политику или профессиональную подготовку. Как было отмечено выше, классическая психология развития весьма сильно институционализирована, в частности, с помощью международного права и агентств по оказанию помощи, Комитета Организации Объединенных Наций по правам ребенка, ЮНЕСКО, национальных институтов, таких как здравоохранение и образование, и политики по отношению к семьям и родителям. Она также стала формой управленческой власти (governance), заставляя членов семьи контролировать свое поведение, чтобы соответствовать этим теориям [Rose, 1999]. Влияние классического фокуса на «потребностях» индивида, считающихся универсальными детскими потребностями, может навязывать культурные взгляды и ценности западного белого среднего класса, что является формой культурного империализма, поскольку не учитывает разнообразия в рамках глобальных контекстов и внутри отдельных обществ, в результате чего любые отличия от этих представлений рассматриваются как искажения и недостатки.

Представления о «детском развитии» зависят от конкретных понятий детства и развития, но тем не менее утвердились в качестве претендующей на научность и универсальность формы познания. Они институциализированы до такой степени, что считаются практически само собой разумеющимися в качестве основы для оценки подобающей заботы и семейной жизни. Тем не менее допущения, лежащие в основе этой обширной и важной области исследования, коренятся в конкретных культурных и социальных контекстах. Предпринимались различные попытки противодействия этим ограничениям. В целом, это поле активно развивающихся исследований.

Оутс и соавторы [Oates et al., 2005] предлагают общее введение в теорию детского развития, а С. Льюис [Lewis, 2005] делает обзор дебатов на эту тему с особым акцентом на проблеме родительства. Вудхед [Woodhead, 2009] обсуждает детское развитие в свете идей различных социальных наук, изучающих детство. Колл и Мэгнюсон [Coll, Magnuson, 2000] и Кайтчибаши [Kağitçibasi, 2005] обсуждают некоторые аспекты психологии развития с точки зрения разных культурных перспектив. Рогофф [Rogoff, 2003], основываясь на работах Л.С. Выготского, предлагает обзор человеческого развития в культурных контекстах.

Детство как фаза жизни означает то состояние и тот период времени, когда индивид является ребенком. Оно рассматривается и отдельно как особый период, и с точки зрения подготовки к взрослой жизни. Понятие же «ребенок/дети» относится к конкретным лицам или группе.

В контексте материального благополучия модерных обществ Европы и Нового Света детство понимается как особый этап в жизни, который, конечно, предполагает создание «семьи» и «дома» в качестве ключевого пространства, подходящего для детей. Это означает, что идеи семьи и детства тесно связаны. Преобладающие способы представлений о детях предполагают семью как надлежащее место для социализации детей в соответствии с нормами и ожиданиями общества, в котором они живут, и ответственность родителей за соответствующее физическое, социальное, когнитивное и поведенческое развитие детей и его последствия. Однако в последнее время появляется все больше работ, широко известных как «новые социальные исследования детства» [James et al., 1998], которые оспаривают такое понимание детства как пассивного состояния, вместо этого позиционируя детей как социальных агентов в рамках семейной жизни и в других сферах. Кроме того, теории модерности также утверждают, что поэтапные различия между детством и взрослой жизнью рушатся, что влечет за собой последствия в виде перераспределения власти в детско-родительских отношениях. И хотя в других обществах и исторических периодах дети нередко рассматривались как физически и умственно развитые люди, играющие определенную роль в экономической и социальной жизни семьи и общины, именно западное понимание детства стало международно признанным и легло в основу деятельности таких институций, как Организация Объединенных Наций и различные учреждения по оказанию помощи. Это создает риски навязывания определенных идей, например, о неприемлемости использования детского труда, которые могут не совпадать с культурными установками в других обществах [Boyden, 1997].

Детство в виде отдельной фазы жизни институциализируется как часть культуры обществ Европы и Нового Света посредством, например, обязательного школьного обучения, что подразумевает исключение из этой фазы сколько-нибудь существенной оплачиваемой работы; специального отношения в рамках судебной системы; исключения из гражданского участия (например, лишение возможности голосовать); а также строительства специальных публичных пространств, которые отведены детям (например, детских площадок). Дети, таким образом, помещаются в специально отведенные, организованные, отдельные и охраняемые места, часто структурированные в соответствии с возрастом и способностями, обычно под наблюдением профессионалов. В основе этой институционализации отделенного детства лежит западное представление об уязвимости, зависимости и некомпетентности детей [Archard, 1993; James et al., 1998], а также об их невинности, спонтанности и свободе от ответственности и морального долга [Ribbens, 1994; Ribbens McCarthy, Edwards, 2000]. С точки зрения таких представлений о детстве дети являются «созданиями», а не «существами», т. е. рассматриваются как пребывающие в фазе зависимости и неполного развития, но не считаются полноценными, независимыми и способными к самоконтролю людьми [Qvortrup et al., 1994]. Поэтому считается, что дети требуют заботы и руководства со стороны родителей и в рамках семьи, для того чтобы обеспечить им ресурсы и защиту, а роль родителей заключается в том, чтобы брать на себя ответственность за детское благополучие и развитие и осуществлять контроль.

Создание исторически конкретной формы постиндустриальной семьи и домашнего хозяйства в течение последних двух столетий определило ограниченную «частную сферу» семьи и дома, к которой дети считаются естественно принадлежащими [James et al., 1998]. Некоторые полагают, что приватное царство семейного дома совершенно необходимо для социализации детей, поскольку формирует у них способности к саморегуляции и независимому гражданству, которые в особенности важны для функционирования либерального капитализма [Rose, 1999]. Как мы покажем ниже, это приводит к дискуссиям о природе детства в современном обществе, включая сюда вопрос о степени зависимости, которую дети имеют и должны иметь в семьях, — так называемой фамилизации, — а также о том, имеют ли они (и должны ли иметь) в семьях право голоса наравне со взрослыми, т. е. о «демократизации».

Ряд авторов утверждают, что усиливается культурная неуверенность по поводу правильной формы, которую должно принимать детство, в том числе по поводу роли семьи во взрослении детей [Lee, 2001]. Дети в обществах Европы и Нового Света, с одной стороны, считаются все более «экономически бесполезными», т. е. они не зарабатывают себе на жизнь на рынке труда. С другой стороны, они также стали «эмоционально бесценными», и это означает, что от родителей по отношению к ним требуется высокий уровень экономических и эмоциональных инвестиций и обязательств [Zelitzer, 1985].

В этом контексте сформулированы две, на первый взгляд, взаимоисключающие общие тенденции, отражающие особенности постиндустриального детства. Одна говорит об углублении тенденции к фамилизации в жизни детей [Edwards, 2002]. Это понятие охватывает две особенности жизни современных детей. Во-первых, дети становятся все более зависимыми от своих родителей в отношении своих жизненных стандартов и базовых жизненных условий, хотя разные режимы благосостояния в разных странах и различаются по степени того, насколько обеспечение детей организуется коллективно и социально, либо наоборот, индивидуальным и частным образом [Qvortrup et al., 1994]. Во-вторых, делается акцент на семейном воспитании, формирующем поведение и установки детей; например, успехи детей в образовании в большей степени рассматриваются как связанные с участием родителей в их обучении. Таким образом, детские идентичности и виды деятельности считаются все более инкорпорированными в семью, материально и концептуально. Это может привести к тому, что дети станут менее самостоятельными в других социальных пространствах, хотя в этом отношении и наблюдаются классовые вариации [Lareau, 2003]. Утверждается, что неявные контракты между поколениями регулируют отношения между родителями и детьми в семьях, формируя разделение труда между поколениями в соответствии с распределением власти, материального благосостояния, а также ресурсной и эмоциональной зависимостью [Alanen, Bardy, 1991]. Кроме того, жизнь детей вне формальных институтов, таких как школы, находится в ведении их родителей. Неконтролируемое пребывание за пределами семьи или других институциональных контекстов рассматривается как создающее риски для уязвимой безопасности и благополучия детей, с одной стороны, а с другой — сами непослушные дети воспринимаются как представляющие опасность для других людей и несущие угрозу социальному порядку [Scott et al., 1998]. Кроме того, в определенных контекстах в Европе и Новом Свете родители несут юридическую ответственность за проступки своих детей. С точки зрения другой перспективы подчеркивается важность независимого доступа молодых людей в общественные места для их гражданского участия [Weller, 2007].

Другая основная тенденция в жизни детей, которая выдвигается в качестве признака постиндустриального детства, касается демократизации семейной жизни и является частью более широких представлений о трансформации семейной жизни и отношений по направлению к равенству и индивидуализации. Эти идеи оспаривают представления об этапах жизни, предполагая, что границы и различия между детством и взрослой жизнью стираются [Beck, 1992]. Это имеет значение для родительско-детских отношений. Вместо того чтобы осуществлять абсолютную власть, родители все чаще стремятся договориться со своими детьми, рассматривая их как равных, вовлекая в дискуссии и предоставляя им право голоса в принятии семейных решений. Гидденс [Giddens, 1992], например, утверждает, что в рамках демократического управления семейной жизнью дети должны рассматриваться, по его выражению, как «условно равные взрослым» [р. 191], т. е. как если бы они имели возможность легитимировать родительский авторитет, имея доступ к «взрослым знаниям». Здесь, однако, важно различие между тем, что «есть» и «как должно быть». В то время как некоторые говорят о том, что эта тенденция реально существует в семейной жизни [Beck, 1997], другие считают ее желаемой моделью [Giddens, 1992]. Эта тенденция как будто противоречит некоторым аспектам тенденции к фамилизации, о которой говорилось выше, но в любом случае, именно родители обязаны обеспечить эту версию детства.

Другие авторы критикуют эту картину демократизации детства в современной Европе и Новом Свете, независимо от того, считается ли она позитивной (как в теориях индивидуализации) или вредной для общества (как полагают «новые правые»). Они подчеркивают взаимозависимость в отношениях между родителями и детьми. Дети могут воспринимать родительскую заботу как контроль, как проявление близости и как освобождение — и все это одновременно. Они также могут принимать участие и иметь обязанности по отношению к другим членам семьи, выраженные в такой же сложной форме [Brannen et al., 2000]. В то же время социологи обратили внимание на иллюзорность семейной демократии для детей и сохранение властных отношений [Jamieson, 1998]. Часть этой иллюзорности создается за счет того, что детство и взрослость конструируются исключительно по отношению друг к другу. Таким образом, другой стороной медали современного детства, как говорилось выше, является то, что родители — как взрослые — позиционируются и сами себя считают кормильцами и защитниками детей, находящихся на их попечении, и в этом качестве должны нести ответственность и отчитываться за то, чтобы у детей было «хорошее» детство [Ribbens McCarthy et al., 2003].

Понятие «детство» относится к институционально организованному этапу жизни, в отличие от понятия «ребенок/дети», которое относится к отдельным лицам или группам. Культурное понимание детей и детства может быть различным в разных обществах и внутри одного и того же общества. С западной точки зрения, качества, связанные с этим периодом жизни, включают в себя зависимость и невинность, и это означает, что семья рассматривается как ключевая социальная ячейка для воспитания детей, с родителями, несущими за это ответственность. Были выявлены две, с виду противоречивые, тенденции, описывающие постиндустриальное детство в соотношении с природой семейной жизни: фамилизация и семейная демократизация. Эти идеи о природе современного детства имеют своих критиков, обративших внимание на сохранение прочных властных отношений внутри семьи и излишнее упрощение сложной роли детей в семейной жизни.

Джеймс и Джеймс [James, James, 2008] — авторы хорошего справочного материала по вопросам в отношении детства, в том числе в контексте семейной жизни. Монтгомери [Montgomery, 2008] дает антропологический обзор детства во всем мире, а Элдер с соавторами [Elder et al., 1994] подчеркивают контекстуальную важность времени и места в изучении детей.

Дом является одновременно физическим пространством и, в семейных терминах, местом, связанным с социальными и эмоциональными идеалами родственных отношений, такими как близость, укорененность, принадлежность к роду, солидарность, безопасность и приватность.

Идея «дома» в обществах Европы и Нового Света понимается обычно как физическое, пространственное местоположение, но прежде всего это концептуальный или интерпретативный конструкт, или символ, который обеспечивает людям понимание того, кто они и каковы их отношения с другими [Dawson, Rapport, 1998]. Сираад [Cieraad, 1999, p. 11] описывает дом как «эмоциональное наполнение домашнего пространства». Дом как локализация домохозяйства, объединяющего родственников, может быть физической и эмоциональной площадкой, позволяющей людям чувствовать себя частью семьи. Действительно, термины «семья» и «дом» часто неразрывно связаны и используются как синонимы, символизируя единение и принадлежность. Например, взрослые дети, живущие в собственных семьях, могут говорить о посещении своих родителей «схожу домой», а фраза «распавшийся дом» (a broken home) обозначает развод или расставание супругов. И наоборот, семейная группа может иметь жилье, но не считать его своим домом (например, если она живет в пансионе — bed and breakfast accommodation). С этой точки зрения «дом» может подразумевать идентичность людей, которые видят себя как часть группы, называющей какое-то место «домом» (например, ямаец/Ямайка, лондонец/ Лондон). Сюда же относится стремление мигрантов создать «дом вдали от дома».

Часто утверждается, что процессы индустриализации создали отделение рабочего места от дома в смысле домохозяйства не только на Западе, но и во всем Китае и Южной Азии [Thornton, Fricke, 1987]. По меньшей мере в Европе и Новом Свете это привело к представлению о доме как о ключевом физическом и эмоциональном пространстве для семьи и личной жизни — убежище или приюте от конкурентного публичного мира, при этом смысл понятия «дом» сдвинулся от первоначального, означавшего родину, деревню или страну, в сторону жилища и места пребывания семьи [Janeway, 1971]. Тем не менее для некоторых семей дом также может быть местом работы, как это происходит в семейных отелях или в случае оплачиваемой работы на дому. Эти примеры говорят о том, насколько сильно это понимание дома как убежища основано на конкретных убеждениях и идеалах, распространенных среди определенных групп в определенный период. Например, для рабочих семей дом исторически был открыт для многих функций — он был не местом отдыха, а расценивался скорее как ресурс для получения дохода [Hareven, 1993]. В основной исследовательской литературе, по всей видимости, уделяется немного внимания культурным смыслам «дома», отличным от западных, кроме ссылок на «дом» как домохозяйство или его значения как прародины.

Вывод мануфактурного производства из дома, упомянутый выше, также связан с нормативными представлениями о приватности как о том, что происходит за стенами дома. Такая приватность во многих современных обществах Северной Европы строится вокруг независимо живущей семьи. Перемещение из родительского дома в свой собственный рассматривается как символический маркер достижения независимости и автономии взрослости. Идея о приватности семейной жизни дома может включать в себя ряд социальных и эмоциональных смыслов, таких как тайна происхождения и жизненного стиля, и это может создавать определенные барьеры перед исследователями, намеревающимися получить доступ к изучению картины семейной жизни. Существует также озабоченность по поводу защиты домашней и семейной жизни от вмешательства со стороны государства и, наоборот, по поводу той стороны частной жизни, когда дом может быть местом для злоупотреблений и насилия «за закрытыми дверями», вдали от источников защиты.

Дом может означать разные вещи для разных членов семьи, в частности, в зависимости от гендера и поколения. Например, утверждается, что в целом ряде обществ и культур дом является местом осуществления гендеризованной работы и потенциального неравенства и угнетения [Low, Lawrence-Zúñiga, 2003], так как создание и поддержание дома в качестве домашнего семейного пространства связано с неоплачиваемым трудом женщин, обслуживающих мужей и детей в качестве домохозяек. Женщины могут чувствовать себя особенно ответственными за то, как выглядит их дом. И в самом деле, поддержание домашнего хозяйства как повседневная семейная жизнь требует немало энергии, ресурсов, времени и эмоций, которые приходится тратить на ведение хозяйства. Эти усилия исторически связаны со сферой ответственности женщин, хотя отмечается, что и мужчины, начиная с середины XX в., как полагают, стали уделять дому больше внимания.

Считается также, что материальная и эмоциональная идея дома также формирует деятельность членов семьи, например, через совместное питание, разделение труда и т. д. С этой точки зрения рутина семейной жизни производит чувство солидарности, хотя одновременно и приводит к утверждению власти одних членов семьи над другими. Кроме того, организация и состояние дома могут выступать в качестве неявного статусного знака населяющей его семьи. В государствах всеобщего благосостояния специалисты по социальному обеспечению, такие как социальные работники или наблюдающие врачи (health visitors), могут, например, интерпретировать опрятность или запущенность дома и тому подобные признаки как отражение состояния семейной жизни и отношений.

Однако представителям некоторых социальных групп проще создать семейный очаг, чем другим. Маргинализованные семьи затрудняются сохранять приватность своей домашней жизни перед лицом возможного наблюдения и вмешательства социальных работников. Идея дома как убежища от враждебного мира, а не места (гендерного) угнетения может иметь особое значение, например, для рабочего класса и матерей и детей, принадлежащих к этническим меньшинствам в обществах Европы и Нового Света (см., например: [Gillies, 2007; Hooks, 1991]. Дети также могут хотеть, чтобы дом был защищенным семейным пространством, свободным от требований школьного обучения [Edwards, Alldred, 2000]. Кроме того, семейный дом может быть местом, где женщины получают опыт раскрытия своего творческого потенциала и силы, а также местом приложения их труда [Pink, 2004], и они могут, таким образом, испытывать по этому поводу сложные и неоднозначные чувства. Кроме того, их домашняя работа также может налагать определенные обязательства на других, а также нести важные символические значения и иметь материальную значимость [Martin, 1984]. Женщины и мужчины могут также оспорить доминирующее гендерное разделение домашнего труда, распределяя его поровну или возлагая большую ответственность на мужчин (см., например: [Van Every, 1995]), но в любом случае, дом по-прежнему рассматривается в качестве наиболее подходящего места, в котором члены семьи заботятся друг о друге.

В доме как нормативном месте для семейной заботы есть члены семьи, которые ухаживают за другими, и есть те, кто является объектом ухода. В исследованиях детства дом часто обсуждается с точки зрения того, что дети в обществах Европы и Нового Света становятся все более «домашними» физически и идеологически. Дело не только в том, что дети на самом деле проводят дома все больше времени, но и в том, что дом все чаще понимается в том смысле, что это «правильное» место, где дети должны находиться вне школы, на попечении своих родителей, а не просто быть дома одни. Некоторые дети также проводят время в двух домах, когда акцент делается на важности сохранения связи между детьми и их биологическими родителями после развода или расставания, что приводит к разделению заботы о детях. Дом считается лучшим местом для ухода за маленькими детьми, что, в частности, влияет на предпочтения некоторыми работающими матерями тех институциональных форм заботы о детях, которые воспроизводят для детей домашнюю среду. Нормативная связь между детьми и семейным домом также лежит в основе исследования беспризорных детей; жилые помещения для «поднадзорных» детей, находящихся на государственном попечении, также часто называются «домами» — как, впрочем, и коллективное жилье для пожилых людей — дома престарелых.

Дом является физическим пространством, и одновременно он несет социальные и эмоциональные смыслы, дающие людям понимание того, кто они и каковы их семейные отношения. Индустриализация была связана с отделением дома от работы и других аспектов публичной сферы. Считается, что в обществах Европы и Нового Света это разделение имело ряд последствий, особенно для нормативных представлений о частной жизни, а также гендерного неравенства. Предполагается также, что пространственная организация дома и рутина семейной жизни дают ощущение семейной солидарности, которая в то же время пронизана неравенством. Однако некоторые социальные группы могут легче, чем другие, создавать семейный очаг. Утверждается также, что дом все чаще рассматривается как место, где должны находиться дети, если они не в школе.

Маллет [Mallett, 2004] рассматривает литературу, касающуюся домашней сферы в обществах Европы и Нового Света, во всем диапазоне дисциплин. Дэвид Морган [Morgan, 1996] занимается интерпретацией вопросов, связанных с расположением семейного дома в пространстве.

Понятия «домашнее насилие и жестокое обращение» означают физическое проявление власти, контроля или унижения по отношению к людям, с которыми применяющий насилие находится в близких, семейных или родственных отношениях, особенно в домашних условиях. Вопрос о степени, начиная с которой вербальное, сексуальное, эмоциональное и психологическое воздействие, а также физические угрозы, запугивание или вред, могут расцениваться как насилие, является дискуссионным.

Целый ряд дискуссий связан с определением и значением терминов «домашнее насилие» и «жестокое обращение дома». Некоторые авторы настаивают на ограничении этих терминов случаями, когда предпринятые действия приводят к травмам, в то время как другие предпочитают более широкое определение, которое включает психологический и эмоциональный вред, а также сексуальные домогательства и сексуальное насилие. Ведутся также дискуссии о том, в какой степени представление о формах насилия и жестокого обращения в семье, в каком бы виде они ни проявлялись, обусловлены культурой [Agathonos-Georgopoulou, 2006] (обсуждается ниже).

Какое определение используется, важно для исследований, которые измеряют частоту насилия и жестокого обращения в семье, поскольку в случае более широкого определения фиксируемый уровень жестокости и насилия, естественно, будет более высоким. Ведутся также дебаты о статистике, которая показывает рост насилия и жестокого обращения в семьях: является ли этот рост реальным, или он связан с изменениями принципов сбора самой статистики?

От этого зависит и использование терминологии. Исследователи, предпочитающие более широкое определение, часто утверждают, что термин «насилие» не охватывает психологическое запугивание и приносимый им вред, в то время как термин «жестокое обращение» способен передать этот аспект; те же авторы, кто пользуется более узким определением, предпочитают дескриптор «насилие». Формулируется также и вопрос о том, следует ли использовать термин «домашнее», так как некоторые авторы полагают, что это затушевывает более общую проблему гендерного неравенства и уводит от указания на то, кто фактически инициирует или совершает насилие.

В научной литературе был выдвинут широкий диапазон объяснений в отношении причин насилия и жестокого обращения в семье. Основные вопросы, которые в связи с этим обсуждаются, следующие: (а) вызвано ли оно отдельными обстоятельствами в конкретных семьях, такими как патологии родителей или детей, нарушения функционирования семьи как системы, повторяющиеся циклы насилия или влияние внешних стрессогенных факторов; или (б) оно связано со структурой гендерного и поколенческого неравенства, встроенного в общество в целом? Кроме того, некоторые ученые утверждают, что существуют различные модели домашнего насилия [Johnson, 1992], которые требуют различного объяснения.

Эббот и Уоллес [Abbott, Wallace, 1997], таким образом, рассматривают три основных объяснения мужского насилия: традиционалистское, либеральное/психиатрическое и феминистское. Согласно этим авторам, «традиционалисты» утверждают, что насилие и жестокое обращение со стороны мужчин происходит на самом деле редко и иногда бывает спровоцировано самими женщинами. Представители «либеральной/психиатрической» точки зрения также рассматривают мужское насилие и жестокое обращение как редко случающееся, но полагают, что, когда оно все же происходит, его следует рассматривать как результат неправильного функционирования семьи либо индивидуального психического заболевания. Наконец, «феминистский» подход (предпочитаемый Эббот и Уоллес) предполагает, что все такого рода объяснения делаются исключительно с мужской точки зрения. В отличие от этого феминистские объяснения насилия и жестокого обращения в семье связаны с распространением в обществе в целом патриархальных социальных отношений. С этой точки зрения семья является местом проявления властных отношений, которые отражают гендерное неравенство в обществе, так что мужья и отцы считают себя обладающими властью над своими женами или подругами и детьми [Delphy, Leonard, 1992]. С точки зрения перспективы рационального экономического выбора некоторые авторы полагают, что улучшение экономических возможностей для женщин будет снижать уровень насилия в оскорбительных для них отношениях [Farmer, Tiefenthaler, 1997].

Исследования показывают, что потерпевшими от семейного насилия и жестокого обращения чаще всего бывают женщины или дети в семье, а производящими насилие — мужчины [Hearn, Pringle, 2003], хотя, как будет показано ниже, это не всегда так. Основная мысль многих кампаний против семейного насилия заключается в том, что женщины и дети подвергаются более высокому риску жестокого обращения и сексуальных надругательств со стороны людей, с которыми они находятся в близких домашних отношениях, а не со стороны посторонних; это отличает их от мужчин, особенно молодых, которые более подвержены риску насилия вне дома. Исследования также показывают, что женщинам, которые подвергаются жестокому обращению со стороны своих партнеров-мужчин, бывает очень трудно разорвать эти отношения: многие из них неоднократно возвращаются к своему партнеру из-за чувства любви или страха, из-за отсутствия ресурсов либо веры в его обещания, что отныне все изменится. Дети, которые подвергаются физическому и/или сексуальному насилию дома или в семье, часто боятся о нем говорить. Они молчат либо в результате угроз со стороны виновного или из чувства лояльности, либо потому, что боятся распада семьи, в результате которого их заберут социальные работники, а насильник отправится в тюрьму. И женщины, и дети также могут воспринимать насилие и жестокое обращение как свою индивидуальную проблему, и считать себя в какой-то мере виновными в нем.

Распространенность мужского насилия и злоупотреблений в отношении женщин и детей не означает, что мужчины и пожилые люди не становятся жертвами домашнего насилия. Имеет место, однако, дискуссия о степени гендерной симметрии: совершают ли женщины и девочки акты насилия и жестокого обращения таким же образом и по тем же причинам, как мужчины и мальчики, или же причины, степень и значение насилия или жестокого обращения в этих случаях отличаются [Dutton, 2007]? Насилие и жестокое обращение происходит также и в однополых близких отношениях [Renzetti, 1992]. Пожилые люди, в частности, страдающие деменцией или нуждающиеся в уходе по другим причинам, также могут быть подвержены риску насилия и жестокого обращения со стороны сиделок [Cooper et al., 2009]. Можно утверждать, что категории признаваемых злоупотреблений расширяются — например, к ним стали относить изнасилование в браке и жестокость в отношении пожилых людей. Интересно, что при этом пока нет специального термина для насилия в отношении родителей со стороны их несовершеннолетних детей и молодежи, и эта тема вообще не привлекает пока много внимания.

Насилие и жестокое обращение разрушают современные общественные идеалы и ожидания по поводу природы семьи как института, обеспечивающего эмоциональную близость и заботу об ее зависимых членах, поэтому людям так трудно понять и принять, что подобное насилие или злоупотребление действительно происходит. Но эти ожидания могут быть частью осуществления той самой власти, которая позволяет этому насилию и жестокому обращению происходить, тесно связывая между собой власть, зависимость, заботу и уязвимость. Многие авторы указывают на то, что насилие и жестокое обращение в семье оставались скрытыми или считались естественным и неизбежным аспектом семейной жизни до тех пор, пока феминистские активистки не привлекли к ним общественное внимание. Они подчеркивают, что государство и другие социальные институты считали эту проблему «частной», потому что то, что происходит в семье, в идеале считается лежащим за пределами компетенции государственного или любого другого вмешательства. Люди сами могут также рассматривать то, что происходит в семейной жизни, как свое глубоко частное дело, и, по большому счету, защита детей от сексуального и других видов жестокого обращения осуществляется в основном их матерями [Hooper, 1992]. Обнародование феномена, который раньше назывался «избиение жен», привело в 1970-е годы к открытию приютов для женщин, чтобы обеспечить им «безопасные места», где женщины и дети могли бы избежать насилия в семье и жестокого обращения. В последние годы в Великобритании, однако, правительство все чаще рассматривает домашнее насилие и жестокое обращение, так же, как и вообще воспитание детей в семьях, как вопрос общественной важности, требующий по необходимости вмешательства. Например, дети, которые стали свидетелями домашнего насилия, в настоящее время считаются находящимися «в зоне риска» и нуждающимися в защите. Некоторые авторы считают, однако, что перенос внимания и фокуса политических дебатов на сконструированное понятие «риска» и на вопрос о том, какие именно дети ему подвергаются, является на самом деле формой борьбы за контроль над тем, как определять бедные и принадлежащие к этническим меньшинствам семьи и сообщества, что отвлекает внимание от институционализированного неравенства и расизма.

Граница между физической страстью и сексуальным оскорблением, а также между дисциплиной и насилием, может быть довольно тонкой и всегда зависит от контекста, т. е. от того, кто именно осуществляет акт насилия и кто оценивает его. Например, в то время как общепринято, что родители и другие воспитатели могут физически сдерживать непослушных маленьких детей и одевать или раздевать их, другие люди, производящие над ними такие же действия, вполне могут быть рассмотрены как совершающие нападение или злоупотребления. И когда отцы затевают грубоватую, силовую возню со своими детьми, особенно с сыновьями, это может рассматриваться и как демонстрация отцовской привязанности, и как совершение насилия — в зависимости от принятой точки зрения.

Как отмечалось ранее, насилие в семье рассматривается также с позиций того, насколько оно является культурно сконструированным. К основным примерам такого рода суждений о том, что приемлемо или не приемлемо в разные времена и в различных социальных контекстах, относятся, в частности, изнасилование в браке, которое не считалось преступлением в британском законодательстве до 1991 г.; указание на то, что родители в семьях рабочего класса и семьях этнических меньшинств чаще, чем представители белых семей среднего класса, становятся фигурантами расследований по обвинению в насилии над детьми [Taylor, 1992]; острые дебаты в области социальной работы о том, стоит ли применение телесных наказаний детей среди некоторых этнических меньшинств расценивать как приемлемую культурную норму (с позиций культурного релятивизма) или как жестокое обращение с детьми [Gopaul-McNicol, 1999]; а также вопрос о том, насколько оценки пренебрежения воспитанием детей (child neglect) зависят от материального контекста [Scheper-Hughes, 1993].

Проблема интерпретации поведения в разных культурных условиях ставит вопрос о том, связано ли домашнее насилие над детьми с пренебрежением их воспитанием, или это две разные, качественно отличающиеся проблемы. Оценки того, пренебрегают ли ребенком, зависят от целей, которые ставятся в отношении его развития, для того чтобы он смог полностью раскрыть свой потенциал. Однако здесь снова важно иметь в виду, что могут быть культурные различия в том, что именно считается соответствующим уровнем компетенции и результатом развития детей. Например, дети, остающиеся периодически приглядывать за малышами без присмотра взрослых дома и на улице, — вполне приемлемое явление во многих районах Норвегии [Kjørholt, Lidén, 2004], но в Великобритании, скорее всего, оно будет рассматриваться как пример родительского пренебрежения.

Домашнее насилие и жестокое обращение являются спорными вопросами. Дебаты о широком или более узком определении этих феноменов важны не только на уровне практики, для того чтобы можно было измерять и фиксировать случаи насилия и жестокого обращения, но и на уровне теории. Выдвигается широкий диапазон объяснений причин существования насилия и жестокого обращения в семье, в частности, основные противоречия существуют между теми, кто считает такие эпизоды обусловленными характеристиками отдельных людей и семей, и теми, кто считает, что их порождает, в первую очередь, всепроникающее и структурно встроенное в общество гендерное и поколенческое неравенство. Домашнее насилие и злоупотребление затрагивают современные идеалы, связанные с близостью и заботой, которые ожидаются от семьи, но вмешательство, в свою очередь, затрагивает другой важный семейный идеал — приватность. Семьи бедных, рабочего класса и этнических меньшинств считаются более подверженными тому, чтобы поведение их членов рассматривалось как насильственное и жестокое, и, действительно, приемлемые нормы могут различаться в зависимости от общества и культуры.

Муни [Mooney, 2000] предлагает хорошее введение в дискуссию по поводу объяснений насилия и жестокого обращения, в частности, в отношении женщин, в то время как Лусеке с соавторами [Luseke et al., 2005] делают акцент на некоторых основных противоречиях в вопросе о семейном насилии.

Домохозяйством называют физическую структуру, включающую в себя отдельное лицо или совместно проживающую социальную группу, которая может как являться, так и не являться семьей. Как правило, члены одного домохозяйства спят под одной крышей и совместно осуществляют домашнюю деятельность. Таким образом, понятие «домохозяйство» указывает на повседневное практическое устройство жизни.

Термин «домохозяйство» обычно относится к физической структуре, которая является для людей домом или кровом. В общественном сознании домохозяйство также тесно связано с понятием дома и с местом, где располагается семья, и в то же время термины «семья» и «домохозяйство» связаны с совершенно разными концептуальными и аналитическими вопросами. В Великобритании и США сегодня большинство домохозяйств состоят из проживающих вместе членов семьи, и современное повседневное понимание часто не делает различия между «семьей» и «домохозяйством». Тем не менее концептуально эти термины относятся к различным социальным организациям или процессам и не сводимы друг к другу. Домохозяйство может, например, состоять из одного человека, который не делит место жительства со своей семьей, но по-прежнему сохраняет семейные отношения с людьми, которые живут где-то еще. Действительно, число «одиночек», т. е. домохозяйств, состоящих из одного человека, значительно выросло во многих богатых странах за последние десятилетия, в том числе в США и Великобритании. В США, однако, категории, используемые для национальных опросов, особым образом связывают семьи и домохозяйства, относя их к специальной категории «семейное домохозяйство». Этот термин относится только к сожителям, связанным кровными узами, браком или усыновлением, таким образом, гражданские браки исключаются из категории «семейное домохозяйство».

Помимо вопроса о том, как семьи и домохозяйства связаны друг с другом в тех домах, где люди проживают вместе, однако не связаны кровным родством, браком или усыновлением, есть также вопрос о том, составляет ли такая группа людей одно или несколько отдельных домохозяйств. Для этого использовались такие критерии единого домохозяйства как совместное употребление приготовленной пищи, участие в другой домашней деятельности, такой как работа по дому или общий бюджет, — все они могут присутствовать, например, у группы студентов, использующих общее жилье. Таким образом, когда исследование касается конкретного домохозяйства, то необходимо установить, в каких отношениях между собой находятся люди, проживающие по одному и тому же адресу. В прошлом это было связано со спорной идеей установления «главы домохозяйства», основанной на автоматическом предположении, что таковым является муж или партнер-мужчина.

Более распространенные современные стратегии исследования, чтобы избежать понятия «главы», пользуются термином «ответственный представитель домохозяйства», либо стремятся идентифицировать владельца или арендатора данного жилья [Thomas, 1999)].

Совпадают ли они с семьями или нет, домохозяйства могут сильно варьироваться в зависимости от характера, формы и размера участвующих в них социальных групп, а также от того, как они организуют свою повседневную совместную жизнь, от структуры и границ жилой площади, на которой они проживают. Домохозяйства также изменчивы, поскольку люди меняют свои жилищные условия, объединяются в семьи, родственные группы и сожительства и покидают их. Это делает смысл понятия «домохозяйство» зависящим от конкретного времени и контекста и отчасти ставит его под вопрос. Какой именно объем совместной домашней деятельности необходим для общего домохозяйства, или сколько ночей люди должны провести под одной крышей, чтобы считаться членами одного домохозяйства? Являются ли, например, дети, чьи родители развелись или расстались, проживающие со своей матерью в течение недели и с отцом в выходные, членами двух домашних хозяйств? Официальные определения домохозяйства также меняются со временем (см., например: [Celsius, 2010]), причем даже в пределах одной страны, не говоря уже о разных европейских странах, при обследованиях населения могут использоваться различные определения домохозяйства, что весьма затрудняет сравнение.

Как отмечалось ранее, еще одной проблемой является высокая степень пересечения «домохозяйства» с понятием «дома». Например, люди, живущие в неудовлетворительных жилищных условиях, могут считать себя имеющими жилье, но не чувствовать себя дома. Во многих обществах Европы и Нового Света покидание семейного домохозяйства и обзаведение «собственным домом» теперь считается свидетельством автономии и желаемой целью. Принято считать, что супруги, а также родители с детьми, будут формировать собственное домохозяйство. Тем не менее, например, в Великобритании в середине ХХ в. в семьях рабочего класса проживание молодой пары совместно с родителями одного из супругов было вполне обычным явлением, хотя обычно оно продолжалось приблизительно только около года после заключения брака [Gittins, 1989]. Прямое приравнивание супружества и семьи оспаривается также таким феноменом, как пары, проживающие вместе-раздельно (living-apart-together, LAT).

Кроме того, антропологические исследования показывают, что в разных культурах по всему миру существуют и другие механизмы сожительства. Исследование Маргарет Мид [Mead, 1971] на Самоа, например, показало, что дети там сами выбирали домохозяйство, в котором они хотели жить. В других обществах и в другие исторические периоды жилища могут образовывать группу, кластер в единой жилой зоне, а не отдельные домохозяйства. Границы между бытовой, домашней и экономической деятельностью также могут быть размыты в подобных ситуациях, например, в фермерских хозяйствах, где домохозяйство является одновременно и местом работы.

Следовательно, в то время как в некоторых культурах пересечение семьи и домохозяйства, как правило, происходит в форме нуклеарной семьи, для других более типично слияние домохозяйства и расширенной семьи или другой группы родственников. Классическим сюжетом антропологических исследований является родословная (линии происхождения), образующая основу для формирования домохозяйств (семьи могут сгруппировываться вокруг мужской или женской линии происхождения). Такие структуры домохозяйств можно рассматривать как свидетельства культурных принципов и социально-экономических процессов в обществе. Антропологи спорят, являются ли эти различные способы организации домохозяйств следствием экономических и имущественных интересов, или же здесь играют роль (также) и другие факторы, и в какой степени структуры их организации совпадают с линиями власти [Lowie, 2004]. В Великобритании и США матрифокальные (возглавляемые матерью) домохозяйства часто позиционируются в качестве характерного признака семейной жизни черного населения, при этом предполагается, что ведущая роль матери и уход чернокожих мужчин из семьи являются причиной бедности. Эта картина матриархата в домохозяйствах черного населения, однако, не бесспорна, поскольку на самом деле у семей афрокарибского происхождения присутствует широкий и изменчивый набор моделей семейной жизни и способов построения домохозяйства [Reynolds, 2002].

Акцент на понятии «домохозяйство», как правило, подчеркивает распределение ресурсов и разделение труда между совместно проживающими, в то время как понятие «семья» используется для изучения таких первичных вопросов, как солидарность и забота между поколениями. Исследования, проводимые в этом ключе, показали, что распределение между членами семейного домохозяйства доходов и других ресурсов, в том числе бытового пространства, не является равным, напротив, они неравномерно распределяются, часто по гендерному и возрастному принципу (см., например: [Himmelweit, 2000]). Этот аналитический подход, который ближе всего экономистам, таким образом, служит базой для исследований и дебатов по поводу получения и распределения доходов и других ресурсов, а также организации и разделения труда в домохозяйствах.

Понятие «домохозяйство» фокусирует внимание на основных вопросах обеспечения ресурсами в повседневной жизни совместно проживающих людей. Основные вопросы касаются критериев, с помощью которых можно определить, является ли совместно живущая группа людей единым домохозяйством, в то время как в современном языке «домохозяйства» часто приравниваются к «семьям» и «домам». Государственные переписи и исследования, как правило, обращают больше внимания на «домохозяйства», чем на «семьи», основываясь на предположении, что домохозяйства могут быть более четко определены, но даже эти административные определения изменились с течением времени в ответ на изменчивость форм повседневной жизни и отношений. В разных культурах мира домохозяйства могут иметь более сложное устройство и включать в себя несколько групп, находящихся в родстве или ведущих совместное хозяйство, объединенных общим физическим пространством, например, двором, структурированным в зависимости от линии происхождения, или родословной.

Губриум и Гольштейн [Gubrium, Holstein, 1990] обсуждают, как связаны между собой понятия семьи, дома и домохозяйства. Аллан и Кроу [Allan, Crow, 2001] предлагают обзор дискуссии о домохозяйствах и семьях. Химмельвайт [Himmelweit, 2000] предлагает экономическую перспективу. Рейнольдс [Reynolds, 2002] и Каспер и Бьянки [Casper, Bianchi, 2002] пишут о черных семейных домохозяйствах соответственно в Великобритании и США, в то время как Лоуи [Lowie, 2004] фокусируется на структуре домохозяйств в различных культурах.

Забота относится как к совокупности чувств, так и видов деятельности и ресурсов, связанных с осуществлением поддерживающих отношений, в диапазоне от близких членов семьи до чужих людей.

Существует сложная связь между понятиями «семья» и «забота», а также между академическими исследованиями ухода и заботы и фамилистикой. Семья часто «по умолчанию» воспринимается как главная территория заботы, включающей отношения любви, поддержки и воспитания. Феминистские авторы, в частности, утверждали, что семья, забота и гендер являются взаимосвязанными параметрами социальной жизни, которые должны рассматриваться по отдельности. Они начали изучать заботу как социально сконструированную, а не «естественную» совокупность видов деятельности, требующих значительного труда и усилий. В обществах Европы и Нового Света вопрос о заботе стал актуальным в связи с развитием социальной политики, наряду с созданием специальных услуг, связанных с оказанием заботы, и признанием роли осуществляющего заботу как в социальных институтах, так и в семье, особенно в контексте старения населения. Неоплачиваемая забота стала одним из основных вопросов в семейной политике, в частности, в отношении цели достижения гендерного равенства в сфере баланса семьи и работы [Lewis, 2006].

Термин «забота» включает в себя как физическую нагрузку, связанную с уходом за кем-либо, так и чувство заботы о ком-либо, которые могут осуществляться в различных сферах (публичной/приватной) и условиях (формальных/неформальных), с разными финансовыми последствиями (оплачиваться/не оплачиваться). Забота также подразумевает моральные обертоны, поскольку содержит в себе элементы переговоров, взаимности (reciprocity) и достоинства, в связи с которыми идентичности «родных людей» подкрепляются либо, наоборот, разрушаются [Finch, Mason, 1993]. Этот термин также может быть политически использован для продвижения определенной повестки. Например, в Великобритании термин «приемный родитель» был заменен на термин «осуществляющий заботу в приемной семье» (foster carer), чтобы подчеркнуть, что это профессиональная роль. Тем не менее «заботящимся» о детях может быть и приемный воспитатель, и няня, и родитель. Забота о детях, таким образом, может означать как (полу)профессиональную роль (подразумевающую «работу»), так и естественную составную часть родительской функции. Услуги по уходу, однако, как правило, предоставляются пожилым людям или людям с ограниченными возможностями, а не детям. Термин «забота» также может иметь различное юридическое значение для детей, позиционируя их как иждивенцев, нуждающихся в заботе и защите, либо как опасных существ, нуждающихся в заботе/попечении и контроле.

Часто предполагается, что забота, как и материнство, является «естественной» чертой женского характера. Теоретизируя понятие «заботы», феминистские авторы показали, что она формируется социально, а также подчеркнули необходимость понимания ее ценности и политических последствий. Политика «заботы сообщества» (community care), например, может служить всего лишь эвфемизмом для «семейной заботы», неявно понимаемой как женская обязанность. «Уход за» и «забота о», различие между которыми отмечалось выше, послужили темой для дискуссии о заботе как деятельности и заботе как отношении: последняя подразумевает чувство ответственности [Tronto, 1993]. Кроме того, гендерный по своей сути смысл заботы влияет на представления о материальной поддержке заботящимся.

Другие авторы анализировали, отличается ли, и если да, то как именно, забота, осуществляемая в домашнем или семейном контексте, от заботы как вида оплачиваемого труда, выполняемого в публичной сфере. Забота, оказываемая в форме оплачиваемой занятости — будь то уход за пожилыми или инвалидами по месту жительства, уход в больницах или забота о маленьких детях, — содержит в себе внутренний конфликт между идеей платного физического труда, с одной стороны, и ожиданиями, вытекающими из представлений о личной вовлеченности, которую подразумевает семейная забота — с другой; это влияет на низкую оплату труда и низкий статус специалистов по уходу. В то же время плата за неформальную заботу может рассматриваться как подрыв ее предполагаемой основы в виде эмоциональных связей.

С семейной заботой ассоциируется не только гендер, но и возрастной статус, класс и этническая принадлежность. Возрастной статус означает, что понятие «сидеть с детьми» рассматривается как анахронизм в большинстве обществ Европы и Нового Света. Кроме того, предполагается, что отношения заботы между взрослым родственниками будут включать в себя элементы взаимности и заслуженности (deservingness), которые не относятся к уходу за детьми. Социальное и материальное неравенство означает, что работа по уходу может распределяться вдоль классовых и расовых линий, например, через «глобальные цепочки заботы» [Hochschild, 2000], когда женщины из развивающихся стран нанимаются ухаживать за детьми в более богатых странах, при этом они отправляют деньги домой, чтобы заплатить другим женщинам, которые заботятся об их собственных детях в их родных странах. Это привлекает внимание к различным социальным условиям, в которых возникают отношения заботы, подрывая представления о семьях как самодостаточных единицах.

Феминистские теоретики разработали также философские подходы к заботе как к основе системы ценностей и этических суждений [Held, 2006] и ключевому аспекту гражданства [Sevenhuijsen, 1998]. Однако существует тонкий баланс между прославлением женской заботливости, считающейся «естественным» для женщин свойством, и раскрытием ценности подобных человеческих качеств и за пределами семейной жизни. Феминистки обратили внимание не только на тяжесть большинства видов работ, связанных с уходом за людьми, но и на те качества, которые необходимы для заботы. Анализ заботы показал, что она требует таких качеств, как внимательность, ответственность, доверие, компетентность и отзывчивость к человеческим слабостям, а также подразумевает особый вид «материнского мышления» (maternal thinking), проявляющийся, в частности, в способности беречь, воспитывать и обучать [Ruddick, 1990]. Забота может также рассматриваться в качестве основы для этического суждения, являющегося контекстным, релятивным, ценным в конкретной ситуации и зависящим от обстоятельств, а не универсальным, абстрактным и формальным. В этом качестве, она представляет собой легитимную основу для политической теории [Sevenhuijsen, 1998] и для социальной жизни в целом, а также для личной жизни.

Однако в последнее время некоторые феминистские представления о заботе были оспорены со стороны постколониальной теории [Raghuram et al., 2009]. Существует также и дискуссия о том, насколько этика заботы может противоречить этике справедливости как в публичной, так и в семейной жизни, например, имеют ли все члены семьи право на равный доступ ко всем семейным ресурсам в плане распределительной справедливости (justice) (хотя применительно к семейной жизни, может быть, больше подходит слово честность — fairness) [Ribbens McCarthy et al., 2003].

Исследования инвалидности также внесли вклад в эту дискуссию [Garland-Thomson, 2006], подчеркнув, что во взаимоотношениях фигура получающего заботу не менее важна, чем фигура заботящегося. Это поднимает вопрос о том, в какой степени отношения заботы однонаправленны и включают в себя власть и подчинение, и не слишком ли проблематично само понятие «заботы», чтобы быть полезным. Забота по определению предполагает фокус на человеческих слабостях и в этом качестве содержит в себе потенциал для злоупотреблений и пренебрежения. Одновременно она указывает на те аспекты, в которых уязвимость и слабость являются частью человеческого существования, так что не существует жесткой границы между заботящимся и объектом заботы. Следовательно, идеи зависимости и независимости могут быть переопределены в направлении идеи взаимозависимости.

Определенные представления о власти встроены в само понятие независимой и автономной личности, доминирующее в постпросвещенческих западных культурах, которое предполагает, что осуществление власти над другим человеком есть нечто противоположное заботе. С этой точки зрения власть предполагает навязывание желаний одного человека другому, в то время как забота понимается, наоборот, как приоритет пожеланий или потребностей другого над своими собственными. Иное понимание личности как внутренне зависимой от других людей приводит к другому понятию власти, в котором забота о ком-то другом может также восприниматься как забота о себе. С этой точки зрения самоопределение личности может быть связано с тем, о ком она заботится, и это может считаться главным признаком любви, а иногда и другим, по отношению к западному, опытом семейной жизни в целом [Kağitçibasi, 2005].

Представления о заботе и семье тесно связаны между собой. Подчеркивание и прославление заботливости как «естественного» женского качества влечет за собой риск того, что может остаться незамеченной ее амбивалентность. Феминистские авторы, в частности, теоретически анализируют разные грани заботы и изучают ее значение для публичной сферы и семейной жизни, не теряя из виду ее неоднозначности. С эмоциональной точки зрения забота может быть источником позитивного, вознаграждающего опыта, а также нежелательным долгом и обязанностями. В качестве деятельности она может восприниматься как связь с другим человеком либо как утомительная тяжелая работа и потенциальная эксплуатация. Международные факторы заботы привлекли к себе внимание в связи с их экономическими, политическими и семейными последствиями. Обсуждается также применимость этики заботы для политических систем и для семейной жизни.

Дэвид Морган [Morgan, 1996] предлагает дискуссию о том, почему забота и гендер так тесно взаимосвязаны. Финк [Fink, 2004] исследует взаимодействие между заботой, семейной жизнью и социальной политикой. Хелд [Held, 2006] обсуждает этику заботы по отношению к теории морали и обществу. Йейтс [Yeates, 2009] делает обзор глобализации, заботы и ее последствий для семейной жизни и общественного воспроизводства.

Вопросы об изменениях и преемственности в семье являются аспектом основных дебатов о господствующих тенденциях и моделях в природе семейной жизни и отношений.

Большая часть современных дискуссий о семье в обществах Европы и Нового Света концентрируется на идее беспрецедентных изменений в семьях со времени индустриализации и в XXI в. Одна точка зрения на изменения семьи связана с тем, что они объясняются как ответ на меняющиеся потребности широких социальных систем, в первую очередь на потребности экономики. Этот подход предполагает, что семьи расположены между микро— и макроуровнями общества, и изменения семьи вызваны масштабными изменениями на макроуровне. С другой стороны, возможно, что накопление индивидуальных и семейных решений оказывает влияние на более широкие социальные процессы, в том числе вызывает экономические изменения. Эта точка зрения лучше всего представлена в исторических исследованиях изменения семьи (см., например: [Davidoff, Hall, 2002]); историки также полагают, что внимательное изучение исторических процессов показывает интерактивный характер связей между сдвигами в семейной жизни и иными формами социальных изменений [Scott, Tilly, 1980]. Другие авторы сосредоточиваются на влиянии «идеациональных сил» в виде идей и верований — часто основанных на представлении о западных семейных формах как наиболее благоприятных для экономического развития, — в результате чего изменения семьи распространяются по всему миру. Такие воображаемые силы могут выступать в форме образования, урбанизации, религии или средств массовой информации [Jayakody et al., 2008]. В то же время давние и постоянные «геокультуры» семейных систем продолжают существовать в различных регионах мира [Therborn, 2004], что говорит об усилении как разнообразия, так и конвергенции по всему миру, поскольку изменения распространяются неравномерно во времени и пространстве. Кроме того, изменения в политической власти и правовом регулировании могут оказать серьезное воздействие на изменения в семье [Abbasi-Shavazi, McDonald, 2008; Therborn, 2004].

Историки предполагают, что в обществах Европы и Нового Света изменения были неотъемлемой частью семейной жизни на протяжении столетий, наряду с устойчивыми сценариями, такими как долгая история общественного беспокойства по поводу самих этих изменений. Озабоченность фиксацией таких изменений может привести к тому, что циклические изменения ошибочно принимаются за линейный прогресс, хотя более старые модели и разделения вновь воспроизводятся в различной форме [Edwards, 2008]. Сам смысл термина «семья», вероятно, изменился исторически, и прошлые жизни ретроспективно определяются через историческую дугу, связывающую прошлые добродетели с сегодняшними проблемами и необходимым развитием для лучшего будущего [Clarke, Fink, 2008]. Обсуждения изменений семьи обычно постулируют переход от традиции к современности, хотя вопрос о том, что такое «традиционное», часто остается открытым. Кроме того, эмпирические данные не всегда поддерживают гипотезы о тех изменениях, которые, как предполагается, были привнесены в семьи в эпоху модерна. Например, родственные сети продолжают играть важную роль — вопреки предполагаемому сдвигу в сторону изолированных нуклеарных семей, возникших по мере продвижения индустриализации. Точно так же распространенное обобщающее суждение о том, что ранняя индустриализация приводит к переходу от расширенных семей в аграрных обществах к урбанизированным нуклеарным семьям, противоречит более детальным историческим свидетельствам.

Современные социологические дебаты об изменении семьи часто включают следующую периодизацию предыдущих исторических периодов: модерн, поздний (или высокий) модерн и постмодерн. Модерн — это термин, используемый для характеристики постпросвещенческих промышленно развитых стран, с капиталистической экономической системой и верой в рациональный прогресс. Индустриальные и модернизационные процессы, описанные как отход от традиционного аграрного общества, в котором экономическая, производственная и семейная жизнь были тесно переплетены, приводят к идеологическому и физическому разделению дома и работы и возникновению идеала семьи в качестве надлежащего пространства для материнства и детства.

Считается, что, по мере того как индустриализация становилась все более интернациональным процессом, изменялся и характер эпохи модерна. Некоторые авторы пишут о «высоком модерне», в результате которого в конце XX — начале XXI в. индустриальные общества находятся в тисках мирового капитализма, с широко распространенными надзором и контролем за гражданами. Другие, однако, квалифицируют такие общества как постмодернистские, для которых характерны неопределенность, дестабилизация и потеря веры в прогресс. Утверждается, что в таких обществах индивиды имеют гораздо более неопределенные представления о том, кто они или какова природа мира. В рамках этого подхода считается, что для эпохи модерна характерна нуклеарная семья с четким гендерным разделением труда, а постмодерн связан с изменчивым набором механизмов, характеризуемых разнообразием в плане форм партнерства и родительства и индивидуализацией стилей жизни. Тем не менее некоторые авторы предполагают, что подобная множественность вариантов семейного устройства говорит вовсе не о свободе выбора и индивидуализации, а о приспособлении семьи к потребностям транснационального капитализма, нуждающегося в дешевой и гибкой рабочей силе, для которого характерна также недостаточная занятость мужчин и вовлечение женщин в уязвимую и плохо оплачиваемую работу.

В более широких общественно-политических дебатах присутствуют три основные интерпретации изменений, имевших место с середины XX в. во многих обществах Европы и Нового Света:

• произошли большие перемены, и это плохо (распад семьи и потеря широкой сети семейной поддержки вызывают нестабильность и беспорядок);

• произошли большие перемены, и это очень хорошо (люди могут свободно развивать индивидуальные стили жизни);

• имеют место и преемственность, и изменения (моральная паника по поводу изменения семьи повторяет те же сюжеты, что и в прошлом, при этом расовые, классовые и гендерные семейные и социальные различия по-прежнему сохраняются).

Социальная политика также может влиять на изменения семьи самым неожиданным образом. Например, различия в снижении уровня рождаемости в разных европейских странах могут быть связаны с различного рода политикой в отношении поддержки работающих матерей, и недавний переход к системе поддержки семьи по модели «работающий взрослый»[2] может иметь нежелательные последствия, подрывающие коммунальную жизнь и семейную заботу [Lewis, 2003].

Количественные исследования предполагают, что в целом ряде обществ Европы и Нового Света изменения семьи очевидны, в том числе падение уровня брачности, увеличение возраста вступления в брак и деторождения, уменьшение размера семьи и домохозяйства, рост уровня разводов, отделение брака от деторождения, рост доли домохозяйств, состоящих из одиноких матерей, и уменьшение количества многопоколенных домохозяйств [Hantrais, 2004]. Хотя изменения во многих развитых западных странах во второй половине XX в. были быстрыми, более поздние данные свидетельствуют о том, что впоследствии скорость изменений ослабла, если не нивелировалась совсем. Можно также увидеть вариации в изменении семьи между различными странами Европы и Нового Света: некоторые из них претерпели бóльшие изменения, чем другие, и сами модели изменений также различаются. В США, например, подавляющее количество взрослых людей по-прежнему вступают в брак, хотя и в более позднем возрасте, чем в середине ХХ в. [Casper, Bianchi, 2002].

Тем не менее обобщения по поводу изменения семьи сталкиваются со сложными методологическими проблемами, включая вопрос о том, на основании каких категорий могут делаться такие обобщения, каков их смысл и значение для самих людей. Кроме того, такие данные обычно базируются на моделях домохозяйств, в то время как модели собственно семьи могут от них отличаться и сохранять более сильную преемственность. В широком смысле, различные системы культурных ценностей и семейные модели могут сохраняться наряду с изменениями семьи в других отношениях, например, связанных с демографическим переходом и ростом благосостояния [Kağitçibasi, 2007]. Следовательно, оценка масштабов и характера изменений и преемственности в семье требует очень внимательного отношения к накоплению и интерпретации статистики, описывающей состояние населения и домохозяйств.

Помимо дебатов по поводу статистически значимых изменений моделей семьи ведутся и другие споры о смыслах, вкладываемых в семейные узы и отношения, которые значимы для интерпретаций изменений и преемственности в семье. Гидденс [Giddens, 1991; 1992], так же, как и Бек и Бек-Герншейм [Beck, Beck-Gernsheim, 1995; 2002], пишет о радикальных сдвигах в представлениях людей о том, как управлять своими сексуальными и гендерными отношениями и как относиться к своим детям в условиях увеличивающегося пространства выбора и самоопределения, которое иногда рассматривается с точки зрения усиления индивидуализма, или индивидуализации.

Тем не менее есть свидетельства непреходящей важности «семейных» событий и отношений, родственных связей, желания иметь пожизненное партнерство с близким человеком и преданности интересам своих детей [Williams, 2004]. Даже когда форма существования домохозяйства изменяется, паттерны семейных практик могут оставаться неизменными, при этом обязанности родителей относительно своих детей, вероятно, стали даже более укорененными и расширенными.

Семейная жизнь динамична и многогранна, и это добавляет методологических и теоретических трудностей в достижении согласованного взгляда на изменения и преемственность в семье. В зависимости от того, какие задаются вопросы, какие сферы изменения рассматриваются и на каком уровне анализа, возникают самые разные картины, которые к тому же переплетаются с социальными, экономическими, политическими и личностными процессами. Гендер — сам по себе связанный с гетеронормативностью — является ключевым элементом во многих дебатах об изменениях, так как они в первую очередь затрагивают гендерные отношения власти и изменения в женских ролях. Сильные нарвственные убеждения, ценностные суждения и политические позиции могут влиять на выдвигаемые аргументы, и неявные культурные установки могут лежать в основе якобы вполне нейтральных дискуссий (например, по поводу потребности в детях). Если изменения происходят, в дальнейшем возникают еще более сложные вопросы о том, какие из них особенно значимы, по каким причинам и каким образом они происходят.

Теории социальных изменений в промышленно развитых странах Европы и Нового Света предлагают считать эпохой модерна начало индустриализации, а ее более поздние стадии — эпохой высокого модерна или постмодерна, и каждый из этих периодов считается связанным с характерными для него изменениями форм семейной жизни. Анализ степени и характера изменений и преемственности в семье, однако, является чрезвычайно сложным, поскольку на него влияют ценностные суждения и политические дебаты. В то время как некоторые авторы стремятся подчеркнуть значимость изменений, несущих, по их мнению, пользу или вред для общества и отдельных лиц, другие указывают на высокую степень преемственности в семейных отношениях, которая продолжает воспроизводиться во времени.

Чарльз с соавторами [Charles et al., 2008], Гиллис [Gillies, 2003], Льюис [Lewis, 2003] и Уильямс [Williams, 2004] предлагают свои обзоры литературы по вопросам изменения и преемственности в семье; Чил [Cheal, 1991] обсуждает постмодернистские семьи. Давидофф и соавторы [Davidoff et al., 1999] описывают историческую дискуссию, в то время как Хантрайс [Hantrais, 2004] предлагает обзор последних европейских демографических изменений, а Каспер и Бьянки [Casper, Bianchi, 2002] осуществляют обзор того же, но в контексте США. Терборн [Therborn, 2004] делает обзор изменений в семейном поведении по всему миру в течение XX в., а Джайякоди с соавторами [Jayakody et al., 2008] делают то же с точки зрения господствующих идей.

Тезис об индивидуализации предполагает радикальную трансформацию семейной жизни, а также ее целей и выбора типа отношений. Строго говоря, он означает, что в настоящее время «семья» стала лишь союзом связанных между собой людей, которые хотят быть вместе до тех пор, пока испытывают в этом потребность. В свою очередь, представления о заранее определенных семейных обязанностях и чувство постоянства семейных связей считаются потерявшими свое доминирующее положение и актуальность.

Тезис об индивидуализации — одна из самых влиятельных и обсуждаемых идей в современных исследованиях семьи. Он является органической частью тех социальных теорий, которые делают всеобъемлющие заявления о высоком, или позднем, «рефлексивном» модерне как о социальном процессе, имеющем серьезные последствия для личной мотивации людей. Считается также, что индивидуализация приводит к демократизации современной семейной жизни, примером которой являются, прежде всего, современные общества Европы и Нового Света, характеризующиеся ценностями автономии, равенства, взаимного уважения и коммуникации, или, по крайней мере, стремлением к этим ценностям. Предполагается, что более широкие родственные связи также следуют этой траектории [Bauman, 2003].

Идея рефлексивного модерна предполагает, что образование, экономическое процветание, социальное государство и контрацепция освободили людей от традиционных обязательств и стандартных жизненных траекторий, так что у них теперь есть более широкий выбор типов семей, которые они могут образовывать, и стилей жизни, которым они могут следовать. Считается, что люди постоянно создают, продумывают и оценивают свою жизнь безотносительно к традициям прошлых поколений, которые стали несущественными в качестве руководства для построения личных отношений, — этот процесс называют детрадиционализацией. «Семья» и другие структурные образования, такие как гендер, социальный класс, поколения и религии, согласно этим представлениям, теряют свою актуальность. Теоретики индивидуализации иногда называют их «зомби-категориями», т. е. одновременно «живыми и мертвыми» [Beck, Beck-Gernsheim, 2002], либо «институтами-оболочками», в которых форма еще сохраняется, но содержание изменяется и опустошается [Giddens, 1999].

Такие термины, как «пластичная сексуальность» [Giddens, 1992] и «текучая любовь» [Bauman, 2003], используются теоретиками индивидуализации, чтобы зафиксировать смыслы, благодаря которым они считают людей в современном обществе свободными от требований репродукции и предполагаемой гетеросексуальности. Эти авторы утверждают, что, поскольку женщины все чаще являются работниками на рынке труда и, таким образом, уже не столь сильно зависят от своих мужей, структурный каркас гетеросексуального партнерства смещается от предписанных гендерных ролей и разделения труда, в силу которых мужчины и женщины находились в асимметричных властных отношениях друг с другом. Вместо этого распределение обязанностей в партнерстве является предметом переговоров между равными. Предполагается, что люди сейчас становятся рефлексивными авторами собственных биографий, проектируя свою самость и создавая свои собственные идентичности, ценности и обязательства, а не следуют структурно предопределенным траекториям [Giddens, 1992]. Считается, что погоня за индивидуальной самореализацией пришла на смену предыдущему акценту на коллективной солидарности в рамках семейной жизни, с переходом от семей как сообществ по необходимости к связям, основанным на избирательной близости [Beck, Beck-Gernsheim, 2002]. Предполагаемый рост разнообразия семейных форм в западных обществах выдвигается в качестве доказательства того, что ранее принятые как должное представления о структурах семейной жизни и общих нормах сейчас фрагментируются и заменяются на более индивидуалистичные выборы стилей жизни. Теперь «дивные новые» семейные отношения «не предопределены» [Stacey, 1990], и практикуются «семьи по выбору», избегающие предписаний и обязательств [Weeks et al., 2001].

Бек и Бек-Герншейм [Beck, Beck-Gernsheim, 1995, p. 73] указывают на значение детей как прочного «якоря для жизни». Причина, по их мнению, в том, что процесс индивидуализации со свойственными ему условно близкими отношениями провоцирует тоску по возвращению к безопасности и видимости стабильных семейных норм. Гидденс [Giddens, 1998], кроме того, говорит, что биологические родители имеют пожизненные обязанности, которые не зависят от того, продолжаются или нет отношения, приведшие к появлению детей. Таким образом, индивидуализация, в основном прогрессивная для взрослых, должна иметь некоторые ограничения, возложенные на нее, когда дело доходит до отношений с детьми. Тем не менее родительская власть должна претерпеть изменения в рамках демократизации семейной жизни.

Другие авторы, выступающие с иных политических и ценностных позиций, имеют более негативное представление о тех же процессах, которые описываются с помощью понятия «индивидуализация». Новые правые и представители ревизионистской перспективы, как правило, используют термин «индивидуализм», чтобы зафиксировать то, что для них является ростом гедонизма, эгоцентризма и атомизированного подхода к стилю жизни, семье и более широким родственным отношениям. С их точки зрения, «сладострастный (appetitive) индивидуализм» (из-за которого люди следуют лишь своим собственным желаниям) порождает «семьи без отцов… матерей без мужей, мужчин без детей, браки без постоянства, любовь без верности, корысть без самоотречения» [Davies, 1993, p. 2]. С этой консервативной точки зрения отсутствие определенных норм и ценностей, структурирующих отношения и семейную жизнь, приводит к фрагментации общества и дезорганизации (см., например: [Morgan, 1995]), в то время как демократизация родительско-детских отношений приводит к потере контроля над детьми, с вредными последствиями для общественного порядка уже в более широком смысле.

Некоторые социальные теоретики левых взглядов используют концепцию индивидуализации в сходном смысле, только на этот раз виновной в ее последствиях считают саму логику капитализма и потребительства в семейной жизни. Они подчеркивают моральные и эмоциональные издержки индивидуализированных отношений и семейной жизни, в результате чего возникает индивидуальное отчуждение и социальный распад. В то же время утверждается, что дискурс индивидуализации нужен для того, чтобы помешать людям понимать те структурные ограничения, которые формируют их ресурсы и возможности [Bauman, 2001]. Он позиционируется как отзвук доминирующей неолиберальной политической риторики о рынках, выборе и индивидуальной ответственности (см., например: [Fevre, 2000]).

Тезис об индивидуализации был подвергнут критике по нескольким направлениям, концептуально и эмпирически. Примечательно, что, с точки зрения критиков, выдвижение обобщенной идеи самостоятельного выбора происходит вне всякого социального или исторического контекста. Пространство действия (agency) рассматривается в этом случае вне связи со структурой и социальными условиями, а также игнорируются гендерные и классовые различия. В рамках этой критики утверждается, что сторонники индивидуализации игнорируют важные и системные изменения в поддержке государством всеобщего благосостояния, а также местные культурные контексты, которые важны для понимания того, какой жизнью могут жить люди [Brannen, Nilsen, 2005].

Природа «индивида», подразумеваемого при конструировании понятия «индивидуализация», также подвергается критике как отражение автономного, лишенного контекста и инструментального представления о личности и индивидуальности. Это понимание противопоставляется релятивному представлению об индивидуальности, укорененной в плотных связях из взаимозависимых отношений [Sevenhuijsen, 1998]. Считается также, что идея самостоятельной и независимой личности, подразумеваемой в описании индивидуализации, базируется только на опыте взрослых мужчин и приоритете сексуальных отношений между взрослыми над взаимоотношениями, более ориентированными на процесс, в частности, между матерями и детьми [Ribbens McCarthy, Edwards, 2002]. Следовательно, понятие «демократия» было в данном случае ошибочно импортировано из публичной сферы; оно игнорирует материальное и властное неравенство, которое становится явным в эмпирических исследованиях, в частности, между родителями и детьми. В связи с этим утверждается, что демократическое воспитание детей — это иллюзия: власть и неравенство не устранены, но, скорее, подавляются [Walkerdine, Lucey, 1989].

Некоторые авторы утверждают, что важно не путать понятие «индивидуализация как социальный процесс» с «индивидуализацией как личностной мотивацией». В самом деле, в какой степени индивидуализация пронизывает опыт современной семейной жизни людей на практике, остается спорным. Кроу [Crow, 2002] утверждает, что исторически в семейных договоренностях и поведении людей было гораздо больше текучести и разнообразия, чем это принято признавать. Кроме того, он считает, что в современном обществе сохраняется приверженность издавна существующим семейным ценностям и нормам и что гендер, социальный класс, возраст и этническая принадлежность по-прежнему играют важную роль в формировании семейной жизни разных людей. Аналогично Джеймисон [Jamieson, 1998] приходит к выводу, что научно-исследовательские данные не поддерживают тезис об индивидуализации ни в качестве описания текущего состояния семейных отношений, ни направления, в котором они движутся.

Действительно, эмпирические исследования семей, существующих в различных формах и принадлежащих к разным социальным классам и этническим группам, часто показывают, что моральная приверженность тому, чтобы «ставить семью на первое место» и «приоритизировать интересы детей», отказавшись от индивидуальной выгоды, еще имеет сильное влияние [Reynolds, Zontini, 2006; Ribbens McCarthy et al., 2003]. Таким образом, можно заключить, что индивидуализм как особенность организации личной и семейной жизни не является необходимым следствием изменений в формах семьи, которые лежат в основе рассуждений о «зомби-категориях» и «институтах-оболочках».

Согласно тезису об индивидуализации, современные общества Европы и Нового Света претерпевают процесс, в ходе которого люди последовательно освобождаются от традиционных форм и обязанностей семейной жизни, что, как часто считается, имеет значительные последствия для построения личных отношений. Утверждается, что люди сейчас осуществляют более широкий выбор стилей семейной жизни и преследуют цели индивидуальной самореализации с помощью ситуативных и демократизированных близких отношений. Семьи как «сообщества по необходимости» заменяются семейными отношениями, которые можно охарактеризовать как «избирательное родство». Критика идеи индивидуализации часто указывает на предвзятость теоретических предположений об автономных, не связанных между собой индивидах; а также на то, что ее нацеленность на индивидуальный выбор скрывает еще существующие структурные ограничения и изменения. Обилие эмпирических данных при этом показывает, что люди по-прежнему демонстрируют значительную приверженность ценностям преданности, а не выгоды в своей семейной жизни.

Бек и Бек-Герншейм [Beck, Beck-Gernsheim, 1995; 2002] и Гидденс [Giddens, 1992; 1999] высказывают в основном положительное мнение о процессе индивидуализации, в то время как Бауман занимает [Bauman, 2003] более негативную позицию. Участники сборника под редакцией Дэвиса [Davies, 1993] осуждают индивидуализм в семьях как эгоизм. Риббенс Маккарти и Эдвардс [Ribbens McCarthy, Edwards, 2002] обсуждают конструирование индивида в тезисе об индивидуализации.

В современных англоговорящих культурах термин «личное» (the personal) используется для обозначения тем, связанных с индивидуальным опытом, а иногда и интимных вопросов. Как таковой, он предполагает понятие «личности».

Термин «личное» связан с разнообразными дискуссиями и темами в контексте изучения семей. Он обращает внимание на индивидуальный, а не коллективный опыт.

Теории «личности» различаются в зависимости от дисциплины. Антропологи исследуют, как значение слова «личность» варьируется в разных культурах; психологи выдвигают свои концепции на основе понятия «личность», такие как «индивидуальность» (personality) и «(внутренний) личностный опыт», в то время как социологи используют его для описания индивидуального опыта человека в разных социальных, культурных и исторических контекстах. Другие дисциплины, такие как экономика или политика, теоретизируют личность как рационального актора экономической деятельности или как гражданина, опираясь в употреблении этого понятия на анализ экономических систем и либеральных демократий. Особые культурные представления о личности лежат в основе политической системы либеральной демократии, в которой взрослый человек понимается как независимый и автономный, способный рационально размышлять о возможных способах действий. Это понятие личности также принимается в качестве цели, на которую должно быть ориентировано развитие ребенка для достижения зрелой взрослой жизни.

В разных дисциплинарных перспективах взаимодействия между близкими родственниками в семье или в отношениях родственности, подобных семейным, являются центральными для изучения вопроса о том, как личное и социальное проявляются в повседневном опыте. Но в последние десятилетия ХХ в. исследователи семьи расширили фокус своего внимания за пределы институциональных аспектов семьи, чтобы понять, как личная жизнь строится в контексте семейной жизни, с учетом сквозных социальных измерений гендера, класса и расы/этнической принадлежности. Важным элементом здесь является усиление внимания к перспективе жизненного пути.

Антропологическая работа выявляет, как понятие «личного» может быть встроено в принимаемое как само собой разумеющееся, но в то же время культурно специфическое понимание. Например, точки, которые считаются началом и концом жизни и личности (personhood) (с точки зрения рождения и смерти) понимаются различным образом в разных культурах [Montgomery, 2008]. Эти изменения связаны с разным опытом выживания, продолжительности жизни и принятия репродуктивных решений. Начало жизни оспаривается в культурах Европы и Нового Света в контексте дебатов об абортах. Но в некоторых странах с высокими показателями младенческой смертности дети могут не рассматриваться как личности, пока они не пережили самые опасные первые месяцы и, таким образом, как считается, показали волю к жизни [Scheper-Hughes, 1993].

Основная идея личности культурно варьируется, например, в некоторых обществах ее неотъемлемыми чертами являются характеристики возраста и пола. Ранние антропологи были сосредоточены на «личности» как культурной категории, а не внутреннем переживании себя. Такой взгляд на человека соотносится с понятием «роли». В некоторых обществах человек понимается через одну всеохватывающую роль (возможно, переданную от предков), а не через серию ролей. В этом смысле личность совпадает с членством в группе и не может мыслиться отдельно от нее. В зависимости от этих культурных различий действия человека рассматриваются как вызванные «внутренними» мотивами и совестью, «внешними» силами, такими как духи, или моральной позицией групп (в частности, семей или родственных групп), к которым человек принадлежит. Различные представления о «личности» также влияют на ожидания по поводу ее личных и групповых целей, ориентацию на сотрудничество и эмоциональные привязанности. Все эти различия предполагают очень разное понимание взаимоотношений между членами семьи.

В отличие от этого, психологический подход фокусируется на внутреннем психическом опыте, и именно это понимание личности преобладает в современных обществах Европы и Нового Света. С этой точки зрения люди рассматривают себя как обладающих внутренними уникальными мыслями, эмоциями и переживаниями, обусловленными их личностью и обеспечивающими им «подлинное» ощущение самости (self), известное им из внутреннего опыта, или субъективности. Оно может быть также связано с различными пониманиями семьи и близких отношений. (Личная) семейная жизнь может рассматриваться в качестве ключевого опыта, который дает возможность быть «по-настоящему самим собой», или, наоборот, молодые члены семьи могут чувствовать, что только оставив семейный дом, они смогут полностью стать сами собой. Смысл единой, или подлинной самости (authentic self) широко обсуждался в рамках постструктурализма и философии, в то время как понятие личности занимает центральное место в теоретизировании о природе человека, переживании им своего воплощения (embodiment) и идентичности в терминах самоощущения и социальных категорий. Если индивид имеет в своем распоряжении более одной идентичности, они могут находиться в конфликте друг с другом, например, идентичности «работницы» и «матери» для некоторых женщин, имеющих детей. Индивиды могут сопротивляться навязыванию им определенных идентичностей, таких, например, как «недобросовестный папа», или с радостью принимать другие, такие как «хорошая мать». Отсутствие социально одобряемой идентичности может привести к трудностям; например, может быть неясной родительская идентичность партнерши матери-лесбиянки.

Происхождение субъективности понимается по-разному в разных психологических теориях, которые могут делать акцент на генетических и биологических факторах, либо, наоборот, на социальных отношениях и контекстуальном опыте. В то время как некоторые психоаналитические теории — особенно фрейдистские подходы — понимают развитие самосознания прежде всего с точки зрения реакций на внутренние психологические стимулы, другие — в частности, теория объектных отношений — подчеркивают, что развитие происходит в большой степени в результате взаимодействия с другими, особенно важную роль играют родители по отношению к детям. Для всех психоаналитических подходов, однако, характерно представление о подсознании (subconscious) как мощной силе, влияющей на конструирование самосознания и восприятие реальности.

Социальная природа личности — ключевая тема для психосоциальных подходов, которые подкрепляются идеей о том, что индивидуальная субъективность всегда переплетается с другими субъективностями и существует в социальных контекстах. Таким образом, внутренняя психическая жизнь и внешние социальные сферы не могут быть поняты в отдельности друг от друга, так что с этой точки зрения внутренне переживаемая психическая жизнь тесно связана с тем, что переживается как внешний социальный мир.

Социальная природа субъективности выражается также через понятие интерсубъективности, которое указывает на возможность общего психического пространства, а также социальные и психологические процессы, посредством которых человек получает чувство принадлежности и социальной интеграции. Другая концепция — концепция релятивности — состоит в том, что различные понятия о личности связаны с близкими отношениями, в которые она вовлечена. Все теоретические перспективы различаются в зависимости от того, как они понимают отношения между индивидуальностью и связями с другими людьми, а также от того, как в их рамках теоретизируются семьи и семейные отношения.

«Личное» — это концепция, подразумевающая различные подходы к пониманию личности, и смысл ее может существенно меняться в зависимости от принадлежности к культурной системе и понимания связей между личностью и социальными группами. Некоторые авторы утверждают, что для этого понятия очень важно выделение индивида из таких коллективных формаций, как семья. Связанные с «личным» такие понятия, как самостоятельность, субъективность, интерсубъективность и релятивность, также предполагают определенное культурное понимание личного как вовлеченного во внутреннюю психическую жизнь, даже если делается акцент на его социальной природе.

Карритерс [Carrithers, 1999] предлагает обзор идеи «личного» в разных культурах, Смарт [Smart, 2007] отстаивает понятие личной жизни. У Люси [Lucey, 2010] можно найти обзор психосоциальных подходов к семейным отношениям, а Маккензи и Столяр [Mackenzie, Stoljar, 2000] и Мейсон [Mason, 2004] обсуждают понятие релятивности, в то время как Кроссли [Crossley, 2001] и Холлвей [Hollway, 2006] пишут об интерсубъективности с различных точек зрения.

Термин «материнство» относится к процессам, связанным с определением конкретных женщин как матерей, т. е. людей, вынашивающих и/или осуществляющих основную заботу о детях.

Материнство долго считалось маргинальной темой для социальной науки, пока благодаря работам феминистских авторов, выходившим начиная с 1970 г., оно не стало считаться скорее социальным институтом, чем биологической судьбой [Thorne, Yalom, 1992]. Хотя материнство, казалось бы, имеет однозначно биологическую основу, вспомогательные репродуктивные технологии создают новые проблемы, например, в ситуации, когда одна женщина вынашивает оплодотворенный эмбрион другой женщины. Более того, участие женщин на оплачиваемом рынке труда означает, что широко распространяется социальное материнство — в виде заботы о детях, осуществляемой не их матерями, а другими женщинами. Также встречаются такие феномены, как коммунальное материнство (community mothering), распространенное в сообществах карибских народов в рамках их коллективной и политической борьбы [Reynolds, 2005]. Работа и уход за детьми также могут быть в некоторых случаях тесно переплетены между собой, в зависимости от того, как организована работа и где она осуществляется.

Адриенн Рич [Rich, 1977] провела очень важное разграничение между материнством как (подавляющим) институтом и повседневным опытом. В самом деле, некоторые феминистки утверждают, что сила женщин, позволяющая им рожать и воспроизводить жизнь, вызывает у мужчин желание контролировать самих женщин и их фертильность. Многие феминистские авторы второй волны рассматривали материнство как главный источник угнетения женщин, и некоторые из них даже утверждали, что женщины смогут быть равными мужчинам, только если технологии освободят их от исключительной ответственности за деторождение [Firestone, 1979].

Феминистские философы утверждали, что опыт и практика материнства приводят к ориентации на сохранение, рост и социальную адаптацию — набор ценностей, объединенных под грифом понятия «материнское мышление» [Ruddick, 1990]. В рамках этого подхода слово «мать» понимается не как существительное, указывающее на идентичность, а скорее как глагол, означающий комплекс действий или практик, которые могут быть осуществлены как женщинами, так и мужчинами. Другая теоретическая перспектива фокусируется на психической способности обеспечить материнскую заботу, отличая ее от материнства как идентичности и института [Hollway, 2006]. Связь материнской заботы о маленьких детях в современных западных обществах с определенными ценностями и ориентациями описывается в качестве особого «способа бытия» [Ribbens Mc-Carthy, Edwards, 2002].

Важным элементом социальных научных исследований в последние десятилетия был акцент на собственном взгляде матерей на их опыт и предпочтения (см., например: [Gillies, 2007; Reynolds, 2005; Ribbens, 1994]), и это привело к выявлению парадоксов и противоречий, с которыми сталкиваются женщины-как-матери во многих западных обществах. Тем не менее конкретные дискурсы материнства по-прежнему распространены, несмотря на сопротивление женщин медикализированным и научным дискурсам, противоречащим их собственному опыту [Miller, 2007]. В то же время некоторые ранние феминистские работы о материнстве были подвергнуты критике, поскольку не учитывали, каким образом материнство пересекается с другими ключевыми социальными измерениями, такими как этничность, классовая принадлежность, миграция и сексуальность, что привело к требованиям проявлять внимание к транснациональной интерсекциональности[3] [Mahalingam et al., 2009]. Забота о маленьких детях в условиях нищеты, которая угрожает выживанию, например, может привести к тому, что понимание материнства будет связано с необходимостью «отпустить», а не сохранять при себе некоторых детей [Scheper-Hughes, 1993], одновременно с желанием вырастить достаточное количество детей, чтобы иметь возможность получать ответную заботу в старости [Schalge, 2009]. И во многих обществах женщины могут завоевать уважение и социальное положение только как матери сыновей. Доминирующие западные идеалы и моральные дискурсы материнства легче достижимы для матерей, воспитывающих своих детей в приспособленных для этого обстоятельствах. Матери из рабочего класса и черные матери могут столкнуться с тем, что и они сами, и их ценности и практики маргинализируются и объявляются ненормальными с точки зрения специалистов [Gillies, 2007; Reynolds, 2005]. Приемные матери попадают под воздействие «мифа о злой мачехе», что ставит их вне преобладающей идеологии «хорошего» материнства, подразумевающего самоотверженную заботу и ответственность за детей (см.: [Ribbens McCarthy et al., 2003]). Одинокое материнство, и особенно не выходившие замуж матери оказались в центре горячих дебатов о том, нужно ли им для успешного воспитания детей постоянно проживать с отцом ребенка [Duncan, Edwards, 1999]. Несовершеннолетние матери постоянно (и ошибочно) обвиняются в том, что они создают плохие условия жизни для себя и своих детей [Duncan et al., 2010]. На матерей из развивающихся стран, которые вынуждены физически оставлять своих детей, чтобы обеспечить их, ухаживая за детьми других матерей в более богатых странах, также часто смотрят неодобрительно. Материнство, таким образом, — мощный рычаг моральной оценки жизни женщины.

В культурах Европы и Нового Света процесс превращения материнства в институт определенного типа можно проследить, начиная с индустриализации, когда произошла концентрация производства на крупных заводах и получили развитие новые представления о детстве. Изменения в законодательстве потребовали, чтобы дети были удалены от рабочих мест и чтобы они получали обязательное образование. Это имело последствия для жизни женщин, наряду с их правовым исключением из многих профессий и высшего образования. В результате сформировался домашний идеал, согласно которому матери должны были быть хранительницами моральных добродетелей и осуществлять заботу в семейной сфере, защищая детей в том числе и от аморальных и расчетливых практик, характерных для рабочего места, находящегося в публичной сфере. На самом деле, это был в значительной степени опыт только среднего класса, так как идеал матери, сидящей дома, был недостижим для бедных женщин. Для матерей из рабочего класса осуществление этого идеала могло быть связано лишь с хозяйственной деятельностью, осуществляемой дома (например, работать прачкой или пускать в свое жилье квартирантов [Davidoff et al., 1999]), а также с требованиями «семейной» заработной платы, позволяющей мужчинам рабочего класса содержать жену и детей дома [Humphries, 1995]. Тем не менее в некоторых промышленно развитых регионах матери, принадлежащие к рабочему классу, все же работали на заводе или другой работе вне дома.

К середине ХХ в. матери малолетних детей в западных обществах участвовали очень редко в оплачиваемой занятости вне дома, в то время как многие матери, воспитывающие зависимых детей школьного возраста, считали лучшим вариантом неполный рабочий день [Martin, Roberts, 1984]. Некоторые феминистские авторы утверждают, что идеал «домашнего материнства» скрывал чувство изоляции и депрессии для многих женщин [Friedan, 1963], в то время как другие исследователи стремились продемонстрировать, что с ролью домохозяйки может быть связана тяжелая работа [Lopata, 1971; Oakley, 1976]. Ряд авторов утверждает, однако, что такое осмысление опыта женщин как матерей через призму маскулинного понимания «работы» рискует маргинализировать их постоянные отношения с детьми [Ribbens McCarthy, Edwards, 2002], а также недооценивает значимость локальных сетей общения, которые поддерживают матери вне дома [Bell, Ribbens, 1994]. В то время как число работающих по найму женщин, имеющих маленьких детей, выросло в западных обществах в конце ХХ в., их установки по отношению к оплачиваемой работе остаются сложными и варьируются в связи с разными социальными аспектами, такими как этническая принадлежность [McQuillan et al., 2008]. Кроме того, если матери в своей жизни проходят через период, когда им приходится сидеть с детьми дома, это может сформировать их идентичности и модели разделения домашнего труда в долгосрочной перспективе [Allan, Crow, 2001; Casper, Bianchi, 2002]. Считается также, что уровень материальных и эмоциональных инвестиций в детей также увеличился в последние годы, иногда оформляясь в виде интенсивного материнства [Hays, 1996]. Это приводит к тому, что у многих матерей возникает сильное напряжение между их ощущением себя как личности и материнским чувством, или между индивидуальностью и интерсубъективностью [Hollway, 2006]. Такие вопросы наиболее остро встают в тех (западных) обществах, где высоко ценится индивидуальность и где материнские практики не встроены в более широкие сообщества, где соседствуют «матери по крови» и «другие матери» [Hill Collins, 1990/2008].

Возраст, в котором женщины рожают первого ребенка, связан с их образованием и занятостью в раннем взрослом возрасте и может рассматриваться как фактор, отражающий и закрепляющий неравенство между женщинами [Thomson et al., 2008]. Время, затрачиваемое на материнство, и вопрос о том, кто его должен контролировать, проявляется также в дебатах по поводу абортов. Значимость материнства в жизненной траектории женщин стала более сложным вопросом не в последнюю очередь еще и потому, что увеличение средней продолжительности жизни привело к возникновению более длительного времени жизни, наступающего уже после того, как женщины воспитали своих детей. Хотя бездетность многими женщинами в западных обществах может рассматриваться как препятствие для того, чтобы быть «правильной женщиной» [Edwards, 2000], появление все большего числа женщин, которые не хотят иметь детей, показывает, что по крайней мере для некоторых материнство перестает быть центральной идеей женственности. В то же время быстрый рост числа рождений вне брака в обществах Европы и Нового Света породил определенное политическое и общественное беспокойство по поводу того, как относиться к женщинам, воспитывающим детей без участия мужчин.

Материнство и материнская забота привлекли к себе много внимания после того, как вторая волна феминизма впервые поставила вопрос о том, что материнский опыт социально конструируется, а не является биологической судьбой. Материнство продолжает быть основой идентичности для многих женщин и в большой степени определяет их моральное и социальное положение. Материнство также может теоретизироваться как особый образ мышления и бытия, который с неизбежностью пересекается с другими социальными измерениями, такими как класс, этническая принадлежность и т. д. В то же время, хотя представления о достойной материнской роли подразумевают все большую вовлеченность, матери стремятся оптимизировать свой баланс работы и семьи, поскольку они наращивают свое участие в оплачиваемой занятости.

Тон [Tong, 2009] приводит обзор феминистских теорий материнства. Современные исследования, как правило, сосредоточены на родителях, а не на одних матерях, но можно использовать работы таких авторов, как Риббенс [Ribbens, 1994], Гиллис [Gillies, 2007], Томсон с соавторами [Thomson et al., 2008] и Миллер [Miller, 2005], чтобы познакомиться с эмпирическими работами о матерях в Великобритании, а также Чейз и Роджерс [Chase, Rogers, 2001] для США. Уолзер [Walzer, 2004] предлагает обзор изучения материнства в США. Работа Руддик оценивается в книге О’Рейли [O'Reilly, 2009]. Можно также познакомиться с материалами сайта «Материнская инициатива для исследований и участия в жизни сообществ» (‹ http://www.motherhoodinstitute.org/›), где есть ссылки на другие научные ресурсы, посвященные материнству.

Понятие «новые правые» включает в себя набор политических и интеллектуальных представлений о ценности самодостаточных семейных структур, а также традиционной морали и отношений, опирающихся на социально-авторитарную и неолиберальную идеологию.

Идеологию новых правых можно рассматривать как сочетание двух основных политических составляющих: социального авторитаризма и неолиберализма. Это, следовательно, означает, что она не представляет собой единый и непротиворечивый набор идей. Социально-авторитарная составляющая подчеркивает общественный порядок и значимость людей, принимающих финансовую и моральную ответственность за себя и свои семьи. Неолиберальная составляющая включает в себя принципы свободы выбора, согласно которым люди сами должны делать выбор для себя и своих семей, а не полагаться на государственное обеспечение и государственную регуляцию. В политическом контексте Великобритании и США новые правые последнее время связаны с консервативной и республиканской партиями, соответственно.

Идеи новых правых имеют некоторое сходство с функционалистским теоретическим подходом. Они позиционируют нуклеарную семью в качестве универсальной и базовой основы стабильного общества, основанного на браке и моногамии. С точки зрения новых правых, нуклеарная семья контролирует потенциально деструктивное поведение мужчин, женщин и детей. Она цивилизует мужчин, которые в противном случае предавались бы беспорядочным половым связям, прививая им роль кормильца, обеспечивающего семью, и направляя их энергию в позитивном ключе; гарантирует, что женщины ставят интересы семьи и домашнего хозяйства выше «эгоистичного индивидуализма»; является основополагающим условием для социализации детей в рамках приемлемых моральных ценностей и социального поведения. Представители более авторитарного направления, например, Роджер Скрутон [Scruton, 1986], настаивают на существовании глубинного различия между полами и на необходимости институционализации гетеросексуальной связи в форме брака и гендерных ролей. Более либеральный автор Фердинанд Маунт [Mount, 1982] утверждает, что нуклеарная семья является естественной формой, которая стоит вне исторических перемен. Она выполняет функцию оплота, противостоящего тоталитарной власти церкви и государственному контролю, а также частного убежища от влияния рынка.

Авторы, пишущие с позиции новых правых, не одобряют то, что они расценивают как современный распад этих устоявшихся форм семейной жизни. Они считают, что распространение разного рода новых семейных конфигураций (например, сожительство, одинокое родительство, однополые семьи), а также рост числа разводов и внебрачных рождений порождают моральное разложение и целый спектр социальных проблем. Они называют несколько причин, создающих эти угрозы тому типу семьи, который сторонники новых правых рассматривают как наиболее социально полезный. Эти причины включают в себя:

• феминизм, который враждебно относится к семье и к роли отцов в особенности;

• государство всеобщего благосостояния, которое подрывает трудовую этику и поддерживает «безответственное» поведение семьи, принимая на себя семейные обязанности за социализацию детей и уход за пожилыми членами семьи;

• репродуктивные технологии, такие как экстракорпоральное оплодотворение, которые подрывают традиционные семейные отношения.

Например, в сборнике под редакцией Каролины Квест, посвященном феминизму [Quest, 1994], утверждается, что феминизм работает против интересов женщин, подрывая семейную жизнь. Вместо того чтобы давать освобождение, феминизм призывает женщин к эгоистичному индивидуализму, разрушает защиту, предоставляемую браком и семьей, а также семейной заработной платой для мужчин, и оставляет женщин в одиночку справляться с разводом и воспитанием детей. Чарльз Мюррей [Murray, 1990] считает, что рост числа матерей-одиночек, имеющих детей вне брака при поддержке государственных пособий, лишает молодых людей их роли кормильца семьи, в результате чего они, свободные от семейных обязанностей, легко вовлекаются в преступную деятельность и оставляют своих детей расти без отцовского авторитета и ответственных моделей для подражания. Маунт [Mount, 1982] резко критикует специалистов, работающих в области здравоохранения, образования и т. д., как посягающих на приватную сферу семьи.

Социально-авторитарные и неолиберальные источники новой правой мысли могут размежевываться в вопросе о том, что делать с предполагаемым разрушением семьи в современных западных обществах: то ли поддерживать деятельность государства по укреплению семейных связей и обязанностей, то ли, наоборот, рекомендовать прекращение государственного регулирования, чтобы семья могла восстановить свою независимость и уверенность в своих силах. Например, если сторонники авторитарной точки зрения хотели бы усложнить процедуру развода, сторонники либеральной точки зрения такие меры не поддерживают. Однако верно также и то, что авторитарное и либеральное направление поддерживают друг друга в своем стремлении к отказу от государства всеобщего благосостояния [King, 1987].

Феминистская критика новых правых считает, что эта идеология возврата к патриархальной точке зрения на семейную жизнь основана на идеалах белого среднего класса, скрывающихся за видимостью интеллектуальных и академических аргументов, и использует тенденциозно отобранные и ненадежные эмпирические доказательства.

Новая правая семейная идеология связана как с социально-авторитарной озабоченностью общественным порядком и семейной ответственностью, так и с неолиберальным акцентом на свободе выбора, который должен стоять выше государственного регулирования. Нуклеарная семья рассматривается как ключевая основа стабильного общества, развития цивилизации и социализации мужчин, женщин и детей на базе общественно-полезных моральных ценностей и самодостаточного поведения. Тому, что новые правые мыслители считают социально полезной ячейкой, с их точки зрения, угрожает ряд факторов, в том числе, феминизм и социальное государство. В то время как представители социально-авторитарного направления предлагают проведение специальных мероприятий по укреплению семьи перед лицом этих угроз, неолибералы настаивают на прекращении государственного вмешательства. Большинство феминисток считают идеи новых правых фундаменталистскими и патриархальными.

Дэвис [Davies, 1993] и Патрисия Морган [Morgan, 1996], а также вебсайты Института вопросов экономики (Institute of Economic Affairs — IEA; ‹ http://www.iea.org.uk/browse.jsp?type=book&pageID=34 ›) и Института изучения гражданского общества (Institute for the Study of Civil Society; ‹ http://www.civitas.org.uk/ ›) предлагают материалы, изложенные с точки зрения новых правых. Эббот и Уоллес [Abbott, Wallace, 1992] дают обзор и критический анализ этой перспективы.

Термин «отцовство» относится к процессам, связанным с определением конкретных людей как отцов, имеющих, таким образом, гендерно окрашенные родительские отношения с конкретным ребенком/детьми.

Различия между отцовской заботой, отцами и отцовством в последнее время находятся в центре внимания социальных наук [Morgan, 2004]: термин «отцовство» обычно употребляется со ссылкой на широкие институциональные структуры, в то время как слово «отцы» относится к конкретным лицам, которые занимают позицию мужского родителя. Однако в отличие от осуществления материнской заботы (mothering), термин «осуществление отцовской заботы» (fathering) в качестве глагола (в английском языке) может означать либо «произвести на свет ребенка», либо «участвовать в деятельности по уходу за детьми». Оно может как быть, так и не быть связанным с представлениями о биологическом отцовстве, которые культурно различаются. Что означает «быть отцом», таким образом, является темой академических дебатов.

Для многих мужчин, в разные исторические периоды и в разных культурах, опыт отцовства является источником взрослости и социальной власти. Исторически в Великобритании, например, отцы при переписях считались главами домохозяйства, а другие обитатели домохозяйства позиционировались как находящиеся под их властью. Термин «патриархат» относится к «праву отца», которое было широко распространенным и историческим социальным феноменом, гарантировавшим мужчинам как отцовскую, так и супружескую власть [Therborn, 2004], хотя он также может быть использован в более широком смысле для обозначения системных структур мужской власти [Walby, 1990]. Во многих культурах соотнесение с взрослым мужчиной обеспечивает идентичность ребенка в обществе с точки зрения как родственных связей, так и более общей политической позиции. В патрилинейных обществах этот взрослый чаще всего будет тем, кто признан отцом ребенка, но это не обязательно так, и иногда мужчины из родовой группы матери — в частности, ее братья — обеспечивают социальную идентичность ребенка в широком смысле.

Неопределенность в вопросе о том, кто является отцом ребенка, возможно, связана с широко распространенной, хотя и варьирующейся, культурной практикой определения легитимной социальной позиции ребенка с точки зрения связи с отцом. Такая легитимация является основой для институционализации брака и относится к правилам передачи прав собственности. В то время как некоторые феминистские авторы считают, что это базовая основа для патриархального угнетения женщин в различных обществах, мужчины могут быть маргинализированы в качестве отцов в условиях, когда они имеют мало ресурсов, чтобы обеспечить женщин и детей [Pine, 1998]. Изменение законов в некоторых западных обществах, направленное на то, чтобы давать автоматическое юридическое признание отцов детей, рожденных вне брака [Sheldon, 2009], — шаг, который может быть связан с повышенным ожиданием финансовой поддержки со стороны мужчин как отцов вне брака или сожительства. Идентификация человека, который, как полагают, был «отцом» ребенка, таким образом, влечет за собой последствия в виде его ответственности и поддержки ребенка.

В большинстве англоязычных культур обеспокоенность фактором биологического отцовства имеет давние корни и восходит к латинской терминологии. Римляне определяли биологического отца словом genitor — и этот термин мог быть использован только применительно к одному человеку. В отличие от него, слово pater использовалось для обозначения других лиц, действующих в качестве социального отца. Недавно в Великобритании закон был изменен таким образом, чтобы сделать возможным юридическое признание более чем одного человека имеющим отцовскую связь с конкретным ребенком. Эти изменения, однако, происходят наряду с незыблемым сохранением правового понимания того, что рассматривается как биологическая связь. Проблемы правового определения отцовства очевидны в связи с новыми репродуктивными технологиями [Collier, Sheldon, 2008], которые поднимают сложные юридические вопросы. Например, в то время как ранее считалось, что интересы детей лучше всего соблюдаются, если предполагается, что они являются биологическими детьми мужа своей матери, подтверждая тем самым семейное единство, — то теперь генетическое тестирование обеспечивает мужчин новым способом определения отцовства. В то же время утверждение права ребенка знать личность своего генетического отца ведет к риску сокращения числа доноров, доступных для репродуктивных технологий, в то время как другие дискуссии могут касаться тонкого равновесия между биологическим и юридическим отцовством [Fortin, 2009; Smart, 2007].

Везде и во все времена социальное отцовство было более актуальным, чем биологическое, для менее обеспеченных групп, для которых борьба за выживание является более важной, чем передача имущества и социального статуса. Сдвиг в западных обществах в направлении к промышленному производству и оплачиваемой работе вдали от дома и идеал семейной заработной платы привели к тому, что мужчины-как-отцы стали важным источником экономической поддержки: кормильцами. В то же время, находясь вдали от дома в течение долгих часов, отцы по необходимости ограничивали свои отношения с детьми. В XX в. вытеснение отцов из повседневной заботы о детях, наряду с акцентом на потребности детей в эмоциональной привязанности, стало основой для судебной практики приоритета матерей как осуществляющих первичный уход (primary carers) за детьми при разводе, когда у отцов меньше прав на опеку над детьми. В конце ХХ в. возникли группы по защите прав отцов, выступающие за бóльшие права для отцов после развода или расставания с матерями их детей. Такие группы получили широкую огласку, но остается вопрос о том, насколько они репрезентативны [Collier, Sheldon, 2006].

Вопросы, касающиеся ответственности и поддержки, были определены как ключевые применительно к современному отцовству. Некоторые авторы утверждают, что можно выделить две противоположные тенденции: «хорошие» «новые отцы», которые и обеспечивают детей, и заботятся о них, и «плохие» «отцы-неплательщики», которые не несут никакой финансовой или эмоциональной ответственности [Furstenberg, 1988]. Действительно, повторяющаяся тема в исследованиях отцовства связана с тем, что оно в настоящее время переживает переход от аскриптивного («приписанного») к достигаемому, которое ввергает отцов и весь институт отцовства в состояние неопределенности. С одной стороны, отсутствие ясности в вопросе о том, из чего состоит отцовство, воздействует на определенные типы отцов, в частности, приемным отцам еще менее понятно, каким нормам они должны подчиняться в отношении той роли, которую им надо играть (см.: [Ribbens McCarthy, Edwards, 2002]). С другой стороны, отсутствие ясности означает, что у мужчин больше свободы в выборе отцовской модели поведения, и может быть, таким образом, они подвергаются меньшему моральному контролю, чем матери [Ribbens McCarthy, Edwards, 2000; Miller, 2010].

Поскольку уход за детьми понимается в основном как относящийся к сфере деятельности женщин, трудно воспринимать занятия отцов со своими детьми как особую форму родительства. Отцовская забота состоит из родительской вовлеченности (времени, непосредственно проводимого с детьми), доступности (наличия отца в доме) и ответственности (обеспечение доступности медицинской помощи и ресурсов) [Lamb et al., 1987]. Рассмотрение отцовской заботы в виде набора видов деятельности, выходящих за рамки роли кормильца, поднимает вопросы о том, есть ли какие-то отличия в занятиях отцов с детьми по сравнению с матерями. Исследования вовлеченности отцов в повседневную жизнь детей наводит на мысль о том, что, например, отцы чаще, чем матери, вступают с детьми в «игры без правил» и берут их на прогулки, в частности, на спортивные мероприятия; в то же время они реже выступают в качестве доверенных близких людей, с которыми можно откровенно поговорить. В последние годы психологи также изучали вопрос о том, какую роль играют отцы в развитии детей [Pleck, Masciadrelli, 2004]. Эти исследования показали, что разные типы отцовской вовлеченности имеют разное значение: некоторые из них сказываются сразу, другие — впоследствии: так, игры, например, влияют на развитие детей в длительной перспективе [Lewis, Lamb, 2003].

Повышенное внимание к вопросу об участии отцов в жизни детей в странах Европы и Нового Света в целом, кажется, соответствует взглядам пар, принадлежащих к среднему классу, закрепляя их эгалитарные идеалы воспитания детей, несмотря на то что на практике отцы из рабочего класса, возможно, имеют больше времени для вовлеченного отцовства [Lewis, 2000]. Хотя в США имеются свидетельства изменения установок, благоприятствующих большей отцовской вовлеченности, а домохозяйства, состоящие из одиноких отцов с детьми, показывают значительное увеличение своей доли среди монородительских домохозяйств [Casper, Bianchi, 2002], тем не менее по-прежнему влиятельны культурные и структурные процессы, которые продолжают формировать отцовство как вторичную по отношению к материнству форму родительства.

Отцы часто являются ключевыми фигурами в общем социальном позиционировании ребенка. Существуют различия между институтом и опытом отцовства. Осуществление отцовской заботы как деятельность имеет неоднозначные смыслы, которые сами по себе связаны с парадоксами, порожденными тем, как исторически менялась роль отцов в современных обществах Европы и Нового Света. В то время как есть свидетельства изменения установок, поощряющих большее вовлечение отцов в жизни своих детей, влиятельны также социальные структуры и процессы, которые ставят отцов в положение родителей вторичной значимости.

Работы Ч. Льюиса и Лэма [Lewis, Lamb, 2003; Lamb, 2010] содержат общие дискуссии об отцовстве в психологической перспективе; Дермотт [Dermott, 2008] и Миллер [Miller, 2010] предлагают социологические дискуссии; у Фезерстоун [Featherstone, 2009] приводится обзор отцовства с позиций социальной политики и профессиональной практики.

В конкретном контексте семейных исследований понятие переговоров связано с взаимодействиями между членами семьи по поводу понимания различных ситуаций и направления действий, которые вытекают из этого понимания. Переговоры могут быть как явные, так и неявные.

Понятие переговоров возникает в контексте более широких социологических теорий о связи между физическими лицами, социальными процессами и социальными структурами. В частности, некоторые социологические подходы предполагают, что смыслы вытекают из социального взаимодействия между людьми и эти интеракции порождают структурные различия. В отношении семей можно сказать, что именно переговоры между членами семьи скорее, чем приверженность менее гибкому авторитету, стали главным мотивом современной семейной жизни в обществах Европы и Нового Света.

Гидденс [Giddens, 1992], например, утверждает, что близкие отношения отошли от предрешенного и приписанного извне нормативного порядка, предполагаемого браком и свойственным ему ощущением незыблемости. Скорее, они сейчас формируются путем переговоров и создания условной нормативной рамки, позволяющей людям решать — а также постоянно обдумывать и пересматривать свое решение, — хотят ли они находиться в отношениях друг с другом и какими именно эти отношения должны быть. Точно так же утверждается, что отношения между детьми и их родителями переживают процесс модернизации, в котором сейчас большую роль играют скорее переговоры, нежели власть родителей над детьми, как было раньше [du Bois-Raymond et al., 2001].

В частности, концепция переговоров была аналитически разработана у Финч и Мейсон как часть их работы, описывающей обязательства между взрослыми родственниками [Finch, Mason, 1993]. Эти авторы утверждают, что ответственность членов семьи по отношению друг к другу, или ее отсутствие формируется скорее путем переговоров о понимании своих обязательств в течение долгого времени, а не задается статусом их отношений, подразумевающим такие обязательства. Аналитически Финч и Мейсон различают явные и неявные переговоры, но утверждают, что они часто соседствуют друг с другом в семейной жизни. Явные переговоры включают артикулированные и открытые дискуссии между членами семьи по поводу конкретных потребностей и событий, в то время как неявные переговоры развиваются постепенно, в течение длительного времени в рамках общей истории членов семьи — например, объем их обязанностей, и вопрос о том, кто должен участвовать в принятии касающихся их решений, часто остается подразумеваемым и непроговоренным. Эта временна́я перспектива в развитии и признании семейных обязанностей для Финч и Мейсон как раз и придает ценность понятию переговоров для объяснения семейной жизни. Именно переговоры о создании обязанностей в процессе их распределения, а не заранее заданные и приписываемые (ascribed) правила, регулирующие их содержание, являются нормативными в современных западных обществах.

Концепция переговоров как аспекта семейной жизни связана с классическим феноменологическим понятием «супружеской беседы», предложенным Бергером и Келлнером [Berger, Kellner, 1964]. Эти авторы утверждают, что люди привносят различное понимание природы семьи и социального мира в свои близкие отношения. Однако через свои повседневные взаимодействия, общую историю и ожидания по поводу будущей жизни друг с другом супружеские пары постоянно развивают и проговаривают принятое как должное взаимное конструирование и переутверждение «реальности» своих отношений, родительства и семейной жизни. Дети также способствуют этому взаимодействию, так что супружеская беседа в этом отношении превращается в «семейный симпозиум». Идеи Бергера и Келлнера иногда называют описанием того, как «ты + я» становятся «мы». Другие авторы опираются на работу Бергера и Келлнера, чтобы проследить, какую роль играют переговоры в этих процессах. Например, Бенджамин [Benjamin, 1998] исследует переговоры между супружескими парами о дискурсах и эмоциях, а Смарт и Нил [Smart, Neale, 1999] в своем исследовании отношений родителей и детей после развода используют вслед за Бергером и Келлнером термин «моральная беседа», который, по их мнению, включает в себя переговоры.

Работа Бергера и Келлнера подвергалась и критике, в частности, за игнорирование гендерных властных отношений в браке и за излишнее подчеркивание единства супружеской пары, и в самом деле, многие исследования, основанные на их вышеупомянутых идеях, продемонстрировали значительный дисбаланс гендерной и поколенческой власти при переговорах. Демпси [Dempsey, 1997] в своей критике идеи о переговорах, например, утверждает, что дискуссии между мужьями и женами представляют собой только «символические переговоры», потому что скрытое неравенство между ними не позволяет делать определенные вопросы темой обсуждения. Идеи Гидденса подвергаются аналогичной критике за пренебрежение темой власти и социальных противоречий, а также за то, что его представления о понятии переговоров, опирающееся на идеи индивидуализации и демократизации, не может быть отнесено, в частности, к детско-родительским отношениям. Развитие этого понятия у Финч и Мейсон, и работы, опирающиеся на их идеи, нельзя упрекнуть в подобном пренебрежении к неравенству в распределении власти, поскольку они утверждают, что эти структурные различия возникают в процессе переговоров. Есть опасения, однако, что понятие переговоров становится настолько широким (включая в себя, например, и неявные договоренности и исключение людей из переговоров), что, по сути, обессмысливается: все на свете является переговорами, и термин теряет свою специфику.

Понятие переговоров — неотъемлемый элемент понимания современной западной семейной жизни как изменчивой и активной, в отличие от той, которая следует предписанным статусам. Оно относится к способам взаимодействия членов семьи, которые со временем формируют свое понимание обязательств по отношению друг к другу, и к их пониманию «реальности» своих отношений. Наиболее разработанная аналитическая трактовка этого понятия по отношению к семейной жизни, предложенная Финч и Мейсон [Finch, Mason, 1993], включает в себя различие между явными и неявными переговорами. Критика использования и распространения концепции переговоров, описывающей, что именно происходит в семьях, фокусируется, во-первых, на том, что она игнорирует более широкие социальные нормы и ожидания и неравенство в распределении власти, а во-вторых, на излишней перегрузке этой концепции разнообразными смыслами.

Бергер и Келлнер [Berger, Kellner, 1964] и Финч и Мейсон [Finch, Mason, 1993] — ключевые авторы по теме супружеских переговоров и семейных процессов. Кроу [Crow, 2002] и Демпси [Dempsey, 1997] предлагают критику идеи переговоров.

Окончание отношений между супругами может иметь разную форму, в том числе раздельное проживание, развод и смерть. Оно может как означать, так и не означать прекращение существования семьи.

Постсупружество может быть адекватно понято только в контексте социальных договоренностей, часто связанных с гендерным порядком конкретного общества или культуры, согласно которым формируются союзы, личные связи и браки. Обычаи большинства обществ диктуют, в какие случаях парные отношения или брак могут быть прекращены и какие социальные конвенции в этом случае будут участвовать (часто имеют большое значение религиозные представления). Развод является аннулированием законного брака, но отношения незарегистрированной пары также могут быть прекращены путем расставания, отказа одной из сторон от своего партнера или смерти.

Окончание брака или сожительства с партнером может принимать различные формы, включая ситуации, когда пара продолжает жить вместе, но ведет отдельную друг от друга жизнь (возможно, имея сексуальных партнеров где-то на стороне); и наоборот, когда пара проживает отдельно, но поддерживает регулярные контакты, в том числе сексуальные отношения. Большая часть данных о финале отношений основывается на юридической документации, хотя есть и работы, имеющие более личностное измерение, в том числе изучающие последствия расторжения брака для детей [Smart, Neale, 1999; Smart et al., 2001].

До второй половины ХХ в. развод не был доступным вариантом для простых людей в большинстве обществ Европы и Нового Света, хотя законодательство о разводе также варьируется в зависимости от преобладающей в стране религии, и во многих современных обществах развод часто труднее получить женщинам, чем мужчинам. Западные общества, таким образом, в последние десятилетия ХХ в. столкнулись с очень резким увеличением числа официальных разводов, так что к 1970 г. для брака было более вероятно закончиться разводом, чем смертью. Увеличение продолжительности жизни привело к тому, что браки, которые не заканчиваются разводом или раздельным проживанием, вероятно, будут значительно более продолжительными, чем в прежние времена. В США, как правило, наблюдались самые высокие показатели разводимости, но есть некоторые свидетельства того, что во многих богатых странах происходит эффект плато, а в последнее время наблюдается снижение числа разводов [Paetsch et al., 2007].

Исторически увеличение числа разводов также сопровождалось изменениями в законодательстве по отношению к матерям, когда им присваивалось право опеки над детьми, в отличие от практики XIX в., когда опеку обычно присуждали отцам. С конца ХХ в. начались сдвиги в сторону продолжения контакта отцов со своими детьми после развода, в том числе договоренностей по поводу проживания и разделения ответственности. К изменениям в обществах Европы и Нового Света также можно отнести широкое распространение разводов «без обвинений», на основе необратимого краха брака, который на самом деле означал крах отношений, а не нарушение правового договора, сочтенного одной из сторон предосудительным. Наряду с этими изменениями произошли сдвиги в требованиях закона в отношении раздела имущества и доходов, а также поддержки бывшей супруги.

Причины и последствия этих тенденций к росту расставаний и разводов в западных обществах стали причиной многочисленных дебатов. Некоторые авторы утверждают, что рост числа разводов вызван правовыми изменениями, делающими развод легче и доступнее. Другие, напротив, полагают, что изменения в законодательстве о разводе просто позволили формально легализовать окончание отношений между парами, которые, возможно, ранее продолжались только в правовом смысле (например, исторически, возможно, был более распространен побег от супруга/и). Другие важные, связанные с этой темой вопросы включают: снижение религиозности и секуляризацию общества; увеличение финансовой независимости женщин благодаря их оплачиваемой занятости; снижение социального контроля, благодаря чему брак в настоящее время рассматривается как вопрос индивидуального выбора; рост ожиданий по поводу удовлетворения, любви и близости в отношениях пары. В то время как брак и парные отношения могут приносить пользу, в том числе любовь, общение, материальную и психологическую поддержку, сексуальное удовлетворение и чувство идентичности и стабильности, они также могут вызвать и проблемы, в том числе финансовую зависимость, борьбу за власть, конфликты из-за ролей и обязательств, жестокое обращение и насилие.

Развод социально связан с такими факторами, как низкий уровень доходов, различия в жизненном опыте супругов и возраст вступления в брак. Участие женщины в оплачиваемой занятости также может быть фактором, позволяющим и мужчинам, и женщинам более спокойно относиться к окончанию супружеских отношений [Paetsch et al., 2007]. В промышленно развитых странах более часто расстаются пары сожительствующие, но не состоящие в официальном браке, а пары, которые имели опыт сожительства до брака, также чаще разводятся, чем те, кто такого опыта не имел [Allan, Crow, 2001], но причины этого сложны. Людей вместе удерживает не брак как таковой; просто те люди, которые практикуют внебрачное сожительство, могут изначально иметь другие установки по поводу брака — в том числе религиозные убеждения, — чем те, кто официально женится. Пары, находящиеся в неформальном договорном союзе, часто чувствуют себя более независимо, например, более самостоятельно распоряжаются своими финансами, чем женатые пары. Общества Европы и Нового Света обеспечивают разные, но всегда ограниченные права для поддержки или разделения имущества пар после гражданского брака.

Если разводы или расставания, которые не связаны с детьми, обычно не привлекают к себе внимания, то последствия разводов/расставаний, в которых участвуют дети, обычно интересуют исследователей и политиков, которые исходят при этом, как правило, из модели дефицита, предполагающей, что окончание семейных отношений нежелательно как для взрослых, так и для детей. Как дети относятся к расставанию родителей, зависит от истории их взаимоотношений и от того, кто/что еще участвует в ситуации развода, но нет никаких свидетельств того, что сами родители переносят развод легко. Последствия для детей могут быть опосредованы социальными, правовыми и культурными рамками, в которых они находятся, а также уровнем порожденной разводом материальной, экономической и социальной дезорганизации. Дети могут испытывать страдания в краткосрочной перспективе в результате потрясений, суть которых, им, возможно, никто не объяснял, и некоторые авторы полагают, что дети лучше справляются, когда родители позволяют им сохранять некоторый контроль над ситуацией [Smart et al., 2001]. Были разработаны сложные модели, чтобы попытаться понять эти разнообразные процессы и их последствия в долгосрочной перспективе. К последствиям для расстающихся взрослых относятся: экономические и другие материальные последствия; ролевые изменения; супружеский конфликт; а также потеря эмоциональной поддержки и дружеских сетей, которые были построены вокруг распавшегося союза. Эти процессы также могут быть различны для мужчин и женщин.

Конец отношений пары ввиду смерти одного из партнеров в первую очередь привлекает внимание психологов, которые развивают разные теории, в том числе касающиеся стадий горя, устойчивых связей и модели дуального процесса потери и восстановления ориентации. В теориях, описывающих тяжелые утраты, смерть супруга или партнера понимается как имеющий огромное значение процесс психосоциального перехода [Parkes, 1996]. Например, если эмоциональные связи с умершим партнером по-прежнему важны для овдовевшего индивида, это означает, что вдовство не обязательно описывать как окончание супружества. С социологической точки зрения неопределенность того типа, который возникает в связи со смертью и утратой, распространяется вдоль линий социального неравенства [Marris, 1996]. Смерть партнера была исследована в отношении финансовых и медицинских последствий и сопутствующих социальных последствий, так же, как и значимость для детей смерти одного из родителей [Ribbens McCarthy, 2006]. Эти вопросы нередко отодвигаются на второй план в связи с тем, что смерть в современных богатых обществах ассоциируется со старением.

Закончились ли отношения пары расставанием, разводом или смертью, но если у пары были дети, жившие вместе с родителями, то это, как правило, приводит к ситуации, в которой им приходится жить уже с одним из родителей (обычно матерью) или, реже, разделять свое время между двумя родителями. Одинокое родительство может быть преходящей фазой, ведущей к новому сожительству, а возможно, и к повторному браку и/или приемному родительству, которое потом иногда снова заканчивается разводом/расставанием. Экономические последствия одинокого родительства, как правило, бывают неблагоприятны для матерей в результате существования гендерных моделей в сфере занятости.

Вопрос о том, следует ли понимать окончание отношений родительской пары концом существования «семьи», является спорным. Это отчасти зависит от того, насколько семья идентифицируется с понятием общего проживания и отношения данной пары определяются их родительскими обязанностями. Некоторые авторы утверждают, что акцент на необходимости продолжения контакта детей с обоими родителями после развода или расставания означает, что совместное родительство является продолжением семейной жизни, хотя и в измененной форме. Эта модель получила известность как «модель продолжения» (durability model), или «семья после семьи» [Beck-Gernsheim, 1998]. Она представляет собой отход от прежних ожиданий «полного разрыва» после развода или расставания, который упрощает готовность завести себе новую пару/домохозяйство с приемным родителем в качестве альтернативной семьи. Такое поведение называют «моделью замещения» [Thery, 1989].

Окончание супружества также имеет разнообразные последствия для отношений с более широкими родственными сетями. Некоторые авторы утверждают, что ввиду увеличения числа разводов родственные связи, связанные с семьей происхождения, считаются более надежными, чем супружеские отношения [Duncan, Phillips, 2008]. Родственные связи, которые сформировались за счет отношений самой пары (семья, основанная на близости, — family of afifnity), могут прекратиться вместе с отношениями распавшейся пары, хотя и не обязательно, особенно, если остаются общие дети. Кроме того, если брак рассматривается как союз между родственными группами (как и во многих странах по всему миру), развод будет также иметь более широкие последствия, выходящие за рамки партнерства самой пары.

Понятие «постсупружества» — сложная идея, охватывающая широкий круг ситуаций, от смерти или юридического развода до неформального окончания взаимоотношений пары, которые иногда и не подразумевали прочности и/или совместного проживания. Опасения по поводу увеличения числа разводов в обществах Европы и Нового Света привели к дебатам о «распаде института семьи», в ходе которых анализируются их причины и последствия, особенно касающиеся детей. Ожидания по поводу родительских отношений после развода или расставания сместились от заместительной модели к модели продолжения.

Чил [Cheal, 2002], Карракер и Гроховски [Karraker, Grochowski, 2006], Аллан и Кроу [Allan, Crow, 2001] предлагают обзоры дискуссий и исследований по всем темам, связанным с постсупружеством. Гетерингтон [Hetherington, 2003] и Прайор и Триндер [Pryor, Trinder, 2007] изучают последствия прекращений супружеских отношений для детей, а Дункан и Филлипс [Duncan, Phillips, 2008] рассматривают изменения установок по отношению к разводу и расставанию.

Теория привязанности предполагает, что младенцы и маленькие дети для того, чтобы развиваться и становиться здоровыми детьми и взрослыми, а также быть способными вступать в полноценные отношения в ходе дальнейшей жизни, должны создать удовлетворительные эмоциональные связи с теми, кто о них заботится. Теория привязанности также является основой для некоторых теорий утраты.

Теория привязанности является формой психологии развития, делающей акцент на объекте(ах) привязанности младенца и маленького ребенка, включая опыт расставания и воссоединения. Привязанность рассматривается как врожденная и, таким образом, универсальная потребность, но способы, которыми эта потребность удовлетворяется, и ее последствия для развития ребенка значительно различаются [van Ijzendoorn et al., 2007]. Отношения, устанавливаемые в детстве, рассматриваются как фундамент, на котором строится сложный комплекс процессов развития, имеющий последствия для эмоциональных и социальных аспектов взрослой жизни. Большинство авторов предпочитают использовать слово «привязанность», а не слово «любовь», поскольку многие считают его слишком эмоциональным и неоднозначным [Parkes, 2006].

Развитие привязанности может также теоретизироваться с точки зрения психоаналитической теории объектных отношений, но сама по себе теория привязанности как аналитическая рамка была основана на изучении того, как некоторые детеныши животных сильно привязываются к тем, кто о них заботится на первом этапе жизни. На этом основании были сделаны выводы о том, что это свойство функционально необходимо для их выживания. Теория привязанности была разработана изначально Джоном Боулби, который утверждал, что первая привязанность ребенка является для него жизненно важной, устойчивой и монотропной, что означает, что эта привязанность именно к конкретному человеку, который о нем заботится, — она не может быть перенаправлена на другое лицо, поскольку каждые отношения уникальны. Изначально труды Боулби были основаны в значительной степени на его работе с детьми с социальными и эмоциональными отклонениями или теми, кто пережил опыт пребывания в специализированных детских учреждениях, либо перемещения и расставания с близкими в результате военных действий, а не с теми, кто живет в обычных семьях. Он разработал теорию лишения материнской заботы (maternal deprivation), которая объясняет испытываемые в детстве трудности с точки зрения травм в результате отделения от матери (или замены матери).

В настоящее время существует значительный объем литературы по теории привязанности. Некоторые из этих авторов поддерживают оригинальную теорию Боулби [Lamb, 2007], в то время как другие ее перерабатывают или изменяют. Эйнсворт [Oates, 2007], в частности, разработала стандартизированный тест под названием «странная ситуация» (Strange Situation). По ходу этого теста к младенцу обращается какой-то неизвестный ему человек; иногда родитель при этом присутствует, иногда нет. Далее реакция ребенка анализируется с точки зрения того, как он воспринимает отделение от своих родителей. Предлагается четыре основные и определяющие категории привязанности: безопасная привязанность, которая оптимальна для последующего развития; небезопасно-сопротивляющееся и небезопасно-избегающее поведение; и дезорганизованная, или дезориентированная, привязанность [Ibid.].

Ключевой особенностью теории привязанности является тезис о том, что дети способны исследовать мир и терпеть некоторую степень отделения от их основного воспитателя (под которым часто «по умолчанию» понимается мать), только если они чувствуют себя безопасно относительно своей изначальной привязанности. Основным фактором, определяющим уровень безопасности, испытываемый младенцем, является внимательная, отзывчивая, стимулирующая и нежная забота. Если дети испытывают нечувствительную к их потребностям, пугающую и/или хаотичную заботу, они, скорее всего, будут менее способны справляться с ежедневным стрессом, что может иметь долгосрочные последствия для их развития. Семьи, живущие в бедности и в условиях депривации, скорее всего, будут подозреваться в том, что они не способны обеспечить заботу, необходимую для развития безопасных привязанностей [Belsky, 2007].

С политической точки зрения многие положения теории привязанности были разработаны, чтобы сделать выводы о роли матерей, особенно в плане постановки вопроса о том, могут ли младенцы и маленькие дети удовлетворительно развиваться вне более или менее непрерывной материнской заботы в первые годы жизни — это важный пункт, вокруг которого строятся дискуссии о работающих матерях. Мать рассматривается как имеющая безусловный потенциал для привязанности к новорожденному, хотя привязанность также может развиваться и через контакт после рождения.

Теория привязанности была впоследствии расширена, чтобы включить развитие привязанностей на протяжении всей жизни, а также учесть различные стандарты ухода за детьми в разных странах мира [van Ijzendoorn et al., 2007]. Отцы и другие люди также могут играть существенную роль в формировании привязанности, а для развития подростков важна привязанность к сверстникам. Поэтому термин «привязанность» может быть использован для описания всех видов любви, а не только отношений между младенцем и его основным воспитателем.

Утрату и горе иногда тоже связывают с теориями привязанности [Parkes, 2006], но они также могут быть проанализированы и в рамках других подходов. Теории потери, связанные с работой Боулби о привязанности и фрейдистскими теориями психического развития, разделяют общий взгляд на то, что целесообразная (здоровая) реакция на горе предполагает процесс психологического отделения от потерянного объекта любви. Хотя эти взгляды легли в основу многих работ, посвященных утрате и горю, исследования постепенно стали ставить их под сомнение, в частности, приводя доказательства того, что люди могут выражать чувства продолжающейся связи со своими умершими близкими, чье незримое присутствие может довольно сильно ощущаться в течение очень многих лет [Klass et al., 1996]. Это перекликается с феноменом яркого социального присутствия умерших в некоторых культурах, связанным, возможно, с их значимостью как предков.

Смерть является ключевым событием в семейной жизни, причем иногда предполагается, что она является основой для перехода к другой стадии в жизненном цикле семьи. Многие теории утраты и горя, однако, сосредоточивают внимание на ее влиянии на психическую жизнь человека (как и в случае с теориями привязанности и потери, описанными выше). Важность семейных отношений в реакции на смерть является значимым моментом для исследования влияния деструктивных событий, случившихся в детстве, на дальнейшую жизнь, и означает, что семейные отношения могут играть большую роль в восприятии детьми смерти одного из родителей. Смерть в семье также исследуется в отношении значимости смерти супруга или партнера. Реже смерть одного из членов семьи может рассматриваться с точки зрения ее последствий для индивидуального смысла семьи и этнической идентичности (см., например: [Ribbens McCarthy, 2006]).

Термин «потеря» не обязательно означает опыт тяжелой утраты, хотя часто они связаны между собой. Смерть одного из членов семьи не всегда представляет собой однозначную утрату, если, например, присутствие человека по-прежнему сильно ощущается и остальные члены семьи по-прежнему чувствуют себя с ним связанными, или, наоборот, если отношения с ним не воспринимались как имеющие особо важное значение. Некоторые последствия смерти могут даже иметь полезный потенциал: например, приводить к смене ролей или повышению чувства собственного достоинства у людей, справившихся в итоге со сложными обстоятельствами.

Важно также рассмотреть, как утрата (и горе) могут быть использованы для описания различных переживаний и переломных моментов, которые также могут быть связаны с семейными отношениями и переходами. Развод, переезд или смены идентичности (например, в подростковом возрасте, или «синдром опустевшего гнезда», когда дети покидают родительский дом, или наступление инвалидности или хронической болезни) могут рассматриваться как причины потери и горя, которые могут пониматься как психосоциальный переход [Parkes, 2006]. Однако как и в случае со смертью члена семьи, последствия этих событий для индивидов не обязательно являются однозначной потерей.

Термин «привязанность» может играть важную роль в психоаналитических теориях объектных отношений, но теория привязанности как таковая тесно связана с работой Боулби о значении безопасных привязанностей для здорового развития ребенка. Теория привязанности также применяется для изучения потерь, хотя они могут анализироваться и с других точек зрения. Кроме того, не все случаи смерти или других видов несчастий обязательно означают потерю в однозначном смысле слова.

Голдберг [Goldberg, 2000] предлагает доступное введение в теории привязанности, а Паркс [Parkes, 2006] приводит обзор теорий привязанности и в этих же теоретических рамках обсуждает потери. Хау с соавторами [Howe et al., 1999] рассматривает влияние теории привязанности на социальную работу с семьями и детьми, а Риббенс Маккарти [Ribbens McCarthy, 2006] обсуждает тяжелые утраты, потери и изменения в жизни молодых людей.

«Проблемные семьи» — один из ряда терминов, используемых для обозначения тех семей, которые считаются маргинальными по отношению к основному обществу с точки зрения их поведения и ценностей.

Разные версии представлений о «проблемных семьях» появлялись на протяжении всей истории индустриального общества [Welshman, 2007]. Помимо выражения «проблемные семьи» использовались и другие термины, такие как «неблагополучные семьи», «цикл депривации», «низшие слои общества», или «андеркласс» (underclass), «антиобщественные семьи» и «социально исключенные семьи». С точки зрения теорий о подобающем родительском поведении и семейной жизни проблемные семьи оцениваются различным образом: как структурно неадекватные, или внутренне хаотичные, социально исключенные, или выпавшие из доминирующего социального и морального порядка, а также вызывающие проблемы для общества из-за неспособности родителей контролировать своих детей и передачи субкультуры бедности и неадекватности между поколениями в рамках конкретных семей.

Повторяющаяся особенность этих дебатов состоит в том, что экспертные и институциализированные дискурсы, такие как психология развития, привлекаются профессионалами для того, чтобы осуждать эти семейства как представляющие трудности и для себя, и для общества в целом из-за ненадлежащих практик воспитания родителями детей и девиантной или неорганизованной домашней жизни. Насколько ценности и поведение семей, определяемых как проблемные, порождены культурой или структурными факторами, является предметом дискуссии (описанной ниже), но некоторые авторы утверждают, что такое определение скорее оценочное суждение о семейной жизни рабочего класса и этнических меньшинств, нежели научная истина.

Дисфункциональные семьи осуждаются за то, что они не могут привить приемлемые семейные, экономические и трудовые ценности и поведение. Теория семейных систем и терапевтические подходы говорят о неблагополучных, неорганизованных, или хаотических, семьях, в которых пренебрежение, конфликт, плохое поведение и жестокое обращение происходят постоянно и воспринимаются членами семьи как норма. Многие из этих подходов не находят социальной связи между состоянием таких семей и общества в целом. Примером влиятельной работы о дисфункциональных семьях, которая все же изучает эту связь, является предложенный Коулманом анализ [Coleman, 1988] структурных особенностей современной семейной жизни, ослабляющих функции социального капитала. В частности, Коулман утверждает, что родители в некоторых типах семьи — неполных семьях, семьях, где оба родителя работают, или семьях, зависящих от пособий, — не в состоянии адекватно воспитывать и контролировать своих детей или строить коммунальные связи с семьями, которые функционируют социально приемлемым образом. Эти ситуации, по его мнению, имеют последствия для общества в целом, приводя к появлению молодых людей, которые неуспешны в образовании, имеют паразитические установки, попирают приемлемые нормы поведения и занимаются противоправной деятельностью.

Понятие «цикл депривации» и другие связанные с ним термины, такие как «цикл неблагополучия», «цикл нищеты» и «цикл зависимости», также фокусируются на неспособности передачи трудовой этики и стабильных семейных отношений между поколениями. Она порождает развитие самовоспроизводящейся субкультуры девиантных установок и поведения среди некоторых семей, которая и является причиной сохранения неблагополучия. Считается, что бедность, безответственное воспитание и неконтролируемая многодетность воспроизводятся в некоторых семьях из поколения в поколение в результате таких социальных проблем, как «дезадаптация», неуспешное обучение, жестокое обращение с детьми, преступность и психические заболевания. Хотя эмпирические данные не подтверждают эту точку зрения, идея воспроизводящихся циклов депривации и неблагополучия продолжает пользоваться успехом в кругах специалистов и политиков.

Другой термин — «семья из андеркласса» — отражает восприятие семей, которые являются социально исключенными, или вытесненными, из основного общества. В контексте основанной на рабочей квалификации и профессиональных рейтингах концептуализации социальных класса и структуры в качестве основного показателя (а в некоторых версиях — и в качестве причины) принадлежности к низшему слою общества рассматривается зависимость не от рынка труда, а от государственных социальных пособий. Есть разные объяснения сохранения существования этой социальной категории, основанные на культурных либо структурных факторах. Культурные объяснения фокусируются на моральном мышлении и поведении низшего класса, утверждая, что зависимость от социального обеспечения разрушает домохозяйство нуклеарной семьи и порождает контркультуру, которая обесценивает работу и поощряет зависимость и/или правонарушения и преступность. Наиболее наглядным примером этого считаются домохозяйства одиноких матерей.

В отличие от такого подхода, структурные объяснения андеркласса подчеркивают существование структурированного неравенства, которое ставит в невыгодное положение отдельные группы в обществе. Экономика не может обеспечить достаточную безопасную занятость и это, следовательно, приводит к дестабилизации мужской роли кормильца и стимулирует преступность. В частности, реструктуризация рынка труда от производства к сфере услуг в развитых странах привела к уменьшению возможности трудоустройства для людей, которые не имеют достаточной подготовки и навыков. В США в дискуссиях об андерклассе как в культурных, так и в структурных аргументах присутствует сильный расовый элемент, что привело к дебатам о том, раса или класс является основным фактором в производстве низших слоев общества.

Совсем недавно в британском контексте — как политическом, так и обыденном — распространился термин «антисоциальные семьи», опять же связанный с представлениями о социальном исключении. Особый акцент делается на предполагаемой неспособности родителей адекватно воспитывать и контролировать своих детей, так что молодые люди вызывают социальные беспорядки в своем окружении и обществе в целом. Такие семьи осуждаются за неспособность принять нормы и поведение большинства или даже активное сопротивление им. Ситуацию пытаются исправить либо с помощью образования (например, консультаций по совершенствованию родительских навыков), либо с помощью санкций, определяющих их поведение как уголовно-наказуемое (к ним относятся обязательные занятия по развитию родительских навыков, введение локального комендантского часа для детей и принятие Законов об антиобщественном поведении (Anti-social Behaviour Orders), которые обычно называют ЗАОП — ASBOs) [Edwards, Gillies, 2004]. В противоположность этому представлению об антисоциальном семейном поведении некоторые феминистские авторы утверждают, что «антисоциальной» является сама нуклеарная семья, которая институциализирует угнетение женщин и маркирует все другие формы семейной жизни как неполноценные.

Надзор за семьями, которые считаются проблемными, был и остается особенностью большинства социальных систем [Rodgers, 1996]. Решение проблемы семей, которые сопротивляются некоторым видам вмешательства или санкциям, накладываемым на антисоциальные семьи (вроде описанных выше), либо оказываются неспособными извлечь из них пользу и изменить свое поведение, заключается в том, что дети и подростки из них изымаются и помещаются в государственные интернаты (иногда их называют поднадзорными детьми — “looked after” children). В некоторых странах в определенные исторические периоды, в том числе в Нидерландах ([Van Wel, 1992], цит. по: [Rodgers, 1996]) и Великобритании [Garrett, 2007], целые семьи, которые оценивались как требующие вмешательства, могли быть помещены в учреждения интернатного типа с целью их перевоспитания на основании приемлемых моделей поведения.

В принципе, представления о неблагополучных семьях, циклах депривации, семьях из низших слоев и антиобщественных семьях связаны с угрозой того, что неблагополучные семьи, к которым относятся все эти категории, окажутся где-то «вне» общества. Это позиционирование проблемных семей как не относящихся к «нормальному» обществу позволяет последнему воспринимать себя как внутренне сплоченное и свободное от серьезных проблем [Morris, 1994]. Понятие «проблемных семей», таким образом, предполагает обращение к группам профессиональных социальных работников, чтобы они развивали к ним индивидуальный подход и тесно сотрудничали с их членами, чтобы поощрять их и следить за изменением поведения [Welshman, 1999].

Считается, однако, что ярлык «проблемной семьи» мало что дает как концептуальный инструмент социологического анализа, поскольку не обладает ни теоретической, ни эмпирической точностью и часто смешивает причину и следствие. Критики отмечают, что в подавляющем большинстве это бедные семьи, которые не соответствуют стандартам среднего класса, использующего свою привилегию давать различные ярлыки, определяя некоторые семьи как проблемные и, соответственно, подлежащие регулированию через государственное вмешательство [Gillies, 2007]. Простые линейные причинно-следственные модели, скажем, правонарушений и преступности, игнорируют сложное длительное взаимодействие социальной депривации, низкого уровня доходов, безработицы и т. п. с семейными практиками.

Основные оси дискуссии о проблемных семьях касаются предполагаемого девиантного поведения и ценностей таких семей, основанных либо на культурных, либо на структурных факторах. Другие авторы подвергают сомнению ценности и мотивы, лежащие в определениях семей как проблемных, утверждая, что такие ярлыки бесполезны как на концептуальном, так и на эмпирическом уровне. С понятием «проблемные семьи» связан целый ряд разных терминов, в том числе дисфункциональные семьи, которые, как принято считать, характеризуются структурным дефицитом или внутренним хаосом; семьи низшего класса, считающиеся социально исключенными или вытесненными из доминирующего социального и морального порядка; и антисоциальные семьи, рассматривающиеся как порождающие проблемы для общества в целом из-за неспособности родителей контролировать своих детей. Идея цикла депривации связана с представлениями об особой субкультуре бедности, передаваемой из поколения в поколение в рамках определенных семей. Неблагополучные семьи, и особенно родители в таких семьях, рассматриваются в качестве нуждающихся в образовании или санкциях.

Уэлшман [Welshman, 2007] приводит исторический обзор представлений о проблемных семьях. Гиллис [Gillies, 2007] обсуждает «маргинальных матерей» в Великобритании, которые являются предметом общественной озабоченности и вмешательства.

Применительно к семьям понятия «публичное» и «приватное» часто используются для обозначения различия между миром труда и миром дома, или между государством и домашней семейной жизнью.

Среди представителей социальных наук нет единого мнения о том, стоит ли считать понятия публичного и приватного взаимозависимыми, и если да, то в какой мере, а также о том, как их следует определять. Их смысл сложен, и не в последнюю очередь потому, что они могут употребляться в разных дискуссионных контекстах. Понятия «публичное» и «приватное» могут, например, быть использованы для различения публичных (государственных) и частных (негосударственных, приватных) компаний и форм собственности; либо «публичное» может относиться к деятельности государства, а «частное», или «приватное», — к деятельности экономических или других формальных негосударственных организаций. Применительно к семьям различие проводится иначе, между миром работы и миром дома в широком смысле слова, хотя эти термины могут также быть использованы для различения работы и политической жизни, с одной стороны (публичное), и домашней семейной жизни — с другой (приватное).

Важно отметить, что приватные потребности следует отличать от понятия «приватность» как личная жизнь (privacy), которая противопоставляется публичной. В этом контексте «публичное» употребляется в смысле «видимое и известное другим людям» и может содержать в себе правовой аспект, связанный с правом человека избегать публичного внимания и вторжения в частную жизнь.

Понятия публичного и приватного имеют важное значение для анализа гендерной проблематики, поскольку связаны с предположением о том, что во всех обществах присутствует гендерное неравенство, основанное на подчинении женщин в домашней сфере, которому противопоставлена власть мужчин в общественной и политической сфере [Rosaldo, 1974]. Этот анализ, однако, может навязывать ложные политические различия, существующие именно в западном контексте. Скорее, понятия публичного и приватного могут быть лучше раскрыты через изучение разнообразных гендерных порядков в конкретных культурах [Overing, 2003].

Различия между публичным и приватным могут быть более характерными для некоторых обществ в сравнении с другими, так как понимание «работы» (под которой подразумевался оплачиваемый рынок труда) как дислоцированной вне дома возникло в итоге крупномасштабной индустриализации. Вслед за этой дифференциацией возник мощный набор представлений о природе дома как передышки от работы и, в частности, подобающей площадки для определенной формы детства. Этот приватный домашний мир идеализировался как выражение определенных ценностей и как предоставление убежища от суровых экономических реалий аморального внешнего мира. Моральными хранительницами, а также физическим воплощением этих идеалов считались именно женщины — «домашние ангелы» [Davidoff, 1995]. Дом был приватным в том смысле, что был скрыт от публичного взгляда. Он служил также убежищем от государственного вторжения, но в этом смысле от государственного вмешательства защищалась именно власть мужчины как главы домохозяйства.

Хотя этот способ устройства приватной сферы, вероятно, был всегда доступен лишь для меньшинства населения в развитых обществах, связанные с ним идеалы и ценности продолжают оказывать сильное влияние на воображение людей. В связи с этим ученые-фамилисты проанализировали различия между публичным и приватным как нечто более сложное, чем разделение между физическим пребыванием на рабочем месте и дома. Они привлекли для анализа различия между противоположными принципами социальной организации [Cheal, 1991]; различные системы ценностей [Ferree, 1985]; различные режимы организационного сознания [Smith, 1987]; или различные способы бытия в мире [Ribbens, Edwards, 1998]. Таким образом, Риббенс Маккарти и Эдвардс [Ribbens McCarthy, Edwards, 2002] предполагают, что эти термины относятся к ряду взаимосвязанных напряженностей, которые в обществах Европы и Нового Света сосредоточены вокруг понимания детства. Эти противоречия связаны с различными мнениями о личности, ориентациях по отношению к настоящему и будущему, формальных и неформальных отношениях, а также с различными ориентациями во времени и эмоциями. В этом смысле публичные способы бытия могут время от времени иметь отношение к домашним пространствам (например, когда люди, не являющиеся членами семьи, получают вознаграждение за работу по дому), а приватные способы бытия могут иметь отношение не только к домашнему пространству (например, когда люди развивают тесные дружеские отношения с коллегами по работе). Тем не менее образ мышления, согласно которому некоторые социальные площадки рассматриваются как подходящие для детей, а другие считаются неуместными (например, присутствие детей в офисе) означает, что публичное и приватное могут восприниматься как различные «миры» [Bell, Ribbens, 1994].

Различия в понимании публичного и приватного означают, что эти понятия могут быть использованы в противоречивых смыслах, или значение их употребления может изменяться по ходу дискуссий. Феминистские авторы изучили их применение в исследованиях семьи по отношению к гендерному опыту домашней и семейной жизни, но не пришли к единой оценке по поводу их полезности.

С одной стороны, считается, что исторически применение понятий «публичное» и «приватное» работало в ущерб женщинам, которые оказались за бортом оплачиваемой занятости и политической власти и были подавлены идеологией, продвигавшей особую роль женщин в приватной сфере [Benhabib, 1998]. С этой точки зрения проведение различия между публичным и приватным является частью репрессивной идеологии, которая искажает реальный жизненный опыт многих женщин. Кроме того, опыт публичной и приватной жизни в этом смысле, вероятно, будет в значительной степени сформирован под влиянием классовой и этнической принадлежности, а также гендера [Fraser, 1998; Hill Collins, 1997].

С другой стороны, поскольку домашняя жизнь семьи часто рассматривалась представителями социальных наук как лежащая вне общества — как часть природного порядка вещей, который отделен от социальных контекстов политической и экономической власти, — понятия публичного и приватного могут быть полезны, поскольку выявляют социально сконструированную и значимую деятельность женщин и детей в домашней сфере. В самом деле, феминистские авторы утверждали, что внимание социальных наук, начиная с «отцов-основателей» в XIX в., всегда было в значительной степени сконцентрировано на публичной сфере: тем самым поддерживалось представление о том, что женщины и дети живут в приватной сфере, т. е. в некотором роде «вне» общества [Yeatman, 1986].

Эти термины предлагают альтернативную теоретическую основу по отношению к доминирующим в социологии понятиям макро— и микроуровней социального анализа, в котором семья неизбежно располагается на границе между ними, но в значительной степени состоит из мелких взаимодействий между индивидами. Согласно этой теоретической рамке семейная жизнь, как правило, анализируется с точки зрения того, как она формируется под влиянием макросоциальных политических и экономических сил. Использование понятий публичного и приватного в качестве альтернативного способа понимания отношений между семьями, с одной стороны, и экономической и политической жизнью — с другой, некоторым образом облегчает анализ взаимозависимости этих различных видов деятельности и социальных арен.

Понятия «публичное» и «приватное» сложны и могут быть использованы разными способами в разных контекстах и дисциплинах. В исследованиях семьи термин «публичное» часто используется по отношению к миру труда, а «приватное» — к семейной жизни в домашней сфере. Некоторые авторы утверждают, что эти термины должны пониматься скорее как ценностные ориентации или «способы бытия» (в частности, сосредоточенные вокруг разного опыта заботы о детях), чем просто как различно маркированные физические места или специфические социальные сферы. Ряд авторов утверждают, что проведение различий между публичным и приватным бесполезно и может быть идеологически нагружено, в то время как другие полагают, что эти понятия могут быть полезны для разъяснения социально и исторически сконструированного характера семейного опыта.

Вайнтрауб [Weintraub, 1997] и Риббенс Маккарти и Эдвардс [Rib-bens McCarthy, Edwards, 2002] предлагают, соответственно, политический и феминистский обзоры использования понятий «публичное» и «приватное».

В широком смысле понятие «разделение труда» относится к способу, с помощью которого различные виды работ или более узких задач распределяются и назначаются к выполнению на регулярной основе конкретными людьми (или категориями людей). В семьях и домохозяйствах разделение труда часто осуществляется по гендерному, а также возрастному признаку.

Представления о разделении труда имеют свои корни в научных исследованиях XIX и начала XX вв., когда был актуален общий социологический анализ перехода от доиндустриального к индустриальному обществу. Утверждается, что в доиндустриальных обществах было меньше разделения различных видов труда между людьми, экономическое производство было организовано вокруг домашнего хозяйства и социальная солидарность базировалась на том, что многие люди жили практически одинаковой жизнью. Во время индустриализации, однако, люди стали гораздо в большей степени специализироваться на конкретных видах работ, производство в значительной мере вышло за рамки семьи и сосредоточилось на рабочем месте, и солидарность стала основываться скорее на взаимозависимости [Crow, 2002]. Разделение публичной сферы занятости и приватной сферы семьи и домашней жизни утвердилось в качестве идеала и широко распространенного повседневного опыта — хотя он и варьировался в зависимости от социального класса. В рамках этого представления о различных сферах жизни утвердилось гендерное разделение труда, согласно которому мужчины играли активную роль в публичной сфере жизни, в том числе в качестве кормильцев, получающих семейную зарплату, а женщины были активны в приватной сфере в качестве неоплачиваемых домохозяек, жен и матерей. В то время как мужчины с точки зрения экономической ценности и статуса того, чем они занимались, оставались по-прежнему связаны с производительным трудом, женщины были связаны с репродуктивной работой семьи и домашним хозяйством, в том числе занимаясь домашними делами и ухаживая за мужем и детьми. За этой работой никогда не признавалась экономическая ценность или статус. Кроме того, связанная с индустриализацией институционализация образования и появление обязательного школьного обучения и правового регулирования детского труда означали, что дети были отстранены от экономического производства и в пределах, и за пределами дома.

В середине ХХ в. главной формой анализа и понимания гендерного разделения труда была одна из версий теории обмена. Она представляла роли мужчин как кормильцев, а женщин как домохозяек в виде формы взаимного обмена, опираясь на понятия инструментальных и экспрессивных ролей, содержащихся в теоретическом арсенале функционализма, а также на представления о рациональном экономическом выборе. Таким образом, женщины обменивают свой домашний труд и сексуальные услуги на экономическое обеспечение со стороны своих партнеров-мужчин, потому что они больше подходят для работы по дому и заботы, а мужчины, которые больше подходят для мира оплачиваемой работы, обменивают свой экономический вклад в семью на уход и заботу со стороны своих женщин-партнерш. Эта теория предполагает, что оба партнера получают что-то взамен того, что они делают, и каждый из них извлекает пользу. Точка зрения на гендерное разделение труда (аналогичная теории рационального выбора) была предложена в рамках ресурсной теории (см., например: [Blood, Wolfe, 1960]) по отношению к источникам власти в браке. Согласно этому подходу задачи лучше всего выполняются теми людьми, которые имеют для их выполнения наиболее подходящие ресурсы. В рамках этой теории можно предсказать, что, когда жена работает вне дома, муж берет на себя долю домашней работы. Действительно, идеи, распространенные в 1970-е годы, казалось, поддерживают эти прогнозы, и происходит движение в сторону симметричной семьи [Young, Willmott, 1973], в которой мужья и жены в значительной степени разделяют до сих пор обособленные задачи экономического и домашнего труда.

В 1970-х годах, когда возникла вторая волна феминизма, известность получили исследования, бросившие вызов этим аргументам о рациональном обмене ресурсами в рамках гендерного разделения труда и подчеркнувшие неизменную силу идей о публичной и приватной сферах и связанных с ними дифференциалах власти между мужчинами и женщинами. То, что женщины делают в домашней сфере, стало позиционироваться как «работа», а не как естественное призвание за пределами производственной сферы. Феминистские исследователи рассматривали положение домохозяйки как профессию и изучали условия, в которых выполняется работа по дому (см., например: [Lopata, 1971]). В связи с возникшим представлением о том, что деятельность жен и матерей в бытовой сфере следует рассматривать как неоплачиваемый труд, возникли жаркие споры о заработной плате за домашнюю работу. Некоторые из концептуальных преимуществ позиционирования роли и деятельности жены и матери как «работы» связаны с тем, что такая постановка вопроса делает домашний труд видимым, напоминает людям об его экономической значимости, а также сопротивляется устойчивому представлению о том, что домашняя занятость женщины является неотъемлемой частью ее природы. Применение такого языка, однако, также означает, что из публичной сферы переносится представление о работе как о «мужском» опыте, что может повлиять на собственное понимание женщинами их семейной деятельности и отношений [Rib-bens McCarthy, Edwards, 2002].

Дальнейшие вызовы принципам теории ресурсов и идее перехода к симметричным семьям были связаны с более поздними исследованиями, которые также показали, что даже в случаях, когда женщины были вовлечены в работу по найму вне дома, они тратили больше времени, чем их партнеры-мужчины, на обычную домашнюю работу и заботу о детях. Еще одна проблема с аргументами в пользу рационального выбора заключается в том, что, как показывают жизненные наблюдения, на самом деле специализация в области домашней работы для замужних женщин вовсе не является рациональной, поскольку брачные отношения могут подойти к концу и им тогда придется содержать себя самим, участвуя в конкуренции на рынке труда и не имея при этом достаточной квалификации. Несмотря на то что в течение последних нескольких десятилетий повышается уровень занятости на рынке труда даже у матерей, имеющих малолетних детей, в большинстве промышленно развитых стран женщины по-прежнему тратят больше времени на домашнюю работу, чем мужчины. Действительно, хотя социальная политика в европейских странах все больше отходит от модели семьи с мужчиной-кормильцем/женщиной-домохозяйкой и ориентируется на модель «работающий взрослый», подразумевающей, что и мужчины, и женщины полноценно и индивидуально работают вне дома, она, вероятно, игнорирует тот реальный факт, что женщины, особенно матери, по-прежнему несут большую ответственность за заботу о ребенке и неоплачиваемый домашний труд [Lewis, 2003].

Исследования бюджетов времени, например, неизменно показывают, что в то время как мужчины увеличили свое участие в уходе за детьми и работе по дому с 1970 г. (хотя продолжаются споры о том, что определять как домашний труд и как его подсчитывать), женщины по-прежнему несут на себе большую часть рутинных домашних обязанностей, таких как хождение по магазинам, приготовление пищи и уборка, либо несут за них основную ответственность, в то время как мужчины им просто «помогают» [Gray, 2006]. Например, общепринято называть отцов «бэбиситтерами», если они остаются со своими детьми на вечер в отсутствие женщины, в то время как назвать так в аналогичной ситуации мать детей было бы странно. Даже когда женщины делегируют свои задачи другим членам семьи или нанимают специальный персонал для работы по дому, например для уборки; они, как правило, остаются менеджерами своих домохозяйств, которые несут ответственность за обеспечение того, чтобы все было, как надо. Например, женщина может написать список покупок, который ее партнер-мужчина берет в супермаркет. Другой аспект гендерного разделения труда состоит в том, что мужчины, как правило, выполняют такие виды работы по дому, которые происходят за пределами его внутреннего пространства, как, например, стрижка газонов, и/или подразумевают использование техники или ремесленных инструментов, например домашний ремонт [Doucet, 2006]. Разделение труда, однако, может быть также явно выражено и среди однополых пар, когда один партнер принимает на себя больше ответственности за работу по дому, чем другой [Dunne, 1997]. Кроме того, существуют аргументы и за то, что гендерное разделение труда и семейные отношения формируются под воздействием возникновения и использования различных домашних технологий, а также сами могут влиять на их развитие [Silva, 2010].

Разделение труда, кроме того, может включать в себя эмоции и аффекты. В исследованиях уделяется внимание эмоциональной работе, которую женщины выполняют в своих семьях, начиная от поддержки родственников — где женщины берут на себя ответственность за поддержание связей с членами расширенной семьи, включая родню со стороны своих мужчин-партнеров, — до затрат внимания и когнитивных усилий, необходимых для того, чтобы организовать заботу о близких, а также связанных с заботой переживаний. Утверждается также, что эмоциональная работа — с точки зрения определенных положительных эмоций — все больше и больше востребована на рынке труда (например, вежливая улыбка официантки в ожидании заказа в ресторане, или тепло и сострадание, получаемое от медсестры), и что рабочие места, связанные с такими требованиями, как правило, заняты женщинами [Hochschild, 2003].

Основные дебаты вокруг разделения домашнего труда и эмоций касаются равенства. Авторы, выступающие с позиций феминизма различий, например, утверждают, что признание ценности неоплачиваемого домашнего и семейного женского труда означает переосмысление организации общества, в то время как феминизм равенства выступает за минимизацию различий и поощрение равенства как сходства. Другие ученые утверждают, что вместо того чтобы абсолютизировать категории равенства или различия в разделении труда, важно рассматривать контекст [Doucet, 2006]. В самом деле, оценки равенства или, напротив, разделения труда зачастую исходят от самих исследователей; но работы, которые фокусируются на понимании ситуации собственно супружеской парой, показывают, что супруги, возможно, рассматривают гендерное разделение деятельности и ответственности как «справедливое» [Backett, 1982], или что они видят семью как проект, требующий «совместных усилий», в который каждый должен вкладывать то, на что он способен, и получать поддержку в соответствии со своими потребностями [Ribbens McCarthy et al., 2003].

Существуют сомнения по поводу того, насколько гендерное разделение труда в публичной и приватной сферах было на самом деле когда-либо реальностью для всех мужчин и женщин. Высказывалось мнение, что модель с мужчиной — отцом и кормильцем и женщиной — матерью и домохозяйкой на самом деле приложима только к белым женщинам среднего класса в промышленно развитых странах. Женщинам рабочего класса и принадлежащим к этническим меньшинствам приходилось зарабатывать на жизнь, чтобы их семья могла выжить, даже если они были матерями. Например, женщины рабочего класса, занятые на хлопчатобумажных фабриках в Ланкашире, продолжали по-прежнему работать после родов [Lewis, 1989], а чернокожие женщины в определенный исторический период обслуживали многие семьи белых женщин среднего класса за счет времени, которое могли бы уделять своим собственным [Glenn, 1985]. В настоящее время женщины из развивающихся стран пересекают земной шар, чтобы работать в западных семьях.

«Новые» исследования детства [James et al., 1998] показали, что, в то время как в период индустриализации были приняты новые трудовые законы, ограничивающие участие детей в оплачиваемой занятости, дети и молодые люди по-прежнему участвуют в различных формах работы как дома, так и вне его. Существует все больше свидетельств, что дети вносят свой вклад в семейную жизнь и домашние обязанности, занимаясь, например, повседневной уборкой, заботясь о братьях и сестрах и выполняя другую эмоциональную работу, а также участвуют в оплачиваемой работе, когда имеют такую возможность. Кроме того, в семейном бизнесе дети и молодые люди могут играть существенную, хотя и не признаваемую роль в экономическом производстве (см., например: [Seymour, 2005]). В каком-то смысле школьное обучение детей может рассматриваться как их продуктивная работа.

Гендерное разделение труда между мужчинами как кормильцами и женщинами как домохозяйками связано с различием публичной и приватной сфер. Теория обмена утверждает, что женщины заняты домашним трудом, а мужчины обеспечивают экономическую поддержку в порядке взаимного обмена, а ресурсная теория предполагает, что разделение труда — это рациональное распределение ресурсов. Феминистские работы оспорили эти теории концептуально и эмпирически, а исследования детства показали вклад детей в домашнее хозяйство.

Дусе [Doucet, 2006] предлагает обзор дискуссий вокруг гендерного разделения домашнего труда, особенно применительно к воспитанию детей, с акцентом на вопросах гендерного различия и гендерного равенства. Тон [Tong, 2009] приводит в своей работе различные феминистские рассуждения о разделении труда. Якобсен [Jacobsen, 2007] делает обзор экономических вопросов, касающихся гендерного разделения труда, в том числе в семьях. Карлинг [Carling, 1992] и Каспер и Бьянки [Casper, Bianchi, 2002] объясняют теорию обмена.

Понятие «рациональность» применительно к семейной жизни связано с теоретическим подходом к тому, как члены семьи осмысливают сделанные им выборы и решают, как правильно поступить. В рамках теории рациональности существует два основных подхода: экономическая рациональность (homo economicus) и моральная рациональность (homo sociologicus).

Использование понятия «рациональность» в целях анализа семейных отношений предполагает, что у людей есть выбор в жизни, и вследствие этого можно попытаться понять, как люди принимают решения, когда делают выбор: например, остаться ли одной или выйти замуж, заводить ли детей и когда, как разделить обязанности и ресурсы между мужчинами и женщинами. Есть два основных объяснения того, как делается выбор в рамках рациональности: теория рационального выбора и концепция моральной рациональности. Они представляют совершенно различные точки зрения на человеческие мотивации.

Теория рационального выбора применяется в классических неолиберальных экономических идеях по поводу семейного поведения и, таким образом, тесно связана с постиндустриальным просвещенческим мышлением в обществах Европы и Нового Света. Она представляет людей в качестве отдельных, индивидуальных агентов, которые имеют последовательные, ранжированные предпочтения («вкусы»). Столкнувшись с рядом опций, они рационально для себя рассчитывают затраты и выгоды различных вариантов, и их решения определяются тем, что, как они считают, даст им максимально возможную выгоду («полезность»). Этот процесс рассматривается отдельно от «внешней» социальной ситуации, которая производит и формирует эти варианты и предпочтения. Инструментального индивида, которым оперирует эта теория, часто называют homo economicus. Этот подход, основанный на «преследовании собственных интересов», часто рассматривается как экономическая версия аргументов генетической обусловленности.

Беккер на этой основе построил концепцию, которую назвал «семейная экономика», применив эти идеи к разным аспектам семейной жизни. Он утверждал, что брак определяется экономическими законами спроса и предложения, где каждый из супругов обладает своим уровнем квалификации, навыков и опыта (человеческим капиталом) — мужчины, в частности, как кормильцы на рынке труда, а женщины как лица, ведущие домашнее хозяйство, и домохозяйки. Затем они заключают контракт о партнерстве друг с другом, чтобы «продать» друг другу свои комплементарные компетенции для обеспечения максимальной производительности и эффективности. Люди решают пожениться, когда преимущества, которые они ожидают от брака, перевешивают те, которые они ожидают получить от пребывания в одиночестве или от поиска другого брачного партнера [Becker, 1976], так же обстоит ситуация с решениями по поводу развода. Рост женской занятости и развитие системы учреждений по уходу за детьми за пределами домашнего хозяйства могут изменить уравнение затрат и выгод, но не принципиально. Кроме того, другие авторы утверждали, что рост деторождения вне брака — в гражданском браке или у одиноких матерей — также является следствием рационального выбора в контексте экономической безопасности: не имеет экономического смысла выходить замуж за низкооплачиваемых или безработных мужчин, особенно когда матери имеют более высокий уровень образования, опыт работы и больше возможностей занятости [Mofiftt, 2000].

В отличие от этого, концепция моральных рациональностей приоритизирует социальные факторы и человеческие отношения над экономической и личной заинтересованностью. С этой точки зрения экономическая рациональность не может реализовываться без социального производства нормативного понимания, и это означает, что моральная рациональность является первичной в поведении семьи, а рациональный экономический выбор вторичен. Эта концепция не отрицает того, что люди действуют рационально, но настаивает на том, что эта рациональность интерсубъективна, т. е. формируется в соответствии с оценками того, какие действия являются правильными и достойными в конкретном социальном и культурном контексте, в котором эти люди живут. Экономические соображения по-прежнему играют большую роль, но они логически подчинены моральным и нормативным решениям. Подразумеваемый этой теорией моральный актор уже скорее homo sociologicus, чем economicus.

Например, в своем исследовании принятия решений по поводу занятости у супружеских пар с высоким доходом Джордан с соавторами [Jordan et al., 1994] утверждают, что экономическая рациональность используется уже на второй стадии решения, чтобы поддержать и легитимировать то, что, по существу, является моральными обязательствами относительно гендерного разделения труда. Дункан и Эдвардс [Duncan, Edwards, 1999] пошли дальше, развивая более социально укорененное понятие «гендерных моральных рациональностей» по отношению к восприятию матерями своей оплачиваемой работы. Они утверждают, что решения, которые матери принимают по поводу своей занятости и материнства, основаны не только на экономических расчетах издержек и выгод, но в первую очередь на моральных оценках того, что значит быть «хорошей» матерью. Эти решения и ценности, лежащие в их основе, оговариваются в контексте различных социальных сетей, социальных групп и культурных порядков, так что люди по-разному понимают правильный или неправильный образ действий.

В целом предположения теории рационального выбора о том, что члены семьи ведут себя в соответствии с экономическими последствиями своих действий в свете устойчивых предпочтений и личных интересов, были подвергнуты критике за неспособность включить в себя моральные рассуждения, которые люди используют в принятии решений о семейной жизни в социальном контексте. В ответ Беккер [Becker, 1996] включил в свои модели рационального выбора для «семейной экономики» представления о личном и социальном капитале — для дискуссионного эффекта. Его выводам свойственны определенные ограничения, и они применимы лишь к США середины ХХ в. [Therborn, 2004]. Несмотря на это, другие авторы утверждают, что часто именно теория рационального экономического выбора явно или неявно просматривается за современными инициативами в области семейной политики, в частности, за способами мотивирования людей. С этой точки зрения теория рационального экономического выбора и ее реализация в политике становятся «ошибкой рациональности» [Barlow et al., 2002].

Понятие «рациональность» касается разъяснения того, как члены семьи понимают стоящие перед ними выборы и принимают решения о лучшем способе действий. Различные модели представляют различные виды человеческой мотивации. Теория рационального выбора предполагает существование homo economicus — инструментального человека, который рассчитывает экономические издержки и выгоды последствий своего выбора, для того чтобы получить для себя максимально возможную выгоду. Моральные рациональности, в частности, концепция гендерных моральных рациональностей, подразумевают homo sociologicus — социально укорененного актора, который ведет переговоры о том, какие действия являются правильными и достойными, в контексте различных социальных сетей и культурных порядков.

Разум и рациональность в целом обсуждаются в текстах вводных курсов экономики и философии; Каспер и Бьянки [Casper, Bianchi, 2002] дают представление о теории экономической рациональности семейной жизни и некоторых связанных с ней сюжетах, в то время как Уайт и Кляйн [White, Klein, 2008] освещают в своей работе всю дискуссию на эту тему. Карлинг с соавторами [Carling et al., 2002] критикуют представления о том, что семейное поведение регулируется экономической рациональностью; Брайнин и Ермиш [Brynin, Ermisch, 2009] сравнивают экономические и социологические подходы к анализу семьи и отношений.

Термин «родительство» касается процессов идентификации конкретных взрослых (родителей), которые признаны имеющими особые связи с конкретными детьми, предполагающие родительскую заботу и соответствующее социальное позиционирование. Родительство является гендерно-нейтральным термином.

Понятия, связанные с воспроизводством и заботой о младенцах и молодых людях, относятся к кластеру терминов, объединяющих в себе категории людей, институционализированные социальные формы и направленные на детей виды деятельности. Термин «родитель» относится к определенному статусу или категории лиц неопределенного пола, которые идентифицируются как состоящие в особых отношениях с отдельным ребенком или определенными детьми. Этот термин может также распространяться на ожидания по поводу выполнения родительской роли. Понятие «родительство» относится к тому, как эта категория или роль институциализируется в виде социальной формы. Понятие «родительская забота» (parenting), как правило, относится к совокупности практик и действий и тем самым привлекает внимание к тому, что человек делает в качестве родителя по отношению к своему ребенку/детям. Воспроизводство и забота о детях характерны для всех обществ, хотя бы на каком-то минимальном уровне [Montgomery, 2008], и везде существуют индивиды, считающиеся родителями конкретных детей. В большинстве обществ предполагается, что ребенок будет иметь (по меньшей мере) двоих родителей, обычно (хотя и не повсеместно) разного пола [Bornstein, Cheah, 2006]. Помимо ожидаемой заботы о детях, родители могут играть важную роль в обеспечении детей политической, социальной и личностной идентичностью, в том числе правами на гражданство в определенном национальном государстве, а также связывать их с линиями родства и потомков.

Кроме того, поскольку воспроизводство и забота о детях, как правило, рассматриваются как основные характеристики «семейной жизни», часто прослеживается тесная связь между идеей родительства и идеей семьи [Ribbens, 1994]. В тех обществах, где форма нуклеарной семьи была влиятельной идеей, присутствие и вовлеченное участие обоих родителей могло рассматриваться как жизненно необходимое для того, чтобы «быть семьей», даже если они не проживали в одном и том же домохозяйстве.

В современной политике и профессиональных дискуссиях термины «родители» и «родительство» часто используются как более предпочтительные, чем гендеризованные термины «матери»/«материнство» и «отцы»/«отцовство». В то время как в некоторых культурах как мужчины, так и женщины активно участвуют в уходе за детьми, гендерные роли и практики родителей также значительно различаются в зависимости от культуры и исторического периода. Современное западное использование термина «родитель» может рассматриваться как содействующее гендерному равенству и утверждающее тот факт, что пол родителей не имеет принципиального значения для воспитания детей. Он не предполагает заранее представлений о том, кто является ключевой фигурой в жизни детей. Тем не менее использование термина «родитель» приводит к затушевыванию того факта, что ежедневные практики заботы о детях в этих обществах до сих пор сильно разделены по гендерному признаку [Lewis, Lamb, 2003]. Кроме того, мужчины и женщины позиционируются по-разному в отношении физической стороны процесса родительства: исторически сложилось так, что всегда было ясно (по крайней мере для самой женщины), кто является биологической матерью данного ребенка (даже если он был зачат вне матки), в то время как установить свое отцовство мужчине было не так просто.

Таким образом, неизбежны политические соображения, лежащие в основе использования различных терминов, а также научно-исследовательские последствия такого использования. Различные термины позволяют более отчетливо очертить те или иные проблемы и поставить некоторые вопросы, например, «может ли мужчина играть материнскую роль?» [Doucet, 2006]. Еще одно соображение, которое не получило должного внимания в политике и профессиональной практике, связано с тем, что опыт, отношения и практики родительства могут существенно различаться в зависимости от пола ребенка, а также от пола родителя, с различными ожиданиями по поводу отношений отца и сына, отца и дочери, матери и сына, матери и дочери.

В обществах Европы и Нового Света существует долгая история интерпретации связи между родительством и репродукцией с точки зрения биологических процессов. Родительство, однако, не обязательно следует понимать как биологическую данность, поскольку репродукция, вынашивание и последующий уход за детьми не обязательно непосредственно связаны между собой, и понимание их связей варьируется в разных культурах и в разные исторические периоды. Англоязычная терминология оставляет пространство для различных форм родительских отношений между конкретными взрослыми и детьми, включая сюда отчимов и мачех, приемных родителей и усыновителей, а также лиц, находящихся в состоянии loco parentis; т. е. заменяющих родителей и осуществляющих родительскую ответственность и власть над детьми и молодыми людьми до достижения ими юридического совершеннолетия (например, учителей). Кроме того, даже биологические аспекты родительства могут быть юридически сложно определимы, особенно в связи с легитимацией новых форм репродуктивных технологий и суррогатного материнства.

В заботу и уход за детьми могут быть вовлечены самые разнообразные индивиды и формы организации: в новых приемных семьях, возникающих после разводов (step-families), новые взрослые члены домохозяйства могут в большей или меньшей степени выступать в качестве социальных родителей, в то время как няни, которые заботятся о детях на ежедневной основе, забирая их к себе домой, могут также испытывать по отношению к детям, за которыми они присматривают, смешанные чувства, тоже отчасти действуя как социальные родители [Nelson, 1990]. В современном британском законодательном контексте, однако, усыновление рассматривается как прекращение одних родительских отношений и замена их другими, что вновь утверждает мнение о том, что ребенок может юридически иметь только двоих родителей. В других культурах, как, например, во многих африканских обществах, круг людей, которые могут быть вовлечены в воспитание детей, гораздо шире, в том числе дети более старшего возраста могут выполнять родительские функции по отношению к младшим, или дети могут быть переданы для усыновления в другое домохозяйство. Таким образом, ребенок может в действительности иметь много (социальных) родителей, не разрывая при этом связь со своими «родными родителями» [Montgomery, 2009]. Кроме того, во многих культурах огромную роль в воспитании детей младшего возраста играют бабушки и дедушки, и это все чаще становится характерно и для некоторых западных обществ, таких как США [Bengston et al., 2002].

Термин «родительская забота» (parenting), возможно, является относительно новым для дискуссий о заботе и воспитании детей. Он предполагает, что взрослые как родители вовлечены в определенный набор практик в отношении своих детей, и это ставит вопрос о том, кого на самом деле можно назвать «родителем»: того, кто им просто является, или того, кто что-то делает, т. е. выполняет родительскую роль? Это контрастирует с идеей о том, что родительство относится лишь к лицам, входящим в категорию «родитель» — т. е. к аскриптивному (приписанному) статусу, — независимо от того, занимаются ли они детьми. Этот сдвиг в языке сопутствует изменению представлений о потребностях детей и морального дискурса о родительских обязанностях, который, в частности, теперь предполагает, что детям, для того чтобы они могли реализовать свой потенциал развития, требуются определенные формы внимания и заботы, выходящие за рамки необходимого базового физического выживания. Этот моральный дискурс связан с политическим акцентом на родительских навыках. Некоторые авторы утверждают, что этот сдвиг в сторону родительства как совокупности компетенций превращает его из отношений — со всем эмоциональным содержанием, которое они потенциально предполагают, — в набор задач [Furedi, 2001; Ribbens McCarthy, Edwards, 2002]. Кроме того, новый акцент на специальных родительских компетенциях и качествах породил ожидания и увеличил возможности для моральной оценки родителей, от которых ожидается стремление к некому «героическому» уровню воспитания [Bogenschneider, 2006, p. 11].

Для описания того, что считается необходимым для хорошего воспитания в богатых западных странах, используются различные термины, такие, например, как «согласованное развитие» (concerted cultivation) [Lareau, 2003]; практики такого воспитания обычно трудоемки и требуют дорогостоящих ресурсов. Некоторые авторы предполагают, что этот подход отрицает собственное пространство действия (agency) для детей и приводит к представлениям о решающей роли родительского детерминизма [Furedi, 2001], что в свою очередь ведет к маргинализации значимости других социальных контекстов и структурных моделей, таких как материальное и прочее неравенство в жизни детей. Это может также способствовать появлению особого вида воспитания, который имеет отношение к жизни только привилегированных детей [Gillies, 2007].

Во многих западных странах государство продвигает конкретные виды родительских практик, возлагая на родителей ответственность за поведение и успехи их детей. Этот процесс, который иногда называют «навязывание ответственности» (responsibilization) родителям (на практике обычно подразумеваются матери), включает в себя веру в то, что изменения в воспитании детей исправят многие, если не большинство, социальных проблем [Ribbens McCarthy, 2008]. В такого рода политических дебатах вопрос о родительском долге ставится как важнейший для более широкого общественного порядка и состояния нации [Gillies, 2007]. Этот акцент на родительском поведении как локусе устранения социальных проблем пренебрегает структурными проблемами неравенства материальных ресурсов и опытом дискриминации. В то же время повышенное внимание к родительским обязанностям в сочетании с политикой, поощряющей всех родителей к участию в оплачиваемой занятости, ставит вопрос о том, как примирить разные приоритеты. В то время как некоторые правительства увеличили трудовые права для родителей, такие как право на отпуск по беременности или отцовский отпуск, возможность гибкого рабочего графика, большее обеспечение субсидируемыми детскими учреждениями, подобная политика, поддерживающая работающих родителей, может конфликтовать с представлениями о важности интенсивной образовательной и психологической заботы о детях со стороны родителей.

Кроме того, соображения о некоторых методах и стилях воспитания как «оптимальных» для развития детей основаны на культурных представлениях, встроенных в психологию развития. Такие оценки отражают скрытый этноцентризм и навязывание стереотипов [Phoenix, Husain, 2007]. Во всех культурах разные взгляды на воспитание детей связаны с конкретными представлениями о ценности детей как экономических и/или эмоциональных активов в рамках борющихся за существование или богатых экономик. Разные представления о важности человеческого опыта автономии и соотнесенности с другими людьми отражаются в различных идеях о том, что важно в детско-родительских отношениях, так что оценка родительской заботы должна производиться только с учетом конкретных культурных и политических контекстов [Kağitçibasi, 2007]. Воздействие любого конкретного аспекта поведения родителей (например, методов дисциплинирования) также изменяется в зависимости от тех смыслов, которыми их наделяют родители и дети в различных культурных контекстах [O’Connor, Scott, 2007; Rogoff, 2003].

Люди, несущие особую ответственность за заботу о детях, могут быть названы родителями или, признавая гендерную специфику, матерями и отцами. Можно провести различие между родительством как институтом, родителями как категорией лиц и родительской заботой как набором практик. Некоторые авторы также различают родительство как институт и как повседневный опыт. Возникают сложные вопросы о том, как описывать и сравнивать практики родительства, осуществляемые разными мужчинами и женщинами, в разных культурах и в разные исторические периоды. В последние годы воспитание детей было ключевым направлением, привлекшим внимание политиков во многих западных странах, в частности, в Великобритании, где оно рассматривалось в качестве основы для общественного порядка и состояния нации. Вопрос о том, что именно должно включать в себя родительство, также стал важным измерением моральной идентичности многих взрослых людей, хотя оценки «правильного» родительства несут в себе риск навязывания этноцентрических стереотипов.

Рубин и Чун [Rubin, Chung, 2006] и Кайчибаши [Kağitçibasi, 2007] обсуждают родительство в разных культурных контекстах. Изменение культуры родительства в обществах Европы и Нового Света обсуждается на веб-сайте Экономического и научно-исследовательского совета (Economic and Social Research Council) в серии семинаров «Изменение культуры родительства» (‹ http://www.parentingculturestudies.org/seminarseries/index.html›). Фриман и Ричардс [Freeman, Richards, 2006; Richards, 2007] обсуждают репродуктивные технологии, а Аттинг [Utting, 2007] суммирует данные исследований из Великобритании и США о последствиях воспитания. Элвин [Alwin, 2007] делает обзор родительских практик.

Исторически понятие «родство» относится к формальной системе отношений, связанной с брачными союзами и линиями происхождения. С недавнего времени оно также используется для обозначения широких семейных связей в современных развитых обществах.

Термин «родство» исторически используется как способ описания людей, связанных особыми узами, и подразумевает кровные отношения. Антропологи из Европы и Нового Света в начале ХХ в., изучая людей, живущих в обществах, сильно отличающихся от их собственных, приняли модели родства в качестве центрального организующего принципа — или структуры — в таких обществах, где не было никакого официального правительства. Поскольку некоторые ранние антропологи рассматривали нуклеарную семью как универсальную и укорененную в психологических и биологических факторах, которые были постоянными во всех обществах, их интерес сосредоточился на изучении вариаций систем родства. В процессе изучения они разработали специальную терминологию, описывая различные модели родства с помощью теорий, которые, как они считали, могут применяться универсальным образом.

Анализ того, как люди в разных культурах идентифицировали рождение, воспроизводство и смерть, включал в себя два основных вопроса: как союзы (или браки) связаны с репродукцией, и как линии потомков прослеживаются по отношению к рождениям и смертям? Одни считали, что ключ к принципу систем родства — это брачный союз, другие утверждали, что решающее значение имеют линии происхождения. Эти вопросы, однако, взаимосвязаны, так как союзы или браки могут быть способом определения легитимных межпоколенческих связей. Леви-Стросс [Levi-Strauss, 1969] предположил, что брачные союзы как аспект родства — это способы перемещения женщин между родственными группами.

Были разработаны различные формальные термины, чтобы классифицировать культурные вариации систем родства, в соответствии с тем, как прослеживается линия наследования (например, патрилинейные и матрилинейные); где ожидается проживание репродуктивной социальной ячейки (например, матрифокальное или патрифокальное); и как группы разграничиваются и связываются с помощью правил для формирования альянсов внутри или за пределами таких групп (экзогамия и эндогамия) и т. д. В некоторых культурах, где нет никаких отдельных правовых, политических и экономических систем, сети связей и брачные союзы были проанализированы не только как основа личных отношений, но и как имеющие более широкую социальную и политическую значимость для распределения власти и ресурсов. В патрилинейных системах происхождение прослеживается по мужской линии, и власть в обществе и в быту, вероятно, будет патриархальная, с социальными правилами и ограничениями женской сексуальности в целях установления законности детей женщины. В матрилинейных системах происхождение прослеживается по женской линии, но это не делает общество матриархальным: просто мужчины ведут свою линию поддержки и полномочий от братьев своей матери.

Фактические практики и чувства — более гибкие, чем кажется, когда мы рассматриваем родственные системы на теоретическом уровне, так что категории, используемые антропологами, возможно, не позволяют получить представление о том, как люди понимают свои собственные отношения. В повседневной жизни родство может представлять собой не столько формальную систему, сколько набор возможностей и ограничений, действующих на базе разных принципов для различных целей даже в пределах одного общества. Кроме того, классические антропологические исследования родства часто не учитывают опыт индивидов, находящихся внутри систем родства, особенно в связи с вопросами власти и доступа к ресурсам, и это пренебрежение приводит к маргинализации исследований женщин и детей.

Хотя восприятие кого-то как родственников или не родственников может иметь последствия для идентичности и личности, собственности и авторитета, различие может быть сосредоточено в первую очередь на эмоциях и моральных особенностях отношений, а не на идеях биологического, или «естественного, природного», союза. В самом деле, хотя антропологи Европы и Нового Света принадлежат к культурам, в которых принята научная точка зрения на природу как нечто фиксированное, предсказуемое и являющееся финальным критерием «реальности», это основа понимания «естественного» может быть совершенно не релевантна многим другим культурам [Strathern, 1992a]. Многие авторы поэтому приходят к мнению, что поиск логически последовательных категорий, через которые могут быть проанализированы все общества и культуры, не позволяет понять, как люди, живущие в разных культурах, воспринимают свои родственные отношения.

Действительно, принятые в Европе и Новом Свете представления о биологическом отцовстве не применимы к тем культурам, где сексуальный контакт воспринимается как второстепенный фактор при определении социального отцовства, или там, где ребенок может рассматриваться как имеющий более одного биологического отца или матери. В этом контексте генетические биологические связи, лежащие в основе определения родства западными учеными, не играют такой роли; скорее, значимыми являются способы, с помощью которых разные культуры придают социальный смысл связям, понимаемым как биологические. Именно эти родственные связи формируют основу для передачи имущества и социального положения после смерти, равно как и социальные обязательства и права, а также чувства и настроения, которые принято считать подобающими для родственников. Таким образом, хотя системы союзов, заключаемых в целях воспроизводства, могут формироваться в виде брака во многих частях земного шара, нелегко прийти к соглашению о том, что представляет собой «брак» в разных обществах.

В конце XX в. ученые пришли к выводу, что невозможно выработать определение родства, которое эффективно работало бы во всех культурных порядках и системах верований. В качестве антропологической темы «родство» было преобразовано в широкий набор сюжетов, связанных с личностью, родительством и воспитанием, с помощью которых повседневную жизнь людей можно рассматривать во всех мировых культурах. Этот фокус вызывает вопросы о том, как эти темы соотносятся с более широкими рамками культурных смыслов, в том числе относящихся к природе человеческого существования и основам знаний и объяснения. Некоторые авторы предложили альтернативные, более широкие термины, чем «родство», например, соотнесенность (relatedness) [Carsten, 2004] или лично-родственные отношения (personal-kind) [Overing, 1985].

В контексте обществ Европы и Нового Света семья вызывает интерес скорее за рамками антропологии. Родство тем не менее может представлять собой ключевой аспект личной и семейной жизни, хотя в повседневной перспективе чаще употребляется термин «родственники». Термин «родство» используется для обозначений общих различий между «семьей в смысле круга ближайших родственников» (immediate family) и «семьей в более широком смысле» (wider family). «Родня» или «родственники» — термины, обычно используемые для обозначения биологической, кровной связи или родства, установленного посредством брака. Такие связи, однако, сложнее, чем это может показаться на первый взгляд. Например, одни родственные связи могут считаться важными, а другие — нет; а связи между индивидами, не находящимися в кровном родстве, могут расцениваться как фиктивное родство, или квазиродство. В обществах Европы и Нового Света работу по поддержанию родственных связей часто выполняют женщины (например, в виде посещений, телефонных звонков и обмена поздравительными открытками). Наличие родства и личные приоритеты в отношении близких родственников могут маркироваться через определенные ритуалы и праздники, такие как свадьбы или рождественские ужины, причем важным аспектом таких социальных взаимодействий является совместная трапеза [Etzioni, Bloom, 2004]. Кровные или образовавшиеся вследствие брака связи, таким образом, могут быть добровольными или обязательными [Allan, 1996]. Поддержание родственных связей может также иметь особую ценность независимо от географических передвижений: для людей, перемещающихся по миру, широкие родственные сети могут быть важной частью жизни как в месте их происхождения, так и там, где они в действительности живут.

Мейсон [Mason, 2008] для изучения природы родственных связей использует термин «родственная близость» (afifnities). Она выделяет четыре различные формы такой близости: фиксированную; созданную, или обговариваемую; воображаемую (ethereal); и чувственную (sensory). Первые две формы получили больше внимания в исследованиях родства и семьи, чем последние. Фиксированная близость — обычно биологически закрепленная — является способом явного отграничения родства от других форм отношений, в то время как обговариваемая близость представляет собой ключевой способ определения того, какие родственные отношения значимы и с какими последствиями. Мейсон также предлагает использовать этот термин в качестве глагола, чтобы показать активную роль людей в создании «родственных» отношений, которые не имеют биологической основы, но которым они хотят придать статус и претензии родства.

Родственные связи часто высоко ценятся людьми в их повседневной жизни, что приводит к широкому набору практик — от рисования генеалогического древа до разработки нового понимания родства в связи с новыми биологическими связями, возникающими благодаря репродуктивным технологиям [Mason, 2008]. Действительно, родство может быть ключевым способом, с помощью которого представления людей об их семьях связываются с прошлым и будущим, а семейные проекты соотносятся с историческим временем. Родство также продолжает быть важной частью повседневной жизни людей, несмотря на то что часто (хотя и не вполне обоснованно) говорится о том, что родственные отношения теряют свою значимость или что друзья могут рассматриваться как эквивалент родственников. Бабушки и дедушки часто продолжают играть значительную роль в семье, и связи с братьями и сестрами, так же, как и с более широким кругом родственников, остаются для многих значимыми на всем протяжении их взрослой жизни. Вообще, родство может быть основанием для ожиданий и переговоров по поводу обязательств и поддержки, а также для (моральной) идентичности.

«Родство» является центральным понятием в классической социальной антропологии, но в течение XX в. попытки разработать официальные классификации и определения родства, которые были бы универсально применимы, закончились тем, что вместо классификаций стал рассматриваться свободно определяемый набор смежных тем, встроенных в широкий набор культурно разнообразных значений и практик, связанных, в частности, с воспроизводством и воспитанием. Исследования родства в современных обществах Европы и Нового Света были сосредоточены на повседневных переговорах и смыслах, выстраиваемых вокруг родства.

Обзоры классических антропологических подходов к родству можно найти у Фокса [Fox, 1967] и Раппорта и Оверинга [Rapport, Overing, 2007]. У Мейсон можно познакомиться [Mason, 2008] с социологической дискуссией по поводу родства, а Аллан [Allan, 2005] и Карракер и Гроховски [Karraker, Grochowski, 2006] пишут о постоянном значении родственных связей соответственно в Великобритании и США.

Термином «семейная политика», как правило, обозначаются правительственные заявления, цели и направления деятельности, относящиеся к обеспечению благосостояния и распределению благ, которые влияют на семейную жизнь, семейные ресурсы и формы семьи, но он может также использоваться в гораздо более широком политическом контексте.

Отношения между семейной жизнью и социальной политикой, проводимой правительством (будь то на уровне одного национального государства или на уровне союзов или объединений государств), — сложные и неоднозначные; они влекут за собой дискуссии о причинно-следственных связях и приемлемом уровне государственного вмешательства. По мнению некоторых авторов, именно социальная политика управляет событиями в семейной жизни и формирует установки членов семьи. Эта связь часто обсуждается в негативном смысле, с приведением аргументов, что любое вмешательство, выходящее за рамки минимального социального обеспечения, подрывает семейную жизнь. Например, утверждается, что выплата пособий стимулирует молодых женщин к рождению внебрачных детей без отца, который бы их обеспечивал, а законы, позволяющие «легкий» развод без установления вины одного из супругов, приводят к росту расторжения браков. Таким образом, с этой точки зрения семейная политика должна внушать семье чувство ответственности за свою жизнь, а не зависимость от государства, и поддерживать такие формы семьи и образ жизни, которые рассматриваются как «традиционные» и самодостаточные.

С точки зрения других авторов, масштабные социальные изменения в рамках процесса модернизации происходят в результате выбора членами семьи своих ценностей и стиля жизни [Giddens, 1992]. В свою очередь, политика реагирует на эти изменения, хотя часто отстает от них. Например, расширение системы детских учреждений часто следует за более широким вовлечением матерей в оплачиваемую трудовую деятельность, а отнюдь не предваряет ее, более того, она остается недостаточно широкой и доступной. Некоторые предполагают, однако, что, поскольку современная семейная жизнь разнообразна, вмешательство государства с целью поддержки только четко определенной нормативной ее модели может скорее причинить вред, чем принести пользу. Утверждается, что любые государственные попытки «социальной инженерии» семейных форм и образа жизни, за исключением вмешательства с целью регуляции деструктивных элементов, таких как жестокое обращение с партнерами, детьми и пожилыми людьми, неизбежно противоречит собственным ценностям членов семьи [Cunningham-Burley, Jamieson, 2003; Duncan, Edwards, 1999]. Третья группа авторов утверждает, что отношения между жизнью и ценностями семьи и социальной политикой работают в обоих направлениях и что они влияют друг на друга [Hantrais, 2004].

В разных национальных государствах существуют различные истории и идеи относительно того, как им видится оптимальное соотношение между семьями, государством и экономическими силами. Страны также различаются по степени выраженности проводимой ими семейной политики, но многие другие аспекты деятельности государства — такие как образование, здравоохранение и социальная помощь, жилье, занятость, поддержание доходов и налогообложения, иммиграция и гражданство — также опираются на базовые допущения (и вытекающие из них следствия) о том, как должна выглядеть и как структурируется жизнь семьи. Различные позиции в отношении семейной политики во многом связаны с представлениями о том, в какой степени государство может или должно вмешиваться в семейную жизнь и каков должен быть баланс между ответственностью государства и семьи за своих членов. Были разработаны специальные типологии, чтобы классифицировать в этом отношении государственные режимы благосостояния. Наиболее влиятельной из них является трехчленная модель Эспинг-Андерсон [Esping-Anderson, 1990].

При «либеральных» (в широком смысле) режимах отношения между семьями и государством исторически складывались так, что государство не вмешивалось в жизнь семьи и не предлагало ей поддержку, — исключение составляли лишь стигматизированные и/или «дисфункциональные» семьи и группы, и то в ограниченной и навязанной форме. В самом деле, некоторые авторы утверждают, что приватная сфера «традиционной» нуклеарной семьи имеет решающее значение для социализации личности в рамках норм, соответствующих требованиям либерального капитализма [Rose, 1999]. Матери могут «выбирать», хотят ли они оставаться дома, чтобы ухаживать за детьми и зависеть от своих партнеров-мужчин (или получать минимальную поддержку от государства при отсутствии партнера-мужчины, в случае матерей-одиночек), или быть вовлеченными в оплачиваемый труд. Традиционно государство играет лишь фоновую роль, помимо нормативной, и в обеспечении услуг и поддержки семьи полагается на рыночные предложения и некоммерческий сектор. В качестве примера режимов благосостояния такого типа обычно приводят США и Великобританию. Аналитики, изучающие, например, политику в США, полагают, что недостаточность семейной политики отчасти связана там с сильным культурным акцентом на индивидуализме, что привело к призывам анализировать политику с точки зрения ее «воздействия на семью» [Bogenschneider, 2006]. В некоторых аспектах, однако, в США наблюдается тенденция рассматривать семьи не столько как институт в юридическом смысле слова, сколько как личные отношения, аналогичные другим приватным отношениям контрактного характера.

При «консервативных» (в широком смысле) режимах действия государства нацелены на поддержку традиционной семьи, состоящей из мужчины-кормильца и женщины-домохозяйки, и расширенных обязательств семьи. Институциализированная система детских учреждений, в том числе школьная система, если принять во внимание продолжительность учебного дня, предполагает, что матери не занимаются оплачиваемой работой. Как и в случае с либеральными режимами, исторически акцент делался больше на том, чтобы члены семьи, являющиеся иждивенцами, — например, дети и пожилые люди — находились в сфере ответственности своей семьи; однако гораздо меньше внимания уделяется поддержке за счет государства или рыночных институтов. В качестве примера такого режима часто указывают Германию.

При «социал-демократических» режимах государство берет на себя гораздо более активную роль в поддержке и формировании характера семейной жизни, делая при этом акцент на отдельных индивидах, а не на семье. Предполагается, что матери, имеющие или нет партнеров-мужчин, будут работать на оплачиваемой работе, а государство будет обеспечивать заботу о детях на протяжении всего дня, в том числе и после школы. В то же время государство поддерживает любого мужчину-партнера, независимо от того, живет ли он со своей семьей, если он готов взять родительский отпуск по уходу за маленьким ребенком, предоставляя ему значительное государственное пособие. Дети при таких режимах также имеют больше гражданских прав. В целом материальная и культурная ответственность за членов семьи — иждивенцев разделяется между семьями (причем не выделяется никакой предпочтительной формы семьи) и государством. Наиболее ярким примером страны с социал-демократическим режимом благосостояния считается Швеция.

Другие авторы добавили в эту классификацию еще один режим государства всеобщего благосостояния — «рудиментарный». При этом режиме индивид имеет мало прав на поддержку со стороны государства; в вопросе обеспечения благосостояния акцент делается скорее на семье и религиозных благотворительных организациях (см., например: [Liebfried, 1993]). Примерами здесь являются страны южной Европы, такие как Греция. Нужно помнить, однако, что национальные государства редко представляют собой чистый случай, который попадает именно в один определенный тип режима благосостояния; ситуация также может меняться с течением времени. Были разработаны дальнейшие типологии, с фокусом на масштабе гендерного неравенства и неоплачиваемой заботы либо на положении детей (см., например: [Pfau-Efifnger, 1998]).

На примере Великобритании Хендрикс [Hendricks, 1994] проследил, насколько образы детства и представления о потребностях детей неотделимы от процессов социальной политики. Эти образы рассматриваются с точки зрения их связанности с экономическим и моральным будущим общества. Возможно, по мере того как чувство риска и неопределенности распространяется в общем социальном климате, усиливается политический акцент на воспитании детей как средстве формирования и управления будущей структурой общества [Prout, 2000]. В Великобритании, например, государство значительно расширило свою причастность к поддержке и надзору за родительскими практиками и отношениями.

Одной из сфер жизни, применительно к которой баланс между семьей, государством и рыночными институтами оказался в центре всеобщего внимания, стали неполные материнские семьи. Обсуждаются вопросы о том, должна ли семейная политика добиваться того, чтобы матери-одиночки и их дети получали материальную поддержку со стороны своих отсутствующих отцов и партнеров, или государство должно их поддерживать с помощью социальных пособий, либо одинокие матери должны выходить на работу и сами кормить себя и своих детей? В разных странах — разные подходы к этому вопросу. В Великобритании, в значительной степени относящейся к либеральному типу режима благосостояния, государство давно уже озабочено этой дилеммой, причем в последнее время осуществляется переход от государственной поддержки (даже минимальной) к усилению акцента как на финансовых обязанностях отсутствующих родителей (через Агентство поддержки детей), так и на собственных обязанностях матерей-одиночек, которые должны устраиваться на работу [Duncan, Edwards, 1999].

Другая особенно заметная дилемма семейной политики связана с общим сдвигом установок по поводу гендерного разделения труда: от позиции, предполагающей, что отцы являются кормильцами, а матери — домохозяйками, в сторону увеличения участия матерей в оплачиваемой работе. Это привело к переключению внимания на вопрос о том, как родителям добиться наилучшего сочетания семейной жизни с работой: эту тему часто обозначают как баланс работы и жизни (work — life balance) [Hantrais, 2004]. Дружественная по отношению к семье политика, связанная с этими проблемами, включает в себя материнский и родительский отпуск по уходу за ребенком, широкое обеспечение детскими учреждениями и гибкий график работы. Степень проработанности семейной политики для решения таких вопросов будет варьироваться в зависимости от национального контекста и при разных режимах государств всеобщего благосостояния.

Отношения между семейной политикой и семейными стилями жизни являются предметом многочисленных дискуссий. Некоторые считают, что государственная политика благосостояния производит изменения в семейной жизни, а другие авторы утверждают, что, напротив, изменения в семейных отношениях влияют на развитие семейной политики, в то время как третьи полагают, что эти отношения изменяются циклически. Еще одним ключевым направлением дискуссии является степень допустимого вмешательства государства в семейную жизнь. Семейная политика в различных национальных контекстах содержит нормативные предположения не только о балансе полномочий между семьями, государством и рынком, но и об отношениях между членами семьи внутри и между поколениями.

Каннингем-Барли и Джеймисон издали сборник [Cunningham-Burley, Jamieson, 2003], в котором освещаются многие из дебатов по поводу того, в какой степени государство должно вмешиваться в семейную жизнь посредством семейной политики. Хантрайс [Hantrais, 2004] детально описывает изменения организации семейной жизни и политические дебаты во всей Европе, в то время как Стреч [Strach, 2007] обсуждает значение семьи для многих направлений политики, проводимой в США как на федеральном уровне, так и на уровне отдельных штатов.

Семейное законодательство включает в себя правовые нормы, которые регулируют формирование, функционирование и распад семей, а также личные и имущественные права и обязанности, существующие между их членами.

Традиционное семейное право, понимаемое в узком смысле, занималось вопросами семейных статусов, таких как жена, отец, ребенок, законный, усыновленный и т. д. Оно регулировало возникновение, осуществление и прекращение этих статусов, управляло ими и защищало связанные с ними права, обязанности и ответственность как между взрослыми, так и между родителями и детьми. Эти законы могут иметь светский характер — применяться с помощью судебной системы государства — или религиозную основу. Например, галахическое (иудейское) и шариатское (исламское) право регулируют не только религиозные обряды, но и повседневную жизнь в целом, включая вопросы статусов и поведения в семейной жизни. В некоторых национальных государствах религиозные законы включены (полностью или частично) в государственные судебные законы (как в Индии, Израиле и Ливане). В светских государствах такие религиозные законы, регулирующие семейную жизнь, которых придерживаются приверженцы определенных религий, могут находиться в противоречии с семейным законодательством страны. Может существовать также серьезная напряженность в отношениях между традиционными обычаями (которые, возможно, были кодифицированы мужчинами-судьями на основе прецедентного права) и конституционными и международными правами граждан, например, для женщин [Nzegwu, 2006]. Действительно, сфера семейного права является ареной для разнообразной политической, религиозной и межэтнической борьбы [Jayakody et al., 2008]. В обществах Европы и Нового Света государственные и религиозные правовые системы по большей части не зависят друг от друга.

Большинство авторов согласны с тем, что семейное законодательство — динамичная область права, постоянно испытывающая влияние социальных, демографических и экономических проблем, а также зависящая от изменения общественных норм и возможностей науки. В то же время семейное право также встроено в правовую традицию, частью которой оно является. В Великобритании и США акцент на статусе в семейном законодательстве может рассматриваться как следствие давно укоренившейся в общем праве центральной роли собственности и передачи имущества и богатства, в частности, путем наследования. В Великобритании общее право развивалось на протяжении столетий и основывалось на принятых судьями решениях, также известных, как прецедентное право. Семейное законодательство является элементом «частного» или гражданского права, т. е. оно связано с правами и обязанностями, исками или претензиями, возникающими между физическими лицами. Однако в той части, где закон касается отношений между членами семьи и государством, он является частью «публичного права», осуществляемого на основе выданных государственными органами предписаний или статутов, вытекающих из законодательных актов парламента Великобритании, и может включать преследование в рамках уголовного права. Кроме того, закон о правах ребенка гарантирует защиту детей от жестоких родителей.

Более широкие определения семейного законодательства охватывают любую область права, которая имеет влияние на семейную жизнь и отношения между семьями и государством, и в этом смысле там может возникать рассогласованность между государственным и частным семейным правом. Например, сожитель рассматривается как супруг в контексте социальных пособий, но — как отмечено ниже — не обязательно будет восприниматься таким образом в плане обеспечения после окончания отношений.

Важно иметь в виду, что правила и различия, проводимые семейным законодательством, и понимание людьми семьи и связанного с ней поведения не всегда совпадают. Кроме того, семейное право может противоречить — отставать или опережать — принятые в данном обществе способы семейной жизни. Например, в том, что касается отношений между (гетеросексуальными) взрослыми, традиционный брак формирует основу семейного права Великобритании, не меньшее значение сейчас имеет и развод. На момент написания этой книги оставались в силе важные правовые различия между сожительствами и семьями, находящимися в законном браке, с точки зрения прав и обязанностей, возникающих в случае разрыва отношений. Тем не менее в Великобритании чрезвычайно распространены массовые представления о том, что существует такой правовой статус как «гражданский брак», хотя, начиная с середины XVIII в., не было никакого юридического признания «неформальных брачных союзов» [Barlow et al., 2005]. В то же время утверждается, что в США частный «договор о совместном проживании» (contract cohabitation) заложил основу для законодательства, которым регулируются однополые гражданские союзы в некоторых штатах [Katz, 2007].

В случае отношений между родителями и детьми брак между родителями обеспечивает их легитимность, хотя в связи с ростом внебрачной рождаемости эта значительная правовая привилегия уже не является достаточно устойчивой, и законность рождения больше не рассматривается в качестве доминирующего правового понятия. В большинстве государств Европы и Нового Света биологическое происхождение само по себе теперь влечет за собой юридические права и обязанности по отношению к детям. В этом случае юридический акцент на сохранении обязательств и отношений между биологическими родителями и их детьми может расходиться с бытовым пониманием значимости социального родительства и важности создания четко очерченной семейной единицы для приемных семей [Edwards et al., 1999].

Термин «семья» сам по себе не всегда юридически определен в системах семейного права (в отличие от «брака», «родительства» и других понятий, которые как раз четко определены). Это означает, что вопрос о том, должен ли семейный статус определяться браком, кровными узами, совместным домохозяйством, самоопределением или выполняемыми функциями, остается открытым. Есть разные точки зрения на эту ситуацию. Некоторые утверждают, что отсутствие определения «семьи» в законе связано с определенным ценностным подтекстом, гендерным и гетеросексуальным, который закрепляет идеологию, рассматривающую семейную жизнь как частную и находящуюся вне государственного контроля, что позволяет игнорировать неравенство распределения власти в семьях [Land, 1995]. Другие авторы, однако, считают, что отсутствие определения означает, что семейное законодательство способно включать в сферу своей компетенции все новые и новые формы семьи [Eekelaar, Nhlapo, 1998].

Есть веские основания считать, что западные системы семейного права движутся в направлении конвергенции, и национальные различия между ними неуклонно снижаются [Glendon, 1997]. Выявленные тенденции включают в себя, с одной стороны, изменения в законодательстве, регулирующем статусы (развод, наследование, законность происхождения и т. д.), направленные на то, чтобы отразить изменения в обществе. Этот тренд включает в себя ослабление регуляции формирования брака, его распада и семейной жизни в целом, например, принятие развода по обоюдному согласию. С другой стороны, наблюдается и другая кросс-национальная тенденция, связанная с усилением регуляции экономических и связанных с детьми последствий брака или сожительства. Кроме того, в семейную жизнь все чаще вторгаются другие области права (например, относящиеся к социальному обеспечению и занятости).

Несмотря на сближение, есть также сохраняющиеся фундаментальные различия в семейном законодательстве разных стран, которые вытекают из их истории [Land, 1995]. Те юридические системы, которые основаны на германском праве (например, в Англии и США), формируются вокруг прав, обязанностей и средств правовой защиты, предоставляемых индивидуальным членам семьи. Эти системы, укоренившиеся в римском праве, включают в себя понятие коммунальной собственности и принципов взаимности (reciprocity) (в расширенном смысле обременяющих ответственных родственников обязательством поддерживать друг друга). В силу существования подобных практик наследования имущества, а также обязательств по обслуживанию других членов семьи возникает вопрос о том, в интересах каких именно семей был разработан этот закон, если учитывать то обстоятельство, что, например, бедные семьи не обладают ни индивидуальной, ни общей собственностью.

Даже внутри национальных государств могут существовать различия в законах, регулирующих права и обязанности семьи. Примечательно, что в США могут быть различия между федеральным семейным законодательством и законами отдельных штатов, а в Великобритании шотландский закон отличается от английского и валлийского законов. Тем не менее формирование и функционирование семейного права все больше связано с международным измерением. Международное право и конвенции, как и национальное семейное законодательство, не только устанавливают нормативные стандарты, но и поощряют международное сотрудничество и согласование различных подходов к вопросам, касающимся семьи. Например, Европейская конвенция о защите прав человека и Конвенция Организации Объединенных Наций о правах ребенка закладывают принципы уважения и права на частную и семейную жизнь для взрослых и детей, хотя в различных обществах и культурах может и не быть четкого определения, что такое «семья».

Семейное законодательство имеет дело со статусами отношений между людьми в семье, а также правами и обязанностями, которые из них вытекают. В более широком смысле это понятие также может относиться к любой области права, которая имеет влияние на семейную жизнь. Считается, что национальные различия в системах семейного законодательства в Европе и Новом Свете стираются, но законы о семье и собственно практики семейной жизни не всегда совпадают. Семейное законодательство динамично и подвержено колебаниям и изменениям акцентов в области отстаивания прав или обязанностей, но одновременно оно встроено в различные правовые традиции. Это означает, что в семейном законодательстве разных стран все еще могут сохраняться различия, несмотря на то что семейное право все в большей степени формируется международными законами и конвенциями.

Учебники, охватывающие различные аспекты семейного права, регулярно переиздаются с учетом происходящих в законодательстве изменений. Перл [Pearl, 2000] рассматривает семейное право в связи с (религиозными) последствиями его применения для семей этнических меньшинств, в то время как Бейли-Харрис [Bailey-Harris, 2000] обсуждает закон по отношению к однополым семьям. Авторству Массон и ее коллег [Masson et al., 2008] принадлежит влиятельный труд, освещающий многие аспекты семейного права в Великобритании, Мейсон с соавторами [Mason et al., 2004] обсуждают закон о семье в США, в то время как Глендон [Glendon, 1997] изучает влияние развития законодательства на семейную жизнь в США и Западной Европе. Де Круз [De Cruz, 2010] предлагает сравнительное обсуждение глобального семейного права.

Понятие «семейные практики» предназначено для того, чтобы обратить внимание на деятельностный аспект семейной жизни, в отличие от акцента на семье как форме или институте, в который включены индивиды. В этом качестве она является не жестко определенным, но широко ориентированным понятием.

Понятие «семейные практики» было разработано социологом-фамилистом Дэвидом Морганом [Morgan, 1996; 1999], чтобы показать, насколько «семья» не является статической категорией или структурой, определяемой местом жительства, кровными узами и правовой системой. Он утверждает, что, поскольку мы живем в сложном и изменчивом обществе, семьи должны активно создаваться своими членами; семья — это скорее то, что люди «делают», а не то, чем они «являются». «Семейные практики» — широкое понятие, охватывающее все, что касается «тех отношений и действий, которые строятся по отношению к семейным сюжетам» [Morgan, 1996, p. 192]. Они могут быть определены как «приблизительно те практики, которые связаны с браком или партнерством, родительством и взаимоотношениями между поколениями» [Morgan, 2003, p. 2]. Они включают в себя идентичности, понимание, чувства, ценности, взаимодействия и деятельность, которые основаны на идеях родства, брака и партнерства, родительства и воспитания и т. д., а также вытекающие из них ожидания и обязанности. Семейные практики охватывают реальные практики членов семьи, восприятие и оценки этих практик другими, и их обобщения или статистические описания.

Эти отношения и деятельности, которые часто воспринимаются как природные, или само собой разумеющиеся, имеют эмоциональную и моральную значимость для людей и общества в целом. Они могут восприниматься как хорошие или как подавляющие и неблагополучные (dysfunctional). Такие оценки могут производиться как извне, так и самими участниками этих отношений, а также обществом в целом или об обществе в целом. Дебаты о природе семьи сами по себе являются формой семейной практики. Таким образом, семейные практики обеспечивают связь между самостью и обществом.

Дэвид Морган подчеркивает многогранность процесса понимания семьи в современном обществе и определяет шесть ключевых функций, лежащих в основе его концепции семейных практик. Как станет ясно из дальнейшего обсуждения, использование Морганом термина «практики» (как сам он замечает: [Morgan, 1999, p. 21]) имеет некоторые совпадения с «теорией практик» Бурдье [Bourdieu, 1990]. Они оба рассматривают практики как изменчивые, базирующиеся на переговорах и пересекающиеся с другими практиками (Бурдье подчеркивает роль классовых практик) и выделяют социальные и исторические аспекты непосредственно наблюдаемых практик, хотя, по мнению Моргана, его собственная концепция является более открытой, чем у Бурдье, охватывая проблемные вопросы и новые формулировки, а не исключительно воспроизводство существующих практик.

Согласно Дэвиду Моргану, первый ключевой особенностью семейных практик является то, что здесь пересекаются точки зрения акторов и наблюдателей (например, других членов семьи, социальных работников и социальных исследователей).

Во-вторых, концепция фокусируется на деятельности, а не на объекте. Морган говорит: «Если мы сравним понятия “семейные структуры” и “семейные практики” ‹ …›, первое из них является статическим и связано с ощущением чего-то вещественного, сделанного как будто из бетона ‹ …›. Второе влечет за собой чувство действия и движения» [Morgan, 1996, p. 189]. В-третьих, эта идея передает смысл повседневного, будничного существования семьи; незначительные обыденные виды деятельности (житейские заботы, такие как купание детей или приготовление пищи), досуг (например, сводить детей в бассейн) складываются в то, что Морган относит к более широким системам смыслов семейной жизни. Другими словами, понятие семейных практик помещает элементы повседневного семейного опыта в контекст более широких дискурсов о семье в обществе. В-четвертых, этот термин, связанный с семейной повседневностью, отражает события скорее регулярные и повторяемые, чем необычные (например, детей купают каждый вечер в 7 часов).

В-пятых, как указывалось ранее, Дэвид Морган подчеркивает, что эта концепция связана с понятием изменчивости. Семейные практики, будучи повседневными и повторяемыми, одновременно являются открытыми и неограниченными. Семейные практики не дискретны, они связаны с ценностями, местоположением и более широкими практиками. Например, они могут пониматься как этнические или религиозные практики или в той или иной мере соотноситься с ними (например, они определяют образ жизни людей из определенных этнических или религиозных групп); как гендерные практики (например, ожидания в отношении материнства или отцовства); как практики возраста (например, родители берут на себя ответственность за детей); или как практики тела (например, регулировать, кто, когда, где и кого может или не может касаться). Это означает, что практика может быть понята более чем одним способом, как уже отмечалось выше, с точки зрения актора или наблюдателя, или из различных перспектив.

Шестой и последней особенностью семейных практик, выявленной Морганом, является их функция важнейшего связующего звена между историей и биографией. Исторический контекст, в котором протекает семейная жизнь, имеет отношение к семейным практикам, и, таким образом, они подвержены сдвигам и изменениям, и в то же время, семейные практики укоренены в истории жизни конкретного человека и создаются его индивидуальным опытом.

Концепция семейных практик Дэвида Моргана оказала сильное влияние на британскую социологию семьи, особенно на эмпирические исследования. Как будет показано ниже, развитие этой идеи и ее критика включают в себя, во-первых, вопрос о том, может ли идея семейных практик послужить основой для понимания различных аспектов того, как люди «делают» свою семейную жизнь, особенно с точки зрения рассмотрения семьи как целостной ячейки, не сводимой к отдельным субъектам; и, во-вторых, попытки внедрить альтернативные и более широкие понятия, чтобы еще больше сконцентрироваться на роли индивидуального актора.

Финч разработала понятие семейного дисплея, чтобы выявить, как семейные практики взаимосвязаны с придаваемыми им смыслами. Она опирается на понятие практик, предложенное Дэвидом Морганом и вслед за ним настаивает на том, что они являются принципиально социальными по своей природе, т. е. включают в себя взаимодействие между акторами и наблюдателями, связывая их с более широкими системами смыслов. Финч утверждает, что эффективная семейная практика — это такая деятельность, которая может транслировать составляющие и созидающие семью смыслы, понятные другим людям. По ее удачному определению, семья «не просто должна быть создана, она должна производить впечатление семьи» [Finch, 2007, p. 79].

Развитие идей Моргана у Кэрол Смарт отличается от попыток Финч очертить ключевой аспект семейных практик, но, как и оба этих автора, она стремится продемонстрировать связь практик с социальными смыслами. Смарт делает это через понятие личной жизни [Smart, 2007], которое даже шире, чем понятие семейных практик. Она считает очень важным радикальный сдвиг в их понимании, связанный с работами Моргана, но, с точки зрения Смарт, акцент на деятельности как самой сердцевине семейных практик не затрагивает такие их важные стороны, как воображение, память и желания, связанные с семейной жизнью и близостью в более широком смысле. На самом деле, утверждает она, семья является лишь одной из многих форм личных отношений в современном обществе, которые должны быть изучены и поняты. Таким образом, идея личной жизни вносит понятие внутренних эмоций в концепцию семейных практик Дэвида Моргана.

Понятие «семейные практики» позволяет обеспечить концептуальную связь между семейной жизнью в том виде, в каком она проживается и понимается индивидами, и оценками природы семьи со стороны общества в целом. «Семейные практики» рассматриваются как с точки зрения самих акторов, так и внешних наблюдателей, а также в этом понятии подчеркивается смысл регулярной, каждодневной деятельности. Это понятие предполагает, что способ, с помощью которого семейные отношения и деятельность понимаются и осуществляются, формируется и в рамках биографии конкретного индивида, и в социальном и историческом контексте. Семейные практики также являются изменчивыми, поскольку они могут пересекаться с другими практиками, связанными с гендером, возрастом, этничностью и т. п. Идея семейных практик получила дальнейшее развитие как в виде конкретного понятия семейного дисплея, так и в виде более широкого и свободно определяемого понятия «личной жизни».

Эмпирические примеры семейных практик описываются в следующих работах: Смарт и Нил о родительстве после расставания или развода [Smart, Neale, 1999]; Риббенс Маккарти с соавторами [Ribbens McCarthy et al., 2003] о воспитании приемных детей; и Эдвардс с соавторами [Edwards et al., 2006] об идентичностях и отношениях братьев и сестер.

Понятие «семейные системы» основывается на идее системы в том смысле, в каком она используется в технических науках, и применяется для того, чтобы описать семью как единое целое, в котором все части рассматриваются как тесно связанные между собой.

В теории семейных систем семья рассматривается как ячейка, пронизанная внутренними связями. Члены семьи считаются непрерывно влияющими друг на друга, даже если они субъективно ощущают себя отделенными от своих семей. Это делает их поведение и функционирование взаимозависимым, так что изменение в функционировании одного человека обязательно приведет к изменениям в функционировании других. Хотя семьи могут отличаться в отношении степени взаимозависимости своих членов, считается, что взаимозависимость всегда присутствует.

Такой подход к рассмотрению семьи был выведен из более широкой теории систем, применявшейся к изучению организмов или машин. Система состоит из элементов, их характеристик и взаимоотношений между ними. Если различные элементы объединены сравнительно стабильными отношениями, система может рассматриваться как структура, в которой различные части причинно связаны друг с другом (см.: [Tufnell et al., 1998]).

Теория систем является главной основой для различных форм семейной терапии. Это прикладная теория, которая предназначена для выявления и объяснения того, в каких случаях дела в семье идут «неправильно», с тем чтобы помочь им стать «правильными». В этой логике некоторые семейные системы считаются более здоровыми, или функциональными, чем другие, более дисфункциональные семейные системы. Основная предпосылка здесь заключается в том, что лечение одного человека с целью поправить его (психическое) здоровье или помочь преодолеть другие трудности в жизни не будет успешным, если остальные члены семьи не являются частью лечения, поскольку поведение, убеждения и психическое состояние индивида являются неотъемлемой частью семейной системы.

Одно из важных положений теории семейных систем состоит в том, что каждый аспект семейной жизни направлен на то, чтобы выполнять определенную функцию для системы в целом, в результате чего индивидуальная часть (т. е. каждый отдельный член системы) не может быть изменена без того, чтобы также не изменились бы и другие части системы. Например, какой-нибудь человек может рассматриваться как семейный «козел отпущения» и, таким образом, на него «переносится» большая часть вины за то, что, по мнению других членов семьи, «идет не так». Среди братьев и сестер кто-то может играть роль «озорного» ребенка, а другой — «хорошего» ребенка. Если поведение капризного ребенка начинает меняться, будет затронута вся система и хороший ребенок может начать больше шалить. Таким образом, люди разрабатывают определенные «семейные сценарии» [Byng-Hall, 1985], так как их индивидуальное поведение может быть понято только в контексте их роли в целом. Кроме того, каждый человек получает внимание и участие в семейной системе, отвечая за конкретную часть «паззла», составляющего целую семью, даже если результатом исполнения его роли оказывается неодобрение или негативные санкции.

Это понятие семейной системы может быть расширено и разработано, например, с точки зрения наличия подсистем в общей семейной системе (подсистемы «братья-сестры» или подсистемы «супруги») или с точки зрения того, что каждый человек сам состоит из множества «внутренних» подсистем. Существует также понятие «внешняя среда», иногда понимаемое как метасистема, с которой семейная система связана механизмами обратной связи, приводящими к изменениям и наступлению нового «гомеостаза», т. е. равновесия, или стационарного состояния. Некоторые авторы утверждают, однако, что лучше рассматривать семью через призму диалектического подхода, признавая, что любой достигнутый баланс кратковремен, так как всегда есть различные источники напряжения, связанные с происходящими в семьях изменениями, связями и противоречиями [Chandler Sabourin, 2003]. Теория семейных систем также чувствительна к фактору времени, рассматривая процессы, запустившиеся в предыдущих поколениях данной семьи как все еще влияющие на существующие системы.

Подход Бронфенбреннера [Bronfenbrenner, 1979] — семья как система, вложенная в ряд других интерактивных систем, — является примером многослойной системной модели, в свою очередь повлиявшей на психологическую работу с семьями. Реакция на изменения в семейном окружении или на изменения в самой семейной системе (например, в результате болезни или смерти члена семьи) понимается как проблема адаптации, которую семейная система должна решить, чтобы избежать распада. Хотя эта экологическая модель разработана для того, чтобы обратить внимание на внешнюю по отношению к семейным системам среду, другие авторы полагают, что необходимо более сложное и интерактивное понимание контекстов [Uttal, 2009].

В первые годы развития теории семейных систем понятие «семья» часто было ограниченным и этноцентричным, т. е. сводилось к нуклеарной семье. Со временем понятие «семейная система» стало включать долгосрочные отношения, основанные на взаимоподдержке, независимо от того, как они были образованы и действительно ли они рассматриваются как «семья». Тем не менее в ее основе все еще могут лежать допущения гетеронормативности [Leslie, Southard, 2009]. Необходимо, конечно, принимать во внимание, какие именно люди являются членами рассматриваемой семейной системы, и, таким образом, знать, где провести границу между теми, кто внутри, и теми, кто вне этой системы. Некоторые авторы утверждают, что применение теории систем к семейной жизни неадекватно. Семьи не эквивалентны механическим или биологическим системам, которые имеют четкие физические границы между внутренним множеством взаимосвязанных частей и внешней средой. Семейные границы, вероятно, более гибкие и условные, они зависят от восприятия и понимания включенных в семью людей.

Помимо этого, критерии того, что считается «здоровым» в функционировании семейных систем, культурно специфичны, хотя в теории систем часто такие критерии как бы по умолчанию считаются универсальными. Понятие семейной «запутанности» (enmeshment), например, относится к ситуациям, в которых члены семьи могут быть слишком вовлечены в жизнь друг друга без четкого представления о своих собственных индивидуальных границах. Тем не менее культуры различаются в отношении того, каков должен быть баланс между индивидуальной автономией и семейной связанностью [Dilworth-Anderson et al., 1993], и они могут не противопоставляться друг другу [Kağitçibasi, 2005]. Действительно, в последние годы само понятие семейных «дисфункций» было поставлено под сомнение [Levner, 1998]. Скрытые ценности, влияющие на различные подходы в семейной терапии, стали предметом обсуждения [Melito, 2003], и внимание сфокусировалось на значимости самой фигуры терапевта, и тому, как он или она проводят свои сеансы.

Другое важное направление критики теории семейных систем связано с тем, что она пытается объяснить структурно организованные измерения власти — такие как гендерная, классовая и этническая принадлежности, влияющие на динамику развития взаимодействия в рамках семейной системы, — как внешние по отношению к системе [Miller, Perelberg, 1990].

Основной вклад теории семейных систем в качестве базы для терапии заключается в том, что она обращает внимание на поведение и функционирование индивидов в контексте сети отношений, в которых они участвуют. Семейные терапевты заинтересованы в том, что происходит в отношениях между людьми, так же, как и в проблемах самих людей, и решение этих проблем рассматривается как лечение людей, состоящих в отношениях, а не отдельных лиц. Тем не менее практикующие специалисты различаются в том, сколько они уделяют внимания индивидуальным, а сколько — семейным вопросам.

Теория семейных систем является основой для терапевтического подхода, рассматривающего семьи как состоящие из взаимосвязанных частей (отдельных членов семьи), согласно которому поведение индивидов может быть понято только в контексте сети их семейных отношений. Теория систем утверждает, что семейные системы вырабатывают форму внутреннего равновесия, чтобы выжить в условиях внешних или других адаптационных проблем. Системная терапия подвергается критике за то, как она оценивает здоровое функционирование и какое дает определение семейной системе, а также в связи с тем, что она не учитывает различия потенциалов власти в контексте более широких социальных процессов.

Хорн и Ольсен [Horne, Ohlsen, 2002] представляют различные подходы к семейной терапии. Сатклифф с соавторами [Sutcliffe, 1998] иллюстрируют примерами системные подходы к семейному кризису. Лесли и Соутард [Leslie, Southard, 2009] обсуждают влияние феминизма на семейную терапию.

Понятие «семьи по выбору» предназначено для того, чтобы передать приверженность выбранным, а не заранее заданным отношениям, связанным с близостью, заботой и поддержкой. Как ярчайший пример этого явления часто рассматриваются «не гетеросексуальные» семьи по выбору.

Идея «семей по выбору» возникла как форма политического утверждения права на гомосексуальный образ жизни, в частности, в США [Weston, 1991]. Сыграл свою роль также контекст, связанный с распространением ВИЧ/СПИДа, поскольку о лесбиянках, геях и бисексуалах в основном заботились их друзья, что воспринималось как неспособность их родных семей и государства адекватно реагировать на ситуацию. В этом смысле термин имеет свои корни в политическом проекте. Термин также иногда используется для обозначения приемных семей [Benavente, Gains, 2008]. Утверждается, что семьи по выбору основываются на ценностях любви и близости и «этике дружбы», которые выходят за пределы отношений традиционной пары. При отсутствии законного усыновления, однако, эти связи не признаются в качестве родственных, хотя партнерские права гомосексуалов и лесбиянок все чаще (хотя и неравномерно) признаются в различных национальных и федеративных государствах путем принятия мер по признанию гражданского партнерства и разрешению однополых браков.

Тенденции, связанные с индивидуализацией и детрадиционализацией, акцентируют пространство действия (agency) и наличие свободы действия в различных формах интимных отношений, что обеспечивает другой контекст для развития семей по выбору, для которого иногда используются близкие термины, такие как «избирательное родство» (elective kin) и «эмоциональные сообщества» (affectional communities). Семьи по выбору в этом широком смысле могут включать в себя партнеров, любовников, бывших партнеров/любовников и друзей, а также детей и отдельных членов родной семьи индивида, в случае если участники этих отношений считают себя составляющими «семью» [Spencer, Pahl, 2006]. Термин «семьи по выбору», таким образом, подчеркивает достигаемый, а не приписываемый статус отношений, что означает, что эти личные и социальные отношения складываются по выбору и через применение специальных усилий, в отличие от статуса родства, присваиваемого при рождении или с помощью закона. Например, семейная позиция «дочь» присваивается биологически при рождении или через закон в случае усыновления.

Но эта позиция может быть также достигнута социально как часть представления самих людей о качестве своих отношений, как, например, во фразе «она для меня как дочь».

Обсуждается проблема целесообразности применения термина «семьи по выбору», особенно по отношению к лесбиянкам, геям и бисексуалам, что в свою очередь поднимает вопрос о том, противостоит ли этот термин понятию гетеронормативности. Для некоторых участников этой дикуссии данное понятие представляет собой имитацию «традиционных» гетеросексуальных нуклеарных семей и тем самым усиливает доминирование «семейной» терминологии, поскольку в качестве основной точки отсчета берется именно семья, основанная на кровном родстве. Даже либеральное определение «семьи» рискует не отразить сложные конфигурации отношений, построенных на различных ценностях, и упустить из виду творческие межличностные процессы, связанные с «не гетеросексуальными» союзами, особенно учитывая, что лесбиянки, геи и бисексуалы могут иметь неоднозначные отношения со своей родной семьей (см., например: [Bersani, 1995]).

По мнению других авторов, присвоение и использование термина «семья» передает чувства привязанности и взаимных обязательств гораздо лучше, чем другие термины, такие как «дружеские сети», не имеющие этих смысловых оттенков. В условиях борьбы с ВИЧ/СПИДом понятие «семьи по выбору» может сигнализировать о чувствах, связанных с выживанием, коллективной идентичностью сообщества и ответственностью его участников. Термин «семьи по выбору» может использоваться, чтобы подтвердить чувство принадлежности и устойчивости гомосексуального образа жизни, отражая ту эмоциональную, социальную, материальную и физическую помощь и поддержку, которую обеспечивают друг другу члены таких семей (см., например: [Weeks et al., 2001]).

Тем не менее важно не романтизировать семьи по выбору. Как и в любых человеческих отношениях, печаль, боль и конфликты могут сопровождать попытки лесбиянок, геев и бисексуалов развивать альтернативные семейные отношения при отсутствии других вариантов поведения, а отношения власти и неравное разделение труда может присутствовать в однополых семьях по выбору почти таким же образом, как это происходит и в гетеросексуальных семьях (см., например: [Dunne, 1997]).

Семьи по выбору считаются примером тенденций, связанных с индивидуализацией, со свойственным им акцентом на добровольно выбранной близости и обязательствах, противопоставляемых традиционным биологическим и юридическим связям. Некоторые авторы считают, что это понятие отдает дань доминированию традиционных гетеросексуальных отношений. Другие утверждают, что оно передает чувства приверженности и сопричастности и подтверждает устойчивость отношений между людьми нетрадиционной ориентации, а также все чаще бывает присуще и гетеросексуальным отношениям.

Уикс и его соавторы [Weeks et al., 2001] делают обзор дискуссий о «семьях по выбору». Паль [Pahl, 2000] рассматривает «дружбоподобные» отношения по выбору в целом в том виде, в каком они сложились к концу ХХ в.

Представление о семье как о дискурсе опирается на социально-научный подход, который подчеркивает важность языка и смысла в понимании социальной жизни. Этот акцент на смыслах и их последствиях может, таким образом, теоретизироваться как создание представлений о «семье» и (различных) семейных идентичностях.

Идея семьи как дискурса обращает внимание на важность языка и смысла в понимании семейной жизни. Корпус работ, в которых развивается понятие семейного дискурса, включает в себя, во-первых, исследования, посвященные тому, как дети овладевают речью и каким образом родители и дети совместными усилиями создают ощущение общих семейных ценностей; и, во-вторых, исследования взаимодействий между членами семьи как площадок, на которых актуализируются дискурсы, влияющие на другие социальные процессы, такие как гендер, власть, связи, солидарности, убеждения и ценности. Здесь, однако, мы ориентируемся на работы, в которых утверждается, что семья как значимый социальный объект строится при помощи дискурса. Это — центральный вопрос для семейных исследований, который сам по себе является частью процесса построения семьи как дискурса.

В некотором смысле представление о семейном дискурсе вытекает из более давних дискуссий о семейной идеологии как системе убеждений, которые идеализируют семью, часто нереалистичными способами. С другой стороны, семья как дискурс предполагает наборы текучих и условных значений и образов, хотя некоторые дискурсы могут быть более общими, чем другие, и связаны со структурной или институциональной властью. Понятие дискурса также отличается от семейной идеологии тем, что оно не накладывается на «реальность» или искажает ее. Дискурс указывает на то, как устроена речь и какие из этого устройства вытекают следствия. Каждый дискурс — в том числе дискурс семейных исследований — представляет собой взгляд с какой-то позиции, понимаемой как точка зрения, которая всегда подразумевает в итоге вопросы власти и неравенства. Семья как дискурс, таким образом, представляет собой сложный комплекс взаимоотношений между повседневным опытом, материальностью, властью (структурной) и языком.

В качестве теоретической базы анализ дискурса разрабатывается в рамках постструктуралистского подхода в социальных науках, который, в свою очередь, является продуктом развития социального конструктивизма и символического интеракционизма. Эти подходы утверждают, что мы не можем понять социальные действия и социальную жизнь, не понимая смыслы, которые придают им люди. Подходы в рамках дискурс-анализа, объединенные общим акцентом на языке и смысле тем не менее отличаются большим разнообразием. Среди них такие направления, как, например, конверсационный анализ, дискурсивная психология, подходы, основанные на работах Фуко, критический дискурс-анализ и интеракционистская социолингвистика. Как уже отмечалось, некоторые из этих подходов связаны с изучением дискурсивной деятельности как таковой, которая по отношению к семьям может включать в себя, например, переговоры, ссоры, солидарность и разделение труда.

С общей точки зрения понимания семьи как дискурса ее неправильно изучать как конкретный физический объект. Вместо этого внимание следует сосредоточить на том, как люди используют язык семьи (в устной или письменной форме) для того, чтобы понять, что семья значит для них, как она соотносится с различными контекстами и каково ее значение для того, как люди строят свои отношения и организуют социальную жизнь [Gubrium, Holstein, 1990].

Акцент на языке семьи, однако, не означает, что для структуры семейного дискурса семья является всего лишь словом, поскольку слова сами по себе обладают большой властью. Семья больше, чем просто слово, в нескольких смыслах. Во-первых, семьи обсуждаются людьми как конкретные объекты в их повседневной жизни. Они могут относиться к семье как к реальному предмету, чему-то определенному, что существует вне человека, с четкими границами. Понятие «семья» подчеркивает, что это чувство «семьи» может быть идентифицировано с конкретным объектом, с соответствующими последствиями для социальных действий, будь то со стороны государственных органов, специалистов по работе с семьями и самих членов семьи.

Во-вторых, семейный дискурс имеет большое значение для того, как люди проживают свою жизнь, например, высказывание «Я никогда бы не смог уехать отсюда, моя семья никогда не позволила бы этого» подразумевает, что подобное понимание семьи имеет мощные практические последствия. Иногда власть семьи как дискурса принимает форму моральной или политической риторики (сродни семейной идеологии). Поэтому исследователям-фамилистам трудно избегать оценок семейной жизни, так как их собственные научные дискурсы семьи также могут быть пропитаны моральными и политическими влияниями.

Семейные дискурсы различаются как по содержанию, так и в плане того, насколько они условны и локализованы, либо, наоборот, систематически встроены в более широкие властные структуры. Некоторые семейные дискурсы доминируют в обществе, если они связаны с властью государственных или институциональных органов. Власть, таким образом, утверждает себя через дискурсы, но и дискурсы также помогают осуществлять власть. В то время как некоторые семейные дискурсы могут быть встроены в опыт профессионалов и выражаться через их влияние, различные дискурсы могут также вступать в конфликт, и люди либо сопротивляются дискурсам, либо обнаруживают, что они могут делать творческий выбор между ними. Семейный дискурс может, таким образом, восприниматься в некоторых случаях и контекстах как ограничение, а в других — как источник креативных решений.

Поскольку вопросы власти переплетаются с дискурсами, они являются ареной борьбы, так что некоторые группы стремятся обеспечить свои дискурсы такой властью (сделать их гегемонными), чтобы трудно было думать по-другому (как в случае семейной идеологии). Например, в обществах Европы и Нового Света идеи о важности удовлетворения потребностей детей легли в основу дискурса, который трудно подвергнуть сомнению, как и дискурс о необходимости родительского участия в образовании детей.

Семейный дискурс не следует рассматривать исключительно как языковой феномен. Дискурсы являются существенными для конкретных практик, формируя и выражая те значения, которые несут для людей материальные объекты, тела, физические пространства и технологии, равно как и наоборот. Семейный дискурс подчеркивает, что семейная жизнь не является заданной или «естественной», но находится в социокультурном и историческом контексте и воспроизводится социально, в то время как материальность означает, что семейный дискурс не является бесконечно податливым.

Понятие «семьи как дискурса» обеспечивает не только теоретическую точку зрения на семью, но и методологию исследования. Изучение семьи становится способом глубокого осмысления собственных значений, которыми пользуются люди, часто через внимание к тому, как они описывают свои жизни и жизни других людей, которые затем становятся основой для исследования их собственных описаний. Через призму семейного дискурса также освещаются способы, с помощью которых семья воспроизводится в различных социальных взаимодействиях и текстовых репрезентациях, причем не только тех, которые происходят в «приватном мире», но и в том числе в медицинских консультациях, учебном процессе, оказании социальных услуг, документах государственной политики и т. д.

Понятие семьи как дискурса сосредоточено на «семье» как на наборе значений, представлений, образов или идей, которые могут проявлять себя в разговорном языке, письменном тексте или материальной практике. Семья не рассматривается в этом смысле как физический объект, фокус смещается к исследованию и интерпретации того, как выражается и понимается семейный дискурс, способов, которыми он неразрывно связан с вопросами власти, и его влияния на производство социальной жизни.

Уезерелл [Wetherell, 2001] делает обзор дискурс-аналитических подходов и общих дискуссий на эту тему, в то время как Губриум и Гольштейн [Gubrium, Holstein, 1990; 2009] предлагают обширный анализ того, как семья производится и воплощается с помощью дискурса. Роуз [Rose, 1999] показывает, насколько сильно экспертные дискурсы о семье регулируют и формируют жизнь людей.

Термин «социализация» относится к процессам, посредством которых дети, а также взрослые, усваивают все аспекты поведения и обычаев социальных групп, к которым они принадлежат или к которым присоединяются, что позволяет им стать адекватно функционирующими людьми в своих жизненных ситуациях.

Процесс, с помощью которого люди познают и усваивают культуру — поведение и обычаи — в своих обществах и в своем окружении, называется социализацией. Первичная социализация обычно происходит в младенчестве в семьях и в других местах, где о детях заботятся. Она включает в себя интериоризацию норм и ожиданий и обучение поведению, необходимому для функционирования в качестве члена общества. Социализация может также относиться к изучению культуры новой группы, к которой индивид присоединился, например, начиная новую работу. Эту ситуацию иногда называют вторичной социализацией, т. е. это процесс, который продолжается на протяжении всей жизни.

Значение социальных контактов, для того чтобы маленькие дети научились жить в социуме, наглядно иллюстрируется историями «диких» детей, выросших без участия других людей. Эти случаи свидетельствуют о том, что значит для детей быть без контакта с людьми в течение длительных периодов времени, особенно в юном возрасте, а также демонстрируют важность социализации для базовых «человеческих» признаков, таких как язык, прямохождение, социальное взаимодействие и моральное сознание [Candland, 1993].

Социализация является важным социологическим понятием, поскольку она обеспечивает взаимодействие между индивидом и определенным обществом или социальным контекстом, к которому человек принадлежит. В этом смысле семья связывает маломасштабный (микро-) уровень взаимодействия с более широкими (макро-) формами общества. Некоторые утверждают, что определенные формы семьи являются недостаточными для удовлетворительной социализации; например, принято считать, что одинокие матери и отсутствующие отцы не могут социализировать молодых людей так, чтобы они усвоили должные роли взрослых мужчин. Понятие социализации, однако, само по себе не обязательно влечет за собой подобные оценки, поскольку такие молодые люди все-таки проходят через процесс социализации, хотя другие люди и считают его неудовлетворительным. Тем не менее некоторые социологические теории все же подразумевают те или иные неявные оценки социализации.

С точки зрения функционализма как всеобъемлющей «большой» теории социального порядка социализация в семье необходима для того, чтобы дети, а позже и взрослые, не только знали, как себя вести, но и усвоили нормы и ценности общества так, чтобы те стали частью их собственного внутреннего мира. Таким образом, функция социализации состоит в том, чтобы обеспечивать социальный порядок, воспроизводя общество в рамках психики отдельного человека. Действительно, личность может рассматриваться как продукт социализации. В форме макроанализа потребности социальной системы в целом определяют семейные формы и процессы, так что семья выступает в качестве агента общества. В рамках этого подхода родители рассматриваются как агенты передачи культурных ценностей, а дети — как пассивные объекты социализации, имеющие очень ограниченное пространство действия (agency). Кроме того, социализация в семье рассматривается как формируемая требованиями более широких социальных систем, так что этот подход не подразумевает, например, что экономическая жизнь может формироваться под влиянием семейных практик социализации.

Теории, связанные с конфликтом и неравенством в общественной жизни, как правило, предпочитают использовать термин «воспроизводство», а не «социализация», но при этом теории конфликта разделяют взгляды функционалистов в том отношении, что также представляют себе социализацию как формирование пассивного индивида, который должен «соответствовать» требованиям социальной жизни. Разница, однако, заключается в том, что в рамках этого подхода макросоциальная система воспринимается не как работающая на благо всех людей, а как воспроизводящая вместо этого неравенство в пользу правящих групп. Утверждается, что по мере интериоризации норм и ценностей общества люди усваивают ложное сознание, которое работает против их собственных интересов. Например, считается, что как в семейной жизни, так и в других контекстах, мальчики и девочки усваивают свои гендерные роли, хотя они служат для воспроизведения неравенства между мужчинами и женщинами.

Совсем другое представление о социализации существует в рамках широко понимаемых феноменологических подходов. С точки зрения символического интеракционизма социализация создает потенциал для размышлений и развития смыслов. Концепция «зеркального Я», предложенная Кули, отражает идею о том, что мы знаем себя только через наши взаимоотношения с другими людьми, которые отражают для нас наши особенности. В трудах Джорджа Герберта Мида, основанных на этой концепции, предполагается, что дети впервые развивают чувство себя, увидев себя в качестве объекта глазами другого, путем принятия роли «значимого другого», например, изображая в игре родителя, заботящегося о ребенке («дочки-матери»). По мере того как дети начинают взаимодействовать с более крупными группами, они развивают понимание «обобщенного другого», научаются видеть себя в более широком культурном контексте. Этнометодологические теории больше связаны с повседневными взаимодействиями между детьми и их окружением, предлагая динамическое понятие социализации, согласно которому индивиды активно размышляют, изобретают и уникальными способами отвечают на вызовы внешнего мира. Таким образом, социализация исследуется с точки зрения интерпретативных компетенций детей в семейных взаимодействиях, равно как и в других обстоятельствах. Такие теории находят отклик в более современных интерактивных концепциях развития ребенка. В то же время рутинные регулярные способы поведения и мышления настолько глубоко интериоризируются, что становятся полностью сами собой разумеющимися, пока допущениям, на которых они основаны, не бросается вызов, например, при столкновении с совершенно другими культурами.

Феноменологи Бергер и Лукман [Berger, Luckmann, 1971] описывают социализацию как творческий процесс, позволяющий человеку «овладеть» миром, в котором живут (значимые) другие, в результате чего возникает общий социальный мир. Первичный социальный мир семейной жизни рассматривается, таким образом, как неизбежный, более прочный, чем любой другой предстоящий в будущем опыт социализации.

В последние годы социализации уделялось меньше внимания. Одной из причин этого может быть развитие «новых» детских исследований, которые рассматривают детей как активных социальных агентов, являющихся «человеческими существами» уже в детском возрасте, а не пассивными объектами, подлежащими формированию через социализацию, которым предстоит стать людьми только в будущем. Другим фактором могут быть постмодернистские теории, подчеркивающие множество образов жизни и идентичностей, с которыми люди могут экспериментировать. Таким образом, устаревает представление о детях, которых надо социализировать в соответствии с ценностями, принятыми в их культуре.

Пример «диких» детей (приводившийся выше) указывает, насколько сильно принадлежность к людям в социальном смысле зависит от воспитания. Действительно, концепция социализации связана в некоторой степени с идеей противопоставления природы и воспитания, причем социализация должна подавлять природу. Более психологизированная концепция детского развития была основана на представлениях о биологических изменениях, происходящих с детьми. Так как противопоставление природы и воспитания все чаще ставится под сомнение, концепция социализации становится менее полезной. Гены, организмы и окружающая среда могут быть связаны друг с другом, а не изучаться так, как будто они являются отдельными сущностями.

Тем не менее концепция социализации продолжает использоваться современными теоретиками. Гидденс [Giddens, 1990; 1991], например, пишет о значимости обучения детей в семьях доверию в качестве основы для чувства онтологической безопасности в мире, в то время как Бурдье [Bourdieu, 1990] разработал концепцию «габитуса» для обозначения выученных и интериоризованных ментальных структур индивидов, образующихся в результате опыта социализации, сформированного классовым неравенством и воспроизведенного в локальном материальном контексте. В каком-то смысле социализация может казаться еще более важной, по мере того как дети (и взрослые) учатся усваивать (а также отвергать или подрывать) требования сложных социальных миров, в которых они находятся.

Ключевое социологическое понятие «социализация» рассматривалось различными теориями как один из центральных элементов семейной жизни. Недостаток функционалистских теорий, а также теорий конфликта, состоит в том, что они описывают индивидов как сверхсоциализированных, формирующихся под воздействием внешних сил, которые опосредуются через семью и другие опыты. Феноменологические подходы обеспечивают больше возможностей для рассмотрения индивидов в качестве субъектов, активно овладевающих социальным опытом и создающих свои собственные внутренние миры, но эти теоретические перспективы содержат в себе риск пренебрежения более широкими социальными структурами, которые помогают формировать семейную жизнь. Хотя примеры «диких» детей указывают на важность социальных контактов для превращения в «человека» в принятом смысле слова, позднейшие научно-теоретические дебаты ставят под вопрос прежнее понимание дуализма природы и воспитания. Новейшие теории все чаще указывают на сложность процессов, с помощью которых дети не только интериоризируют ожидания широких социальных групп и структур, но и сопротивляются им или их переосмысливают.

Дэвид Морган [Morgan, 1975] и Риббенс [Ribbens, 1994] предлагают обзор представлений о социализации, в то время как Ритцер [Ritzer, 1996] считает, что понимание социализации всегда встроено в ту или иную теорию. Карракер и Гроховски [Karraker, Grochowski, 2006] обсуждают воспитание и социализацию в современном американском обществе; в сборнике под редакцией Дензина [Denzin, 2009] рассматривается детская социализация в целом ряде контекстов.

Термин «социальные различия» относится к регулярно воспроизводимым моделям разделения в обществе, связанным с членством в определенных социальных группах, как правило, рассматриваемых с точки зрения преимуществ и недостатков, неравенства и различий. Систематические социальные различия — такие как поколение, гендер, сексуальная ориентация, раса/этничность и социальный класс — формируются под влиянием семейного опыта, и сами его формируют.

Социальные различия имеют важное значение для индивидуального жизненного опыта и жизненных шансов в тех контекстах, где социальные характеристики обеспечивают основу для избирательного отношения, неравного доступа к ресурсам и различных субъективных оценок. Социальные различия, связанные с неравенством и иерархическим порядком между категориями или группами людей, описываются с помощью понятия «стратификация». Такие различия проявляются как через институциональные процессы, так и повседневную рутину социальных взаимодействий [Anthias, 2005]. Границы, которые разделяют категории и группы людей, обычно зависят (по крайней мере частично) от того, что рассматривается как индивидуальные биологические характеристики, но на самом деле встроены в социальные процессы. Они также могут восприниматься и как «внешние» по отношению к индивидам, наложенные на них социальной структурой, и как «внутренние», выражающие себя в идентичностях и самовосприятии людей.

Социальные различия имеют решающее значение в различных аспектах повседневной семейной жизни и переживаний. Они включают в себя систематические различия как между членами семьи, так и между семьями, принадлежащими к разным социальным группам. Социальные различия, которые особенно важны в связи с семьей, включают в себя поколение, пол/гендер, сексуальную ориентацию, расу/этничность и класс.

Поколения могут образовывать социальные различия по нескольким направлениям. Понятие «поколенческая когорта» относится к людям, которые родились в определенном году или примерно в одно и то же время и поэтому являются ровесниками. Исследования воздействия семьи на развитие детей и их дальнейший жизненный путь часто используют опросы, которые отслеживают жизнь членов определенной когорты с течением времени. Люди, которые принадлежат к данной когорте, не только ровесники, они также разделяют опыт взросления в течение определенного исторического периода и, таким образом, представляют собой историческое поколение.

Термин «поколения в семье» больше связан с различиями между членами семьи с точки зрения их положения в семейных линиях происхождения, или родословной, простирающейся и назад, и вперед во времени. В рамках семьи пересечение поколения с возрастом связано с зависимостью, властью или авторитетом, а также с распределением обязательств и ответственности между поколениями.

Вопросы о поколениях приобретают важное значение для семейных процессов с течением времени. Все виды материальных и символических ресурсов, артефактов и характерных особенностей, наличествующие в семьях, можно рассматривать как наследуемые, или «переходящие». Помимо материальных и экономических ресурсов они включают фамилию; семейные традиции и семейную культуру (которые могут пересекаться с религиозным или этническим наследием); и фамильные черты характера или внешности.

Несмотря на предположение, что гендерная принадлежность больше не играет значительной роли в современных обществах Европы и Нового Света, она продолжает быть ключевым социальным различием, задающим модель семейной жизни во всех культурах, хотя некоторые полагают, что не каждая культура связана с гендерным неравенством или подчинением [Nzegwu, 2006]. Гендеризация семейной жизни наиболее очевидна в отношении гетеросексуальных родительских ролей. Дети также определяются как принадлежащие к мужскому или женскому полу с момента рождения (или еще в утробе матери), и это имеет важное значение для отношения к ним в семье и воспитания. Социальные последствия гендера в рамках всего общества принято называть гендерным порядком.

Значение гендера как социальной структуры, а не отражения «естественных» различий было предметом академических дискуссий с тех пор, как вторая волна феминизма продемонстрировала, что гендер является продуктом социальных ожиданий и взаимодействий. Было проведено различие между полом, понимаемым как неизменная биологическая характеристика, и гендером, понимаемым как роль и идентичность, выстраиваемая с помощью социализации и широкого общественного порядка. Однако такое жесткое различие между полом и гендером рассматривает человеческие тела как существующие вне социального порядка. В новейших дискуссиях исследуется вопрос о том, насколько тела гендеризуются и «разыгрываются» (performed) с помощью социальных дискурсов и действий [Butler, 2004].

Гендерные категории тесно связаны с ожиданиями по поводу сексуальности. Действительно, без бинарных гендерных категорий гетеросексуальность не имеет смысла. Понятие «принудительная гетеросексуальность» описывает ситуацию, когда гетеросексуальность институционализировалась в качестве «нормы» — и в оценочном, и в статистическом смысле. В Великобритании, например, брак сохранился исключительно как гетеросексуальный институт, несмотря на законодательство, которое признает гражданские партнерства между однополыми парами.

Термин «сексуальность» охватывает сексуальные желания, личность и отношения. Как и в случае других социальных различий, гетеросексуальность можно рассматривать как биологический и, таким образом, универсальный «факт», определяющий разделение труда между полами в семейной жизни и в более широком общественном контексте (это разделение основывается на идеях о маскулинности и фемининности). С этой точки зрения брак и семейная жизнь рассматриваются как механизмы, играющие важную роль в производстве и регуляции гетеросексуальности, базирующиеся на допущениях о мужском сексуальном влечении и реактивном характере женской сексуальности. Другая биологически обосновываемая точка зрения предполагает, что женская сексуальность контролируется мужчинами с помощью патриархата в целях обеспечения легитимности своего потомства. Хотя масштабы и формы патриархата могут меняться, он, вероятно, преобладает как социальная форма в мировой истории [Therborn, 2004].

Другие теоретические перспективы рассматривают сексуальность в качестве ключевого аспекта семейной социализации и/или психических процессов. Считается, что дети «обучаются» нормативной гетеросексуальности в недрах семьи. В то же самое время все, что связывает детей и сексуальность, осуждается, поскольку в развитых странах детство рассматривается как время (сексуальной) невинности. Тем не менее разные общества различаются в зависимости от того, навязывается ли в них гетеросексуальность и в какой степени. Некоторые утверждают, что нерушимая связь между гетеросексуальностью и семейной жизнью размывается и происходит освобождение сексуальности от традиционных семейных ценностей.

Представления о незыблемости биологических различий также важны для расы и этничности, понимаемых как социальные различия. Термины «раса» и «этничность» используются в различных формах, а иногда даже подменяются друг другом. Действительно, оба эти понятия переплетаются с вопросами родства, гражданства, вероисповедания, истории, языка, культуры и идентичности.

Понятие «раса» связано с историей различия между иерархически ранжированными расами, которые рассматриваются как происходящие от различных предков. В ранних исследованиях внимание уделялось наблюдаемым физическим различиям, таким как цвет кожи, структура волос, черты лица и формы черепа; тому, что скрыто под поверхностью тела (кровь, кости, размер мозга и т. п.), а также способности эмоционального реагирования (смелость, эстетическое восприятие). Предубеждения против смешанных межрасовых браков основываются именно на таких идеях. Хотя современная генетика подорвала представления о биологической заданности, предоставляя доказательства того, что внутри так называемых расовых групп существует больше генетической изменчивости, чем между ними, биологические представления о расе еще сохраняются — как в политических и массовых идеях, предполагающих угнетение людей (например, фашизм), так и среди тех, кто мобилизуется, чтобы противостоять таким идеям (например, идеология движения «Власть черным», Black Power[4]). Белая раса, как правило, остается невидимой с расовой точки зрения, но при этом часто мыслится как норма, по отношению к которой измеряется разнообразие всех «других». В исследованиях стилей родительства или распространенности конкретных форм семьи опыт семейной жизни расовых меньшинств может либо оставаться непризнанным, либо патологизироваться.

Понятие «этничность» связано с соотнесением индивида с определенным сообществом на небиологических основаниях. Степень культурной самобытности рассматривается как знак принадлежности к этнической группе, причем как для инсайдеров, так и аутсайдеров: члены группы считают, что они имеют общее происхождение, наследие или традиции, а другие принимают это. Существует дискуссия о том, насколько люди могут вести переговоры о своей этнической идентичности и является ли она глубокой, первичной идентификацией или символическим инструментальным ресурсом. Строгие представления об этнических культурных практиках (например, специфической пище и одежде), с одной стороны, могут быть сведены к стереотипам, описывающим, скажем, «азиатскую семью», а, с другой стороны, могут привести к тому, что некоторые семьи или родительские практики будут подвергаться критике представителями своего этноса как недостаточно аутентичные. Как и в случае с расой, термин «этничность» применяется скорее к группам меньшинств, которые отличаются физически или культурно от предполагаемой нормы, чем к доминирующему этносу.

Класс (иногда называемый «социально-экономическая группа») также является ключевым социальным различием, которое может быть более заметно для тех, кто находится внизу иерархии, с соответствующими проблемными последствиями для своих жизненных шансов. Хотя уровень внимания ученых к классовым категориям менялся в разные периоды времени, класс остается центральным понятием для социальной теории и научных исследований, в том числе и семейных. Например, как уровень смертности, так и родительские практики имеют четкую классовую привязку.

Понятие «класс» может быть использовано для обозначения разных видов социальных неравенств. Основное понимание социального класса в промышленно развитых странах, однако, является производным от профессиональной структуры. В социальных исследованиях середины ХХ в. классовое положение семьи как ячейки общества в целом определялось родом деятельности «главы семьи», в качестве которого, как правило, рассматривался мужчина-кормилец. Исследования межпоколенной мобильности позволяют проверить, насколько индивиды на протяжении своего жизненного пути отходят от классовой позиции семьи своего происхождения, определяемой родом занятости отцов. Однако этот подход, уделяющий основное внимание видам занятости, проблематичен по отношению к группам людей, проживающих вместе или тесно связанных между собой. Альтернативой является теоретическое осмысление класса как линии разделения, проходящей не только через структуру занятости, но и через семьи, как характерной черты принимаемых как должное культурных различий, которые индивиды усваивают с детства через опыт, отношения и окружающую среду (Бурдье [Bourdieu, 1990] теоретически описал их с помощью понятия «габитус»).

В целом социальные разделения приводят к различиям и внутри, и между семьями. Хотя они определяются через отдельные понятия, такие как поколение, гендер, сексуальная ориентация, раса/этничность и класс, в повседневной жизни социальные различия переживаются как сквозные или переплетающиеся друг с другом (иногда это переплетение обозначается термином «интерсекциональность»). Какое из социальных различий окажется наиболее заметным в данный момент времени, зависит от конкретного контекста. Социальные различия, существующие внутри семей и между семьями, также связаны с более широкими социальными сетями, что означает, что люди часто взаимодействуют с другими семьями, которые имеют сходные социальные характеристики. Кроме того, люди, как правило, ищут себе партнеров с аналогичными социальными характеристиками, что приводит к возникновению гомогамных (homogamy) моделей семейной культуры, и это имеет важные последствия для социальной структуры в целом [Brynin et al., 2009]. Некоторые авторы утверждают, что базовый опыт социальных разделений и иерархий в семьях лежит в основе социальной иерархии и неравенства в обществе в целом.

Социальные различия, проходя через биологическое, психическое и социальное измерения, отражают и формируют более широкие социальные структуры и одновременно становятся частью интериоризованных идентичностей и опытов во всем мире. Социальные различия могут пониматься, как основанные на биологических свойствах; как производимые с помощью социальных структур и институтов; как часть повседневной семейной жизни и социальных практик; через культурные дискурсы и как элемент отдельных субъективностей.

Для общего обзора этой темы можно обратиться к работам Пейна [Payne, 2006], посвященным социальному расслоению, а также работе Пилчер и Уэлехен [Pilcher, Whelehan, 2004], посвященной гендерным различиям. Гиллис [Gillies, 2007] обсуждает класс и материнство в Великобритании, а Ларо [Lareau, 2003] — в США. Очин и Хилтон [Ochieng, Hylton, 2010] и МакАду [McAdoo, 2006] исследуют семьи чернокожих, проживающих, соответственно, в Великобритании и США. Элэнен [Alanen, 2001] обсуждает поколенческие различия в жизни детей, в то время как Финч [Finch, 1989] обращается к теме взаимных обязательств между представителями разных поколений в семье. Кэрэбин [Carabine, 2004] и Скотт и Джексон [Scott, Jackson, 2000] предлагают введение в темы сексуальности и личной жизни.

Сравнительные подходы предполагают изучение семей в различных ситуациях, например, в различных обществах, культурах, регионах, сообществах или в различные исторические периоды.

Исследование семейных форм и семейной жизни в разных временных или пространственных контекстах может включать в себя сравнение семей в современном обществе с этим же обществом в более ранний исторический период или сравнение семей в различных регионах в рамках одного и того же современного общества. Оно может быть и более широким, охватывая, например, семейную жизнь на разных континентах. Сравнение может также принимать во внимание различия внутри семейных форм. Например, в одном из исследований изучалась занятость одиноких матерей, при этом сравнивались, во-первых, взгляды одиноких матерей, принадлежащих к различным социальным группам, выделенным на основе расы, класса и культуры, а также с учетом типа местности, в которой они жили; во-вторых, доступная занятость для матерей-одиночек на различных локальных рынках труда; и, в-третьих, социальная политика по отношению к одиноким матерям в различных государственных режимах благосостояния [Duncan, Edwards, 1999].

Методологии сравнительных исследований можно разделить на крупномасштабные количественные исследования, исследования меньшего масштаба, основанные на качественных методах, и анализ архивных источников. Для того чтобы провести сравнение, необходимо понять способ обобщения информации о семьях в каждом контексте. Это, однако, может быть нелегко, с учетом изменчивости семейной жизни внутри каждого контекста, и трудно бывает сформулировать определение, которое было бы применимо ко всем этим контекстам. Еще одна трудность может относиться к языковым различиям — необходимо проверять, имеет ли термин, используемый в одном обществе, значимый эквивалент в другом месте (см., например: [Mangen, 1999]). Поднимаются также вопросы об основаниях для сгруппировывания различных категорий людей (например, в качестве членов определенного социального класса или национальной группы), исходящего из предположения о том, что они имеют между собой достаточно общих черт, чтобы сравнивать их семейную жизнь с другой группой людей. Например, Терборн [Therborn, 2004] в своем глобальном сравнительном анализе семейной жизни в ХХ в. различает регионы мира в зависимости от того, какие в них преобладают модели семьи. Другие авторы стремятся исследовать причины изменений в семейной жизни во всем мире [Jayakody et al., 2008], в то время как политики могут быть более заинтересованы в понимании того, как особенности семейной жизни варьируются в зависимости от национального государства, например, в разных европейских странах. Таким образом, основания для сравнения меняются в зависимости от исследовательских вопросов.

В исследованиях семьи было широко распространено мнение о том, что «семья» является универсальным институтом, осуществляющим аналогичные социальные функции во всем мире. Тезис Мердока [Murdock, 2003] об универсальности нуклеарной семьи в основном не подвергался сомнению на протяжении десятилетий. Критики предполагают, однако, что представления об универсальности семьи могут поддерживаться только за счет понимания различных социальных механизмов в разных обществах и культурах через призму одной-единственной конкретной формы семьи (а именно, западной нуклеарной семьи), создавая своего рода культурный империализм. Другой фундаментальный взгляд на семью предполагает, что изменение семьи во всем мире происходит в соответствии с эволюционной линейной моделью, согласно которой конкретная форма семьи возникает в результате развития и индустриализации — иногда этот подход называют теорией конвергенции. Однако было установлено, что изменения семьи в ходе индустриализации принимают разные формы.

Тем не менее количественные сравнительные исследования семей часто стремятся установить универсальные причинно-следственные законы, например, о том, как семья влияет на индивидуальную жизнь, или как семьи и домохозяйства подвергаются воздействию более широких социальных структур [Lee, Haas, 2004]. Такие подходы предполагают возможность сравнения социальных систем и их свойств, а также то, что любые различия между обществами могут быть объяснены конфигурациями этих свойств. Например, можно проверить на материале разных стран, есть ли зависимость между такими свойствами социальной системы, как уровень феминизации рабочей силы, с одной стороны, и уровень разводов, с другой стороны, и выяснить, есть ли между этими показателями причинно-следственная связь и определенные модели, которым она подчиняется. Кирнан [Kiernan, 2007] приводит пример устойчивой связи между опытом развода, переживаемым в детстве, и вероятностью вхождения в сожительство, а не брак в зрелом возрасте, но неизвестно, является ли эта связь причинно-следственной. Она также описывает ярко выраженные модели отцовства по всей Европе, иногда показывая сходство между странами Европы по сравнению как с развивающимися странами, так и с США (с точки зрения сокращения рождаемости), но также указывает и на различия между европейскими странами (например, в Греции, Испании и Италии гораздо более низкая рождаемость, по сравнению с Францией, Ирландией и некоторыми скандинавскими странами).

Сравнительные исследования могут предусматривать как сбор новых данных, так и использование существующих статистических банков данных. Трудность здесь в том, что такая статистика может в разных обществах собираться с различными целями и быть сопоставимой лишь косвенно. Кроме того, статистические подходы основаны на идее о том, что можно классифицировать и измерять особенности семей и обществ независимо от тех смыслов, которые люди придают им в своей жизни. Ряд авторов при этом утверждают, что сравнение семей в различных обществах — бесполезное и даже невозможное предприятие, поскольку очень трудно сравнивать все сложные нюансы социальной жизни за пределами их культурных, социальных и персональных контекстов. В ответ на эту критику некоторые количественные исследователи стремятся разработать кросс-национальные исследования, которые учитывают контексты в качестве полноценных объясняющих переменных [Hantrais, 2004].

Вопрос о том, насколько мы можем понять и описать жизнь людей, живущих в других культурах и контекстах, является спорным. Понятие «семья» подразумевает культурный фрейм, который может содержать в себе особое понимание «семьи», не имеющее отношения к тому, что происходит в других частях мира. В то время как в современных англоговорящих обществах, например, общий термин «семья», как правило, используется как для обозначения сети близких родственников и по материнской, и по отцовской линии, в других странах мужская и женская линии родства могут обозначаться по-разному [Hendry, 2008]. Более того, западные ученые могут недооценивать значимость семейных связей в различных обществах, применяя к ним этноцентристские (и классово-специфические) теории индивидуализации [Edgar, 2007].

Несмотря на все эти методологические и концептуальные трудности, межкультурные сравнительные исследования могут быть важнейшим источником представлений о различных аспектах семейной и личной жизни и о социальном воспроизводстве в целом. Это особенно актуально по отношению к тем аспектам семейной жизни, которые иначе могут быть приняты как сами собой разумеющиеся, поскольку они полностью укоренены в конкретных культурах, из которых происходят и сами их исследователи. Такие различия в понимании и смыслах поднимают вопрос о том, насколько вообще можно установить общие стандарты для разных обществ, по отношению, например, к таким вопросам, как «хорошее воспитание» [Barlow et al., 2004]. Понимание этой проблемы, однако, не обязательно ведет к позиции культурного релятивизма: скорее, оно требует от ученых и политиков открытого и рефлексивного представления о ценностях, которые лежат в основе их оценки семейной жизни, включая свою собственную, производимой с определенных культурных позиций. Таким образом, выход за рамки культурных предпосылок семейных исследований, коренящихся в конкретных обществах, возможно, является важным с точки зрения освещения разнообразных процессов в глобализирующемся мире. Изучение культурных представлений важно также не только для понимания других обществ или исторических периодов, но и для понимания изменений в семьях, принадлежащих к различным социальным классам, этносам, группам мигрантов или беженцев в любом конкретном обществе.

Рассмотрение семейной жизни в различных обществах, социальных группах и исторических периодах ставит сложные концептуальные и методологические вопросы. Количественные исследователи используют сравнительные методы, чтобы построить обобщенные модели или найти причинно-следственные закономерности, описывающие, как живут семьи в разных обществах в зависимости от особенностей социальных систем этих обществ. Качественные исследователи стремятся проникнуть в считающиеся само собой разумеющимися культурные представления путем изучения того, как различные социальные группы понимают свою жизнь и отношения. Хотя это может привести к постановке вопроса о наличии оснований для научных обобщений, а также о том, каким образом можно выбирать и оценивать различные семейные практики, это не обязательно приводит к ситуации тотального культурного релятивизма в семейных исследованиях.

Ли и Хаас [Lee, Haas, 2004] представляют количественные сравнительные семейные исследования; Хантрайс [Hantrais, 2004] предлагает количественный анализ семейной жизни на европейском материале, а также обсуждает основные трудности таких исследований. Карстен [Carsten, 2004] фокусируется на сравнительном изучении родства, а Робертсон предлагает антропологический взгляд, построенный на концепции «человеческого воспроизводства», а не «семьи»; Гиллис [Gillis, 1997] обеспечивает важный исторический подход. Нзегву [Nzegwu, 2006] описывает изменения в западноафриканских семьях, происходившие в связи с колониализмом, и бросает вызов существующему пониманию североамериканского общества. См. также Холлингер [Hollinger, 2007] по поводу культурного релятивизма.

К парным (диадичным) отношениям относят брак, партнерство или супружество (coupledom), т. е., как правило, они предполагают сексуальную связь и часто деторождение. От них обычно ожидается, что они обладают некоторой прочностью и могут быть проанализированы как социальный институт или личный опыт.

Прочные отношения, формирующиеся вокруг сексуальной связи, которые могут быть или не быть связаны с деторождением и/или браком, сильно различаются в разных культурах. Некоторые авторы полагают, что невозможно предложить универсальное определение брака [Rapport, Overing, 2007] и что брак может быть понят только в контексте гендерного порядка какого-либо конкретного общества, т. е. общего представления о структуре отношений между людьми разного пола. Понимание супружества, смыслов, придаваемых человеческой репродукции, и представления о том, является ли пара, имеющая сексуальные отношения и/или воспитывающая детей, семьей, значительно различаются в разных культурах. Во многих обществах тем не менее индивиды, формирующие новую пару, рассматриваются как отделившиеся от своей семьи происхождения с тем, чтобы создать новую семью, основанную на близости (family of afinity), приобретая тем самым новый набор семейных и родственных отношений.

В культурах Европы и Нового Света «супружество» предполагает идею моногамного союза, т. е. общественно признанного союза двух человек, которые объединены эксклюзивными сексуальными отношениями, как правило, понимаемыми через призму гетеронормативности [Johnson, 2005]. Такое понимание супружества сложилось исторически недавно и является культурно ограниченным. В других глобальных и исторических контекстах супружество может рассматриваться как союз между родственными группами, а не решение двух индивидов, и включать в себя браки по договоренности, подразумевающие, что брачных партнеров для своих детей выбирают представители старшего поколения. В самом деле, брак по согласию супругов может рассматриваться как преимущественно европейское историческое наследие [Therborn, 2004]. Существуют также и принудительные браки [Heaton et al., 2009], в которые индивиды вынуждены вступать не по своей воле. В некоторых культурах могут быть также общественно признанными браки, объединяющие несколько сексуальных партнеров и/или супругов, называемые полигамными.

Во многих культурах существуют правила и обычаи, определяющие те группы, из которых могут быть рекрутированы подходящие брачные партнеры, в результате чего складываются модели обмена и взаимности (reciprocity) (формирования брачных союзов и обмена приданым), которые продолжают существовать на протяжении нескольких поколений. Правила экзогамии требуют, чтобы брачных партнеров находили за пределами своей социальной группы, в то время как правила эндогамии ограничивают конкретную группу(ы), из состава которой могут выбираться брачные партнеры. Среди некоторых культурных групп, таких как племя нуэр в Африке, социально признанными являются однополые браки между женщинами, при этом выбирается определенный мужчина, от которого может забеременеть младшая партнерша в таком браке [Zona-bend, 1998]; иногда может также быть социально признанным брак между старшим и более молодым мужчиной [Monaghan, Just, 2000].

Процесс поиска партнера или супруга часто сопровождается сложными ритуалами, включающими в себя ухаживания, помолвку и свадьбу, специальную пищу, музыку и танцы. Религиозные верования и обряды также могут играть центральную роль в этом процессе. Иногда брак не считается завершенным, пока он не консумирован, т. е. не произошел первый сексуальный контакт, и эта фаза сопровождается дальнейшими специальными ритуалами. В некоторых случаях маркером полного осуществления брака является лишь рождение первого ребенка, в то время как в других культурах первая беременность означает, что пришло время жениться.

Изменение культурных ожиданий в глобализирующемся мире и улучшение экономических условий приводит к тому, что во многих странах средний возраст вступления в брак для женщин растет, особенно среди более образованных женщин, которые могут иметь более широкие возможности для оплачиваемой занятости. В то время как все большую независимость женщин можно только приветствовать, некоторые изменения в современных браках могут быть для них неблагоприятными. Примеры включают в себя эволюцию браков по договоренности в сторону браков как предмета торга, когда молодые мужчины могут встречаться со своими потенциальными женами и отбраковывать их; а также модификации полигамных браков, которые приводят к тому, что юридически признанными оказываются только «внутренние» браки, а жены и дети от «внешних» браков оказываются лишенными всех прав [Cheal, 2002].

Давний акцент на отношения именно супругов в западноевропейской семье связан с христианской доктриной и интересами церкви как института, заверяющего брак, и тем самым определяющего законность потомства и наследственных прав, при том что закрепляются права мужчин на своих жен и детей. Для среднего класса в XIX в. институт брака в основном означал социально регулируемую систему идентификации наследников и управления имуществом, и только в конце века у замужних женщин появились какие-то юридические права. Тем не менее супруги из среды рабочего класса часто полагались на социальные условности «браков по обычаю», т. е. без официальной регистрации (common law marriage). Для бедных супружество и семейная жизнь были не столько источником эмоциональных связей, сколько средством практического повседневного выживания. Однако по мере распространения идеологии семьи и домашней жизни, а также повышения домашнего комфорта в связи с ростом благосостояния представления о центральной роли супружеских отношений стали более общепринятыми [Davidoff et al., 1999]. От прежнего понимания брака остались некоторые обычаи, как, например, принятие женщиной фамилии мужа при вступлении в брак.

Супружество и брак влекут за собой сложные наборы практических и экономических обменов, обязательств и прав, иногда изложенных в официальных правовых системах, а также закрепленных обычаем. Сложившиеся практики супружества, однако, не всегда гармонично сочетаются с правовыми системами. В некоторых обществах, например, законом может быть предусмотрен минимальный возраст вступления в брак и запрещены браки по принуждению, но они могут и не соблюдаться на практике, особенно в сельских районах. Можно провести различие между браком и супружеством как социальными институтами, оформленными в юридических и публичных терминах, и браком и супружеством как личным опытом, наполненным персональным пониманием и смыслом.

Во многих обществах и исторических периодах в браке вовсе не предполагалась романтическая любовь. Идея романтической любви в качестве основы для брака появилась лишь в связи с ростом достатка, вызванным индустриализацией, но в настоящее время в западных обществах она рассматривается в качестве основной социально одобряемой причины брака. Тем не менее выбор партнера (коннубиум[5]) чаще всего осуществляется по линиям социального сходства (гомогамия[6]), таким, например, как классовая принадлежность или принадлежность к той же локальной общности. Исследователи изучают закономерности выбора партнера, потому что они свидетельствуют о степени сплоченности и открытости этнических, религиозных или социально-экономических границ, хотя наличие межрасовых, межэтнических и межрелигиозных супружеских отношений не может все же считаться прямым индикатором такой открытости [Caballero, Edwards, 2008].

В середине XX в. в обществах Европы и Нового Света внебрачный секс осуждался, и брак считался единственным приемлемым социальным механизмом для рождения и воспитания детей. Развитие идей брака, основанного на дружбе (дружеский брак) и любви, расценивается как симптом появления партнерского (companionate) брака, который предполагает особую близость, формируемую вокруг совместного досуга, общения, а в последние десятилетия XX в. и взаимной сексуальной удовлетворенности. По мере того, как основания брака как средства экономического выживания и социального контроля слабели, супружеские отношения стали рассматриваться как требующие особого управления, с увеличением роли различных экспертов в области семейной жизни и медикализации брака [Морган, 1985]. В конце ХХ столетия развернулись дебаты о том, как следует охарактеризовать современные брачные и супружеские отношения. Предлагались варианты от симметричных семей, в которых супруги воспринимаются как разные, но равные [Young, Willmott, 1973], до эгалитарных чистых отношений (pure relationship), которые длятся только до тех пор, пока они удовлетворяют потребности состоящей в них пары [Giddens, 1992]. Однако такие оценки современного супружества, вероятно, завышены, поскольку прежние гендерные роли и договоренности остаются очевидными.

Во многих богатых развитых странах в конце ХХ в. была зафиксирована тенденция отхода от брака в пользу сожительства, под которым понимаются пары, совместно проживающие, но не состоящие в законном браке. Однако неясно пока, является ли сожительство альтернативой браку или просто ему предшествует, и причины, по которым пары сожительствуют, но не вступают в брак, могут быть самыми разнообразными. Сожительствующие супруги, вероятно, имеют более высокие шансы расстаться, а также столкнуться с жестокостью [Paetsch et al., 2007], но в то же время сожительство может предполагать более эгалитарные отношения [Casper, Bianchi, 2002]. Тем не менее брак по-прежнему рассматривается в качестве идеала, особенно тогда, когда речь идет о детях. В Великобритании сохраняется ошибочное убеждение, что сожительство имеет такие же юридические последствия, как и брак [Barlow et al., 2008].

После того как в последние десятилетия XX в. в западных обществах произошло «разъединение» секса, брака и деторождения, значение брака изменилось — например, свадьба стала важным потребительским событием. Тем не менее гетеросексуальный брак остается контрактом с конкретным юридическим статусом и последствиями. Появление гражданских партнерств в некоторых странах привело к тому, что однополые пары получили определенные юридические права. Есть споры о том, представляет ли институционализация однополых браков проблему для гетеронормативности или победы гетеросексуальных норм.

Включают ли отношения пары совместное проживание, ведение хозяйства и финансовые обязательства, и являются ли они разновидностью сексуального союза — все эти аспекты в странах Европы и Нового Света сейчас представляются спорными и относительными. Например, пары могут жить в отдельных домах в непосредственной близости, или они могут работать в разных городах или странах (эта модель известна под названием «жить вместе-раздельно» — LATs, living-apart-together). Вообще, связь между тесными отношениями и сексуальной близостью ослабла с появлением надежной контрацепции и большей экономической независимости женщин.

Тем не менее идеи романтической любви, ведущей к браку, сохраняют сильное влияние в вестернизированных культурах, при этом для парных отношений становится характерна «серийная моногамия» в течение жизни. Некоторые авторы предполагают, что скорее можно говорить о расширении представлений о браке, чем о том, что брак теряет свое центральное место в жизни людей [Duncan, Phillips, 2008], при этом сохраняется акцент на проживании супругов вместе, вне зависимости от того, оформлены ли эти отношения юридически. Любовь в этом контексте понимается как основа для самореализации личности. Идеи об открытом браке, немоногамных отношениях и/или совместном проживании нескольких людей, состоящих в любовной связи, в целом остаются в западных обществах маргинальными, хотя с этой стороны существуют вызовы, связанные с анализом такого явления, как полиамория[7] [Munson, Stelbourn, 1999]. Опыт супружеской измены, однако, часто становится основой для развода. Кроме того, реальный опыт брака или супружеских отношений может стать ареной насилия и борьбы за власть, хотя отношения власти могут быть организованы так, что кажутся не очевидными.

Большинство обществ регулируют способы, с помощью которых люди могут вступать в супружеские отношения, независимо от того, являются ли эти отношения формально зарегистрированным браком. Существует множество социальных механизмов, регулирующих сексуальные отношения, рождение и воспитание детей, повседневное совместное проживание, а также возникновение брачных союзов. На поздней стадии индустриализации, а также при наличии надежной контрацепции супружество стало меньше регулироваться родственными отношениями. Таким образом, оно может теперь пониматься как индивидуальное решение, принятое на основе романтической любви, в результате которого взрослые люди составляют супружескую пару и покидают родительскую семью. Тем не менее, как и во многих областях семейной жизни, при изучении этой темы легко упустить из виду преемственность, которая сохраняется наряду со всеми изменениями.

Бек и Бек-Герншейм [Beck, Beck-Gernsheim, 1995] пишут о любви, изменении гендерных ролей и их связи с родительством. Каспер и Бьянки [Casper, Bianchi, 2002] обсуждают современные тенденции развития брака и супружества в США, в то время как Дункан и Филлипс [Duncan, Phillips, 2008] рассматривают изменившиеся установки и практики супружества в Великобритании.

Теории конфликта разделяют обеспокоенность в связи с неравенством власти, которое существует внутри и между семьями. Они, как правило, рассматривают семью как репрессивный институт.

Теории конфликта предлагают целый набор подходов, показывающих, что власть представляет собой ключевую особенность семейной жизни и лежит в основе возникновения многих форм семьи и неравенства. Такая рамка анализа часто предполагает желание добиться перемен. Некоторые теории конфликта сосредоточиваются на межличностной динамике. К ним относятся теории психиатра Рональда Лэйнга [Laing, 1971], который особо подчеркивал наличие в семьях потенциала для напряженности, а также для физического и психического насилия. Лэйнг утверждал, что некоторые психические заболевания, такие как шизофрения, коренятся в семейных отношениях и моделях общения. С точки зрения Лэйнга, политика или динамика власти в семейной жизни может привести к коммуникации, которая не позволяет говорить правду о том, что на самом деле происходит, таким образом, индивиды оказываются в ситуации «двойной связи», которая приводит их к безумию. В этом контексте вербальная коммуникация, которая, на первый взгляд, кажется непонятной, может быть понята как способ осмысления этих конфликтных отношений в семье. Одно из направлений критики такого подхода, однако, связано с тем, что он не предполагает каких-либо альтернатив семейной жизни.

Большинство теорий конфликта ориентируются на властную динамику общества в целом. Это относится, в частности, к марксистскому и феминистскому подходам, которые могут быть подвергнуты критике за то, что иногда уделяют недостаточно внимания особенностям реального семейного опыта. Как и функционалистский подход, такие теории имеют тенденцию сосредоточиваться на том, как микровзаимодействия в рамках семьи связаны с макросоциальным порядком, хотя (в отличие от функционализма) теории конфликта оценивают этот процесс с точки зрения того, как общество систематически работает в пользу отдельных групп и в ущерб другим.

Некоторые авторы предполагают, что семьи составляют ключевой социальный контекст, лежащий в основе всех форм неравенства и дифференциации, поскольку создают опыт социальных различий в семейных отношениях, которые принимаются как должное, как «естественные» — например, те, которые связаны с гендером, поколением и возрастом [Ribbens, 1994], а также через опыт осознания границы семьи, создающей чувство разделения на «мы» и «они» [Bernardes, 1985]. Такой опыт может привести к тому, что социальное неравенство и иерархические отношения (между взрослыми и детьми, например) воспринимаются как «нормальные» и неизбежные в общественной жизни в целом. Другими словами, эти неравенства могут быть глубоко интегрированными в структуру семейной жизни и позднее воссоздаваться детьми в школах и на рабочих местах. В то же время, однако, семьи могут также примирять своих членов с несправедливостью и неравенством, предоставляя им утешение от тех невзгод, с которыми они сталкиваются в школе и на работе, и поддерживая в них надежду, что они будут в состоянии продвинуться в иерархии — например, когда дети достигнут взрослости или когда другие члены семьи приобретут более высокий возрастной статус.

Марксистские теории уделяют особое внимание конфликтам на основе классовых интересов. В рамках этого подхода считается, что во всех обществах существуют группы интересов, которые контролируют средства производства повседневной жизни, и правящие группы имеют возможность получить преимущество над другими. В частности, в капиталистических обществах правящий класс в состоянии присваивать продукты трудящихся или рабочего класса без возмещения полной стоимости их работы, распоряжаясь таким образом прибавочной стоимостью их труда. Эта эксплуатация может, однако, маскироваться идеологией — такой как религия, — которая скрывает подлинное разделение интересов и «одурачивает» эксплуатируемых, заставляя их принять эту ситуацию. Этот феномен в марксизме называется «ложным сознанием».

В этой теоретической перспективе семьи служат для воспроизводства поныне существующей несправедливости, социализируя детей в ложном сознании. Акцент на воспроизводстве, а не на социализации, распространяется также на анализ, выходящий за пределы проблемы воспитания детей, охватывая общественное неравенство, воспроизводимое в обычной повседневной семейной жизни, через физическое поддержание рабочей силы с помощью обеспечения питанием и жильем. Кроме того, взрослые через семейные узы могут вовлекаться в роли, которые мешают им добиваться изменений в обществе: например, мужчина из рабочего класса, который является основным кормильцем семьи, может чувствовать себя не в состоянии оспаривать неравенство капиталистической производственной системы, не рискуя лишениями или ухудшением состояния своей семьи. Этот процесс может быть подкреплен государственной политикой, которая регулирует жизнь семьи таким образом, чтобы согласовать воспроизводство с потребностями производства, сохраняя при этом сословные привилегии и эксплуатацию [McIntosh, 1979].

Одним из ключевых элементов ложного сознания считается семейная идеология как систематический набор убеждений, которые служат для оправдания властного неравенства. В обществах Европы и Нового Света она также может маскировать способы, с помощью которых приоритизируется одна конкретная семейная форма — буржуазная семья, а именно домохозяйство нуклеарной семьи, которое основано на необходимости передачи частной собственности и создания экономических союзов в капиталистическом обществе. Семья, таким образом, рассматривается как механизм для передачи привилегий и частной собственности для правящего класса. Энгельс [Engels, 1884] также утверждал, что капитализм привел к установлению контроля над женской сексуальностью, чтобы мужчины — представители элит могли быть уверены в своих наследниках, которым предстоит унаследовать их богатство и имущество. Семейная идеология может также влиять на исследования семьи, что приводит к невозможности критически анализировать способы, с помощью которых семья как институт отвечает потребностям капиталистического общества и воспроизводит идеологию «гармоничных и естественных» семей.

Согласно марксистской теории, классовые интересы проявляют себя в семейной жизни в ущерб представителям рабочего класса. Кроме того, с этой точки зрения неравенство, связанное с «расовой» и этнической принадлежностью, также увековечивается через определенные модели семьи, и это неравенство тоже связано с классовой эксплуатацией. В то же время в трудах сторонников теорий конфликта наблюдается определенная амбивалентность по отношению к семейной жизни рабочих, чернокожих и этнических меньшинств, поскольку, с одной стороны, их семьи могут рассматриваться как репрессивный источник эксплуатации в классовом и расистском обществе, а с другой — они могут восприниматься и как оплот или убежище по отношению к более широкой социальной системе расизма и классового угнетения.

Дальнейший вклад в теории конфликта был сделан феминистскими авторами, которые подчеркивают важность изучения гендерных иерархий и властных неравенств, благоприятствующих мужчинам в семьях по сравнению с женщинами. Эти преимущества могут рассматриваться как с точки зрения власти/властных отношений как таковых, так и в плане лучшего доступа к ресурсам через оплачиваемую работу, наряду с эксплуатацией неоплачиваемого труда женщин в домашних условиях, в виде работы по дому и ухода за детьми. Эти идеи иногда называют дискуссией о домашнем труде, в рамках которой были сделаны попытки создания теорий о способах эксплуатации женского семейного труда, породившие призывы платить заработную плату за работу по дому. Таким образом, важным вкладом феминистских подходов стал акцент на экономических трансакциях, которые происходят внутри семей. В этом отношении актуальны различные направления феминистской теории, в частности, марксистский феминизм, который рассматривает гендерное неравенство как дополнение и усиление классового неравенства; и радикальный феминизм, который рассматривает патриархат как фундаментальную основу эксплуатации женщин в семьях. Феминистские научные труды также сыграли весьма значимую роль в привлечении внимания к личным опытам семейных конфликтов с точки зрения насилия и жестокого обращения.

Теории конфликта рассматривают «обратную сторону» повседневных представлений о семье как месте заботы и любви, чтобы показать конфликты интересов, которые могут маскироваться таким общепринятым языком, и сделать очевидной динамику власти. Марксистские и феминистские подходы анализируют конфликты и вопросы о власти в плане их связи с более широкими социальными неравенствами, коренящимися в капитализме или патриархате. Эти подходы связаны с работами, указывающими на оскорбительные, жестокие и репрессивные аспекты семейной жизни и отношений, которые в противном случае могли быть потенциально скрыты идеологией защиты семейных ценностей.

Дэвид Морган [Morgan, 1975; 1985] рассматривает различные подходы в рамках теорий конфликта. Бэрретт и Макинтош [Barrett, MacIntosh, 1982] являются авторами влиятельной работы о семье, опирающейся на теорию конфликта на основе гендерной эксплуатации. Последние обзоры включают в себя работы Фаррингтон и Чертока [Farrington, Chertok, 2009] и Уайта и Клейна [White, Klein, 2008].

Теория ролей пытается объяснить, какое поведение ожидается от людей, занимающих конкретные социальные позиции, или каким образом они вырабатывают конкретные модели поведения, когда занимают эти позиции. По отношению к семье речь может идти о ролях, связанных с родством, поколением и гендером, таких как дед, мать, дочь, тетя, двоюродный брат.

Теорию ролей часто называют драматургической, потому что она опирается на метафору театра. Это попытка представить ключевую взаимосвязь между поведением индивидов, с одной стороны, и экономико-культурными моделями и структурами — с другой. Индивидуальный опыт человека, имеющего свою позицию в семейной жизни, формируется коллективными конвенциями; в свою очередь, социальные ожидания формируются в результате действий людей, играющих свои семейных роли. Ожидания в отношении типичных эмоций и поведения, связанного с определенной семейной ролью, могут порождаться как самим актором, занимающим эту позицию, так и остальными членами семьи и другими членами общества, такими как соседи, или представителями социальных институтов, такими как медицинские работники и судьи. Некоторые семейные роли приписываются от рождения (как, например, роль отца или дочери, которые воспринимаются как биологически заданные), а другие достигаются путем специальных усилий или принятия на себя определенных отношений (например, жены или отчима). Ролевой подход может использоваться и в повседневности, в неявном виде присутствуя в разговоре о семейных отношениях и связанном с ними поведении, как, например, в выражении «в роли матери…», или он может применяться в более явной форме в научных попытках понять и объяснить семейную жизнь.

Основной принцип ролевой теории заключается в том, что идентичность и поведение человека формируются его социальным положением, но это «зонтичная» теория, внутри которой есть ряд различных направлений. Опираясь на социологически обоснованную ролевую теорию, функционалистский подход утверждает, что роли задают людям место в обществе, что они предписаны и заучены и что они часто коренятся в биологии. Подхватывая некоторые утверждения этого подхода, структуралистская теория ролей больше фокусируется на том, каким образом семейные и другие социальные роли следуют относительно фиксированным «сценариям», «написанным» исходя из того, что необходимо для нормального функционирования общества, и внедренным посредством повторяющихся взаимодействий. Например, маленьких сыновей и дочерей в семьях социализируют еще в детстве в соответствии с теми гендерными ролями, которые они будут исполнять в качестве взрослых. С другой стороны, символический интеракционизм рассматривает роли как гибкий способ придать направление и смысл социальной жизни (как показано, в частности, у Гоффмана [Goffman, 1959]). В рамках этого подхода люди обсуждают и развивают свои роли, как в семье, так и в более широких социальных средах, и уточняют свои эмоции и действия, связанные с этими ролями, через взаимодействие с другими, а не «принимают» их как уже сложившиеся предписания. Когнитивная теория ролей, которая больше ассоциируется с социальной психологией, также рассматривает способы, с помощью которых люди ведут переговоры по поводу своих ролевых ожиданий и поведения, особенно концентрируясь на тех ситуациях, в которых возникают разногласия, а не консенсус.

Коньюгальные роли мужа и жены привлекли к себе большое внимание со стороны всех направлений ролевой теории. Им посвящено несколько классических текстов, начиная с середины ХХ в., которые способствовали формированию социологических идей и представлений о семейной жизни. Если говорить о функционалистском подходе, то Толкотт Парсонс [Parsons, Bales, 1955] провел различие между «естественными», по его мнению, ролями: инструментальной ролью, которую играет мужчина — глава домохозяйства в качестве кормильца семьи и отца, и экспрессивной ролью, которую играет женщина как заботливая жена и мать. Функционалистский подход рассматривает эти различные роли как «комплементарные» по отношению друг к другу, хорошо взаимно подогнанные для достижения максимальной эффективности. В отличие от него, Бергер и Кельнер [Berger, Kellner, 1964] в своем интерпретативном исследовании брака изучали, что это значит — взять на себя и разыграть роли мужа и жены. Они утверждали, что в реальности брак представляет собой постоянно продолжающееся строительство отношений, которые служат предметом переговоров и подтверждения со стороны обоих супругов. В другом классическом тексте, более структуралистском, Ботт [Bott, 1957] выделил два основных типа супружеских ролей. Разделенные роли он считал связанными с различными способами разделения труда между мужем и женой, которые, как правило, осуществляются в соответствии с традиционными гендерными нормами. В отличие от них, совместные роли относятся к принятию решений и выполнению внутрисемейных задач, которые муж и жена предпринимают вместе. Хотя исследователи придерживаются разных взглядов на то, стали ли брачные роли в обществах Европы и Нового Света менее разделенными в последние десятилетия, по-прежнему существует неявное предположение о том, какие конкретные родительские роли связаны с представителями обоих полов, — подтверждением тому является хотя бы термин «обмен ролями» (role reversal) по отношению к ситуации, когда матери выполняют роль основных кормильцев семьи, а отцы играют главную роль в заботе о детях.

Много внимания также было уделено деформации ролей, ролевым конфликтам и ролевой перегрузке, особенно в связи с ожиданиями по отношению к современному отцовству и материнству. Эти термины часто используются как взаимозаменяемые, для того чтобы описать напряжение, существующее между требованиями социальных норм, и реальными действиями или выбранными видами поведения (как внутри определенной роли, так и между ролями), хотя все они имеют свои нюансы. Например, «перегрузка» указывает на наличие слишком большого набора ролей, в то время как «конфликт» указывает на противоречия между различными ролями, хотя конфликт и перегрузка могут сочетаться в одно и то же время. Так, современные отцы часто жалуются на то, что они разрываются между необходимым для отца успешным исполнением роли кормильца, ради которой им нужно упорно трудиться, чтобы зарабатывать достаточно денег на содержание своих детей, и ролью хорошего, вовлеченного отца, который активно участвует в их повседневном воспитании. Современные матери, со своей стороны, часто находят фрустрирующим удовлетворение разнообразных ожиданий, исходящих как от других людей, так и от них самих, связанных с совмещением роли матери, жены или подруги, и своей роли в публичной занятости, что может быть отягощено еще и дочерней ролью по отношению к пожилым родителям. Такая ситуация часто лежит в основе призывов к политике соблюдения баланса работы и семьи (work — family balance policies). Гораздо меньше внимания уделяется ролям, которые в семье играют дети, хотя ситуация, в которой молодые люди ощущают, что разрываются между ожиданиями семьи и своих сверстников, также может быть описана как ролевой конфликт.

Критика теории ролей, особенно ее структуралистской разновидности, указывает на опасность чрезмерного упрощения всей сложности реального поведения в семьях, частое игнорирование различных материальных и структурных обстоятельств, а также смещение исторических, социальных и нормативных контекстов, каждый из которых может влиять на содержание и различные акценты семейной жизни и деятельности. Теория ролей, разработанная в обществах Европы и Нового Света, может быть разновидностью культурного империализма, навязывающей идеи о существовании определенных видов семейных ролей в тех контекстах, значительно отличающихся от европейских.

Некоторые феминистские авторы были критически настроены по отношению к ролевой теории, считая, что она поддерживает патриархат и отвлекает внимание от неравенства, власти и сопротивления в семьях [Rapp et al., 1979], а также не учитывает гендерную политику. Напряжение в семье, например, объясняется только как следствие сложности совмещения нескольких ролей, особенно для женщин. Это означает, что если одна из множества этих ролей исчезнет (женщины вернутся на кухню) или жонглирование этими ролями станет немного более умелым (женщины сами научатся лучше организовывать свою жизнь), то наступит гармония. Другое направление критики, однако, ставит под сомнение адекватность ролевой теории для объяснения индивидуальных идентичностей и поведения. Семейные отношения, например, роль матери, не сопоставимы по значимости с ролью, скажем, юрисконсульта, секретаря или студентки. Теория ролей лишает семейные отношения их значимости как сложного ядра идентичности, нагруженного любовью, слезами, затраченными усилиями и амбивалентностью. Тем не менее она помогает выделять ситуации, в которых люди могут чувствовать себя обязанными пытаться играть в отношениях определенные роли, не соответствующие их чувству идентичности и их эмоциям.

Теория ролей привлекает метафору театра, чтобы проследить связь между поведением индивидов, с одной стороны, и экономическими и культурными моделями и структурами — с другой. Существует ряд различных направлений ролевой теории. Функционализм рассматривает семейные и другие роли как предписанные и заученные, а также необходимые для нормального функционирования общества в целом. Структуралистская ролевая теория фокусируется на ролях в семье и в других социальных контекстах, рассматривая их как навязанные обществом. Символический интеракционизм рассматривает семейные и другие роли как механизм наделения общественной жизни смыслом и считает, что они являются продуктом переговоров и взаимодействия с другими людьми. Ролевые деформации, конфликты и перегрузки обычно рассматриваются в контексте совмещения семейных ролей с оплачиваемой занятостью. Критики теории ролей утверждают, что она упрощает семейную жизнь и отношения.

Биддл [Biddle, 1986] предлагает обзор ролевой теории в ее различных вариантах, а Чил [Cheal, 2002] обсуждает общие проблемы применения теории ролей по отношению к семейной жизни.

Термин «транснациональные семьи» относится к устойчивым связям членов семьи и родственников, проживающих в разных национальных государствах. Появление этого термина связано с осознанием того, что миграция не обязательно бывает однонаправленной, когда семья или часть семьи переселяется на постоянное место жительства в страну назначения, но чаще включает в себя гибкие отношения между членами семьи в двух или более странах.

Понятие транснациональной семьи предполагает создание и поддержание эмоциональной связи между членами семьи, поддерживающими друг друга материально и сохраняющими чувство принадлежности, несмотря на разделяющие их национальные границы. Такая семья возникает благодаря долго— или кратковременной миграции и поселения в другой стране некоторых ее членов. Транснационализм проблематизирует понимание семейных форм как организованных вокруг общего проживания в одном домохозяйстве и участия в воспроизводстве и потреблении. В транснациональных родственных группах, например, один из родителей, оба родителя или взрослые дети могут зарабатывать за рубежом, в то время как другие члены семьи могут выполнять функции воспроизводства и заботы в своей стране происхождения. Партнерство и брак, заключенные по разные стороны национально-государственных границ, могут создавать или укреплять и расширять транснациональные родственные связи (см., например: [Ballard, 1994]). Семейные сети, идентичности и лояльности могут, таким образом, растягиваться и изменяться, с сохранением привязанности и взаимных обязательств, практикуемых уже через национальные границы. Внутринациональные статистические данные могут полностью упускать из виду семейные узы и виды деятельности, которые отслеживаются другими пространственными категориями.

В условиях достижений в технической сфере и повышения доступности коммуникационных технологий, таких как электронная почта и мобильная связь, и снижения затрат на такой вид транспорта, как авиаперевозки, многие мигранты в «принимающей» стране могут регулярно поддерживать связь с членами семьи в «стране происхождения» и посещать их, равно как и принимать их у себя. Многие исследования на эту тему посвящены проблемам обеспечения семьи, заботы и ритуалам, которые позволяют поддерживать семейную жизнь во времени и на расстоянии. Брайсон и Вуорела [Bryceson, Vuorela, 2002] предложили концепцию создания и поддержания родственных отношений в транснациональных семьях, включающую в себя такие понятия как «преодоление границ» (frontiering) и «поддержание родства» (relativising). «Преодоление границ» относится к практикам, участвующим в создании семейного пространства и сетевых связей через национальные границы, в то время как «поддержанием родства» называются способы, с помощью которых создаются, поддерживаются, но иногда и ослабляются родственные связи между членами семьи. В рамках этих общих форм создания и поддержания транснациональных семей различные этнические группы могут применять разные методы. Некоторые исследования сравнивают и противопоставляют опыт мигрантов из разных стран, проживающих в настоящее время в одной и той же «принимающей» стране (см., например: [Goulbourne et al., 2009]).

Развитие массовой миграции и международных рынков труда означает, что некоторые национальные и этнические группы чаще, чем другие, практикуют транснациональную семейную жизнь, и обстоятельства, в которых это происходит, могут значительно варьироваться. Например, рынок труда мигрантов в Европе обычно предполагает направление переселения скорее с востока на запад, чем наоборот, и условия и ресурсы для бедных мигрантов, занимающихся ручным трудом и помощью по дому, весьма существенно отличаются от тех, кто занимается более профессиональной работой в элитных секторах экономики. Другими словами, классовая принадлежность ощутимо влияет на транснациональный опыт. Большая часть научных работ, исследующих транснациональные семьи и фокусирующихся на рынке труда, была посвящена тем мигрантам, которые представлены на международном рынке в качестве домашней прислуги, а не в элитных секторах. В частности, было уделено внимание возникновению глобальных «цепочек заботы», возникающих благодаря коммодификации социальной репродукции в бытовой сфере, в частности, заботы и домашнего обслуживания в богатых странах. В фокусе исследований чаще всего оказывались домашние работницы из бедных стран, занимающиеся заботой и домашней работой, в то время как женщины в богатых и развитых странах получали в этой связи возможность расширить свое участие в оплачиваемой занятости, хотя в домашнем секторе экономики присутствуют также и мужчины-мигранты.

Глобальные цепочки заботы включают в себя не только рабочих-мигрантов, занятых работой по уходу за чьими-то семьями в другой стране, но и организацию заботы об их собственных транснациональных семьях. Исследования показывают, что женщины-мигранты могут играть ключевую экономическую роль в поддержке своих оставленных семей, отправляя им значительные денежные переводы, которые не только обеспечивают их материальное выживание, но и поддерживают семейную солидарность и взаимность (reciprocity). Транснациональные матери, которые оставляют своих детей или возвращают их в свои семьи в стране происхождения, поручая заботу о них своим родственникам (обычно женщинам), часто разрываются между обязательством работать в другой стране для экономической поддержки своих детей и других членов семьи, с одной стороны, и образом «хорошей» матери, которая должна физически присутствовать в жизни своего ребенка и заботиться о нем — с другой [Erel, 2002].

Другие транснациональные практики семейной заботы включают в себя мужчин, работающих за рубежом, чтобы поддержать свои семьи, что может означать, что они становятся транснациональными отцами, в то время как их жены остаются в стране происхождения воспитывать детей; а также бабушек и дедушек, приезжающих к своим детям и внукам-иммигрантам, чтобы заботиться о них и выполнять домашнюю работу, пока представители более молодого поколения работают. В исследованиях также обращается внимание на проблемы, с которыми сталкиваются дети в транснациональных семьях, участвующих в глобальных цепочках заботы. В них показывается, что дети не только выигрывают в материальном плане, но и чувствуют боль в результате разлуки с родителями; также были выявлены трудности воссоединения семьи после того, как родители возвращаются домой, или ребенок воссоединяется с ними в их стране пребывания (см., например: [Parreñas, 2005]).

В то время как важно иметь в виду этнические различия, делая обобщения о транснациональных семьях, разные аспекты поддержания семейных отношений через границы национальных государств могут отражать гендерный характер семейной жизни в целом. Установлено, что обычно во всех транснациональных семьях решающую роль в поддержании родственных связей играют женщины. Несмотря на географические расстояния и длительное расставание, они поддерживают их, отправляя подарки, организовывая семейные визиты и праздники и внедряя новые семейные обычаи в трансграничном контексте (см., например: [Zontini, 2004]).

В работах о транснациональных семьях также поднимается вопрос об идентичностях в диаспоре, которые сохраняются даже тогда, когда часть семьи проживает в другом национальном государстве на протяжении нескольких поколений. В них рассматриваются механизмы, с помощью которых родственные связи сохраняются при пересечении географических границ, что помогает формировать чувство сопричастности, дома и ценностей. Члены семьи могут иметь другой дом (настоящий или же такой, каким они его представляют в своем воображении) вдали от того, в котором они ведут свою повседневную жизнь. Собраны свидетельства о том, что транснациональные семейные связи обеспечивают людей гибкими и множественными этническими и национальными идентичностями и связями, на которые они могут опираться в разных жизненных ситуациях, в зависимости от времени, места и сообщества.

Транснациональная семейная жизнь становится все более распространенной практикой в глобализированном мире с развитием массовой миграции и международных рынков труда, а также новых технологий связи. Ресурсы и обстоятельства, с которыми сталкиваются мигранты, принадлежащие к разным этническим группам, различны, и это может привести к возникновению разнообразных транснациональных семейных практик, складывающихся вокруг обеспечения семьи, заботы и ритуалов, связанных с гибким чувством принадлежности. Хотя и мужчины, и женщины принимают участие в поддержке транснациональной семейной жизни, женщины, как правило, имеют решающее значение в поддержании родственных связей через границы национальных государств. Дети в рамках транснациональной семейной жизни могут ощущать как преимущества, так и проблемы такой ситуации.

Гулборн с соавторами [Goulbourne et al., 2009] изучают различные аспекты транснациональных семейных практик. Глобальные цепочки заботы, которые создают трудящиеся-мигранты в целом ряде стран, описали Хохшильд [Hochschild, 2000] и Йейтс [Yeates, 2009].

Существует несколько школ феминистской мысли, по-разному интерпретирующих семью и ее роль в обществе. Тем не менее все направления феминизма ставят перед собой задачу привлечь внимание к позиции женщин и гендерной политике и рассматривают семью, как и материнство, в качестве основной арены борьбы за власть.

Феминизм часто делится на волны: первая волна прокатилась в XIX в. в обществах Европы и Нового Света, вторая волна — с середины и до конца XX в., и третья волна возникла в XXI в. С интеллектуальной точки зрения феминистские работы стали вызовом идее о «естественных» гендерных ролях: феминистские авторы утверждали, что семья как социальный институт играет особую роль в том, каким образом организовано общество. Основной вклад феминистской теории включает в себя новую постановку вопросов о материнстве и домашнем хозяйстве, а также о семейном насилии. В феминистской теории также часто выделяются различные подходы, такие как либеральный, социалистический и радикальный, и, следовательно, правильно говорить не о «феминизме», а о «феминизмах» во множественном числе. В каждом феминистском подходе несколько иначе расставляются акценты в трактовке семейных отношений и семьи как социального института, как в позитивном, так и в негативном смысле. Будучи совокупностью интеллектуальных подходов, феминизм одновременно имеет и политическое активистское измерение, которое иногда называют «женским освободительным движением», и это движение борется за права женщин во всем мире. В то время как феминистская научная и политическая деятельность сильно повлияли на исследования семьи, некоторые авторы предполагают, что все же воздействие феминистской мысли на фамилистику оказалось «прерванной революцией» [Allen, 2009, p. 9].

Общепринятые представления о любых направлениях феминизма обвиняют его в «антисемейной» направленности. В самом деле, некоторые авторы считают, что именно рост феминизма второй волны ответственен за так называемый распад «традиционной» семьи с двумя родителями, один из которых мужчина-кормилец (см., например: [Dench, 1997]). Конечно, феминизм может рассматривать семью и семейные отношения как репрессивные, но есть и такие теоретические перспективы, которые указывают на их сильные стороны. Продолжаются дебаты, охватывающие различные школы мысли, о том, является ли семья источником подчинения женщин или ареной сопротивления и расширения их прав и возможностей. Важно также помнить, что сами женщины могут испытывать по отношению к своим семьям неоднозначные чувства.

Если начать с феминистской критики семьи, то либеральное направление в феминизме утверждает, что ограничение женщин ролью только жен и матерей подавляет их потенциал и возможности, которые в противном случае могли бы найти свое выражение в публичной сфере образования, занятости и политики. Утверждается также, что именно это ограничение лежит в основе феминизации бедности, поскольку ответственность матерей за воспитание детей означает, что разведенные и одинокие матери, а также пожилые женщины в более позднем возрасте вынуждены существовать на минимальные государственные пособия, вместо того чтобы делать карьеру и хорошо зарабатывать.

Марксистский и социалистический феминизмы считают, что женщины должны иметь возможность войти в публичную сферу, а также подчеркивают разделение труда в приватной сфере. Они отличаются, однако, от либерального феминизма в своей концепции репрессивной системы, приводящей к неравному положению женщин в семье. Для марксистских феминисток причина подчинения женщин лежит в капитализме, поскольку именно они обеспечивают бесплатный уход за актуальной рабочей силой (мужья, отцы, братья) и воспроизводят и воспитывают будущих работников и тех, кто будет о них заботиться (сыновей и дочерей). В свою очередь, женщины экономически зависят от мужчин, обменивая их материальную поддержку на заботу и сексуальные услуги; отсюда знаменитое описание Энгельсом брака как формы проституции [Engels, 1884]. Представительницы материалистического феминизма, связанного с марксистским, Дельфи и Леонард [Delphy, Leonard, 1992] считают брак «классоподобными» отношениями между мужчинами и женщинами, в которых жены и матери вынуждены играть в эксплуататорском домашнем способе производства ту же роль, что и рабочие в капиталистическом способе производства. Авторы, стоящие на марксистских и материалистических позициях, могут выступать либо за коллективизацию семейных обязанностей и задач, которые позиционируются как «женская работа», в частности, заботы о детях и домашней работы; или за выплату заработной платы за домашнюю работу и заботу, что сделало бы очевидным, что эти виды деятельности являются работой, и обеспечило бы женщин пополняющимся доходом.

Социалистические феминистки, однако, проводят различие между капитализмом и патриархатом как репрессивными системами, и обычно считают, что женщин угнетают обе эти системы (хотя интересы мужчин и капиталистов не всегда совпадают) [Hartmann, 1979]. Патриархат буквально означает «правление отца», когда полномочия и ресурсы передаются от отца к сыну, но этот термин также используется для обозначения узаконенного господства мужчин над женщинами с точки зрения статуса и власти. Утверждается, что гендерное разделение труда делает семью основной ареной, воспроизводящей гендерное неравенство и гендерную дифференциацию в социализации детей. Конструирование женских и мужских идентичностей, себя и Другого, господства и подчинения через гендерные и патриархальные структуры семьи является также предметом рассмотрения психоаналитического феминизма (см., например: [Dinnerstein, 1987]). В этом отношении феминистки часто поддерживают продвижение равного разделения домашнего труда и заботы между мужчинами и женщинами в семьях.

Радикальный феминизм также фокусируется на патриархате, считая дискриминацию по полу изначальной и наиболее распространенной формой угнетения и полагая, что власть мужчин коренится в биологических основаниях. Он утверждает, что доминирующая патриархальная гетеросексуальная структура семьи угнетает женщин с помощью контроля (иногда насильственного), который осуществляют отцы и мужья, и благодаря эксплуатации женской сексуальности и неоплачиваемого домашнего труда, а также в силу того, что женским предназначением считаются деторождение и воспитание детей. Файерстоун [Firestone, 1979] утверждала, что только замена биологического воспроизводства репродуктивными технологиями освободит женщин. Из этого анализа вытекают также сепаратистские идеи в виде стремления отодвинуть мужчин, отвергнуть гетеросексуальность и учредить такую сексуальность и семейную жизнь, в центре которой стояла бы женщина. В этом ключе Рич [Rich, 1977] утверждала, что мужчины пытаются контролировать женщин, потому что их пугает, что женщинам принадлежит власть давать жизнь, и что женщины должны вернуть себе контроль над рождением и воспитанием детей, которые в развитых странах находятся во власти управляемых мужчинами институтов. Главное значение в аргументах Рич имеет важное различие между материнством как институтом, который угнетает женщин, и материнством как индивидуальным опытом, который является гораздо более неоднозначным источником эмоций и действий, содержащих в себе возможность расширения прав и возможностей для женщин, хотя они и формируются в рамках широкой социетальной системы патриархата.

Действительно, некоторые направления феминизма относятся к семье во всех ее формах как к явлению, играющему более позитивную роль в жизни женщин и в обществе. Черные феминистки, например, обратили внимание на то, что многие феминистские представления о семье маргинализируют опыт этнических меньшинств. В то время как белые женщины среднего и высшего класса могут воспринимать семью как источник угнетения, для этнических меньшинств и женщин из рабочего класса она может быть местом убежища и сопротивления расистскому и неравному обществу [Hill Collins, 1990/2008]. Некоторые авторы утверждают, что работы в области феминистских исследований семьи еще только начинают обращать внимание на вопросы интерсекциональности и транснационализма [Allen, 2009].

Другие феминистки считают, что семейные отношения в целом не столько подчиняют женщин, сколько образуют модель для создания более нравственного и справедливого общества. Например, Эльштайн [Elshtain, 1981] представляет семью как институт, дающий любовь и заботу вне конкурентных мотивов капиталистического общества, сфокусированного на прибыли. Семья и в особенности практики материнства позволяют людям узнать и испытать обязательства, близость и сострадание — все качества, которые, если их поместить в центр публичной гражданской жизни, могут радикально изменить общественные стереотипы к лучшему. Кроме того, Руддик [Ruddick, 1990] утверждает, что для «материнского мышления» характерна забота и защита и что распространение такого мышления в обществе в целом было бы полезно. Критики этих аргументов, однако, утверждают, что семьи могут оказаться дисфункциональными, что матери бывают жестокими, склонными к насилию и пренебрегающими детьми, и что матери тоже нуждаются в автономии [Flax, 1984].

Феминистское движение в широком смысле часто либо хвалили, либо обвиняли во влиянии на семейную жизнь женщин. Как отмечалось ранее, увеличение числа случаев материнства вне брака и более высокую разводимость часто связывают с возникновением феминизма. В то время как некоторые видят в этих тенденциях свидетельство распада общества, другие считают их частью процесса демократизации. На более конкретном уровне феминистские кампании привели к тому, что изнасилование в браке и насилие и жестокое обращение в семейных отношениях в большинстве обществ Европы и Нового Света были признаны преступлениями, а обеспечение детскими учреждениями и родительский отпуск для отцов стали предметом государственной поддержки во многих таких странах.

Феминизм бросил серьезный вызов представлениям о том, каким образом организована семейная жизнь. Феминизм включает в себя целый ряд различных подходов, спорящих между собой о том, является ли семья источником подчинения женщин или площадкой их сопротивления и расширения прав и возможностей. Феминистская критика семьи подчеркивает подавление женского образования, занятости и политического потенциала и угнетение женщин посредством неравного гендерного разделения труда, власти и влияния. Существует, однако, некоторая амбивалентность в интерпретации феминистками семьи и материнства как социальных институтов, с одной стороны, и семейной жизни и практик материнства как индивидуального опыта, с которым сталкиваются женщины — с другой. В других феминистских работах семья может рассматриваться как убежище от социального неравенства, а семейные отношения — как расширение прав и возможностей женщин и обеспечение модели для более нравственного и справедливого общества.

Будиг [Budig, 2007] предоставляет хороший вводный обзор различных школ феминизма и их представлений о семье. Соммервиль [Sommerville, 2000] описывает, как семья стала предметом обеспокоенности со стороны общественности в Великобритании и США в конце ХХ в. и как этот исторический феномен связан с феминизмом.

Понятие «феноменология» используется здесь как общий термин, охватывающий широкий спектр подходов к исследованиям семьи. Их объединяет фокус на смыслах, которые сами люди придают своей семье, на непосредственном семейном взаимодействии и близких отношениях.

Философский феноменологический подход используется как психологами, так и социологами, хотя и с довольно разными акцентами. Его основная направленность по отношению к человеческой жизни заключается в том, что она должна пониматься через те смыслы и представления, которыми люди наполняют свой повседневный жизненный опыт. Эти принципы объединяют несколько взаимосвязанных подходов, в том числе собственно феноменологию как разработанный философский подход, социальный интеракционизм, этнометодологию, интерпретативную социологию, социальный конструктивизм и некоторые психосоциальные подходы, а также некоторые нарративные методологии, исследующие, как люди наполняют смыслом свои биографии. В рамках философии акцент на смыслах иногда описывается как наследующий герменевтической традиции.

Эти подходы в социальных науках применяются для теоретизирования микроуровней семейной жизни, связанных с повседневными переживаниями, в отличие от теорий, направленных на изучение макроуровней, рассматривающих, как социальные институты (в том числе семьи) соотносятся друг с другом и с обществом в целом; хотя важно не терять из виду различия между разными видами микротеорий и связи между некоторыми микро— и макротеориями. Некоторые формы теорий конфликтов и многие аспекты феминистских работ, таким образом, также связаны с повседневными взаимодействиями и пониманием семейной жизни. Кроме того, более общие социальные теории описывают связи между индивидуальными жизнями (микроуровень) и общими социальными моделями и структурами (макроуровень).

Микроанализ семейной жизни включает в себя ряд ключевых тем, фокусирующих внимание на рутине и понимаемых как само собой разумеющиеся аспекты семейной жизни. Цель его состоит в том, чтобы понять повседневную жизнь [Apthekar, 1989] как сложную конвенцию, существующую между людьми и включающую в себя как разговоры, так и телесные практики, в ходе которых индивиды оперируют смыслами таким образом, чтобы создать определенный взгляд на реальность. Эти смыслы создаются на основе взаимодействия между другими людьми (за которыми мы наблюдаем), между нами и другими людьми, а также с самим собой (внутренний диалог). Этот подход подразумевает принятие точки зрения членов семьи (или «социальных субъектов») — их определение ситуации и самости — для того, чтобы понять их в их собственных терминах. Внимание к повседневным смыслам включает в себя целый набор элементов, в том числе эмоции, оценки (или моральные суждения) и знания.

Феноменологические подходы также поднимают вопросы о том, как сам/а социолог участвует в процессе построения версий реальности при взаимодействии с членами семьи в ходе проведения исследований. В этом смысле исследователь рассматривается не в качестве внешнего наблюдателя, который собирает объективные факты о семейной жизни, а как соучастник взаимодействия, через которое конструируются смыслы семейной жизни.

Феноменологическая рамка анализа также фокусирует внимание на повседневных и обыденных способах, с помощью которых индивиды в своих обычных семейных взаимодействиях могут создавать (или не создавать) микрокосм социального порядка — даже если такой порядок является хрупким и открытым для борьбы и переговоров. Кроме того, благодаря таким семейным взаимодействиям люди могут испытывать чувство безопасности, поскольку индивиды совместно конструируют личную и социальную реальность, с помощью которой они придают миру смысл и прорабатывают собственную жизнь. Твердое понимание людьми, кто они такие, каковы их отношения и жизненные обстоятельства называется «онтологической безопасностью». Бергер и Лукман [Berger, Luckmann, 1971] обсуждают первичную социализацию в семейных отношениях как создание своего рода онтологической иллюзии прочности, первый опыт построения индивидом социальной реальности, по отношению к которому все остальные неизбежно вторичны. Кроме того, брачные (или близкие парные) отношения могут быть поняты как участие двух взрослых людей в общем строительстве реальности, которая с течением времени может начать восприниматься как само собой разумеющаяся и незыблемая. Такое совместное строительство может быть не только уникальным миром двух вовлеченных людей, но и опираться на более широкие общие ожидания о том, что значит быть мужем и женой.

Феноменологические подходы были подвергнуты критике за пренебрежение более широкими социальными структурами власти и неравенства, которые также формируют индивидуальные смыслы и властную динамику внутрисемейных взаимодействий (например, между мужчинами и женщинами или родителями и детьми). Существуют действительно важные вопросы о том, как перейти от анализа точек зрения отдельных членов семьи к анализу взаимодействий и разнообразных смыслов, а также о том, как они соотносятся с более широкими социальными моделями, встроенными в социальные структурные и исторические процессы. С похожими аналитическими трудностями социологи и ученые, изучающее общество, сталкиваются, когда им нужно перейти от описания отдельных точек зрения, близких к бытовым терминам и пониманиям (конструкции первого порядка), к уровню интерпретации (или реконструкции) этих индивидуальных позиций с точки зрения социологических концепций (конструкции второго порядка), которые имеют более широкое поле применения.

Взаимосвязанные реальности можно изучать сквозь призму «семейной культуры». Это понятие обозначает круг явлений, в целом ничем не примечательных и «обычных», но при этом уникальных для каждой семьи в отдельности. Некоторые аспекты семейной культуры материальны — такие, например, как семейные фотографии, домашняя мебель, автомобили. Другие могут быть нематериальными — например, отношение к работе или управлению семейными финансами, представления о воспитании детей, или о том, что значит быть независимым человеком. Существует, таким образом, определенная напряженность между пониманием семьи как совокупности индивидов, с одной стороны, и рассмотрением ее в качестве жизненного пространства конкретной семьи, представляющего собой нечто большее, чем сумма ее отдельных частей — с другой. Тем не менее важно рассматривать семейную культуру как динамическую, включающую в себя все напряжения и различия во взглядах [Davidoff et al., 1999].

Феноменология семьи может выходить за пределы академического анализа и использоваться в качестве основы для терапевтических подходов, в частности, путем изучения множества реальностей различных членов семьи. Акцент на смыслах служит основой для терапевтических интервенций, осуществляемых с помощью реконструкции смыслов [Neimeyer, Anderson, 2002], существует также и связь с некоторыми формами системной терапии.

Феноменологические подходы уделяют главное внимание смыслам и живому опыту повседневной жизни. Они предлагают подробные описания того, как живет семья и как она управляется с помощью принимаемых как данность процедур повседневного общения. Акцент на понимании ситуации самим актором ставит сложные вопросы о том, как развивать интерпретацию, которая выходит за рамки перспектив отдельных людей, чтобы учитывать множественные реалии и понимать связи с более широкими социальными и историческими процессами.

Дэвид Морган [Morgan, 1985] раскрывает основные темы феноменологических подходов в контексте семейных исследований. В Стэнфордской философской энциклопедии, которую можно найти на веб-странице ‹ http://plato.stanford.edu/entries/merleau-ponty/ ›, содержится введение в работы философа Мерло-Понти, чьи идеи, в частности, являются центральными для феноменологической психологии. Дэйли [Daly, 2003] обсуждает, как некоторые теории семьи пренебрегают такими повседневным семейным опытом, в то время как Уайт и Кляйн [White, Klein, 2008] рассматривают вклад социального интеракционизма в теории семьи.

Понятие «формы семьи» отражает наличие моделей или структур, с помощью которых люди организуют свою совместную жизнь и отношения в качестве членов семьи. Иногда оно нужно для того, чтобы ответить на технические вопросы о том, как описать взаимоотношения индивидов.

Формы семьи описываются учеными и политиками, использующими специальные термины, которые могут как соответствовать, так и не соответствовать представлениям самих членов семьи о своих конкретных семьях. Люди более склонны мыслить о членах своих семей, которых они знают и с которыми взаимодействуют, в индивидуальных терминах. Со временем, однако, специальные академические термины могут стать частью общепринятого языка, особенно если изменения в семье оказываются в фокусе внимания массмедиа, становятся предметом общественных и политических дебатов. Например, различия между нуклеарными и приемными семьями, в которых воспитываются дети от предыдущих браков, в настоящее время хорошо известны широкой публике в современных странах Европы и Нового Света, хотя термин «нуклеарная семья» изначально использовался социологами и не был частью повседневного языка. Это пример того, что социология не просто использует методы бесстрастного и объективного наблюдения, но и оказывает влияние на то, как объекты изучения — в данном случае, члены семьи — думают о себе, а это, в свою очередь, может вызвать изменения в их жизни.

Идея о том, что семьи могут быть описаны в виде определенных моделей, опирается на предположение, что «семья» существует в качестве самостоятельной структуры. Это представление о семье как об объективной структуре может быть важным для политиков, которые хотят получить обзор статистических моделей и тенденций. Такая структура семьи может быть определена с помощью различных функций, таких как место жительства, родственные связи, распределение ресурсов и ответственности, регулярность контактов и взаимодействий. Там, где можно обнаружить все эти функции, структура кажется легко определимой и несомненной. В случаях, когда различные функции осуществляются в рамках разных моделей, уже труднее решить, как формы семьи могут быть выделены и описаны. Такого рода противоречия в первую очередь касаются вопросов о том, обязательно ли в семье должны быть дети, должны ли супруги проживать вместе (например, в случае пар, живущих вместе-раздельно — living apart together), являются ли формой семьи однополые пары (геи и лесбиянки)?

Западные социологи используют для описания различных форм семьи такие термины, как «нуклеарная семья», «расширенная семья», «семья с одиноким родителем» и «приемная семья». Некоторые антропологи (см., например: [Hendry, 1999]) подвергли критике эти термины, поскольку нуклеарная семья здесь используется как базовая модель, а другие формы в итоге описываются как варианты отклонений от этой нормы. В то же время концепция нуклеарной семьи может быть не релевантна для многих обществ и периодов истории. Этот подход, подразумевающий нормативную модель, также оспаривается из-за игнорирования семейной жизни людей, вовлеченных в международную миграцию и жизнь в диаспоре.

Тем не менее понятие «нуклеарная семья» оказывает мощное воздействие как в смысле его широкого использования в академических кругах, так и в плане идеологии. Оно употребляется для обозначения определенной формы домохозяйства, в которое входит живущая вместе женатая (или, возможно, просто сожительствующая) гетеросексуальная пара и находящиеся на ее иждивении ее биологические дети. Нуклеарная семья часто ассоциируется с идеей традиционной семьи. Однако такое представление во многом непродуктивно, поскольку маскирует многие вопросы о том, как сложилась эта форма семьи в конкретные исторические периоды и в определенных социальных контекстах. Само слово «нуклеарная»[8] предполагает, что эта форма семьи является фундаментальным строительным блоком, лежащим в основе более широких родственных связей, — однако это допущение, вероятно, имеет отношение преимущественно к семьям белого среднего класса в странах Европы и Нового Света, причем лишь в конкретный момент истории.

Некоторые историки семьи (см., например: [Goldthorpe, 1987]) предполагают, что долгая история существования нуклеарной семьи прослеживается только в странах Северо-Западной Европы. Именно там акцент на моногамных семейных узах служил основой для формирования домохозяйств и воспитания детей. Для других европейских стран, однако, более очевидной была история существования расширенных семей, в которых связь между родителем и ребенком продолжала иметь первостепенное значение во взрослой жизни детей — и как база для проживания, и как способ организации экономической жизни. Понятие «расширенная семья» относится к форме семьи с устойчивыми многопоколенными и другими широкими родственными связями, которые являются в такой семье основой для совместного проживания, контактов и/или различных форм поддержки и контроля. В некоторых культурах также может быть использован термин «объединенная семья» (joint family), так как организация домохозяйств и бытовых семейных отношений основана в них на родственных связях между братьями и сестрами, продолжающихся в зрелом возрасте, в которые включены их брачные партнеры и дети, а также представители разных поколений.

Часто звучит ошибочное мнение о том, что расширенные семьи были более характерны для доиндустриальных обществ, а затем по мере развития индустриализации и урбанизации сменились нуклеарными семьями. Считается также, что эта тенденция продолжается и по сей день, отсюда озабоченность тем, что мы «теряем» контакт и поддержку более широкого круга родственников. На самом деле исторические демографы в Великобритании (см., например: [Anderson, 1971]) показали, что доиндустриальные домохозяйства часто основывались на нуклеарной семье (хотя иногда в них присутствовали и другие люди, например, ученики или слуги), в то время как расширенные семьи становились важной частью жизни людей, когда они переезжали в города из сельской местности. Историки показали, что термин «семья» в прошлом в Великобритании обладал множеством смыслов, используемых совершенно иначе, нежели в наше время [Tadmor, 1996]. Расширенные семьи по-прежнему являются центральной частью жизни многих людей, хотя в разных социальных классах эти отношения и выглядят по-разному. Для семей рабочего класса географическая мобильность обычно менее значительна, и частый контакт между домохозяйствами и поколениями (особенно между женщинами) может быть частью повседневной жизни. У семей среднего класса географическая мобильность обычно выше. В этом случае расширенные семейные узы могут поддерживаться опосредованно, через разные формы контактов (в том числе и электронных), и по-прежнему являются важным источником поддержки и взаимных обязательств.

Приемные семьи, в которых воспитываются дети от предыдущих браков, часто считаются чертой современной западной семейной жизни, но исторически в Великобритании эта форма семьи была распространена как в XIX, так и в конце ХХ в. [Haskey, 1994]. Разница в том, что в XIX в. приемные семьи, как правило, формировались в результате вдовства, а не развода. Понятие приемной семьи основывается на сравнении с нуклеарной семьей и относится к семье, в которой присутствует (гетеросексуальная) супружеская пара с детьми, но один из взрослых, составляющих эту пару, не является биологическим родителем по меньшей мере одного ребенка в семье. Люди часто сопротивляются обозначению своей семьи как «приемной», считая, что этот ярлык не подходит для описания их семейных отношений [Ribbens McCarthy et al., 2003], поскольку понимается как отклонение от идеала традиционной нуклеарной семьи. Иногда приемную семью называют также «смешанной семьей» (blended family) или «семьей повторного брака» (reconstituted family). Иногда также используется термин «приемная группа» (step-cluster), чтобы избежать навязывания определенной модели, поскольку границы семьи, имеющей сложную организацию проживания, финансовых отношений и заботы о детях, бывает довольно трудно определить.

Историческая перспектива также позволяет увидеть, насколько неверны некоторые представления о неполных семьях. Например, в Великобритании, при том что доля домохозяйств с одинокими родителями значительно увеличилась (с очень низкой отправной точки) от середины к концу XX в., если проследить статистику еще дальше, к началу XX в., мы увидим гораздо больше преемственности с ранее существовавшими семейными формами [McRae, 1999]. Семья с «одиноким родителем» — это зонтичный термин, обозначающий домохозяйство, которое включает в себя одного родителя, в подавляющем большинстве случаев мать, ухаживающую за одним или несколькими детьми-иждивенцами. Он объединяет в себе самые разные истории создания (и прекращения существования) такой формы семьи. Например, она может возникнуть в результате рождения ребенка у одинокой матери, которая никогда не была замужем и не сожительствовала с его отцом, а может появиться и в результате развода или вдовства. Кроме того, родители-одиночки могут иметь отношения с партнерами, даже если они не идентифицируют их как часть своей семейной ячейки, и/или постоянно проживать с ними.

Во многих странах Европы и Нового Света дети, растущие в неполных материнских семьях, скорее всего, будут жить более бедно, чем дети, растущие в семье с двумя взрослыми. Этот экономический недостаток, в сочетании с давними дискуссиями о возможной причинно-следственной связи между «крахом семейного очага» и социально нежелательными последствиями, например, прогулами занятий или делинквентным поведением, приводит к негативному восприятию неполных материнских семей. Опять же, озабоченность последствиями того, что отец не проживает со своей семьей («отсутствующий отец») основана на предположении о нормативном характере нуклеарной семьи. Некоторые авторы (см., например: [Wilson, Pahl, 1988]) утверждают, что акцент на значимости совместного проживания (или домохозяйства) скрывает тот факт, что термин «семья с одиноким родителем» вводит в заблуждение, поскольку у всех детей есть оба родителя, вне зависимости от того, проживают ли они с ними вместе и поддерживают ли с ними отношения. Тем не менее неполные материнские семьи периодически становятся предметом «моральной паники» [Duncan, Edwards, 1999].

Вопрос о семьях матерей-одиночек поднимает более общий вопрос, касающийся актуальности классификации семей по отдельным формам или структурам в плане способности этих классификаций пролить свет на основные дебаты вокруг современных семей. Как лучше определять их — как матерей или как неполные семьи? Какая из этих категорий или идентичностей играет более важную роль в формировании их опыта и опыта их детей? Кроме того, для людей из этнических меньшинств или из рабочего класса этническая или классовая принадлежность может быть более значимым фактором с точки зрения их семейного опыта, чем та конкретная форма семьи, к которой они принадлежат.

Кросс-культурная перспектива дает другие основания для различных толкований форм семьи, в том числе рассмотрения семейной жизни представителей этнических меньшинств, проживающих сейчас в странах Европы и Нового Света, но родившихся в других частях мира. С этой альтернативной точки зрения проживание в одном домохозяйстве не может быть ключевой особенностью, определяющей единую для всех форму семьи, потому что семьи должны пониматься в более широком контексте, с учетом гибких родственных связей. Некоторые ученые-фамилисты утверждают, что для исследования семей в целом важно учитывать сети, выходящие за пределы границ семейного домохозяйства [Widmer, Jallinoja, 2008].

Фокус на формах семьи и их описании полезен для выявления моделей и характерных черт семейной жизни, в том числе изменений в преобладании тех или иных семейных структур с течением времени. Однако этот подход, как правило, подразумевает допущение о нормативном характере нуклеарной семьи, а также игнорирует такие аспекты, как класс, гендер и этническая принадлежность, которые влияют на любые формы семьи и определяют, что термин «семья» означает для конкретных людей в повседневной жизни. Он также переоценивает значение совместного проживания для семейных отношений.

Голдторп [Goldthorpe, 1987] представляет обзор истории западных семей, в том числе и с точки зрения распространения нуклеарной семьи. Дункан и Эдвардс [Duncan, Edwards, 1999] обсуждают вопросы, касающиеся неполных материнских семей; Риббенс Маккарти с соавторами [Ribbens McCarthy et al., 2003] рассматривают эту проблему в контексте приемных семей, а Финч [Finch, 1989] — расширенных семей. Сканцони [Scanzoni, 2004] исследует показатели и последствия семейного разнообразия.

Функционализм как теория рассматривает «семью» в качестве института, представляющего собой основную ячейку общества, выполняющую определенные функции, необходимые для поддержания социального порядка и воспроизводства общества.

Когда речь идет о выполняемых семьей функциях, значение этих функций обычно весьма неопределенно. Это может просто означать, что у семейной жизни есть конкретные эффекты или последствия (например, уход за детьми), а может и отсылать к функционализму как социологической теории, рассматривающей задачи, которые семья выполняет в обществе.

Функционализм был влиятельным направлением в социологии семьи на протяжении многих десятилетий. Его истоки как социологической теории иногда прослеживают в работах французского социолога XIX в. Эмиля Дюркгейма, который хотел показать, что общество больше, чем просто сумма действий отдельных лиц, и что оно демонстрирует системные функции и модели, которые могут быть поняты только на социетальном макроуровне. Эти идеи в середине ХХ в. получили развитие в североамериканской социологии, в частности, в трудах Толкотта Парсонса, чьи влиятельные работы часто рассматриваются как полное развитие функционализма в качестве теоретической модели [Parsons, 1964]. Парсонс утверждал, что для того чтобы общество продолжало существовать, должны выполняться определенные «функции», которые связаны с ключевыми социальными институтами, одним из которых является семья. Такой подход описывает «семью» как целостный объект, существующий в своем собственном праве, с особенностями и последствиями, выходящими за пределы действий лиц, которые его составляют.

Парсонс утверждал, что семья выполняет для общества две основные функции. Первая состоит в социализации представителей следующего поколения, чтобы они приобретали все необходимое, для того чтобы стать полноценно функционирующими членами общества, с точки зрения их места в социальном порядке и их потенциала, позволяющего внести свой вклад в развитие общества в будущем. В теории функционализма эта функция включает в себя два аспекта: общее обучение детей и интериоризация ими социальных норм и ожиданий (передача культурных ценностей); и распределение конкретных ролей, которые они будут играть во взрослом обществе (распределение ролей). Вторая основная функция семьи касается стабилизации взрослых личностей через развитие тесных отношений и предоставление ролей, выполнение которых обеспечивает им чувство удовлетворения, а также помогает создать гармоничный общественный порядок. Утверждается, что эти функции наиболее адекватно выполняются — в частности, в промышленно развитых странах — в рамках нуклеарной семьи. Считается, что взрослые мужчины играют инструментальную роль, обеспечивая свои семьи и имея дело с публичным миром, в частности, в сфере оплачиваемого труда, в то время как взрослые женщины играют экспрессивную роль, заботясь о детях и других зависимых членах семьи, а также поддерживая порядок в домашней сфере. Эту картину можно счесть простым, разве что слегка идеализированным, описанием преобладающей формы семьи в США в середине 1950-х годов. Однако она задумывалась не как простое описание положения дел, а как теоретическая рамка, подразумевающая, что эта форма семьи оптимальна для общества в целом: эти представления до сих пор лежат в основе разнообразных страхов последствий предполагаемого «упадка» семьи. С этой точки зрения если семья не в состоянии выполнить такие «функции», общественный порядок не будет достигнут. Таким образом, в рамках этой социальной теории семьи служат для связи микровзаимодействий с макросоциальным уровнем, отвечая потребностям более широкого социального порядка и создавая в общих интересах зону безопасности и для индивидов, и для общества в целом. Следовательно, описание Парсонсом современной американской семейной жизни белого среднего класса должно рассматриваться отдельно от его теоретической модели того, как функционирует общество в целях общей гармонии.

Предположение о том, что все общества, для того чтобы функционировать, нуждаются в семьях, может быть также связано с аргументом Мердока [Murdock, 2003] о том, что семьи обнаруживаются повсеместно во всех обществах. Одна из трудностей в функционалистском подходе, однако, состоит в том, чтобы объяснить, как происходят социальные изменения, если существующие институциональные механизмы всегда рассматриваются как функциональные. Когда семьи меняются, как это происходит с ними во многих существенных аспектах в современных развитых обществах, является ли это признаком того, что нечто рушится в функционировании общества, или семьи меняются в ответ на изменяющиеся потребности других аспектов жизни общества, такие как изменения в экономике? Последнее предположение приводит к форме экономического детерминизма, полагающей, что семьи напрямую формируются экономическими системами.

В любом случае функционалистские подходы должны найти какой-то способ описания и учета изменений семьи. Одно из таких объяснений состоит в том, что благодаря индустриализации наблюдается упадок функций, которые должна выполнять семья, в связи с тем, в частности, что производство переносится с домашних площадок на крупные заводские объекты, а также создаются системы обязательного образования. С этой точки зрения значение семьи для общества уменьшается, хотя дальнейшее развитие аргументов предполагает, что остальные ее функции (в частности, социализация и стабилизация взрослых личностей) только усилили свое значение. Кроме того, можно утверждать, что семья приобрела новые функции, став, в частности, главным институтом консьюмеризма.

В целом функционализм как большая социальная теория был решительно раскритикован по многим основаниям, что привело к тому, что к концу ХХ в. он в значительной степени вышел из моды. Критики указывали не только на его ограниченную способность объяснять социальные перемены, но и на нечувствительность к отношениям власти и пренебрежение антагонистическими группами интересов в обществе, в результате чего и была возможна нереалистичная картина гармоничного общества, в котором социальные процессы работают на общее благо, а не на утверждение преимуществ определенных групп над другими. Функционализм также критиковался за «механизацию» общества, которое ошибочно представлялось им как аналог машины, которая может перестать «работать», или организма, который может прекратить «существовать». Главное и заключительное направление критики было связано с тем, что в рамках этого подхода индивиды рассматривались как пассивные объекты приложения социальных сил, для которых не оставалось собственного пространства действия (agency).

Тем не менее некоторые аспекты теории функционализма могут применяться в современных семейных исследованиях. Они включают в себя представления о том, что семейные взаимодействия создают социальный механизм, который не может быть просто сведен к отдельным процессам; что разные люди могут принимать на себя определенные роли или занимать позиции в пределах семейной группы; и что семейная жизнь оказывает влияние на более широкие социальные процессы и неразрывно связана с различными социальными институтами. Действительно, в широких политических дискуссиях о семьях по-прежнему высказывается мысль о том, что семьи являются или должны быть основными ячейками социального порядка.

Функционализм — сложная социальная теория, которая объясняет, как общество работает в виде совокупности взаимосвязанных систем. С этой точки зрения семья — это институт, являющийся частью общей социальной системы и выполняющий общественно необходимые функции через социализацию детей и стабилизацию взрослых личностей и ролей. Функционализм как теория был подвергнут критике, но все еще может иметь некоторую ценность, поскольку акцентирует внимание на том, как семейная жизнь взаимодействует с другими широкими аспектами общества.

Парсонс и Бейлс [Parsons, Bales, 1955] предоставляют наиболее полное описание семьи с позиций теории функционализма. У Дэвида Моргана [Morgan, 1975] можно найти всестороннее обсуждение таких теорий в период их расцвета, а Кингсбери и Сканцони [Kingsbury, Scanzoni, 2009] пишут о современной актуальности функционалистских подходов.

Понятие «жизненный цикл семьи» предполагает, что способы, с помощью которых семьи изменяются с течением времени, характеризуются цикличностью, в то время как концепция жизненного пути уделяет особое внимание индивидуальной жизненной траектории, которую человек прокладывает через различные роли и опыты.

И концепция жизненного цикла семьи, и концепция индивидуального жизненного пути основаны на переплетении физических (связанных с продолжительностью жизни) и культурных классификаций, но каждая из них подразумевает особый взгляд на то, как следует понимать семью и время. В целом это поле для междисциплинарных исследований, где пересекаются социология, антропология, психология и история.

Понятие «жизненный цикл семьи» связано с идеей о том, что семьи проходят через четко разграниченные этапы в циклическом процессе, где исходной точкой является формирование новой семьи. Это представление предполагает воспроизводящуюся модель того, как семьи меняются во времени. Семья начинает рассматриваться в качестве таковой с момента объединения двух взрослых: заключение брака или супружества, таким образом, оказывается первым этапом этого процесса. Последующие этапы включают новый статус родителя; воспитание нового поколения в раннем детстве и подростковом возрасте; уход молодого поколения из семейного дома, в результате которого в семье снова остается лишь супружеская пара родителей; и выход на пенсию и старость, заканчивающаяся смертью. Наряду с этим молодое поколение вступает в новые супружеские отношения и в свою очередь становится родителями, и цикл начинается снова. Каждый из этих этапов понимается как «естественная» часть протекания жизни индивида. Идея жизненного цикла семьи особенно часто использовалась, в частности, в социологии семьи середины и конца XX в., так как это было время, когда считалось, что существует определенная модель формирования семьи, под которой понималась преимущественно нуклеарная семья.

Антропологи используют связанные с жизненным циклом семьи понятия домохозяйства, или домашнего цикла развития, чтобы изучать, как домохозяйства принимают различные формы с течением времени, по мере того как к ним присоединяются или их оставляют новые члены, и как возникают новые домохозяйства, которые могут иметь культурно-специфичную форму [Fortes, 1958]. Когда жизненный цикл семьи понимается в таких терминах развития, переходы между стадиями жизненного цикла осмысляются в терминах конкретных задач развития, которые должны быть завершены, для того чтобы удовлетворительно продвигаться дальше к следующему этапу.

По мере того как в конце ХХ в. формы и модели семьи в обществах Европы и Нового Света стали изменяться, понятие жизненного цикла семьи стало восприниматься как вводящее в заблуждение [Cheal, 1991]. Понимание обозначенного выше цикла семейной жизни как «нормального и естественного» было подвергнуто критике как навязывающее определенные этапы (в том числе и с помощью аргументов о биологически необходимом развитии), так, чтобы отклонения от этой модели можно было рассматривать как аберрации или указания на дисфункции. Это представление делало основной упор на биологические, возрастные этапы, а не на переплетение социальных процессов внутри и за пределами семьи. Кроме того, это понятие было связано с идеей о том, что отдельные семьи воспроизводят свои отношения и поведение из поколения в поколение, что может привести представителей деклассированных слоев в ловушку порочного цикла нищеты.

Идея жизненного цикла может также применяться к индивидам, но по отношению к ним более широко используется термин «жизненный путь». Он позволяет осуществлять гибкий анализ взаимодействий между биологическими изменениями и социальной ролью и статусом в контексте семьи и исторических изменений, без отсылок к любым моделям цикличности. Подход, связанный с понятием жизненного пути, предполагает наличие возрастных этапов жизни и соответствующих им ролей, через которые проходят индивиды, и которые включают в себя рождение, детство, подростковый возраст, или юность, взрослость, старость и смерть. Здесь снова, однако, присутствует риск принятия чисто биологической фиксированной последовательности (а что, если, например, смерть случилась в детстве?), особенно, если придерживаться только перспективы развития. Существует также риск того, что исследователи будут сосредоточиваться именно на статических категориях возрастных статусов, пренебрегая тем, как отдельные люди и семьи переживают исторически опосредованные переходы от состояния к состоянию. Кроме того, некоторые возрастные статусы (например, детство) гораздо больше привлекали внимание исследователей, чем другие (например, взрослость). Акцент на отдельных биографиях поможет избежать некоторых из этих трудностей, позволяя анализировать переплетение индивидуальной биографии с переходами между разными категориями возрастных состояний в конкретных социальных, исторических, культурных и политических контекстах. Такие траектории состоят из «пучков решений» [Casper, Bianchi, 2002, p. XXIV], перекрещивающихся с другими траекториями. Понимание индивидами своих собственных жизненных событий и выборы, которые они делают в своей жизни, можно проанализировать наряду с социальными контекстами и историческими периодами времени, во время которых происходили эти события и делались выборы [Elder et al., 2003]. Такие биографии могут быть исследованы с помощью ретроспективных методов изучения историй жизни или через повторные интервью с индивидами, проводимые в течение определенного времени в рамках качественного лонгитюдного исследования.

Подход, основанный на изучении жизненного пути, таким образом, привлекает внимание и к социальной значимости хронологического возраста, и к социальному конструированию связанных с возрастом статусов. С ним связано близкое понятие «время жизни» (life span), которое фокусируется на индивидуальной жизни, часто с особой отсылкой к ее поздним этапам. Возрастные статусы могут значительно различаться в разных культурах по продолжительности и структуре. Кроме того, каждое состояние может быть связано с разными ролями, в том числе с различными привилегиями и обязанностями в сфере семейных отношений и других социальных связей. Эти роли могут по-разному структурироваться и пониматься в зависимости от гендера, класса, этнической принадлежности, а также пространственного расположения и исторического времени. Как отмечалось ранее, термин «переход» (transition) относится к перемещению людей между разными возрастными статусами. Некоторые авторы относят это понятие к любым значимым, по их мнению, изменениям в жизни человека, в то время как другие пользуются им, для того чтобы обозначать лишь широко распространенные и признанные изменения, которые осуществляются в течение определенного периода времени и имеют последствия для идентичности индивида [Teachman et al., 1999]. Нормативные идеи подразумевают, что переход должен осуществляться в определенном возрасте. Переходы между разными возрастными состояниями обычно более или менее четко разграничены и могут происходить как в течение относительно коротких, так и более длительных периодов времени. Такие жизненные маркеры, как поступление в школу или ее окончание, покидание родительского дома, создание независимого домохозяйства, уход на пенсию, как правило, признаются в странах Европы и Нового Света в качестве важнейших моментов перехода. Некоторые переходы, однако, — например, от юности к зрелости — возможно, становятся сейчас все более затяжными и неоднозначными в связи с современными изменениями в составе рабочей силы и системах социальных льгот и образования. Кроме того, сама молодость может рассматриваться как затяжная фаза перехода от детства к взрослой жизни.

В некоторых культурах жизненные переходы, в том числе связанные с вселением и выселением из жилища, четко обозначаются наряду с практикой обычных ритуалов. Существуют также различия в том, как оцениваются такие переходы: как источники жизненных улучшений или потерь либо более нейтрально — в качестве маркеров изменений. Тем не менее существуют опасения, что понятие жизненного пути слишком жестко фиксирует переходы и статусы, через которые индивиды, как ожидается, должны проходить. Другой подход к этому феномену включает в себя понятие траектории, которая относится к последовательности или набору ролей, которые человек принимает на себя в течение жизни, в то время как понятие переломного момента относится к субъективным или объективным изменениям в направлении жизни человека [Elder et al., 2003].

Преимущества подхода, связанного с понятием жизненного пути, обусловлены вниманием к различным аспектам жизненного опыта индивида, включающим в себя такие социальные измерения, как работа, образование и семья, а также анализ того, как они переплетаются между собой. Акцент на индивидуальной жизни может подразумевать также пристальное внимание к опыту, отношениям и переходам индивидов, связанным с их семейной жизнью. Дальнейшее развитие такого подхода позволяет проследить жизненный путь нескольких связанных между собой индивидов в течение долгого времени, используя понятие связанных жизней, а также поставить вопрос о разных «уровнях» анализа, затрагивающих как макро-, так и микросоциальные контексты, которые могут быть хронологически взаимосвязаны.

Представление о связанных между собой жизнях обеспечивает гибкое понимание семьи, включающее в себя индивидов, входящих в нее и покидающих ее с течением времени. Анализ многомерных путей развития, исследующий переплетение индивидуальных и семейных переходов с течением времени, позволяет в большей мере акцентировать внимание на текучести и разнообразии, нежели на изучении «семей» как таковых [Bernardes, 1986]. С этой точки зрения семьи состоят из ряда взаимосвязанных индивидуальных траекторий в конкретных социальных контекстах с течением времени. Действительно, время — ключевая категория подхода, связанного с понятием жизненного пути. Принято проводить различия между индивидуальным временем (изменениями в индивидуальной биографии), семейным временем (переходами в жизни семьи или домохозяйства) и историческим временем (общим историческим периодом, в течение которого проживается индивидуальное и семейное время) [Elder, 1999].

Вопрос о временных точках, необходимых для понимания значения поколений в семье, связан с взаимоотношениями между жизненными путями, а также индивидуальным и историческим временем. Смысл понятия «поколение» также может быть близок к понятию «когорта» (группа людей, родившихся в определенный исторический период времени). Оно позволяет понять последствия эффекта связанных жизней в рамках одной семьи. Так, например, изменения семейных траекторий родителей во время Великой депрессии в 1930-х годах в США повлияли затем на последующие траектории жизни их детей. Опыт одних возрастных когорт, или поколений, возможно, более разнообразен, чем опыт других, в связи с семейно-обусловленными переходами в их жизни. Здесь уместно вспомнить аргументы о том, что в условиях постмодерна люди чувствуют большую неопределенность, чем предыдущие поколения, относительно своего будущего жизненного пути, или траектории, и поставить вопрос о том, насколько они могут влиять на свой жизненный путь или нести за него ответственность.

«Жизненный цикл семьи» и «жизненный путь» — термины, описывающие, как жизнь семьи и отдельного человека протекают во времени. Понятие «жизненный цикл семьи» обозначает социально сформированные модели возникновения и прекращения существования семьи, в то время как понятие «жизненный путь» обращает внимание на индивидуальные траектории, пролегающие через социально обусловленные возрастные и семейные статусы. Перспектива жизненного пути, в частности, позволяет сосредоточить внимание на индивидуальных движениях или переходах между статусными позициями, переплетенных с жизненными траекториями других членов семьи и соотнесенных с социальным и историческим временем.

Чил [Cheal, 1991] и Дэвид Морган [Morgan, 1985; 1996] обсуждают жизненный путь и жизненный цикл семьи. Элдер с соавторами [Elder et al., 2003] предлагают обзор некоторых аспектов подхода, связанного с понятием жизненного пути, в то время как Губриум и Гольштейн [Gubrium, Holstein, 2000] описывают конструктивистский подход к жизненному пути.

Как объяснялось во введении, этот индекс, в частности, предлагает способ отслеживания более частных понятий, которые не составляют отдельных словарных статей, но тем не менее важны для изучения семей. Этот индекс показывает, где понятие наиболее подробно обсуждается в каждой из соответствующих словарных статей, и где оно выделено жирным шрифтом в тексте. Обозначение см. также указывает на другие соответствующие более частные понятия.

Аборт: Личное

Автономия / автономный: Бабушки и дедушки; Власть; Демография; Дом; Домохозяйство; Забота; Индивидуализация; Личное; Родительство; Семейные системы; см. также: Гетерономия, Независимость, Выбор, Самость

Авторитетное родительство: Детское развитие

Авторитет: Близость; Родство; Новые правые; Переговоры; Социальные различия; см. также: Традиционная власть

Аграрные общества: Изменения и преемственность в семье; см. также: Доиндустриальный

Андеркласс: Проблемные семьи; см. также: Класс, Неравенство

Антисоциальные семьи: Проблемные семьи

Архивные источники: Сравнительные подходы

Асимметричные: Бабушки и дедушки

Аскриптивные (приписываемые): Биология; Близость; Отцовство; Переговоры; Родительство; Семьи по выбору; Теория ролей

Баланс работы и жизни: Семейная политика

Баланс работы и семьи: Забота; Матери / материнство / материнская забота; Теория ролей

Бедность: Власть; Домохозяйство; Проблемные семьи; Феминизм; Циклы жизни и жизненный путь семьи; см. также: Неравенство, Ресурс(ы)

Биография / биографии: Влияние семьи; Индивидуализация; Семейные практики; Циклы жизни и жизненный путь семьи; см. также: История жизни

Биологические родители: Биология; Братья и сестры; Дом; Индивидуализация; Семейное законодательство; Формы семьи; см. также: Социальное родительство

Биологический отец: Биология; Отец / отцовство / отцовская забота; Родство; см. также: Социальный отец

Брак: Демография; Домохозяйство; Новые правые; Отцовство; Переговоры; Разделение труда; Рациональность; Родство; Семейное законодательство; Семейные практики; Социальные различия; Сравнительные подходы; Супружество; Теория ролей; Транснациональные семьи; Феминизм; Феноменологические подходы; Циклы жизни и жизненный путь семьи; см. также: Гетеронормативность, Гетеросексуальность, Гражданское партнерство, Жена, Муж

Браки по договоренности: Супружество

Братья: Биология; Братья и сестры

Брачность: Демография; Изменения и преемственность в семье

Брачные союзы: Родство; Семейное законодательство; Супружество

Буржуазная форма семьи: Теории конфликта; см. также: Средний класс

Вдовство: Демография; Постсупружество; Формы семьи; см. также: Печаль, Смерть

Ведение домашнего хозяйства: Дом; Супружество; см. также: Домохозяйка, Работа

«Вертикальная семья» (bean pole family): Бабушки и дедушки

Взаимность (reciprocity): Близость; Братья и сестры; Забота; Семейное законодательство; Супружество; Транснациональные семьи; см. также: Асимметричный, Обязательства

Взаимозависимость / взаимозависимые: Власть; Детство; Забота; Индивидуализация; Разделение труда; Семейные системы; см. также: Автономия, Зависимость, Независимость / независимый, Связанность, Уязвимость

Взрослость: Братья и сестры; Детское развитие; Детство; Дом; Отцовство; Теории конфликта; Циклы жизни и жизненный путь семьи

Влияние отбора: Влияние семьи; см. также: Статистическая связь

Внебрачная рождаемость / внебрачные рождения: Демография; Новые правые; Семейное законодательство; см. также: Легитимность, Одинокое материнство

Внешняя среда: Семейные системы; см. также: Контекст, Социальные контексты, Экологическая модель

Внуки: Бабушки и дедушки; см. также: Поколение / поколенческий

Внутренний психический опыт: Личное

Внутренняя психическая жизнь: Детское развитие; Личное

Возраст: Братья и сестры; Детское развитие; Домохозяйство; Индивидуализация; Материнство; Семейные практики; Циклы жизни и жизненный путь семьи; см. также: Старость

Возраст вступления в брак: Изменения и преемственность в семье; Постсупружество; Супружество

Возрастной статус: Забота; Теории конфликта; Циклы жизни и жизненный путь семьи

Воплощение: Личное; Публичное и приватное; см. также: Тело / тела

Воспитание детей: Биология; Детство; Домашнее насилие; Индивидуализация; Новые правые; Проблемные семьи; Разделение труда; Родительство; Семейная политика; Супружество; Теории конфликта; Феминизм; Формы семьи

Воспитание: Забота; см. также: Природа

Восстановленные семьи:см. также: Приемные семьи

Времени период: Демография; см. также: История

Время: Братья и сестры; Введение; Власть; Дом; Переговоры; Публичное и приватное; Семейные системы; Транснациональные семьи; Циклы жизни и жизненный путь семьи; см. также: Досуг, Индивидуальное время, Историческое время, Семейное время, Социальное время

Время жизни: Демография; Матери / материнство; Циклы жизни и жизненный путь семьи

Вторая волна феминизма: Матери / материнство; Разделение труда; Социальные различия; Феминизм

Вторичная социализация: Социализация; см. также: Первичная социализация

Габитус: Социализация; Социальные различия; см. также: Интериоризовать / интериоризация, Принимаемое как само собой разумеющееся

Гегемонный: Семья как дискурс; см. также: Домашняя идеология, Семейная идеология, Управление

Гендер / гендерный: Близость; Братья и сестры; Демография; Дом; Домашнее насилие и жестокость; Домохозяйство; Забота; Изменения и преемственность в семье; Индивидуализация; Личное; Переговоры; Публичное и приватное; Семейные практики; Семейные системы; Социальные различия; Теория ролей; Транснациональные семьи; Циклы жизни и жизненный путь семьи; см. также: Домашняя идеология, Кормилец / кормильцы, Неравенство, Работа, Равенство

Гендерные роли: Индивидуализация; Новые правые; Родительство; Супружество; Теория ролей; Феминизм; см. также: Гендер, Гендерный порядок / порядки

Гендерный порядок / порядки: Постсупружество; Публичное и приватное; Социальные различия; Супружество; см. также: Социальная структура

Генеалогия: Биология; см. также: Родословная / предки, Наследие

Генетика: Социальные различия; см. также: Материнский инстинкт, Тела

Генетическая наследственность: Биология; Влияние семьи

Генетическая обусловленность: Рациональность

Герменевтика: Феноменологические подходы; см. также: Смысл(ы)

Гетерономия: Власть; см. также: Автономия, Управление

Гетеронормативность: Изменения и преемственность в семье; Семейные системы; Семьи по выбору; Супружество; см. также: Гетеросексуальность, Сексуальность

Гетеросексуальность: Близость; Индивидуализация; Новые правые; Социальные различия; Феминизм; см. также: Гетеронормативность

Гибкий график работы: Родительство

Глава домохозяйства: Домохозяйство; Публичное и приватное; см. также: Кормилец / кормильцы, Ответственный представитель домохозяйства, Традиционный авторитет

Глобальные цепочки заботы: Забота; Транснациональные семьи; см. также: Глобальный

Глобальный: Сравнительные подходы; см. также: Глобальные цепочки заботы, Культурный империализм

Гомеостаз: Братья и сестры; Семейные системы

Гомогамия: Социальные различия, Супружество

Гомосексуальный: Близость; Семьи по выбору; см. также: Гетеронормативность, Однополые пары

Горе: Привязанности и потери; см. также: Вдовство, Дуального процесса модель, Смерть, Тяжелая утрата, Устойчивые связи

Государственное вмешательство: Семейная политика; см. также: Государственные режимы благосостояния, Оценка, Управление

Государственные режимы благосостояния: Семейная политика

Государство всеобщего благосостояния: Дом; Индивидуализация; Новые правые; Сравнительные подходы

Гражданин / гражданство: Детское развитие; Детство; Забота; Личное; Родительство; Семейная политика; Социальные различия

Гражданские партнерства: Семьи по выбору; Социальные различия; Супружество

Гражданское участие: Детство

Граница / границы: Демография; Домохозяйство; Семейные системы; Семья как дискурс; Социальные различия; Супружество; Теории конфликта; Формы семьи

Делинквентность: Проблемные семьи; см. также: Подростковый возраст, Юность

Демографический переход: Демография; Изменения и преемственность в семье

Демократизация: Детство; Индивидуализация; Феминизм

Деньги: Близость; Введение; Власть; см. также: Ресурс(ы)

Деторождение: Изменения и преемственность в семье; Матери / материнство; Рациональность; Феминизм; см. также: Рождение, Фертильность

Детрадиционализация: Индивидуализация; Семьи по выбору; см. также: Индустриализация, Секуляризация

Дефицита модель: Постсупружество; см. также: Оценка(и)

Диалектика почитания: Власть; см. также: Подарки, Традиционная власть

Диаспора: Транснациональные семьи; Формы семьи

Дискурсивная психология: Семья как дискурс

Дискурсы: Переговоры; см. также: Критический дискурс-анализ

Дисфункция / дисфункциональный: Братья и сестры; Проблемные семьи; Семейные практики; Семейные системы; Циклы жизни и жизненный путь семьи; см. также: Дефицитная модель

Дисциплина: Домашнее насилие и жестокость; см. также: Авторитарное воспитание, Власть, Контроль

Доверие: Близость; Братья и сестры; Забота; Социализация

Доиндустриальный: Разделение труда; см. также: Аграрные общества, Индустриализация, Общества охотников и собирателей

Домашнее пространство / сфера: Дом; Функционализм

Домашнее хозяйство вести: Дом; Разделение труда; Рациональность; см. также: Домохозяйка, Экспрессивная роль

Домашние технологии: Разделение труда; см. также: Исследования бюджетов времени, Ресурс(ы)

Домашний / домашняя идеология / домашний идеал: Матери /материнство; Публичное и приватное; см. также: Домашнее пространство / сфера, Домохозяйка

Домашний труд (дискуссия): Биология; Близость; Матери / материнство; Разделение труда; Теории конфликта; Феминизм; см. также: Женская работа, Прибавочная стоимость труда, Теория обмена

Домохозяйка: Матери / материнство; Разделение труда; см. также: Домашняя идеология, Жена

Домохозяйства одиноких матерей: Изменения и преемственность в семье

Достоинство: Забота; см. также: Обязательство(а)

Доступность: Отцовство

Досуг: Семейные практики; Супружество; см. также: Время

Доход: Семейная политика; см. также: Деньги, Неравенство, Равенство, Ресурс(ы)

Дочь (дочери): Родительство; Семьи по выбору; Теория ролей; см. также: Сын

Дружеский брак: Супружество; см. также: Брак

Друзья / дружба: Близость; Братья и сестры; Постсупружество; Публичное и приватное; Родство; Семьи по выбору; Супружество; см. также: Изоляция, Родственность, Связанность

Дуального процесса модель: Постсупружество; см. также: Вдовство, Горе, Тяжелая утрата

Евгеника: Биология; см. также: Генетика, Наследие, Раса

Жена / жены: Переговоры; Разделение труда; см. также: Брак, Муж / мужья

Женская работа: Феминизм

Жестокое обращение с детьми: Домашнее насилие и жестокость

Жестокость: Проблемные семьи; см. также: Детская беспризорность, Жестокое отношение к пожилым людям, Изнасилование в браке, Сексуальное насилие

Жестокость по отношению к пожилым: Домашнее насилие и жестокость; см. также: Старение населения

Жизненные шансы: Влияние семьи; Социальные различия

Жилье: Семейная политика; см. также: Ресурсы(ы)

Жить-вместе-раздельно (Living-apart-together): Домохозяйство; Супружество; см. также: Не проживающий совместно

Забота о детях: Дом; Материнство; Разделение труда; Родительство; Семейная политика

Детский труд: Разделение труда

Забота сообщества: Забота; см. также: Эмоциональные сообщества

Заботиться / заботиться о ком-то: Забота; Теория ролей

Зависимость / зависимые: Власть; Детство; Домашнее насилие и жестокость; Социальные различия; см. также: Автономность, Самостоятельность, Уязвимость

Занятость: Проблемные семьи; Рациональность; Родительство; Семейная политика; Супружество; см. также: Кормилец (кормильцы), Работа

Заработная плата за домашнюю работу: Разделение труда; Феминизм; см. также: Деньги, Работа, Ресурс(ы)

Защита: Забота; см. также: Воспитание, Материнское мышление

Здравоохранение: Семейная политика; см. также: Проблемы психического здоровья

Значимый другой: Социализация; см. также: Первичная социализация

Идентичность / идентичности: Близость; Братья и сестры; Детское развитие; Детство; Дом; Индивидуализация; Личное; Материнство; Отцовство; Постсупружество; Родительство; Родство; Социальные различия; Теория ролей; Транснациональные семьи; Феминизм; см. также: Личность, Самость

Избирательная близость: Индивидуализация; см. также: Демократизация, Родственность, Связанность

Измерение: Сравнительные подходы; см. также: Количественный

Изнасилование в браке: Домашнее насилие и жестокость

Изоляция: Материнство

Имущество: Домохозяйство; Родство; Семейное законодательство; см. также: Класс, Неравенство, Ресурс(ы)

Индивид(ы): Детское развитие; см. также: Биография / биографии, Время

Индивидуальные биографии: Циклы жизни и жизненный путь семьи

Индивидуализм: Близость; Изменения и преемственность в семье; Индивидуализация; Новые правые

Индивидуальное время: Циклы жизни и жизненный путь семьи Индивидуальность: Индивидуализация; Материнство

Индустриализация: Дом; Изменения и преемственность в семье; Материнство; Публичное и приватное; Сравнительные подходы; Супружество; Формы семьи; см. также: Экономический детерминизм

Индустриальный / индустриальные (общества): Изменения и преемственность в семье; Разделение труда; см. также: Аграрные общества

Институт: Материнство; Теории конфликта; см. также: Социальная структура

«Институты-оболочки» (shell institutions): Индивидуализация; см. также: Институт

Институциональный / институционализация: Детство; Личное

Инструментальная роль (роли): Теория ролей; Функционализм; см. также: Роль / роли

Интенсивное материнство: Материнство; см. также: Груз ответственности (responsibilization)

Интеракционная социолингвистика: Семья как дискурс

Интериоризовать / интериоризация: Социализация; Функционализм; см. также: Психосоциальный

Интерпретативный: Феноменологические подходы; см. также: Социальный конструктивизм

Интерсекциональность: Материнство; Социальные различия; Феминизм; см. также: Гендер, Класс, Разнообразие, Этнический / этничность

Интерсубъективность: Личное; Материнство; см. также: Любовь, Психосоциальный, Родственность, Связанность, Субъективность

Исследование бюджетов времени: Разделение труда

Историческая дуга: Циклы жизни и жизненный путь семьи

Историческое время: Родство; Циклы жизни и жизненный путь семьи; см. также: Время

История жизни / жизней: Влияние семьи; Семейные практики; Циклы жизни и жизненный путь семьи; см. также: Биография / биографии, Траектория

История: Семейные практики; Социальные различия; см. также: Когорта, Поколение / поколенческий

Капитализм / капиталистическое общество: Теории конфликта; Феминизм

Качественное лонгитюдное исследование: Циклы жизни и жизненный путь семьи

Качественный: Влияние семьи; Сравнительные подходы; см. также: Биография, История жизни, Смыслы

Квазиродство: Родство; см. также: Избирательное родство, Фиктивные родственники

Класс: Близость; Братья и сестры; Забота; Индивидуализация; Личное; Материнство; Публичное и приватное; Семейные практики; Семейные системы; Социализация; Социальные различия; Сравнительные подходы; Супружество; Теории конфликта; Транснациональные семьи; Феминизм; Циклы жизни и жизненный путь семьи; см. также: Многообразие, Неравенство, Рабочий класс, Равенство, Средний класс

Клинический случай: Влияние семьи

Когорта: Циклы жизни и жизненный путь семьи; см. также: Когорта ровесников

Когортное исследование: Влияние семьи

Количественный: Влияние семьи; Изменения и преемственность в семье; Сравнительные подходы; см. также: Измерения, Статистическая связь

Коммодификация: Транснациональные семьи

Коммунальное материнство: Материнство; см. также: Фиктивные родственники

Конверсационный анализ: Семья как дискурс

Конструкции второго порядка: Феноменологические подходы; см. также: Конструкции первого порядка

Конструкции первого порядка: Феноменологические подходы; см. также: Конструкции второго порядка

Контексты: Домашнее насилие и жестокость; Сравнительные подходы; см. также: Социальные контексты, Экологическая модель

Контрацепция: Индивидуализация; Супружество; см. также: Аборт, Фертильность

Контроль: Власть; Забота; см. также: Дисциплина

Конфликт: Братья и сестры; Проблемные семьи; см. также: Жестокость, Контроль, Эксплуатация

Конъюгальные роли: Теория ролей

Кормилец(ы): Новые правые; Отцовство; Проблемные семьи; Разделение труда; Рациональность; Социальные различия; Теории конфликта; Теория ролей; Феминизм; см. также: «Модель взрослого работника», Мужчина-кормилец (семьи), Работа

Корни: Биология; см. также: Генеалогия, Происхождение / предки

Критический дискурс-анализ: Семья как дискурс

Кровные узы: Демография; Домохозяйство; Семейное законодательство; Семейные практики; см. также: Связанность

Культура: Сравнительные подходы; см. также: Семейная культура

Культурный империализм / культурно-империалистический: Детское развитие; Сравнительные подходы; Теория ролей

Легитимность / легитимация: Отцовство; Семейное законодательство; см. также: Брак, Внебрачные рождения, Патриархат Личная жизнь: Семейные практики

Лично-родственные: Родство

Личность: Личное; Социализация; см. также: Самость

Ложное сознание: Власть; Социализация; Теории конфликта; см. также: Домашняя идеология / домашний идеал, Семейная идеология

Локальная общность: Супружество; см. также: Локальные сети, Пространство, Социальные контексты, Экологическая модель

Локальные сети: Материнство; см. также: Изоляция, Коммунальное материнство

Локус контроля: Власть; см. также: Контроль

Лонгитюдные исследования: Влияние семьи; см. также: Качественные лонгитюдные исследования

Любовь: Близость; Власть; Домашнее насилие и жестокость; Забота; Постсупружество; Привязанности и потери; Супружество; Семьи по выбору; Теория ролей; см. также: Романтическая любовь, Текучая любовь

Макро: Власть; Детское развитие; Изменения и преемственность в семье; Публичное и приватное; Социализация; Феноменологические подходы; Циклы жизни и жизненный путь семьи; см. также: Институт, Экономический детерминизм

Макросистема: Детское развитие

Макросоциальный порядок: Теории конфликта; см. также: Институт, Социальная структура

Макросоциальный уровень: Функционализм

Маскулинность: Социальные различия; см. также: Женственность, Гетеронормативность, Гетеросексуальность

Материальный / материальность: Семья как дискурс; Транснациональные семьи; см. также: Ресурс(ы)

Материнский инстинкт: Биология; см. также: Генетика

Материнское мышление: Забота; Матери / материнство; Феминизм

Матриархальный: Родство; см. также: Авторитет

Матрилинейный: Родство; см. также: Патрилинейный, Происхождение

Матрифокальный: Бабушки и дедушки; Домохозяйство; Родство

Межпоколенная мобильность: Социальные различия; см. также: Габитус, Класс

Место жительства: Братья и сестры; Домохозяйство; Постсупружество; Транснациональные семьи; Формы семьи; см. также: Не проживающий вместе, Проживающий вместе

Метасистема: Семейные системы; см. также: Макро, Экологическая модель

Механизмы обратной связи: Семейные системы; см. также: Экологическая модель

Миграция: Демография; Материнство; Транснациональные семьи; Формы семьи

Микро: Власть; Изменения и преемственность в семье; Публичное и приватное; Социализация; Феноменологические подходы; Циклы жизни и жизненный путь семьи; см. также: Социальный интеракционизм

Микровзаимодействия: Теории конфликта; Функционализм; см. также: Повседневность, Повседневный опыт

Многомерные пути развития: Циклы жизни и жизненный путь семьи; см. также: Траектория

Многопоколенные домохозяйства: Изменения и преемственность в семье; см. также: Размер домохозяйства, Расширенная семья

Модели: Влияние семьи; см. также: Экологическая модель

Модель «работающий взрослый»: Изменения и преемственность в семье; Разделение труда; см. также: Кормилец

Модель дефицита: Постсупружество; см. также: Модель устойчивости

Модель продолжения: Постсупружество; см. также: Приемные семьи

Модерн: Детство; Изменения и преемственность в семье; Индивидуализация; см. также: Индустриализация, Постмодерн

Моногамия / моногамный: Новые правые; Супружество; Формы семьи; см. также: Брак, Полигамия

Моральный: Близость; Индивидуализация; Отцовство; Проблемные семьи; Семейные практики; см. также: Детские «потребности», Оценка / оценки

Моральное разложение: Новые правые

Моральные оценки: Материнство

Моральные рациональности: Рациональность; см. также: Гендер

Моральные ценности: Новые правые

Муж(ья): Власть; Дом; Домашнее насилие и жестокость; Домохозяйство; Индивидуализация; Отцы / отцовство; Переговоры; Разделение труда; Супружество; Теория ролей; Феминизм; см. также: Кормилец / кормильцы, Роль / роли

Мужчина-кормилец (семьи): Социальные различия; Феминизм; см. также: Кормилец / кормильцы

Навязывание ответственности (responsibilization): Родительство

Нарратив: Феноменологические подходы; см. также: Биография / биографии, История(и) жизни, Смысл(ы)

Население: Демография

Населения исследования: Демография

Насилие: Дом; Феминизм; см. также: Изнасилование, Контроль

Наследие: Социальные различия; см. также: Генетика, Культура

Наследник / наследуемый / наследство: Биология; Семейное законодательство; Социальные различия; Супружество; Теории конфликта; см. также: Генетическая наследственность

Национальные государства: Демография; Сравнительные подходы; Транснациональные семьи; см. также: Гражданство, Государственные режимы благосостояния

Не проживающий совместно отец: Формы семьи; см. также: Отсутствующий отец

Не проживающий совместно: Биология; см. также: Жить-вместе-раздельно, Совместное проживание

Независимость / независимый: Детское развитие; Личное; Супружество; см. также: Автономия, Взаимозависимость, Гетерономия, Зависимость, Уязвимость

Незамужние матери: Матери / материнство; см. также: Мать-одиночка / материнство

Неолиберализм: Новые правые

Неполные семьи: Проблемные семьи; Формы семьи

Неравенство: Власть; Дом; Домашнее насилие и жестокость; Забота; Переговоры; Проблемные семьи; Публичное и приватное; Социализация; Социальные различия; Теории конфликта; Теория ролей; см. также: Класс, Равенство, Ресурс(ы), Эксплуатация

Несовершеннолетние матери: Матери / материнство; см. также: Незамужние матери, Подростковый возраст

Нуклеарная семья / семьи: Домохозяйство; Изменения и преемственность в семье; Новые правые; Родительство; Родство; Семейная политика; Семейные системы; Теории конфликта; Формы семьи; Функционализм; Циклы жизни и жизненный путь семьи; см. также: Традиционная семья

Нуклеарной семьи домохозяйство: Теории конфликта

Нуклеарный: Демография

Няни: Родительство

Образование: Изменения и преемственность в семье; Проблемные семьи; Семейная политика; Циклы жизни и жизненный путь семьи; см. также: Обязательное образование, Школьное образование

Общество охотников-собирателей: Биология; см. также: Аграрные общества, Доиндустриальный

Объединенная семья: Формы семьи; см. также: Расширенная семья

Общее право: Семейное законодательство

Обязательное образование: Материнство; см. также: Образование, Обучение

Обязательное школьное образование: Детское развитие

Обязательство / обязательства: Бабушки и дедушки; Близость; Переговоры; Родительство; Семейная политика; Семейное законодательство; Супружество; Феминизм; Социальные различия; Транснациональные семьи; см. также: Ответственность / ответственности

Одиночки: Демография; Домохозяйство

Мать-одиночка / одинокое материнство: Изменения и преемственность в семье; Материнство; Новые правые; Рациональность; Семейная политика; Сравнительные подходы; Формы семьи; см. также: Незамужняя мать, Неполная семья

Одинокий отец: Отцовство; см. также: Неполная семья

Однополые браки: Семьи по выбору; Супружество; см. также: Брак, Гражданские партнерства

Однополые пары: Социальные различия; Супружество; Формы семьи; см. также: Гетеронормативность

Онтологическая безопасность: Социализация; Феноменологические подходы; см. также: Доверие

Определение ситуации: Феноменологические подходы; см. также: Принимаемое как должное

Опросы: Демография; Домохозяйство; см. также: Количественные

Ответственность: Дом; Забота; Новые правые; Отцовство; Переговоры; Семейное законодательство; Семейные практики; см. также: Обязательства

Ответственные родственники: Семейное законодательство; см. также: Обязательство / обязательства, Ответственность

Ответственный представитель домохозяйства: Домохозяйство; см. также: Глава домохозяйства

Отпуск по уходу за ребенком: Семейная политика

Отсутствующий отец: Социализация; см. также: Отец, проживающий отдельно

Отсутствующий родитель: Семейная политика; см. также: Не проживающий совместно

Отцовский отпуск по уходу за ребенком: Родительство

Отцовская вовлеченность: Отцовство

Оценка / оценки: Публичное и приватное; Семейные практики; Семья как дискурс; Феноменологические подходы; см. также: Культурный империализм, Культурный релятивизм, Моральные оценки

Пары: Формы семьи

Патриархальный: Домашнее насилие и жестокость; Новые правые; Родство; см. также: Диалектика различий

Патриархат: Власть; Отцовство; Социальные различия; Теории конфликта; Теория ролей; Феминизм; см. также: Глава семьи, Традиционная власть

Патрилинейный: Отцовство; Родство; см. также: Матрилинейный, Происхождение / предки, Родословная

Патрифокальный: Бабушки и дедушки; Родство

Первичная социализация: Социализация

Первичный социальный мир: Социализация; см. также: Социальный конструктивизм

Передача культурных ценностей: Социализация; Функционализм

Перепись населения: Демография

Первичный уход (primary carers): Отцовство

Пища: Введение; Власть; Дом; Домохозяйство; Родство; Семейные практики; Социальные различия; Супружество; см. также: Консюмеризм / потребление, Ресурс(ы), Ритуалы

Пластичная сексуальность: Близость; Индивидуализация; см. также: Сексуальность

Побои жены: Домашнее насилие и жестокость; см. также: Насилие

Поворот истории: Изменения и преемственность в семье

Повседневность: Семейные практики; Феноменологические подходы; см. также: Повседневный опыт, Принимаемое как должное

Повседневные взаимодействия: Переговоры; см. также: Микро

Повседневный опыт: Материнство; см. также: Определение ситуации, Повседневность, Принимаемое как само собой разумеющееся

Повторный брак: Постсупружество; см. также: Приемные семьи

Подарки: Власть; см. также: Диалектика различий, Ритуалы

Поддержание родственных связей: Родство

Поднадзорные дети: Проблемные семьи

Подростковый возраст: Циклы жизни и жизненный путь семьи; см. также: Молодежь, Психология развития

Подсознание (subconscious): Личное; см. также: Внутренняя психическая жизнь, Фрейда подход, Психоаналитический

Поздний, или высокий, модерн: Изменения и преемственность в семье; см. также: Постмодерн

Показатели: Демография

Поколенческая когорта: Социальные различия; см. также: Когорта

Поколение / поколенческий: Близость; Детство; Дом; Домохозяйство; Индивидуализация; Переговоры; Социальные различия; Супружество; Циклы жизни и жизненный путь семьи; см. также: Возраст, Происхождение / предки

Пол: Социальные различия; см. также: Гендер / гендерный, Природа, Фертильность

Полиаморность: Супружество

Полигамия: Супружество; см. также: Моногамия / моногамный

Постмодерн: Изменения и преемственность в семье; Циклы жизни и жизненный путь семьи; см. также: Современность

Постструктуралистский: Семья как дискурс

Потомки: Родительство; Родство; Социальные различия; см. также: Наследие, Предки, Происхождение

Потребительский: Введение; Индивидуализация; Супружество; Транснациональные семьи; Функционализм; см. также: Коммодификация, Свадьбы

«Потребности» детей: Власть; Детское развитие; Родительство; см. также: Мораль

Правые: Бабушки и дедушки; Семейное законодательство; Супружество; см. также: Справедливость

Правящий класс: Теории конфликта; см. также: Класс, Прибавочная стоимость труда, Рабочий класс, Средний класс Предписанная брачная группа (сonnubium): Супружество

Пренебрежение: Забота; Проблемные семьи; см. также: Детская беспризорность, Жестокость

Пренебрежение воспитанием детей: Домашнее насилие и жестокость; см. также: Жестокость

Прибавочная стоимость труда: Теории конфликта; см. также: Эксплуатация

Приватность: Бабушки и дедушки; Дом; Публичное и приватное

Приданое: Супружество; см. также: Брачные союзы

Приемная мать: Материнство

Приемное родительство: После супружества

Приемные бабушка и дедушка: Бабушки и дедушки

Приемные (step-) воспитатели / родители: Забота; Родительство; см. также: Социальное родительство

Приемные группы (step-clusters): Формы семьи; см. также: Приемные семьи

Приемные (adoptive) родители: Родительство

Приемные семьи: Родительство; Семейное законодательство; Формы семьи; см. также: Социальное родительство

Приемный отец: Отцовство; Теория ролей; см. также: Социальный отец

Принадлежность: Дом; Транснациональные семьи; см. также: Привязанности, Узы родства

Принудительные браки: Супружество; см. также: Контроль

Принятие решений: Власть; см. также: Выбор

Приписываемые: Биология; Близость; Отцовство; Семьи по выбору; Теория ролей

Природа: Биология; Родство

Природа против воспитания: Биология; см. также: Воспитание

Природный: Домашнее насилие и жестокость; Публичное и приватное; Семейные практики

Причинно-следственные законы: Сравнительные подходы

Причинно-следственный: Влияние семьи; Проблемные семьи

Прогноз: Влияние семьи; см. также: Причинно-следственные законы

Прогресс в развитии: Детское развитие

Пространство: Детство; см. также: Локальность

Пространство действия (agency): Влияние семьи; Индивидуализация; Родительство; Семьи по выбору; Социализация; Функционализм; см. также: Автономия, Принятие решений

Психическая способность: Материнство

Психические процессы: Социальные различия; см. также: Внутренняя психическая жизнь, Интерсубъективность, Психосоциальный

Психическое заболевание: Проблемные семьи; см. также: Здоровье

Психоаналитическая психология: Детское развитие; см. также: Теория объектных отношений

Психоаналитическая теория: Братья и сестры

Психоаналитический: Личное; Привязанности и потери; Феминизм; см. также: Фрейда подход

Психодинамика: Братья и сестры; см. также: Психосоциальный

Психология развития: Детское развитие; Проблемные семьи; Родительство; см. также: Подростковый возраст, «Потребности» детей

Психосоциальный переход: Постсупружество; Привязанности и потери

Психосоциальные (подходы): Введение; Личное; Феноменологические подходы; см. также: Интериоризовать / интериоризация, Интерсубъективность

Публичная сфера: Материнство; см. также: Домашнее пространство / сфера

Публичное право: Семейное законодательство; см. также: Общее право

Работа: Введение; Забота; Материнство; Публичное и приватное; Рациональность; Циклы жизни и жизненный путь семьи; см. также: Занятость

Работа по дому: Домохозяйство; Разделение труда; см. также: Работа

Рабочий класс: Дом; Домашнее насилие и жестокость; Домохозяйство; Материнство; Отцовство; Проблемные семьи; Супружество; Теории конфликта; см. также: Класс, Прибавочная стоимость труда, Эксплуатация

Равенство: Близость; Детство; Индивидуализация; Разделение труда; см. также: Гендер, Классовая принадлежность, Неравенство

Развод: Бабушки и дедушки; Демография; Дом; Изменения и преемственность в семье; Новые правые; Постсупружество; Рациональность; Семейное законодательство; Сравнительные подходы; Супружество; Формы семьи

Разводимость: Постсупружество; Феминизм

Размер домохозяйства: Демография; Изменения и преемственность в семье; см. также: Многопоколенные домохозяйства

Разнообразие: Близость; Братья и сестры; Демография; Детское развитие; Изменения и преемственность в семье; см. также: Этнический / этничность

Раса: Забота; Проблемные семьи; Социальные различия; Сравнительные подходы; см. также: Неравенство, Разнообразие, Этнический / этничность

Расовая / этническая принадлежность: Братья и сестры; Личное; см. также: Этнический / этничность

Расставание: Привязанности и потери; Транснациональные семьи

Расторжение брака: Постсупружество; Семейная политика; см. также: Развод

Расширенная семья: Домохозяйство; Формы семьи; см. также: Многопоколенные домохозяйства, Объединенная семья

Рациональный экономический актор: Личное; см. также: Моральные рациональности

Рациональный экономический выбор: Домашнее насилие и жестокость; Разделение труда

Регистрация рождений: Демография

Религия: Изменения и преемственность в семье; Индивидуализация; Семейное законодательство; Социальные различия; см. также: Секуляризация

Репродуктивные технологии: Биология; Материнство; Новые правые; Отцовство; Родительство; Родство; Феминизм; см. также: Суррогатное материнство

Репродукция: Близость; Индивидуализация; Родство; Родительство; Социализация; Супружество; Теории конфликта; Транснациональные семьи; см. также: Роды

Ресурс(ы): Власть; Дом; Домашнее насилие и жестокость; Домохозяйство; Отцовство; Родство; Социальные различия; Теории конфликта; см. также: Деньги, Имущество, Нищета

Ресурсная теория: Разделение труда; см. также: Принятие решений

Ретроспективный: Влияние семьи; см. также: История жизни

Риск: Близость; Домашнее насилие и жестокость; см. также: Устойчивость

Риска факторы: Влияние семьи; см. также: Последствия

Ритуалы: Бабушки и дедушки; Родство; Супружество; Транснациональные семьи; см. также: Еда, Подарки, Свадьбы

Родительские навыки: Родительство; Проблемные семьи

Родительство: Детское развитие; Семейное законодательство; Постсупружество

Родня: Родство; см. также: Расширенная семья

Родословная: Бабушки и дедушки; Домохозяйство; см. также: Наследие, Матрилинейность, Патрилинейность, Происхождение / предки

Родословная / предки: Привязанности и потери; Социальные различия; см. также: Происхождение

Родственная близость: Родство; см. также: Родственность, Связанность, Узы родства

Родственник: Сравнительные подходы; см. также: Квазиродственники, Фиктивные родственники

Родственность: Личное; см. также: Интерсубъективность

Родство избирательное: Семьи по выбору; см. также: Квазиродственники, Фиктивные родственники

Рождаемость: Демография; см. также: Деторождение, Создание семьи

Рождение: Демография; Личное; Родство; Супружество; Циклы жизни и жизненный путь семьи; см. также: Деторождение, Фертильность

Ролей распределение: Функционализм

Роль / роли: Близость; Забота; см. также: Гендер / гендерный, Статус

Ролями обмен: Теория ролей; см. также: Гендер / гендерный

Романтическая любовь: Близость; Супружество; см. также: Любовь, Текучая любовь

Рынок труда: Транснациональные семьи; см. также: Экономический детерминизм

Само собой разумеющееся: Личное; Социализация; см. также: Повседневность, Повседневный опыт

Самораскрытие: Близость; см. также: Доверие

Самость (the self): Близость; Введение; Детское развитие; Индивидуализация; Личное; Семейные практики; Феноменологические подходы; см. также: Автономия, Идентичность, Личность

Свадьбы: Родство; см. также: Консюмеризм / потребление, Ритуалы

Связанность: Семейные системы; см. также: Принадлежность, Родство, Устойчивые связи, Родственность, Узы родства

Связанные жизни: Циклы жизни и жизненный путь семьи

Сексуальная удовлетворенность: Супружество

Сексуальное насилие: Домашнее насилие и жестокость; см. также: Жестокое обращение с детьми

Сексуальность: Близость; Братья и сестры; Индивидуализация; Материнство; Родство; Социальные различия; Теории конфликта; Феминизм; см. также: Гетеронормативность, Гетеросексуальность

Cексуальный союз: Супружество

Секуляризация: Постсупружество; см. также: Индустриализация, Религия

Семейная заработная плата: Материнство; Новые правые; Отцовство; Разделение труда; см. также: Кормилец / кормильцы, Ресурс(ы)

Семейная идеология: Семья как дискурс; Теории конфликта; см. также: Ложное сознание

Семейная культура: Социальные различия; Феноменологические подходы; см. также: Культура

Семейная терапия: Семейные системы Семейная экономика: Рациональность

Семейное время: Циклы жизни и жизненный путь семьи

Семейные связи: Демография; Транснациональные семьи; см. также: Родство, Связанность, Семейные узы, Родственность

Семейные традиции: Социальные различия

Семейные узы: Изменения и преемственность в семье; Теории конфликта; Транснациональные семьи; Формы семьи; см. также: Узы родства

Семейный бизнес: Разделение труда

Семейный дискурс: Семья как дискурс

Семейный дисплей: Семейные практики; см. также: Ритуалы

Семья, основанная на близости (family of afifnity): Постсупружество; Супружество; см. также: Родственность

Семья происхождения: Супружество; Постсупружество

Сестры: Биология

Символический интеракционизм: Семья как дискурс; Социализация; Теория ролей; см. также: Микро, Социальный конструктивизм

Симметричная семья / семьи: Разделение труда; Супружество; см. также: Равенство, Разделение обязанностей

Смертности уровень: Социальные различия

Смертность: Демография; см. также: Время жизни, Смерть

Смерть: Демография; Личное; Постсупружество; Привязанности и потери; Родство; Циклы жизни и жизненный путь семьи; см. также: Вдовство, Дуального процесса модель, Предки, Поколение / поколенческий, Тяжелая утрата, Устойчивые связи

Смешанные браки: Социальные различия; см. также: Гомогамия, Эндогамия

Смешанные семьи (Blended families): Формы семьи; см. также: Приемные семьи

Смысл(ы): Дом; Семейные практики; Сравнительные подходы; Феноменологические подходы; см. также: Герменевтический

Смысла реконструкция: Феноменологические подходы; см. также: Интерпретативный подход, Определение ситуации

Coвместное воспитание: Постсупружество

Совместное проживание: Сравнительные подходы; Супружество

Согласованное воспитание (сoncerted cultivation): Родительство; см. также: Интенсивное материнство

Coжительство: Демография; Супружество; см. также: Отсутствующие отцы

Сообщество по необходимости: Индивидуализация

Соотнесенность: Родительство; Родство; см. также: Взаимосвязанность, Привязанность, Родственник

Социальная система: Социализация

Социальная структура: Социальные различия; см. также: Институт, Макро

Социально исключенные: Проблемные семьи; см. также: Бедность

Социальное родительство: Семейное законодательство; см. также: Приемные родители, Приемные семьи, Социальный отец

Социальные контексты: Домашнее насилие и жестокость; см. также: Контекст; Экологическая модель

Социальные пособия: Проблемные семьи; Семейное законодательство; см. также: Андеркласс, Справедливость

Социальный авторитаризм: Новые правые; см. также: Традиция

Социальный интеракционизм: Феноменологические подходы; см. также: Микро, Социальный конструктивизм

Социальный капитал: Проблемные семьи; Рациональность; см. также: Ресурсы

Социальный конструктивизм: Братья и сестры; Детское развитие; Семья как дискурс; Феноменологические подходы; см. также: Интерпретативный подход

Социальный контроль: Постсупружество; см. также: Контроль

Социальный отец: Отцовство; см. также: Приемные семьи

Социальный порядок: Социализация; Феноменологические подходы; Функционализм; см. также: Контроль, Нагрузка ответственности

Социобиология: Биология

Способы бытия: Публичное и приватное

Справедливость: Забота; см. также: Честность

Сравнительный: Влияние семьи; см. также: Опросы

Средний класс: Детское развитие; Материнство; Отцовство; Проблемные семьи; см. также: Белый средний класс, Буржуазная форма семьи, Капитализм, Класс, Неравенство, Рабочий класс

Средняя продолжительность жизни: Личное; Постсупружество

Средства массовой информации: Изменения и преемственность в семье

Стабилизация взрослых личностей: Функционализм; см. также: Социальный порядок

Старение населения: Демография

Старость: Циклы жизни и жизненный путь семьи; см. также: Жестокое обращение с пожилыми

Статистические банки данных: Сравнительные подходы; см. также: Количественный

Статистические связи: Влияние семьи; см. также: Количественный, Причинно-следственные законы

Статус: Переговоры; Родительство; Семейное законодательство; см. также: Роль / роли

Стили родительства: Влияние семьи; Социальные различия; см. также: Культурный релятивизм / релятивист, Оценка / оценки Стратификация: Социальные различия

Структуралистский: Теория ролей; см. также: Макро

Субъективность: Введение; Личное; см. также: Внутренняя психическая жизнь, Интерсубъективность, Психосоциальный, Самость

Супружеская беседа: Переговоры; см. также: Социальный конструктивизм

Супружеское домохозяйство: Демография; см. также: Жизнь-вместе-раздельно (living-apart-together), Место жительства, Не проживающий совместно

Суррогатное материнство: Родительство; см. также: Репродуктивная технология, Роды

Сходство: Биология; Социальные различия; см. также: Генетика / генетический

Сын / сыновья: Домашнее насилие и жестокость; Материнство; Родительство; Теория ролей; см. также: Дочь / дочери

Текучая любовь: Близость; Индивидуализация; см. также: Любовь, Эмоции / эмоциональный

Тело / тела: Биология; Семейные практики; Семья как дискурс; Социальные различия; см. также: Воплощение, Генетика

Теория конвергенции: Сравнительные подходы

Теория обмена: Разделение труда; см. также: Ресурсы

Теория объектных отношений: Детское развитие; Личное; Привязанности и потери; см. также: Психосоциальный, Психоаналитический

Теория рационального выбора: Рациональность; см. также: Принятие решений

Технологии: Матери / материнство; Семья как дискурс; Транснациональные семьи

Традиционная семья: Формы семьи; см. также: Нуклеарная семья / семьи

Традиционный авторитет: Власть; см. также: Авторитет

Традиция: Близость; Изменения и преемственность в семье; см. также: Ритуалы, Семейная культура, Семейные традиции

Траектория: Демография, Циклы жизни и жизненный путь семьи; см. также: Время жизни, Многомерные пути развития

Транснационализм: Феминизм; см. также: Диаспоры, Национальные государства

Труд: Близость; Домохозяйство; Социальные различия; см. также: Домохозяйка, Занятость, Кормилец / кормильцы, Прибавочная трудовая стоимость, Работа, Эксплуатация, Эмоциональный труд

Управление / управленческий: Власть; Детское развитие; см. также: Государственные режимы благосостояния, Дискурс, Моральные оценки

Устойчивость: Влияние семьи; см. также: Риски

Устойчивые связи: Постсупружество; Привязанности и потери; см. также: Вдовство, Горе, Дуального процесса модель, Тяжелая утрата

Усыновление: Демография; Домохозяйство; Родительство; Семьи по выбору; см. также: Социальное родительство

Утрата: Привязанности и потери; см. также: Вдовство, Горе, Смерть

Уязвимость: Домашнее насилие и жестокость; Забота; см. также: Взаимозависимость, Зависимость / зависимые

Фамилизация: Детство

Феминизм различий: Разделение труда; см. также: Неравенство

Фемининность: Социальные различия; см. также: Роли, Сексуальность

Фиктивное родство: Биология; Родство; см. также: Избирательное сродство, Квазиродственники

Финансовая поддержка: Бабушки и дедушки; Отцовство; см. также: Кормилец / кормильцы, Ресурс(ы)

Финансовый: Супружество; см. также: Деньги, Ресурсы, Экономические трансакции

Формирование семьи: Циклы жизни и жизненный путь семьи; см. также: Деторождение, Фертильность

Фрейда подход / фрейдистские подходы: Личное; см. также: Психоаналитический, Психосоциальный

Фуко подход: Семья как дискурс; см. также: Критический дискурс-анализ

Функция / функции: Сравнительные подходы; см. также: Роль / роли

Цикл развития: Циклы жизни и жизненный путь семьи

Циклические изменения: Изменения и преемственность в семье

Циклы бедности: Проблемные семьи; Циклы жизни и жизненный путь семьи; см. также: Неравенство

Циклы депривации: Проблемные семьи; см. также: Зависимость / зависимые, Социальные пособия

Человеческий капитал: Рациональность; см. также: Ресурсы(ы) Честность: Забота; см. также: Справедливость

Чистые отношения (рure relationship): Близость; Супружество; см. также: Демократизация, Любовь, Равенство

Школьное обучение: Детство; Дом; Разделение труда; см. также: Образование

Эволюционная психология: Биология; см. также: Генетика

Экзогамия: Родство; Супружество; см. также: Брачные союзы, Эндогамия

Экологическая модель: Детское развитие; Семейные системы; см. также: Контексты, Макро

Экономическая рациональность: Близость; см. также: Моральная рациональность

Экономические трансакции: Теории конфликта; см. также: Ресурс(ы)

Экономический выбор / детерминизм: Разделение труда; Функционализм; см. также: Индустриализация, Макро

Экономическое развитие: Изменения и преемственность в семье; см. также: Индустриализация, Макро

Эксплуатация: Теории конфликта; см. также: Прибавочная трудовая стоимость

Экспрессивная роль: Разделение труда; Теория ролей; Функционализм; см. также: Эмоциональный труд

Эмоции / эмоциональный: Близость; Введение; Дом; Забота; Переговоры; Публичное и приватное; Семейные практики; Теория ролей; Феноменологические подходы; см. также: Конфликт, Любовь

Эмоциональная работа: Разделение труда; см. также: Экспрессивная роль

Эмоциональные сообщества: Семьи по выбору; см. также: Поддержка сообщества

Эндогамия: Родство; Супружество; см. также: Брачные союзы, Экзогамия

Этические суждения: Забота; см. также: Мораль, Оценка (оценки)

Этнический / этничность: Близость; Братья и сестры; Домашнее насилие и жестокость; Дом; Индивидуализация; Материнство; Личное; Проблемные семьи; Публичное и приватное; Семейные практики; Семейные системы; Социальные различия; Транснациональные семьи; Феминизм; Циклы жизни и жизненный путь семьи; см. также: Разнообразие, Раса

Этнометодология: Социализация; Феноменологические подходы; см. также: Само собой разумеющееся

Эффекты: Братья и сестры; Власть; Влияние семьи; Детское развитие; см. также: Причинно-следственные законы

Юность: Циклы жизни и жизненный путь семьи; см. также: Подростковый возраст

Язык: Семья как дискурс

Abbasi-Shivazi M.J., McDonald P. Family change in Iran: Religion, revolution, and the State // International Family Change: Ideational Perspectives / R. Jayakody, A. Thornton, W.G Axinn (eds). N.Y.: Lawrence Erlbaum Associates, 2008.

Abbott P., Wallace C. The Family and the New Right. L.: Pluto Press, 1992.

Abbott P., Wallace C. An Introduction to Sociology: Feminist Perspectives. 2nd ed. L.: Routledge, 1997.

Agathonos-Georgopoulou H. Cross-cultural perspectives in child abuse and neglect // Child Abuse Review. 2006. Vol. 1. No. 2. P. 80–88.

Alanen L. Explorations in generational analysis // Conceptualising Child— Adult Relations / L. Alanen, B. Mayall (eds). L.: Routledge, 2001.

Alanen L., Bardy M. Childhood as Social Phenomenon: National Report for Finland. Eurosocial Report. Vienna: European Centre for Social Welfare, 1991.

Aldous J. New views of grandparents in intergenerational context // Journal of Family Issues. 1995. Vol. 15. No. 1. P. 104–122.

Allan G. Kinship and Friendship in Modern Britain. Oxford: Oxford University Press, 1996.

Allan G. Boundaries of friendship // Families in Society: Boundaries and Relationships / L. McKie, S. Cunningham-Burley (eds). Bristol: Policy Press, 2005.

Allan G., Crow G. Families, Households and Society. Basingstoke, Hants: Palgrave, 2001.

Allen K.R. A conscious and inclusive Family Studies // Journal of Marriage and Family. 2000. Vol. 62. No. 1. P. 4–17.

Allen K.R. Reclaiming feminist theory, methods, and praxis for family studies // Handbook of Feminist Family Studies / S.A. Lloyd, A.L. Few, K.R. Allen (eds). Los Angeles: Sage, 2009. P. 3–17.

Alwin D.F. Parenting practices // The Blackwell Companion to the Sociology of Families / J. Scott, J. Treas, M. Richards (eds). Malden, MA: Blackwell, 2007. P. 142–157.

Amato P. Divorce in social and historical context: Changing scientific perspectives on children and marital dissolution // Handbook of Contemporary Families: Considering the Past, Contemplating the Future / M. Coleman, L.H. Ganong (eds). Thousand Oaks, CA: Sage, 2004. P. 265–281.

Anderson M. Family Structure in Nineteenth Century Lancashire. Cambridge: Cambridge University Press, 1971.

Anthias F. Social stratification and social inequality: Models of intersectionality and identity // Rethinking Class: Culture, Identities and Lifestyle / F. Devine, M. Savage, J. Scott, R. Crompton (eds). Basingstoke, Hants: Palgrave Macmillan, 2005. P. 24–45.

Apthekar B. Tapestries of Life: Women’s Work, Women’s Consciousness and the Meaning of Daily Experience. Amherst, MA: University of Massachusetts Press, 1989.

Archard D. Children, Rights and Childhood. L.: Routledge, 1993.

Backett K. Mothers and Fathers: A Study of the Development and Negotiation of Parental Behaviour. L.: Macmillan, 1982.

Bailey-Harris R. (ed.). New Families for a New Society? Family Law: Essays for a New Millennium. Bristol: Jordan Publishing, 2000.

Ballard R. Desh Pardesh: The South Asian Presence in Britain. L.: Hurstm, 1994.

Bank S., Kahn M. The Sibling Bond. N.Y.: Basic Books, 1982.

Barlow A., Burgoyne C., Clery E., Smithson J. Cohabitation and the law: Myths, money and the media // British Social Attitudes: The 24th Report / A. Park, J. Curtice, K. Thomson, M. Phillips, M. Johnson, E. Clery (eds). L.: Sage, 2008. P. 29–52.

Barlow A., Duncan S., James G. New Labour, the rationality mistake and family policy in Britain // Analysing Families: Morality and Rationality in Policy and Practice / A. Carling, S. Duncan, R. Edwards (eds). L.: Routledge, 2002.

Barlow A., Duncan S., James G., Park A. Cohabitation, Marriage and the Law: Social Change and Legal Reform in the 21st Century. Oxford: Hart, 2005.

Barlow J., Shaw R., Stewart-Brown S. Parenting Programmes and Minority Ethnic Families. L.: National Children’s Bureau/Joseph Rowntree Foundation, 2004.

Barrett M., MacIntosh M. The Anti-Social Family. L.: Verso, 1982.

Bauman Z. The Individualized Society. Cambridge: Polity Press, 2001.

Bauman Z. Liquid Love: On the Frailty of Human Bonds. Cambridge: Polity Press, 2003.

Baumle A.K. (ed.). Demography in Transition: Emerging Trends in Population Studies. Newcastle: Cambridge Scholars Press, 2006.

Baumrind D. Rearing competent children // Child Development Today and Tomorrow / W. Damon (ed.). San Francisco: Jossey-Bass, 1989.

Beck U. Risk Society: Towards a New Modernity. L.: Sage, 1992.

Beck U. Democratisation of the family // Childhood. 1997. Vol. 4. No. 2. P. 151–168.

Beck U., Beck-Gernsheim E. The Normal Chaos of Love. Cambridge: Polity Press, 1995.

Beck U., Beck-Gernsheim E. Individualisation. L.: Sage, 2002.

Becker G. The Economic Approach to Human Behaviour. Chicago: University of Chicago Press, 1976.

Becker G. Accounting for Tastes. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1996.

Beck-Gernsheim E. On the way to a post-familial family: From a community of need to elective afinities // Theory, Culture and Society. 1998. Vol. 15. No. 3–4. P. 53–70.

Bell C., Newby H. Husbands and wives: The dynamics of the deferential dialectic // Dependence and Exploitation in Work and Marriage / D. Barker, S. Allen (eds). L.: Longman, 1976.

Bell L., Ribbens J. Isolated housewives and complex maternal worlds: The significance of social contacts between women with young children in industrialised societies // Sociological Review. 1994. Vol. 42. No. 2. P. 227–262.

Belsky J. Childcare matters // Attachment Relationships: Quality of Care for Young Children / J. Oates (ed.). Milton Keynes: The Open University, 2007.

Belsky J., Pluess M. The nature (and nurture?) of plasticity in early human development // Perspectives in Psychological Science. 2010. Vol. 4. P. 345–351.

Benavente J., Gains S. Families of Choice. ‹ http://www.ext.colostate.edu/ pubs/COLUMNCC/cc050111.html›. Colorado State University (accessed: 31 March 2010).

Bengston V., Biblarz T., Roberts R. How Families Still Matter: A Longitudinal Analysis of Youth in Two Generations. Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

Benhabib S. Models of public space: Hannah Arendt, the liberal tradition, and Jurgen Habermas // Feminism: The Public and the Private / J.B. Landes (ed.). Oxford: Oxford University Press, 1998.

Benjamin O. Therapeutic discourse, power and change: Emotion and negotiation in marital conversations // Sociology. 1998. Vol. 32. P. 771–793.

Berger P.L., Kellner H. Marriage and the construction of reality // Diogenes. 1964. No. 46. P. 1–23.

Berger P.L., Luckmann T. The Social Construction of Reality: A Treatise in the Sociology of Knowledge. Harmondsworth: Penguin, 1971.

Bernardes J. Family ideology: Identification and exploration // Sociological Review. 1985. Vol. 33. P. 275–297.

Bernardes J. Multidimensional developmental pathways: A proposal to facilitate the conceptualisation of “Family Diversity” // Sociological Review. 1986. Vol. 34. No. 3. P. 590–610.

Bersani L. Homos. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1995.

Bianchi S.M., Casper L.M., Berkow King R. (eds). Work, Family, Health and Well-being. L.: Routledge, 2005.

Biddle B.J. Ecent development in role theory // Annual Review of Sociology. 1986. No. 12. P. 67–92.

Blood R., Wolfe D. Husbands and Wives. Glencoe: Free Press, 1960.

Bogenschneider K. Family Policy Matters: How Policymaking Affects Families and What Professionals Can Do. Mahwah, N.J.: Lawrence Erlbaum, 2006.

Booth A., Crouter A.C. (eds). The New Population Problem: Why Families in Developed Countries Are Shrinking and What It Means. Mahwah, NJ: Lawrence Erlbaum Associates, 2005.

Bornstein M.H., Cheah C.S.L. The place of culture and parenting. The ecological contextual perspective on developmental science // Parenting Beliefs, Behaviors, and Parent-Child Relations: A Cross-Cultural Perspective / K. Rubin, O.B. Chung (eds). N.Y.: Psychology Press, 2006.

Boss P.G., Doherty W.J., LaRossa R. (eds). Sourcebook of Family Theories and Methods: A Contextual Approach. N.Y.: Springer, 2009.

Bott E. Family and Social Networks. L.: Tavistock, 1957.

Bourdieu P. The Logic of Practice. Cambridge: Polity Press, 1990.

Bourdieu P. On the family as a realized category // Theory, Culture and Society. 1996. Vol. 13. No. 3. P. 19–26.

Boyden J. Childhood and the policy makers: A comparative perspective on the globalisation of childhood // Constructing and Reconstructing Childhood: Contemporary Issues in the Sociological Study of Childhood / A. James, A. Prout (eds). Lewes: Falmer, 1997.

Boyden J. Children under fire: Challenging assumptions about children’s resilience. 2003. ‹ http://www.colorado.edu/journals/cye/13_1/Vol13_ 1Articles/CYE_CurrentIssue_Article_ChildrenUnderFire_Boyden. htm› (accessed: 24 March 2009).

Brannen J., Heptinstall E., Bhopal K. Connecting Children: Care and Family Life in Later Childhood. L.: Routledge Falmer, 2000.

Brannen J., Nilsen A. Individualisation, choice and structure: a discussion of current trends in sociological analysis // The Sociological Review. 2005. Vol. 53. No. 3. P. 412–428.

Bronfenbrenner U. The Ecology of Human Development. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1979.

Brooker L., Woodhead M. (eds). Developing Positive Identities: Diversity and Young Children. Early Childhood in Focus. Milton Keynes: Open University with the Bernard van Leer Foundation, 2008.

Broome D.M., Knafl K.A., Feetham S., Pridham K. (eds). Children and Families in Health and Illness. L.: Sage, 1998.

Bryceson D., Vuorela U. (eds). The Transnational Family: New European Frontiers and Global Networks. Oxford: Berg, 2002.

Brynin M., Ermisch J. Introduction: The social significance of relationships // Changing Relationships / M. Brynin, J. Ermisch (eds). N.Y.: Routledge, 2009. P. 3–28.

Brynin M., Longhi S., Pérez M. The social significance of homogamy // Changing Relationships / M. Brynin, J. Ermisch (eds). N.Y.: Routledge, 2009. P. 73–90.

Budig M. Feminism and the family // The Blackwell Companion to the Sociology of Families / J. Scott, J. Treas, M. Richards (eds). Oxford: Blackwell Publishing, 2007.

Burman E. Deconstructing Developmental Psychology. L.: Routledge, 1994. Butler J. Undoing Gender. N.Y.: Routledge, 2004.

Byng-Hall J. Family scripts: A useful bridge between theory and practice // Journal of Family Therapy. 1985. Vol. 7. No. 3. P. 301–306.

Bynner J. Childhood risks and protective factors in social exclusion // Children and Society. 2001. Vol. 15. No. 5. P. 285–301.

Caballero C., Edwards R. Parenting Mixed Heritage Children: Negotiating Difference and Belonging. York: Joseph Rowntree Foundation, 2008.

Candland D.K. Feral Children and Clever Animals: Reflections on Human Nature. N.Y.: Oxford University Press, 1993.

Carabine J. (ed.). Sexualities. Bristol: Policy Press, 2004.

Carling A. Social Division. L.: Verso, 1992.

Carling A., Duncan S., Edwards R. (eds). Analysing Families: Morality and Rationality in Policy and Practice. L.: Routledge, 2002.

Carr Steelman L., Powell B., Werum R., Carter S. Reconsidering the effects of sibling configuration: Recent advances and challenges // Annual Review of Sociology. 2002. Vol. 28. P. 243–269.

Carrithers M. Person // Encyclopedia of Social and Cultural Anthropology / A. Barnard, J. Spencer (eds). L.: Routledge, 1999.

Carsten J. After Kinship: New Departures in Anthropology. Cambridge: Cambridge University Press, 2004.

Casper L.M., Bianchi S.M. Continuity and Change in the American Family. Thousand Oaks, CA: Sage, 2002.

Caspi J. (ed.). Sibling Relationships in Practice: Cultural and Environmental Influences. N.Y.: Springer Publishing, 2010.

Celsius. Centre for Longitudinal Study Information and User Support. London School of Hygiene and Tropical Medecine. 2010. ‹ http://www. celsius.lshtm.ac.uk› (accessed: 13 February 2010).

Chamberlain M. A lateral perspective on Caribbean families // The New Family? / E. Silva, C. Smart (eds). L.: Sage, 1999.

Chandler Sabourin T. The Contemporary American Family. Thousand Oaks, CA: Sage, 2003.

Charles N., Davies C.A., Harris C. Families in Transition: Social Change, Family Formation and Kin Relationships. Bristol: Policy Press, 2008.

Chase S.E.,Rogers M.F. Mothers and Children: Feminist Analyses and Personal Narratives. Chapel Hill, NC: Rutgers University Press, 2001.

Cheal D. Family and the State of Theory. N.Y.: Harvester Wheatsheaf, 1991.

Cheal D. Sociology of Family Life. Basingstoke, Hants: Palgrave Macmillan, 2002.

Chodorow N. The Reproduction of Mothering: Psychoanalysis and the Sociology of Gender. Berkeley, CA: University of California Press, 1979.

Cicirelli V. Sibling relationships in cross-cultural perspective // Journal of Marriage and the Family. 1994. Vol. 56. P. 7–20.

Cieraad I. (ed.). Introduction: Anthropology at Home. Syracuse, N.Y.: Syracuse University Press, 1999.

Clarke A.M., Clarke A.D.B. Early Experience: Myth and Evidence. Chicago: Open Books, 1976.

Clarke A.M., Clarke A.D.B. Early Experience and the Life Path. L.: Jessica Kingsley, 2000.

Clarke J., Fink J. Unsettled attachments: National identity, citizenship and welfare // Culture and Welfare State: Values and Social Policy in Comparative Perspective / W. van Oorschot, M. Opielka, B. Pfau-Efinger (eds). Cheltenham: Edward Elgar, 2008. P. 225–246.

Coleman J.S. Social capital in the creation of human capital // American Journal of Sociology. 1988. Vol. 94 (Suppl). P. 95–120.

Coleman M., Ganong L.H. (eds). Handbook of Contemporary Families: Considering the Past, Contemplating the Future. Thousand Oaks, CA: Sage, 2004.

Coll C.G., Magnuson K. Cultural differences as sources of developmental vulnerabilities and resources // Handbook of Early Childhood Intervention / J.P. Shonkoff, S.J. Meisels (eds). Cambridge: Cambridge University Press, 2000. P. 94–114.

Collier R., Sheldon S. (eds). Fathers’ Rights Activism and Law Reform in Comparative Perspective. Oxford: Hart Publishing, 2006.

Collier R., Sheldon S. Fragmenting Fatherhood: A Socio-Legal Study. Oxford: Hart Publishing, 2008.

Collins R., Coltrane S. Sociology of Marriage and the Family: Gender, Love and Property. Florence, KY: Wadsworth Publishing Co., 2001.

Cooper C., Selwood A., Blanchard M., Walker Z., Blizard R., Livingston G. Abuse of people with dementia by family carers: representative cross sectional survey // British Medical Journal. 2009. Vol. 338. P. 1–3.

Crompton R., Lewis S., Lyonette C. (eds). Women, Men, Work, and Family in Europe. Basingstoke, Hants: Palgrave Macmillan, 2010.

Crossley N. Intersubjectivity. L.: Sage, 2001.

Crow G. Social Solidarities: Theories, Identities and Social Change. Buckingham: Open University Press, 2002.

Crozier G., Reay D. Activating Participation: Parents and Teachers Working Towards Partnership. Stoke-on-Trent: Trentham, 2005.

Cunningham-Burley S., Jamieson L. (eds). Families and the State: Changing Relationships. Basingstoke, Hants: Palgrave Macmillan, 2003.

Daly K. Family theory versus the theories families live by // Journal of Marriage and Family. 2003. Vol. 65. P. 771–784.

Daly M., Wilson M. Truth about Cinderella: A Darwinian View of Parental Love. L.: Weidenfeld and Nicolson, 1998.

Davidoff L. Worlds Between: Historical Perspectives on Gender and Class. Cambridge: Polity Press, 1995.

Davidoff L., Hall C. Family Fortunes: Men and Women of the English Middle Class 1780–1850. L.: Routledge, 2002.

Davidoff L., Doolittle M., Fink J., Holden K. The Family Story: Blood, Contract and Intimacy, 1830–1960. L.: Longman, 1999.

Davies J. (ed.). The Family: Is It Just Another Lifestyle Choice? L.: IEA Health and Welfare Unit, 1993.

Dawson A., Rapport N. Migrants of Identity. Oxford: Berg, 1998.

De Cruz P. Family Law, Sex and Society: A Comparative Study of Family Law. Abingdon; L.: Routledge, 2010.

Delphy C., Leonard D. Familiar Exploitation: A New Analysis of Marriage in Contemporary Western Societies. Cambridge: Polity Press, 1992.

Dempsey K. Inequalities in Marriage: Australia and Beyond. Melbourne: Oxford University Press. 1997/1999.

Dench G. Rewriting the Sexual Contract. L.: Institute of Community Studies, 1997.

Dench G., Ogg J. Grandparenting in Britain: A Baseline Study. L.: Institute of Community Studies, 2002.

Denzin N. (ed.). Childhood Socialization. NJ: Transaction Publishers, 2009. Dermott E. Intimate Fatherhood: A Sociological Analysis. L.: Routledge, 2008.

DeVault M.L. Feeding the Family: The Social Organisation of Caring as Gendered Work. Chicago: University of Chicago Press, 1991/1994.

Dilworth-Anderson P., Burton L.M., Boulin Johnson L. Reframing theories for understanding race, ethnicity and families // Sourcebook of Family Theories and Methods / P.G. Boss, W.J. Doherty, R. LaRossa, W.R. Schumm, S.K. Steinmetz (eds). N.Y.: Plenum Press, 1993. P. 627–649.

Dinnerstein D. The Rocking of the Cradle and the Ruling of the World. L.: The Women’s Press, 1987.

Doucet A. Do Men Mother? Fathering, Care and Domestic Responsibility. Toronto: University of Toronto Press, 2006.

du Bois-Raymond M., Sünker H., Krüger H.H. (eds). Childhood in Europe: Approaches, Trends, Findings. N.Y.: Peter Lang Publishing, 2001.

Duncan S., Edwards R. Lone Mothers, Paid Work and Gendered Moral Rationalities. L.: Macmillan, 1999.

Duncan S., Phillips M. New families? Tradition and change in modern relationships // British Social Attitudes: The 24th Report / A. Park, J. Curtice, K. Thomson, M. Phillips, M. Johnson, E. Clery (eds). L.: Sage, 2008. P. 1–28.

Duncan S., Edwards R., Alexander C. (eds). Teenage Parenthood: What’s the Problem? L.: Tufnell Press, 2010.

Dunne G. Lesbian Lifestyles: Women’s Work and the Politics of Sexuality. L.: Macmillan, 1997.

Dutton D.G. Female intimate partner violence and developmental trajectories of abusive females // International Journal of Men’s Health. 2007. Vol. 6. No. 1. P. 54–70.

Edgar D. Globalization and western bias in family sociology // The Blackwell Companion to the Sociology of Families / J. Scott, J. Treas, M. Richards (eds). Malden, MA: Blackwell, 2007.

Edwards J. Born and Bred. Oxford: Oxford University Press, 2000.

Edwards R. Introduction: Conceptualising relationships between home and school in children’s lives // Children, Home and School: Resistance, Autonomy or Connection? / R. Edwards (ed.). L.: Routlege Falmer, 2002.

Edwards R. Introduction // Researching Families and Communities: Social and Generational Change / R. Edwards (ed.). L.: Routledge and Kegan Paul, 2008. P. 1–10.

Edwards R., Alldred P. A typology of parental involvement in education centring on children and young people: Negotiating familialisation, ins-tutionalisation and indivualisation // British Journal of Sociology of Education. 2000. Vol. 21. No. 3. P. 435–455.

Edwards R., Gillies V. Support in parenting: Values and consensus concerning who to turn to // Journal of Social Policy. 2004. Vol. 33. No. 4. P. 627–647.

Edwards R., Weller S. (eds). A Sideways Look at Gender and Sibling Relationships. N.Y.: Springer Publishing, 2010.

Edwards R., Ribbens McCarthy J., Gillies V. Biological parents and social families: Legal discourses and everyday understandings of the position of stepparents // International Journal of Law, Policy and the Family. 1999. Vol. 13. P. 78–105.

Edwards R., Bäck-Wiklund M., Bak M., Ribbens McCarthy J. Stepfathering: Comparing policy and everyday experiences in Britain and Sweden. Sociological Research Online, 2002. Vol. 7 (1). ‹ http://www.socresonline. org.uk/7/1/edwards.html›.

Edwards R., Hadfield L., Lucey H., Mauthner M. Sibling Identity and Relationships. L.: Routledge, 2006.

Eekelaar J., Nhlapo T. (eds). The Changing Family: International Perspectives on the Family and Family Law. Oxford: Hart, 1998.

Elder G.H. Children of the Great Depression: Social Change in Life Experience, 25th Anniversary Edition. Boulder, CO: Westview Press, 1999.

Elder G.H., Park R.D., Modell J. (eds). Children in Time and Place: Developmental and Historical Insights. Cambridge: Cambridge University Press, 1994.

Elder G.H., Johnson M.K., Crosnoe R. The emergence and development of life course theory // Handbook of the Life Course / J.T. Mortimer, M.J. Shanahan (eds). N.Y.: Kluwer Academic/Plenum Publishers, 2003.

Elshtain J.B. Public Man, Private Woman. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1981.

Engels F. The Origin of the Family, Private Property and the State. 1884. ‹ http://www.marxists.org/archive/marx/works/1884/origin-family/ index.htm› (accessed: 24 July 2010).

Erel U. (ed.). Reconceptualising motherhood: Experiences of migrant women from Turkey living in Germany // The Transnational Family: New European Frontiers and Global Networks. Oxford: Berg, 2002.

Esping-Anderson G. The Three Worlds of Welfare Capitalism. L.: Polity Press, 1990.

Etzioni A., Bloom J. We Are What We Celebrate: Understanding Holidays and Rituals. N.Y.: New York University Press, 2004.

Farmer A., Tiefenthaler J. An economic analysis of domestic violence // Review of Social Economy. 1997. Vol. 55. P. 337−358.

Farrington K., Chertok E. Social conflict theories of the family // Sourcebook of Family Theories and Methods: A Contextual Approach / P.G. Boss, W.J. Doherty, R. LaRossa, W.R. Schumm, S.K. Steinmetz (eds). N.Y.: Springer, 2009. P. 357–381.

Featherstone B. Contemporary Fathering: Theory, Policy and Practice. Bristol: Policy Press, 2009.

Ferguson N., Douglas G., Lowe N., Murch M.A., Robinson M. Grandparenting in Divorced Families. Bristol: Policy Press, 2004.

Ferree M.M. Between two worlds: German feminist approaches to working class women and work // Signs. 1985. Vol. 10. No. 2. P. 517−536.

Fevre R. The Demoralisation of Western Culture. L.: Continuum, 2000. Finch J. Displaying families // Sociology. 2007. Vol. 4. No. 1. P. 65−81.

Finch J. Family Obligations and Social Change. Cambridge: Polity Press, 1989.

Finch J., Mason J. Negotiating Family Responsibilities. L.: Routledge, 1993.

Fink J. Questions of care // Care: Personal Lives and Social Policy / J. Fink (ed.). Bristol: Open University/Policy Press, 2004.

Firestone S. The Dialectic of Sex: The Case for Feminist Revolution. L.: Women’s Press, 1979.

Flax J. Theorising motherhood // Women’s Review of Books. 1984. Vol. 1. No. 9.

Fortes M. Introduction // The Developmental Cycle in Domestic Groups / J. Goody (ed.). N.Y.: Cambridge University Press, 1958.

Fortin J. Children’s right to know their origins — too far, too fast? // Child and Family Law Quarterly. 2009. Vol. 21. P. 336−355.

Fox R. Kinship and Marriage: An Anthropological Perspective. L.: Pelican, 1967.

Fraser N. Sex, lies and the public sphere: Reflections on the confirmation of Clarence Thomas // Feminism: The Public and the Private / J.B. Lan-des (ed.). Oxford: Oxford University Press, 1998.

Freeman T., Richards M. DNA testing and kinship: Paternity, genealogy and the search for the “truth” of genetic origins // Kinship Matters / F. Ebtehaj, B. Lindley, M. Richards (eds). Oxford: Hart Publishing, 2006.

Friedan B. The Feminine Mystique. L.: Victor Gollancz, 1963.

Furedi F. Paranoid Parenting: Abandon Your Anxieties and Be a Good Parent. L.: Allen Lane, 2001.

Furstenberg F.F. Good dads — bad dads: Two faces of fatherhood // Making Men Into Fathers: Men, Masculinities and the Social Politics of Fatherhood / A.J. Cherlin (ed.). Cambridge: Cambridge University Press, 1988.

Gabb J. Researching Intimacy and Sexuality in Families. Basingstoke, Hants: Palgrave Macmillan, 2008.

Garland-Thomson R. Integrating disability, transforming feminist theory // The Disability Studies Reader / L.J. Davis (ed.). L.: Routledge, 2006. P. 257−274.

Garmezy N. Reflections and commentary on risk, resilience and development // Stress, Risk and Resilience in Children and Adolescents: Processes, Mechanisms and Interventions / R.J. Haggerty, L.R. Sherrod, N. Garmezy, M. Rutter (eds). Cambridge: Cambridge University Press, 1994.

Garrett P.M. Sinbin solutions: The “pioneer” projects for “problem families” and the forgetfulness of social policy research // Critical Social Policy. 2007. Vol. 27. No. 2. P. 203−230.

Gergen K.J. An Invitation to Social Construction. Thousand Oaks, CA: Sage, 2009.

Giddens A. The Consequences of Modernity. Cambridge: Polity Press, 1990. Giddens A. Modernity and Self Identity: Self and Society in the Late Modern Age. Cambridge: Polity Press, 1991.

Giddens A. The Transformation of Intimacy: Sexuality, Love and Eroticism in Modern Societies. Cambridge: Polity Press, 1992.

Giddens A. The Third Way: The Renewal of Social Democracy. Cambridge: Polity Press, 1998.

Giddens A. Runaway World: How Globalisation Is Reshaping Our Lives. L.: Profile, 1999.

Gillies V. Family and Intimate Relationships: A Review of the Sociological Literature. L.: London South Bank University, Families and Social Capital Research Group, 2003.

Gillies V. Marginalised Mothers: Exploring Working-Class Experiences of Parenting. L.: Routledge, 2007.

Gillies V. Perspectives on parenting responsibility: Contextualising values and practices // Journal of Law and Society. 2008. Vol. 35. P. 95−112.

Gillies V., Lucey H. It’s a connection you can’t get away from: Brothers, sisters and social capital // Journal of Youth Studies. 2006. Vol. 9. No. 4. P. 479−493.

Gilligan C. In a Different Voice: Psychological Theory and Women’s Development. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1982.

Gillis J. A World of Their Own Making: The History of Myth and Ritual in Family Life. Oxford: Oxford Paperbacks, 1997.

Gittins D. The Family in Question: Changing Households and Familiar Ideologies. Basingstoke: Macmillan, 1989.

Glendon M.A. The Transformation of Family Law: State, Family and Law in the United States and Western Europe. Chicago: University of Chicago Press, 1997.

Glenn E.N. Racial ethnic women’s labor: The intersections of race, gender and class oppression // Review of Radical Political Economics. 1985. Vol. 17. No. 3. P. 86−108.

Goffman E. The Presentation of Self in Everyday Life. N.Y.: Anchor Books, 1959.

Goldberg S. Attachment and Development. N.Y.: Oxford University Press, 2000.

Goldthorpe J.E. Family Life in Western Societies: A Historical Sociology of Family Relationships in Britain and North America. Cambridge: Cambridge University Press, 1987.

Golombok S. Parenting: What Really Counts? L.: Routledge, 2000.

Gopaul-McNicol S.-A. Ethnocultural perspectives on childrearing practices in the Caribbean // International Social Work. 1999. Vol. 42. No. 1. P. 79−86.

Goulbourne H., Reynolds T., Solomos J., Zontini E. Transnational Families: Ethnicities, Identities and Social Capital. Abingdon. L.: Routledge, 2009.

Gray A. The time economy of parenting // Sociological Research Online. 2006. Vol. 11. No. 3. ‹ http://www.socresonline.org.uk.libezproxy.open. ac.uk/11/3/gray.html› (accessed: 22 June 2009).

Greenstein T.N. Methods of Family Research. Thousand Oaks, CA: Sage, 2006.

Gubrium J.F., Holstein J.A. What Is Family? Mountain View, CA: Mayfield Publishing, 1990.

Gubrium J.F., Holstein J.A. Constructing the Life Course. Dix Hills, N.Y.: General Hall, 2000.

Gubrium J.F., Holstein J.A. Phenomenology, ethnomethodology, and family discourse // Sourcebook of Family Theories and Methods: A Contextual Approach / P.G. Boss, W.J. Doherty, R. LaRossa, W.R. Schumm, S.K. Steinmetz (eds). N.Y.: Springer, 2009. P. 651−672.

Gustafson D.L. Unbecoming Mothers: The Social Production of Maternal Absence. Bingham, N.Y.: Haworth Clinic Practice Press, 2005.

Hackstaff K.B. “Turning points” for aging genealogists: Claiming identities and histories in time // Qualitative Sociology Review. 2009. Vol. 5. No. 1. ‹ www.qualitativesociologyreview. org›.

Hantrais L. Family Policy Matters: Responding to Family Change in Europe. Bristol: Policy Press, 2004.

Hareven T. The Home and Family in Historical Perspective // Home: A Place in the World / A. Mack. N.Y.: New York University Press, 1993.

Hartmann H. The unhappy marriage of Marxism and feminism: Towards a more progressive union // Capital and Class. 1979. Vol. 8. P. 1−33.

Haskey J. Stepfamilies and stepchildren in Great Britain // Population Trends. 1994. Vol. 76. P. 17−28.

Hays S. The Cultural Contradictions of Motherhood. New Haven, CT: Yale University Press, 1996.

Hearn J., Pringle K. (eds). Thematic network on the social problem and societal problematization of men and masculinities (MEN)’, Luxembourg Ofice for Oficial Publication of the European Communities, 2003.

Heaton C., McCallum L., Jogi R. Forced Marriage: A Special Bulletin. Bristol: Jordan Publishing, 2009.

Held V. The Ethics of Care: Personal, Political and Global. Oxford: Oxford University Press, 2006.

Hendricks H. Child Welfare: England 1872–1989. L.: Routledge, 1994.

Hendry J. Rethinking marriage and kinship. Unpublished lecture given as part of the MA in Family Research. Oxford: Oxford Brookes University, 1999.

Hendry J. An Introduction to Social Anthropology: Sharing Our Worlds. Basingstoke, Hants: Palgrave Macmillan, 2008.

Hetherington E.M. Social support and the adjustment of children in divorced and remarried families // Childhood: A Global Journal of Child Research. 2003. Vol. 10. No. 2. P. 217−253.

Hill Collins P. Black Feminist Thought: Knowledge, Consciousness and the Politics of Empowerment. L.: HarperCollins/Routledge, 1990/2008.

Hill Collins P. The More Things Change, the More They Stay the Same: African American Women and the New Politics of Containment. British Sociological Association Annual Conference (7−10 April). York: University of York, 1997.

Himmelweit S. (ed.). Inside the Household: From Labour to Care. Basingstoke, Hants: Macmillan, 2000.

Hochschild A.R. Global care chains and emotional surplus value // On the Edge: Living with Global Capitalism / W. Hutton, A. Giddens (eds). L.: Jonathan Cape, 2000.

Hochschild A.R. The Commercialisation of Intimate Life: Notes From Home and Work. Berkeley, CA: University of California Press, 2003.

Hollinger M.A. Ethical reflections for a globalized family curriculum: A developmental paradigm // Cultural Diversity and Families: Expanding Perspectives / B. Sherif Trask, R.R. Hamon (eds). Thousand Oaks, CA: Sage, 2007. P. 244−278.

Hollway W. The Capacity to Care. L.: Routledg, 2006.

Hooks B. Yearning: Race, Gender and Cultural Politics. L.: Turnaround, 1991.

Hooper C.A. Mothers Surviving Child Sexual Abuse. L.: Routledge, 1992.

Horne A., Ohlsen M.M. Family Counselling and Therapy. Florence, KY: Wadsworth, 2002.

Howe D., Schofield G., Brandon M., Hinings D. Attachment Theory, Child Maltreatment and Family Support: A Practice and Assessment Model. L.: Routledge, 1999.

Humphries J. Women’s labour force participation and the transition to the male breadwinner family, 1790–1865 // Economic History Review. 1995. Vol. XLVIII. P. 89−117.

Jackson P. (ed.). Changing Families, Changing Food. Basingstoke, Hants: Palgrave Macmillan, 2009.

Jacobsen J. The Economics of Gender. Malden, MA: Blackwell Publishing, 2007.

James A., James A.L. Key Concepts in Childhood Studies. L.: Sage, 2008.

James A., Jenks C., Prout A. (eds). Theorizing Childhood. Cambridge: Polity Press, 1998.

Jamieson L. Intimacy: Personal Relationships in Modern Societies. Cambridge: Polity, 1998.

Janeway E. Man’s World, Women’s Place. N.Y.: Bell, 1971.

Jayakody R., Thornton A., Axinn W. (eds). International Family Change: Ideational Perspectives. N.Y.: Lawrence Erlbaum, 2008.

Johnson M.P. Patriarchal terrorism and common couple violence: Two forms of violence against women // Journal of Marriage and the Family. 1992. Vol. 57. P. 283–294.

Johnson P. Love, Heterosexuality and Society. L.: Routledge, 2005.

Jordan B., Redley M., James S. Putting the Family First. L.: UCL Press, 1994. Kağitçibasi Ç. Autonomy and relatedness in cultural context: Implications for self and family // Journal of Cross-Cultural Psychology. 2005. Vol. 36. No. 4. P. 403−422.

Kağitçibasi Ç. Family, Self and Human Development Across Cultures: Theory and Applications. Mahwah, NJ: Lawrence Erlbaum, 2007.

Kamerman S., Moss P. (eds). The Politics of Parental Leave Policies: Children, Parenting, Gender and the Labour Market. Bristol: Policy Press, 2009.

Karraker M.W., Grochowski J.R. Families with Futures: A Survey of Family Studies for the 21st Century. Mahwah, NJ: Lawrence Erlbaum, 2006.

Katz S.M. New directions for family law in the United States // InDret. 2007. ‹ http://ssrm.com/abstract=1371031› (accessed: 17 February 2010).

Kiernan K. Changing European families: Trends and issues // The Blackwell Companion to the Sociology of Families / J. Scott, J. Treas, M. Richards (eds). Malden, MA: Blackwell, 2007.

Kingsbury N., Scanzoni J. Structural-functionalism // Sourcebook of Family Theories and Methods: A Contextual Approach / P.G. Boss, W.J. Doherty, R. LaRossa, W.R. Schumm, S.K. Steinmetz (eds). N.Y.: Springer, 2009.

Kirchler E., Rodler C., Hoezl E., Meier K. Conflict and Decision-Making in Close Relationships: Love, Money and Daily Routines. Hove: Psychology Press / Taylor and Francis, 2001.

Kjørholt A.T., Lidén H. Children and youth as citizens: Symbolic participants or political actors? // Beyond the Competent Child: Exploring Contemporary Childhoods in the Nordic Welfare Societies / H. Brembeck, B. Johansson, J. Kampmann (eds). Roskilde: Roskilde University Press, 2004.

Klass D., Silverman P.R., Nickman S.L. (eds). Continuing Bonds: New Understandings of Grief. L.: Taylor and Francis, 1996.

Laham S.M., Gonsalkorale K., von Hippel W. Darwinian grandparenting: Preferential investment in more certain kin // Personality and Social Psychology Bulletin. 2005. Vol. 31. No. 1. P. 63−72.

Laing R.D. The Politics of the Family and Other Essays. L.: Tavistock, 1971. Lamb M.E. Child-parent attachment // Attachment Relationships: Quality of Care for Young Children / J. Oates (ed.). Milton Keynes: The Open University, 2007.

Lamb M.E. The Role of the Father in Child Development. Chichester: John Wiley and Sons, 2010.

Lamb M.E., Pleck J.H., Charnov E.L., Levine J.A. A biosocial perspective on paternal behavior and involvement // Parenting Across the Lifespan: Biosocial Dimensions / J.B. Lancaster, J. Altmann, A.S. Rossi, L. Sherrod (eds). N.Y.: Aldine, 1987. P. 111−142.

Land H. (ed.) Families and the Law // Understanding the Family. L.: Sage, 1995.

Lareau A. Unequal Childhoods: Class, Race and Family Life. Berkeley, CA: University of California Press, 2003.

Lee G.R., Haas L. Comparative methods in family research // Sourcebook of Family Theories and Methods: A Contextual Approach / P.G. Boss, W.J. Doherty, R. LaRossa, W.R. Schumm, S.K. Steinmetz (eds). N.Y.: Springer, 2004. P. 117−134.

Lee N. Childhood and Society: Growing Up in an Age of Uncertainty. Buckingham: Open University Press, 2001.

Leslie L.A., Southard A.L. Thirty years of feminist family therapy: Moving into the mainstream // Handbook of Feminist Family Studies / S.A. Lloyd, A.L. Few, K.R. Allen (eds). Los Angeles: Sage, 2009. P. 328−339.

Levi-Strauss C. The Elementary Structures of Kinship. Boston, MA: Beacon Press, 1969.

Levner L. A “dysfunctional” triangle or love in all the right places: Social context in the therapy of a family living with AIDS // Working with the Dying and Bereaved; Systemic Approaches to Therapeutic Work / P. Sutcliffe, G. Tufnell, U. Cornish (eds). Basingstoke, Hants: Macmillan, 1998. P. 152−176.

Lewis C. A Man’s Place in the Home: Fathers and Families in the UK. York: Joseph Rowntree Foundation, 2000.

Lewis C. Parenting and the family // Cambridge Encyclopedia of Child Development. Cambridge: Cambridge University Press, 2005.

Lewis C., Lamb M.E. Fathers’ influences on children’s development: The evidence from two-parent families // European Journal of Psychology of Education. 2003. Vol. 18. No. 2. P. 211−228.

Lewis J. Labour and Love: Women at Work and Home 1850–1939. Oxford: Blackwell, 1989.

Lewis J. Individualisation: Assumptions about the existence of an adult worker model and the shift towards contractualism // Analysing Families: Morality and Rationality in Policy and Practice / A. Carling, S. Duncan, R. Edwards (eds). L.: Routledge, 2002.

Lewis J. Should We Worry About Family Change? Toronto: University of Toronto Press, 2003.

Lewis J. Men, women, work, care and policies // Journal of European Social Policy. 2006. Vol. 16. No. 4. P. 387−392.

Lewis S., Brannen J., Nilsen A. (eds). Work, Families and Organisations in Transition. Bristol: Policy Press, 2009.

Liebfried S. (ed.). Towards a European Welfare State? // New Perspectives on the Welfare State in Europe. L.: Routledge, 1993.

Lloyd S.A., Few A.L., Allen K.R. Handbook of Feminist Family Studies. Thousand Oaks: Sage, 2009.

Lopata H.Z. Occupation: Housewife, N.Y.: Oxford University Press, 1971.

Low M., Lawrence-Zúñiga D. (eds). The Anthropology of Space and Place: Locating Culture. Oxford: Blackwell, 2003.

Lowie R.H. (ed.). Unilateral descent groups // Kinship and Family: An Anthropological Reader. Oxford: Blackwell, 2004.

Lucey H. Families and Personal Relationships // The Sage Handbook of Identities Mohanty / M. Wetherell, C. Talpade. L.: Sage, 2010.

Luseke D.R., Gelles R.J., Cavanaugh M.M. Current Controversies on Family Violence. Thousand Oaks, CA: Sage, 2005.

Luthar S.S., Cicchetti D., Becker B. The construct of resilience: A critical evaluation and guidelines for future work // Child Development. 2000. Vol. 71. P. 543−562.

Mackenzie C., Stoljar N. Introduction: Autonomy reconfigured // Relational Autonomy: Feminist Perspectives on Autonomy, Agency, and the Social Self / C. Mackenzie, N. Stoljar (eds). N.Y.: Oxford University Press, 2000.

Mackinnon A. Fantasizing the family: Women, families and the quest for an individual self // Women’s History Review. 2006. Vol. 15. No. 4. P. 663−675.

Mahalingam R., Balan S., Molina K.M. Transnational intersectionality: A critical framework for theorizing motherhood // Handbook of Feminist Family Studies / S.A. Lloyd, A.L. Few, K.R. Allen (eds). Los Angeles: Sage, 2009. P. 69−80.

Mallett S. Understanding home: A critical review of the literature // Sociological Review. 2004. Vol. 52. P. 62−89.

Mangen S. Qualitative research methods in cross-national settings // International Journal of Research Methodology. 1999. No. 2. P. 109−124.

Marris P. The Politics of Uncertainty: Attachment in Private and Public Life. L.: Routledge, 1996.

Marsiglio W. (ed.). Fatherhood: Contemporary Theory, Research and Social Policy. Thousand Oaks, CA: Sage, 1995.

Martin B. Mother wouldn’t like it! Housework as magic // Theory, Culture and Society. 1984. Vol. 2. P. 19−36.

Martin J., Roberts C. Women and Employment: A Lifetime Perspective: The Report of the 1980 Department of Employment/Ofice of Population Censuses and Surveys, Great Britain Women and Employment Survey. L.: HMSO, 1984.

Mason J. Qualitative Researching. L.: Sage, 2002.

Mason J. Personal narratives, relational selves: Residential histories in the living and telling // Sociological Review. 2004. Vol. 52. P. 162−179.

Mason J. Tangible afinities and the real life fascination of kinship // Sociology. 2008. Vol. 42. No. 1. P. 29−46.

Mason M.A., Fine M.A., Carnochan S. Family law for changing families in the New Millennium // Handbook of Contemporary Families: Considering the Past, Contemplating the Future / M. Coleman, L.H. Ganong (eds). Thousand Oaks, CA: Sage, 2004. P. 432–450.

Masson J., Bailey-Harris R., Probert R. Cretney’s Principles of Family Law. L.: Sweet and Maxwell, 2008.

Mauthner M. Sistering: Power and Change in Female Relationships. Basingstoke, Hants: Palgrave, 2002.

McAdoo H.P. (ed.). Black Families. L.: Sage, 2006.

McIntosh M. The welfare state and the needs of the dependent family // Fit Work for Women / S. Burman (ed.). L.: Croom Helm, 1979.

McLeod J., Thomson R. Researching Social Change: Qualitative Approaches. L.: Sage, 2009.

Mcquillan J., Greil A.L., Schefler K.M., Tichenor V. The importance of motherhood among women in the contemporary United States // Gender and Society. 2008. Vol. 22. No. 4. P. 477−496.

McRae S. Introduction: Family and household change in Britain // Changing Britain: Families and Households in the 1990s / S. McRae (ed.). Oxford: Oxford University Press, 1999.

Mead M. Male and Female. Harmondsworth: Penguin, 1971.

Melito R. Values in the role of the family therapist: Self determination and justice // Journal of Marital and Family Therapy. 2003. Vol. 29. No. 1. P. 3−11.

Meyer J. Power and love: Conflicting conceptual schema // The Gender of Power / K. Davis, M. Leijenaar, J. Oldersama (eds). L.: Sage, 1991.

Miller A.C., Perelberg R.J. Gender and Power in Families. L.: Routledge, 1990.

Miller T. Making Sense of Motherhood: A Narrative Approach. Cambridge: Cambridge University Press, 2005.

Miller T. Is this what motherhood is all about? Weaving experiences and discourse through transition to first-time motherhood // Gender and Society. 2007. Vol. 21. No. 3. P. 337–358.

Miller T. Making Sense of Fatherhood: Gender, Caring and Work. Cambridge: Cambridge University Press, 2010.

Mitchell J. Siblings, Sex and Violence. Cambridge: Polity Press, 2003.

Mofit R.A. Female wages, male wages, and the economic model of marriage: The evidence // The Ties That Bind: Perspectives on Marriage and Cohabitation / L.J. Waite (ed.). N.Y.: Walter de Gruyter, 2000.

Mofitt T.E., Caspi A., Rutter M. Measured gene — environment interactions in psychopathology: Concepts, research strategies, and implications for research, intervention, and public understanding of genetics // Perspectives on Psychological Science. 2006. Vol. 1. P. 5−27.

Monagha J., Just P. Social and Cultural Anthropology: A Very Short Introduction. Oxford: Oxford University Press, 2000.

Montgomery H. An Introduction to Childhood: Anthropological Perspectives on Children’s Lives. Oxford: Wiley Blackwell, 2008.

Montgomery H. Children and families in an international context // Children and Young People’s Worlds: Developing Frameworks for Integrated Practice / H. Montgomery, M. Kellet (eds). Bristol: Policy Press, 2009.

Mooney J. Gender, Violence and the Social Order. Basingstoke: Macmillan, 2000.

Morgan D.H.J. Social Theory and the Family. L.: Routledge and Kegan Paul, 1975.

Morgan D.H.J. The Family, Politics and Social Theory. L.: Routledge and Kegan Paul, 1985.

Morgan D.H.J. Family Connections: An Introduction to Family Studies. Cambridge: Polity Press, 1996.

Morgan D.H.J. Introduction // Family: Critical Concepts in Sociology / D. Cheal (ed.). L.: Routledge, 2003. P. 1−16.

Morgan D.H.J. Men in families and households // The Blackwell Companion to the Sociology of Families / J. Scott, J. Treas, M. Richards (eds). Malden, MA: Blackwell Publishing, 2004.

Morgan D.H.J. Risk and family practices: Accounting for change and fluidity in family life // The New Family? / E.B. Silva, C. Smart (eds). L.: Sage, 1999.

Morgan P. Who Needs Parents? L.: IEA Health and Welfare Unit, 1996.

Morris L. Dangerous Classes: The Underclass and Social Citizenship. L.: Routledge, 1994.

Mount F. The Subversive Family. L.: Cape, 1982.

Munson M., Stelbourn J.P. The Lesbian Polyamory Reader: Open Relationships, Non-monogamy and Casual Sex. Abingdon: Haworth Press, 1999.

Murdock G.P. The nuclear family // Family: Critical Concepts in Sociology / D. Cheal (ed.). L.: Routledge, 2003. P. 19−54.

Murray C. (ed.). The Emerging British Underclass. L.: IEA Health and Welfare Unit, 1990.

Neimeyer R.A., Anderson A. Meaning reconstruction theory // Loss and Grief: A Guide for Human Service Practitioners / N. Thompson (ed.). Basingstoke, Hants: Palgrave, 2002. P. 45−64.

Nelson M.K. Mothering others children: The experiences of family day-care providers // Signs. 1990. Vol. 15. P. 586−605.

Nsamenange A.B. Cultures of Human Development and Education: Challenge to Growing Up African. N.Y.: Nova, 2004.

Nzegwu N.U. Family Matters: Feminist Concepts in African Philosophy of Culture. N.Y.: State University of New York Press, 2006.

Oakley A. Housewife. Harmondsworth: Penguin, 1976.

Oates J. (ed.). Attachment Relationships: Quality of Care for Young Children. Early Childhood in Focus. Milton Keynes: The Open University with the support of the Bernard van Leer Foundation, 2007.

Oates J., Wood C., Grayson A. Psychological Development in Early Childhood. Malden, MA: Blackwell Publishing with the Open University, 2005.

Ochieng B.M.N., Hylton C.L.A. (eds). Black Families in Britain as the Site of Struggle. Manchester: Manchester University Press, 2010.

O’Connor P. Women’s experience of power within marriage: An inexplicable phenomenon? // Sociological Review. 1991. Vol. 39. No. 4. P. 823−42.

O’Connor T.G., Scott S. Parenting and Outcomes for Children. York: Joseph Rowntree Foundation, 2007.

O’Reilly A. Introduction // Maternal Thinking: Philosophy, Politics, Practice / A. O’Reilly (ed.). Toronto: Demeter Press, 2009. P. 1−13.

Overing J. Today I shall call him Mummy: Multiple worlds and classificatory confusion // Reason and Morality / J. Overing (ed.). L.: Tavistock, 1985.

Overing J. In praise of the everyday: Trust and the art of social living in an Amazonian community // Ethos. 2003. Vol. 68. P. 293−316.

Paetsch J.J., Bala N.M., Bertrand L.D., Glennon L. Trends in the formation and dissolution of couples // The Blackwell Companion to the Sociology of Families / J. Scott, J. Treas, M. Richards (eds). Malden, MA: Blackwell, 2007. P. 289−305.

Pahl J. Individualisation in couple finances: Who pays for the children? // Social Policy and Society. 2005. Vol. 4. P. 381−391.

Pahl R. On Friendship. Cambridge: Polity Press, 2000.

Parkes C.M. Bereavement: Studies of Grief in Adult Life. L.: Routledge, 1996.

Parkes C.M. Love and Loss: The Roots of Grief and its Complications. L.: Routledge, 2006.

Parreñas R.S. Children of Global Migration: Transnational Families and Gendered Woes. Stanford: Stanford University Press, 2005.

Parsons T. The Social System. L.: Routledge and Kegan Paul, 1964.

Parsons T., Bales R.F. Family: Socialization and Interaction Process. N.Y.: Free Press, 1955.

Payne G. Social Divisions. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2006.

Payne G., Payne J. Key Concepts in Social Research. L.: Sage, 2004.

Pearl D. Ethnic diversity in family law, Family Law: Essays for the New Millennium. Bristol: Jordan Publishing, 2000.

Pfau-Efinger B. Gender cultures and the gender arrangement — a theoretical framework for cross-national gender research // Innovation. 1998. Vol. 11. P. 147−166.

Phelps E., Furstenberg F.F., Colby A. (eds). Looking at Lives: American Longitudinal Studies of the Twentieth Century. N.Y.: Russell Sage Foundation, 2002.

Phoenix A., Husain F. Parenting and Ethnicity. York: Joseph Rowntree Foundation / National Children’s Bureau, 2007.

Pilcher J., Whelehan I. Fifty Key Concepts in Gender Studies. L.: Sage, 2004. Pine F. Family // Encyclopedia of Social and Cultural Anthropology / A. Barnard, J. Spencer (eds). L.: Routledge, 1998. P. 223−228.

Pink S. Home Truths: Gender, Domestic Objects and Everyday Life. Oxford: Berg, 2004.

Pinker S. How the Mind Works. Harmondsworth: Allen Lane, 1998.

Pleck J.H., Masciadrelli B.P. Paternal involvement by US residential fathers: Levels, sources and consequences // The Role of the Father in Child Development / M.E. Lamb (ed.). Chichester: John Wiley and Sons, 2004. P. 222−271.

Prout A. Children’s participation: Control and self-realisation in British late modernity // Children and Society. 2000. Vol. 13. P. 304−315.

Pryor J., Trinder L. Children, families and divorce // The Blackwell Companion to the Sociology of Families / J. Scott, J. Treas, M. Richards (eds). Malden, MA: Blackwell, 2007.

Quest C. (ed.). Liberating Women … from Modern Feminism. Choice in Welfare Series No. 19. L.: Institute for Economic Affairs Health and Welfare Unit, 1994.

Qvortrup J., Bardy M., Sigritta G., Wintersberger H. (eds). Childhood Matters: Social Theory, Practice and Politics. Aldershot: Avebury, 1994.

Raghuram P., Madge C., Noxolo P. Rethinking responsibility and care for a postcolonial world // Geoforum. 2009. Vol. 40. P. 5−13.

Rapp R., Ross E., Bridenthal R. Examining family history // Feminist Studies. 1979. Vol. 5. P. 174−195.

Rapport N., Overing J. Social and Cultural Anthropology: The Key Concepts. Abingdon: Routledge, 2007.

Renzetti C.M. Violent Betrayal: Partner Abuse in Lesbian Relationships. Newbury Park, CA: Sage, 1992.

Reynolds T. (ed.). Re-analysing the Black family // Analysing Families: Morality and Rationality in Policy and Practice. L.: Routledge Falmer, 2002.

Reynolds T. Caribbean Mothers: Identity and Experience in the UK. L.: Tufnell Press, 2005.

Reynolds T., Zontini E. (eds). Assessing Social Capital and Care Provision in Minority Ethnic Communities: A Comparative Study of Caribbean and Italian Transnational Families. Assessing Social Capital: Concept, Policy and Practice. Newcastle: Cambridge Scholars Press, 2006.

Ribbens J. Mothers and Their Children: A Sociology of Childrearing. L.: Sage, 1994.

Ribbens J., Edwards R. (eds). Feminist Dilemmas in Qualitative Research: Public Knowledge and Private Lives. L.: Sage, 1998.

Ribbens McCarthy J. Young People’s Experiences of Loss and Bereavement: Towards an Inter-disciplinary Approach. Buckingham: Open University Press, 2006.

Ribbens McCarthy J. Security, insecurity and family lives // Security: Welfare, Crime and Society / A. Cochrane, D. Talbot (eds). Maidenhead: Open University Press / McGraw Hill, 2008. P. 61−92.

Ribbens McCarthy J. The powerful relational language of “family”: Togetherness, belonging and personhood. Paper in progress. Open University, 2010.

Ribbens McCarthy J., Edwards R. Moral tales of the Child and the Adult: Narratives of contemporary family lives under changing circumstances // Sociology. 2000. Vol. 34. No. 4. P. 785–804.

Ribbens McCarthy J., Edwards R. The individual in public and private: The significance of mothers and children // Analysing Families: Morality and Rationality in Policy and Practice / A. Carling, S. Duncan, R. Edwards (eds). L.: Routledge, 2002.

Ribbens McCarthy J., Edwards R., Gillies V. Making Families: Moral Tales of Parenting and Step-Parenting. Durham: Sociology Press, 2003.

Rich A. Of Woman Born: Motherhood as Experience and Institution. L.: Virago, 1977.

Richards M. Assisted reproduction, genetic technologies and family life // The Blackwell Companion to the Sociology of Families / J. Scott, J. Treas, M. Richards (eds). Oxford: Blackwell, 2007.

Ritzer G. Modern Sociological Theory. N.Y.: McGraw-Hill, 1996.

Riviere P. Unscrambling parenthood: The Warnock report // Anthropology Today. 1985. Vol. 1. No. 4. P. 2–7.

Rodgers J.J. Family Life and Social Control: A Sociological Perspective. Basingstoke, Hants: Macmillan, 1996.

Rogoff B. The Cultural Nature of Human Development. Oxford University Press, 2003.

Rosaldo M. Women, culture and Society: A theoretical overview // Women, Culture and Society / M. Rosaldo, L. Lamphere (eds). Stanford: Stanford University Press, 1974.

Rose N. Governing the Soul: The Shaping of the Private Self. L.: Routledge, 1999.

Rose S. (ed.). It’s Only Human Nature: The Sociobiologist’s Fairyland. Sociobiology Examined. Oxford: Oxford University Press, 1980.

Rose S. The 21st Century Brain: Explaining, Mending and Manipulating the Mind. L.: Vintage, 2006.

Rose S., Lewontin R., Kamin L.J. Not in Our Genes. Harmondsworth: Penguin, 1984.

Roseneil S., Budgeon S. Cultures of intimacy and care beyond “the family”: Personal life and social change in the early 21st century // Sociology. 2004. Vol. 52. No. 2. P. 135−159.

Ross N., Hill M., Sweeting H., Cunningham-Burley S. Grandparents and teen grandchildren: Exploring intergenerational relationships // Centre for Research on Families and Relationships, 2006. ‹ http://www.crfr.ac.uk/ reports/rb23grandparents.pdf›.

Rubin K.H., Chung O.B. Parenting Beliefs, Behaviors, and Parent-Child Relations: A Cross-Cultural Perspective. N.Y.: Psychology Press, 2006.

Ruddick S. Maternal Thinking: Towards a Politics of Peace. N.Y.: Ballantine Books, 1989/1990.

Sahlins M. The Uses and Abuses of Biology. L.: Tavistock, 1977.

Scanzoni J. Household diversity: The starting point for healthy families in the new century // Handbook of Contemporary Families: Considering the Past, Contemplating the Future / M. Coleman, L.H. Ganong (eds). Thousand Oaks, CA: Sage, 2004. P. 3−22.

Schalge S. Maternal practice: Mothering and cultural variation in anthropology // Maternal Thinking: Philosophy, Politics, Practice / A. O’Reilly (ed.). Toronto: Demeter Press, 2009. P. 239−251.

Scheper-Hughes N. Death Without Weeping: The Violence of Everyday Life in Brazil. Berkeley, CA: University of California Press, 1993.

Schoon I. Risk and Resilience: Adaptations in Changing Times. Cambridge: Cambridge University Press, 2006.

Schoon I., Parsons S. Competence in the face of adversity: the impact of early family environment and long-term consequences // Children and Society. 2002. Vol. 16. P. 260−272.

Scott J.W., Tilly L.A. Women’s work and the family in nineteenth century Europe // Sociology of the Family / M. Anderson (ed.). Harmondsworth: Penguin, 1980.

Scott S., Jackson S., Backett-Milburn K. Swings and roundabouts: Risk, anxiety and the everyday worlds of children // Sociology. 1998. Vol. 32. No. 4. P. 689−705.

Scott S., Jackson S. Sexuality // Social Divisions / G. Payne (ed.). Basingstoke, Hants: Macmillan, 2000. P. 168−184.

Scruton R. Sexual Desire. L.: Widenfeld and Nicolson, 1986.

Seiffge-Krenke A. Causal links between stressful events, coping style and adolescent symptomology // Journal of Adolescence. 2000. Vol. 23. No. 6. P. 675−691.

Sennett R. Respect in an Age of Inequality. L.: W.W. Norton & Co, 2004.

Sevenhuijsen S. Citizenship and the Ethics of Care: Feminist Considerations on Justice. L.: Routledge, 1998.

Seymour J. Entertaining guests, or entertaining the guests: Children’s emotional labour in hotels, pubs and boarding houses // The Politics of Childhood: International Perspectives, Contemporary Developments / J. Goddard, S. McNamee, A. James (eds). Basingstoke, Hants: Palgrave Macmillan, 2005. P. 90−106.

Sheldon S. Fatherhood and Legal Change: Joint Birth Registration. Parenting Cultures. Cambridge: University of Cambridge, 2009. ‹ http:// www.parentingculturestudies.org/seminar-series/seminar2/summary. html›.

Shore C. Virgin births and sterile debates: Anthropology and the new reproductive technologies // Current Anthropology. 1992. Vol. 33. No. 3. P. 295−301.

Silva E.B. Technology, Family, Culture. Basingstoke, Hants: Palgrave, 2010.

Smallwood S., Wilson B. Focus on Families. 2007. ‹ http://www.statistics.gov. uk/ downloads/theme_compendia/fof2007/FO_Families_2007.pdf›.

Smart C. Personal Life. Cambridge: Polity Press, 2007.

Smart C., Neale B. Family Fragments? Cambridge: Polity Press, 1999.

Smart C., Neale B., Wade A. The Changing Experience of Childhood: Families and Divorce. Cambridge: Polity Press, 2001.

Smith D.E. The Everyday World as Problematic: A Feminist Sociology. Milton Keynes: Open University Press, 1987.

Sommerville J. Feminism and the Family: Politics and Society in the UK and USA. Basingstoke: Macmillan, 2000.

Spencer L., Pahl R. Rethinking Friendship: Hidden Solidarities Today. Princeton: Princeton University Press, 2006.

Stacey J. Brave New Families: Stories of Domestic Upheaval in Late Twentieth Century America. N.Y.: Basic Books, 1990.

Strach P. All in the Family: The Private Roots of American Public Policy. Stanford: Stanford University Press, 2007.

Strathern M. After Nature: English Kinship in the Late Twentieth Century. Cambridge: Cambridge University Press, 1992a.

Strathern M. Reproducing the Future: Anthropology, Kinship and the New Reproductive Technologies. Manchester: Manchester University Press, 1992b.

Sutcliffe P., Tufnell G., Cornish U. (eds). Working with the Dying and Bereaved: Systemic Approaches to Therapeutic Work. L.: Macmillan, 1998.

Szinovacz M.E. (ed.). Handbook on Grandparenthood. Santa Barbara, CA: Greenwood Publishing, 1998.

Tadmor N. The concept of the household-family in eighteenth century England // Past and Present. 1996. Vol. 151. P. 111−140.

Taylor S. Measuring child abuse // Sociology Review. 1992. Vol. 2. No. 3.

Teachman J.D., Polonko K.A., Scanzoni J. Demography and families // Handbook of Marriage and the Family / M.B. Sussman, S.K. Steinmetz, G.W. Peterson (eds). N.Y.: Plenum Press, 1999. P. 39−76.

Therborn G. Between Sex and Power: Family in the World, 1900–2000. L.: Routledge, 2004.

Thèry I. The interest of the child and the regulation of the post-divorce family // Child Custody and the Politics of Gender / C. Smart, S. Sevenhui-jsen (eds). L.: Routledge, 1989. P. 78−99.

Thomas R. Household definition // Question Bank Commentary. 1999. ‹ http://surveynet.ac.uk/sqb/qb/topics/housedefinition/household%20 definition%20thomas.pdf›.

Thomson R., Kehily M.J., Hadfield L., Sharpe S. The Making of Modern Motherhood: Memories, Representations, Practices. 2008. ‹ http://www.open. ac.uk/hsc/_assets/yqwnotatstun71rdbl.pdf› (accessed: 25 July 2010).

Thorne B., Yalom M. (eds). Rethinking the Family: Some Feminist Questions. Boston: North Eastern University Press, 1992.

Thornton A., Fricke T.E. Social change and the family: Comparative perspectives from the West, China and South Asia // Sociological Forum. 1987. Vol. 2. No. 4. P. 746−779.

Tong R.P. Feminist Thought: A More Comprehensive Introduction. Boulder, CO: Westview Press, 2009.

Tronto J.C. Moral Boundaries: A Political Argument for an Ethic of Care. N.Y.: Routledge, 1993.

Troost K.M., Filsinger E. Emerging biosocial perspectives on the family // Sourcebook of Family Theories and Methods: A Contextual Approach / P.G. Boss, W.J. Doherty, R. LaRossa, W.R. Schumm, S.K. Steinmetz (eds). N.Y.: Springer, 2004. P. 677−710.

Tufnell G., Cornish U., Sutcliffe P. Death of a Parent in a Family with Young Children: Working with the Aftermath. L.: Macmillan, 1998.

Uttal L. (Re)visioning family ties to communities and contexts // Handbook of Feminist Family Studies / S.A. Lloyd, A.L. Few, K.R. Allen (eds). Los Angeles: Sage, 2009. P. 134−46.

Utting D. Parenting and the Different Ways it can Affect Children’s Lives: Research Evidence. York: Joseph Rowntree Foundation, 2007.

Van Der Geest S. Grandparents and grandchildren in Kwahu, Ghana: The performance of respect // Africa. 2004. Vol. 74. P. 47−61.

Van Every J. Heterosexual Women Challenging. The Family: Refusing to be a ‘Wife’. L.: Taylor & Francis, 1995.

Van Ijzendoorn M.H., Bakermans-Kranenburg M.J., Sagi-Schwartz A. Attachment across diverse socio-cultural contexts: The limits of universality // Parenting Beliefs, Behaviors, and Parent-Child Relations: A Cross-Cultural Perspective / K. Rubin, O.B. Chung (eds). N.Y.: Psychology Press, 2007. P. 108−142.

Walby S. Theorizing Patriarchy. Oxford: Blackwell, 1990.

Walkerdine V., Lucey H. Democracy in the Kitchen: Regulating Mothers and Socialising Daughters. L.: Virago, 1989.

Walkover B.C. The family as an overwrought object of desir // Storied Lives: The Cultural Politics of Self-Understanding / G.C. Rosenwald, R. Ochberg (eds). New Haven: Yale University Press, 1992.

Walzer S. Encountering oppositions: A review of scholarship about motherhood // Handbook of Contemporary Families: Considering the Past, Contemplating the Future / M. Coleman, L.H. Ganong (eds). Thousand Oaks, CA: Sage, 2004. P. 209−23.

Warr D.J., Pyett P.M. Dificult relations: Sex work, love and intimacy // Sociology of Health and Illness. 1999. Vol. 21. No. 3. P. 290−309.

Weeks J., Donovan C., Heaphy B. Same Sex Intimacies: Families of Choice and Other Life Experiments. L.: Routledge, 2001.

Weintraub J. The theory and politics of the public/private distinction // Public and Private in Thought and Practice: Perspectives on a Grand Dichotomy / J. Weintraub, K. Kumar (eds). Chicago: Chicago University Press, 1997.

Weller S. Teenagers’ Citizenship: Experiences and Education. Abingdon: Routledge, 2007.

Welshman J. The social history of social work: The issue of the “problem family” 1940–1970 // British Journal of Social Work. 1999. Vol. 29. P. 457−476.

Welshman J. From Keith Joseph to Tony Blair: Transmitted Deprivation and Social Exclusion. Bristol: Policy Press, 2007.

Weston K. Families We Choose: Lesbians, Gays, Kinship. N.Y.: Columbia Press, 1991.

Wetherell M. Editor’s introduction, and debates in discourse research // Discourse Theory and Practice: A Reader / M. Wetherell, S. Taylor, S.J. Yates (eds). L.: Sage, 2001.

White J.M., Klein D.M. Family Theories. Los Angeles: Sage, 2008.

Widmer E.D., Jallinoja R. (eds). Beyond the Nuclear Family: Families in a Configurational Perspective. Bern: Peter Lang, 2008.

Williams F. Rethinking Families. L.: Calouste Gulbenkian Foundation, 2004.

Wilson E.O. Sociobiology: The New Synthesis. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1975.

Wilson E.O. On Human Nature. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1978.

Wilson H. Brain science, early intervention and “at risk” families: Implications for parents, professionals and social policy // Social Policy and Society. 2002. Vol. 1. P. 191−202.

Wilson P., Pahl R. The changing sociological construct of the family // Sociological Review. 1988. Vol. 36. P. 233−272.

Woodhead M. Child development and the development of childhood // The Palgrave Handbook of Childhood Studies / J. Qvortrup, W.A. Corsaro, M.S. Honig (eds). Basingstoke, Hants: Palgrave Macmillan, 2009.

Yeates N. Globalizing Care Economies and Migrant Workers. Basingstoke, Hants: Palgrave Macmillan, 2009.

Yeatman A. Women, domestic life and sociology // Feminist Challenges: Social and Political Theory / C. Pateman, E. Gross (eds). Sydney: Allen and Unwin, 1986.

Young M., Willmott P. The Symmetrical Family. L.: Routledge and Kegan Paul, 1973.

Zelitzer V. Pricing the Priceless Child: The Changing Social Value of Children. N.Y.: Basic Books, 1985.

Zelitzer V. The Purchase of Intimacy. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2007.

Zimba R.F. Indigenous conceptions of childhood development and social realities in southern Africa // Between Cultures and Biology: Perspectives on Ontogenetic Development / H. Keller, Y.P. Poortinga, A. Scholmer-ish (eds). Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

Zonabend F. Marriage // Encyclopedia of Social and Cultural Anthropology / A. Barnard, J. Spencer (eds). L.: Routledge, 1998.

Zontini E. Immigrant women in Barcelona: Coping with the consequences of transnational lives // Journal of Ethnic and Migration Studies. 2004. Vol. 30. No. 6. P. 1113−1144.

Zvinkliene A. The state of Family Studies in Lithuania // Marriage & Family Review. 1996. Vol. 22. No. 3. P. 203−232.

Буквально слово beanpole означает жердь — опору для фасоли, гороха или других вьющихся растений. — Примеч. пер.

Adult-worker model — модель социальной политики, исходящей из того, что все взрослые члены семьи работают на оплачиваемой работе. — Примеч. пер.

Интерсекциональность (или теория пересечений) — это исследование пересечения различных форм или систем угнетения, доминирования или дискриминации. Суть этого научного подхода заключается в том, что социальные статусы, практики, идентичности индивидов и групп рассматриваются как результат сложного взаимодействия множества взаимосвязанных параметров социальной дифференциации. — Примеч. пер.

Black Power — политический лозунг и название для различных связанных с ним идеологий, направленных на достижение самоопределения для лиц африканского происхождения. Он используется афроамериканцами в Соединенных Штатах. Это движение занимало видное место в конце 1960 — начале 1970-х годов, подчеркивая расовую гордость чернокожих и создание ими политических и культурных институтов. — Примеч. пер.

Коннубиум — антропологический термин, обозначающий отношения между предписанными брачными группами. — Примеч. пер.

Гомогамия — тенденция выбирать подобного себе партнера. — Примеч. пер.

Полиамория — система этических взглядов на любовь, допускающая возможность существования множественных любовных отношений у одного человека с несколькими людьми (а также между несколькими людьми) одновременно, с согласия и одобрения всех участников этих отношений. Полиаморией также называют практику любовных отношений, воплощающую эти взгляды в действительности. — Примеч. пер.

От лат. nucleus — ядро. — Примеч. пер.