© В. А. Кривохатский, текст, иллюстрации, 2013

© Т-во научных изданий КМК, 2013

Яркая и неоднозначная личность Виктора Ивановича Мочульского давно привлекает внимание энтомологов, зоологов и историков науки. Но, к сожалению, до последнего времени всё ограничивалось байками и историческими анекдотами. С архивами и документами никто не работал.

В библиотеке Русского энтомологического общества в Санкт-Петербурге хранится переплетённая рукописная книга воспоминаний Виктора Ивановича. Эта рукопись не завершена, но, тем не менее, представляет огромный исторический интерес. В данном издании воспоминания дополнены обратными переводами на русский язык ряда научных публикаций В. И. Мочульского.

Работа над книгой, которую читатель видит перед своими глазами, длилась около 10 лет. Пришлось потрудиться и составителю, и редактору. Были организованы переводы разделов рукописи и некоторых печатных работ В. И. Мочульского с французского и старонемецкого языков.

Мы решили не редактировать сильно оригинальные тексты, хотя язык, которым они написаны, сильно отличается от современного. В 50–60-е годы XIX века ещё не устоялась научная терминология. В чём-то язык воспоминаний В. И. Мочульского напоминает мне язык «Фрегата Паллады» И. А. Гончарова. К этому добавляется ещё характерная небрежность В.И. в написании латинских названий животных и растений. Так или иначе, авторский стиль максимально сохранён, даже в обратных переводах текстов Мочульского на русский язык.

Эту публикацию можно рассматривать как прообраз будущей подробной биографии В. И. Мочульского, основанной на архивных материалах. Биографический очерк В. Хорна, приведённый в конце настоящей книги, явно неполон и очень пристрастен. Многие материалы, по-видимому, ещё не введены в научный оборот. Например, в архивах Московского общества испытателей природы мной недавно обнаружено свыше десяти писем В. И. Мочульского, написанных в 1830–1860-е гг.

Я глубоко благодарен сотруднику Зоологического института РАН (Санкт-Петербург) Виктору Анатольевичу Кривохатскому, взявшему на себя нелёгкий многолетний труд по работе над этой книгой. Именно благодаря его упорству этот книжные проект доведён до конца.

Наверное, можно было бы ещё улучшить эту книгу. Сделать больше примечаний и сносок, составить именной и географический указатели, а также указатель латинских названий. Но надо спешить – наши реформаторы добрались уже и до академических и университетских структур, и мы не знаем, что нас ожидает в будущем году…

Эта большая амбарная книга (рис. 1) всегда хранилась в библиотеке Русского энтомологического общества в известном всем биологам и натуралистам здании Зоологического института в Санкт-Петербурге. Первые её страницы после подробного оглавления содержат автобиографию, написанную на старом немецком языке (рис. 2). М. В. Панфилова сделала её перевод, а Жанной и Валерией Кривохатскими были выполнены расшифровка и набор русского рукописного текста (рис. 3). Стихотворные вставки перевели Фадей Гадашь, А. В. Свиридов и В. А. Кривохатский. Переводы отдельных глав жизнеопи сания, которые были опубликованы при жизни Мочульского на французском языке, сделала М. А. Долголенко, а перевод анализа его творческой деятельности, опубликованный в немецком некрологе, осуществил В. В. Злобин. Составителем и К. Г. Михайловым были подготовлены комментарии, иллюстрации и справочные материалы.

Несколько авторских рисунков В. И. Мочульского были найдены заложенными между страниц манускрипта, однако значительная их часть, судя по содержанию дневниковых записей, была утрачена. Интересна хронология записей. Их последовательность по главам, соответствующим календарным годам, имеет хронологический порядок (рис. 4), однако по косвенным данным, связанным с содержанием, например, зачёркнутых абзацев, оказывается, что книга писалась значительно позже происходивших событий. Вероятно, манускрипт сочинялся в тиши кабинета на основании отдельных путевых заметок, указание на существование которых дважды встречается в тексте. Ещё одним, косвенным, подтверждением этому могут служить и многочисленные указания новых латинских научных названий, данных для якобы только что обнаруженных В. И. Мочульским видов членистоногих животных.

Не все главы, перечисленные В. И. Мочульским в собственноручном Содержании, были им написаны в книге. Они, как и те, которые нам удалось восстановить из опубликованных работ Мочульского, выделены в приведенном ниже содержании специальным шрифтом.

Рис. 1. Манускрипт (рукопись) В. И. Мочульского.

Судя по содержанию манускрипта, В. И. Мочульский сначала был политиком и военным, а потом уже энтомологом и натуралистом. Паганеля ещё придумано не было (этот персонаж был создан Жюлем Верном только в 1859 г.), и сбор «букашек» ещё никем не использовался как прикрытие для разведывательной деятельности, однако именно жуки, рассованные Мочульским по карманам, однажды спасли жизнь этому «русскому разведчику». Справедливости ради стоит сказать, что если Мочульский был первым русским энтомологом-шпионом, то отнюдь не последним – через 50 лет на этом поприще его сменил Н. Ф. Иконников, а через 100 – Н. Н. Филиппов, известный среди энтомологов под псевдонимом Женжурист.

Множество политических откровений Мочульского, почерпнутых им непосредственно от творцов российской истории, заставят читателей содрогнуться от схожести методов в управлении народами и в ведении войн сто пятьдесят лет назад и сегодня. И ирония, с которой Мочульский пишет о жизни и смерти Аракчеева, и юмор, с которым он описывает свои смертельно опасные приключения, подвластны только чрезвычайно опытному человеку.

Рис. 2. Страница манускрипта на староненемецком языке.

Рис. 3. Страница манускрипта на русском языке.

Рис. 4. Страница с оглавлением манускрипта.

Рис. 5. Жуки из коллекции В. И. Мочульского.

В. И. Мочульский – боевой офицер, ветеран, страдающий от многочисленных ранений, профессор зоологии и поэт-мальчишка, влюбившийся в четырнадцатилетнюю сиротку:

«Блаженна молодость, блаженны те лета,где нет огня, нет пламени души,невинно всё, и совесть там чиста,и кто с детьми играть не любит,кто молодость себе припомнить не умеет,нет солнца для того, и Бог его забыл».

Эти стихи, написанные в строчку как проза (с. 224), разложены здесь на строфы. В.М., безусловно, был поэтом.

Как они похожи, эти образованные военные, политики, учёные и поэты, энтомологи былых времен, гармонически развитые личности досоциалистической эпохи.

В. И. Мочульский известен как энтомолог, политик и военный, П. П. Семенов-Тянь-Шанский – как энтомолог, сенатор, политик и путешественник, Н. А. Холодковский – как энтомолог, поэт и переводчик «Фауста» Гёте. Историк науки Вальтер Хорн просто назвал Мочульского инфернальным энтомологом номер один.

Настоящее издание включает изложение текста дневниковых записей, предельно приближенного к оригиналу. Многочисленные традиционные сокращения слов в рукописи восстановлены согласно их значениям, пропущенные слова и расшифровки невнятных сокращений приводятся в квадратных скобках. Необычные транскрипции географических названий и устаревших слов, а также устаревшие научные названия животных и растений снабжены комментариями. Публикацию латинских названий в настоящих дневниковых записях во избежание таксономических казусов не следует рассматривать как научную публикацию; в тех случаях, когда находки требовали их опубликования, В. И. Мочульский эту работу осуществил и сделал доступной для специалистов. Поэтому использованные здесь фрагменты переводов опубликованных работ Мочульского в таксономической части практически не комментируются.

Богатейшим наследием Мочульского, безусловно, является его коллекция насекомых, собранная им самим на Кавказе, в Сибири, в Египте, в Северной и Центральной Америке. Коллекция пополнялась и за счёт обмена и «заимствований» из других коллекций и считалась богатейшим собранием своего времени. Бóльшая часть того, что осталось от коллекции, хранится ныне в Зоологическом музее Московского университета (Любарский Г. Ю. 2009. История Зоологического музея МГУ. Идеи, люди, структуры. М. Товарищество научных изданий КМК); три большие коробки после его смерти были переданы в Русское энтомологическое общество (рис. 5), согласно завещанию. Автор не считает «милые чудачества» некоторых энтомологов, связанные с пополнением личных коллекций за счёт музейных научных сборов, нормой поведения. Такие хищения сильно тормозят развитие энтомологии и негативно отражаются на сохранности типовых материалов и на психологическом поле научного сообщества. «Шляпа Мочульского», в которой можно проносить любых понравившихся насекомых, вообще стала неким сомнительным символом энтомологии. И современные энтомологи-профессионалы, разбираясь с научным наследием Виктора Ивановича, не слишком часто поминают его добрым словом. Однако, познакомимся с ним самим!

Мой род происходит из Польши – мои предки владели там имениями под Краковом и в Литовской Польше. Но, так как они приняли протестантизм, большинство из них было истреблено во время гонений иезуитов. Лишь двум несовершеннолетним детям удалось избежать резни и вместе с некими дворянами достигнуть прусской границы. До сих пор в Подлясье[1] существует край, называемый Мочулией.

Мой дед и все его потомки исповедовали кальвинизм. Дети их обычно получали образование в Кёнигсберге или в Марбурге. Когда наши войска остановились в Восточной Пруссии, моему отцу, обучавшемуся в ту пору как раз в Кёнигсберге, так приглянулись русские гвардейцы, что он решил вступить в Лейб-Гвардии Кирасирский полк. Два года спустя, придя в составе полка в Лифляндию, под Таллин, он женился там на Агнес фон Ресснер – моей матери. Я родился в 1810 году, во время передвижения наших войск, в маленьком городке Гродненской области – Иваново. Крестил меня католический проповедник, потому что раздобыть другого было невозможно.

Когда разразилась Отечественная война, моя мать жила со мной в Псковской области (в Великих Луках). И по сей день, мне отчётливо вспоминаются пленные французы, показывавшие разные фокусы за кусок хлеба; особенно мне запомнилось, как один из них вытаскивал огурец из носа. К окну нашего маленького дома приходили тогда страдающие от холода и голода нищие солдаты, надеясь выпросить немного еды и одежду. Поражение Наполеона и неудержимое отступление его войска были столь неожиданными, что у русского правительства не оказалось никаких средств для помощи несчастным. При всём фанатизме русского народа, при всей его ненависти и жестокости по отношению к врагам, он делил свою трапезу с несчастными. Однако число их было столь велико, что даже самым сострадательным, в конце концов, приходилось со слезами на глазах закрывать перед ними двери. Более десяти раз выкладывали мы на наше окно всё, что могли отдать, но это бедствие не прекращалось, и многие из просящих заснули тогда своим последним сном.

Один баварский офицер, если память моя мне не изменяет, Мительмейер, совершенно замёрзнув, умолял дать ему что-нибудь из одежды. Мать при гласила его в комнату, где он вскоре согрелся, подкрепившись едой из наших припасов. По его виду было понятно (так рассказывала мне позже моя мать), как хорошо ему стало в тёплой комнате, и он стал просить позволения переночевать здесь. На следующий день, однако, оказалось, что он совсем ослаб. А ещё через два дня пришедший врач застал его, изнурённого сильным жаром, в беспамятстве. Так этот бедный офицер и остался в нашем доме на три месяца – до своего окончательного выздоровления. Потом он смог вернуться на родину, чему был очень рад. Пару раз он писал нам из Баварии, но затем, вот уже более 30 лет, мы ничего о нём не слышали. Когда я (спустя 25 лет) увидел в Мюнхене памятник тридцати тысячам погибшим в России баварцам, мне невольно пришёл на память вышеприведённый рассказ моей матери, и я подумал, что тот лейтенант был одним из немногих вернувшихся.

После окончания войны Лейб-Гвардии Кирасирский полк, в котором служил мой отец, стал на квартиры в Ладоге, в том самом городе, где когда-то, тысячу лет назад, располагалась резиденция великих русских князей. И сейчас там выдают одну старую стену за руины «замка Рюрика», а в музее Императорского Вольного экономического общества находится часть ограды древнего Рюрикова городища. Сам же я мало, что помню о Ладоге.

В 1817 году мой отец, будучи уже старшим адъютантом, поступил в штаб Гвардейского корпуса в Санкт-Петербурге, а я – в первый пансион, что на Вознесенской улице. Имя содержателя этого пансиона я не помню. Каждый день слуга по имени Матвей отводил меня туда, а затем и забирал оттуда.

Несколько месяцев спустя меня перевели в другой пансион – в трёх верстах от города по Московской дороге – к пастору Коллинзу. Дом, в котором мы жили и учились, был двухэтажным: снизу – каменным, а сверху – деревянным. Один из его фасадов выходил на маленькую улочку и на молодой лесок, а второй – в красивый парк, тянувшийся почти до ручья Лиговка. Пастор Коллинз был человеком довольно учёным и почтенным, однако он имел несчастье выдать свою собственную дочь замуж за уже женатого мошенника (Мелина), из-за чего лишился сутаны и воротника[2]. Потому он и был вынужден открыть вышеупомянутый пансион.

Дом наш был примечателен ещё и тем, что члены императорской фамилии и многие другие из высшей знати (например, король прусский Вильгельм), прибывая из-за границы, останавливались здесь, чтобы переодеться перед въездом в столицу. Император Николай, конечно, отменил этот обычай.

Чему именно учили меня в том пансионе, я уже забыл, и от того времени у меня остались лишь три воспоминания: во-первых, как молния ударила в соседнее здание и я внезапно очутился под лавкой, на которой до этого мгновения сидел; во-вторых, как мы кидались в нелюбимого нами хромого учителя Петцольта картофельными клубнями; и, в-третьих, насколько болезненными были щелчки, коими награждал меня мой товарищ Гробиш, когда я проигрывал ему в карты. Ведь этот Гробиш обладал необычайной силой, которую мы (памятуя о длинных волосах Самсона) приписывали той его особенности, что у него были необыкновенно большие кожные перепонки между указательным и средним пальцем на обеих руках. Позднее он стал военным инженером. Но в 1828 году столь могучий человек, способный согнуть о колено железную кочергу, погиб, при всей своей жизненной силе, от молдавской лихорадки.

В 1821 году, после того, как мой отец стал дежурным штабс-офицером Гвардейского кавалерийского корпуса, меня отвезли в Кронштадт, в дом пастора Топпелиуса, человека весьма высокообразованного. Мы, четверо учеников, обучались с его детьми и жили у него на полном обеспечении, что обходилось каждому в 1000 рублей в год. Учёба в этом пансионе была для меня весьма полезной, и здесь были заложены все мои научные интересы, особенно любовь к естествознанию. Ведь мы часто записывали лекции по природоведению и рисовали зверей и птиц. Кроме того, у каждого из нас был свой садик с цветами, кустиками и деревьями; нам выдавали маленькие лопаты, грабли и леечки, так что всё свободное время мы копали, пересаживали, поливали и т. д. Потому с самого раннего возраста мы удивлялись природе и учились познавать её.

Утро каждого воскресенья мы проводили в церкви, где некоторые из нас нередко дремали во время длинной проповеди. А после обеда мы совершали прогулки за город, где ловили насекомых и собирали растения, ведь тогда Кронштадт был совсем иным, нежели сейчас. Земляные валы со временем стали совсем низкими, и только со стороны гавани сохранялись отдельные деревянные батареи. С восточной же стороны стояли лишь ветхие заборы, сооружённые ещё во времена императора Павла для защиты от англичан. Именно в этих местах можно было встретить всевозможных насекомых.

Все укрепления пришли в негодность задолго до моего прибытия в Кронштадт. Об этом можно судить хотя бы по следующему случаю: когда Павел наложил эмбарго на английские суда, и нужно было встречать англичан в Кронштадте, оказалось, что валы слишком низкие, а гарнизон – беззащитен. Тогда и были построены вышеупомянутые заграждения.

На каникулы меня отвозили к моим родителям, зимой на санях (в кибитке) по льду, – и при этом я почти всегда простужался, – а летом на только что построенном пароходе. В те времена путь от Кронштадта до Петербурга занимал 3–4, а порой и 5 часов по воде или 2–3 часа по льду – не то, что сейчас.

Все батареи, как уже упоминалось, были деревянными, и исключением служили только каменные бастионы Кронштадта, заложенного ещё при Петре. Поэтому, когда в 1824 году произошло большое наводнение, все укрепления были сорваны и затонули.

Не в лучшем положении находился и флот. Перед тем, как показать Александру I корабли, стоявшие в военной гавани, их пришлось заново покрасить с той стороны, с которой должен был пройти император.

Страшное наводнение 1824 года разрушило подгнившие сооружения порта и разметало суда: некоторые линейные корабли выбрасывало на песчаные отмели, другие уносило в открытое море. Всё это можно было видеть из окна дома, где я жил. Сам же дом был расположен на самом высоком месте острова, в его восточной части, и остался тогда единственным незатопленным местом, хотя и стоял прямо на берегу.

Жуткая картина предстала перед нашими глазами 11 ноября 1824 года. Утром мы побежали в гавань, где нахлынувшая вода уже произвела чудовищные опустошения. Люди спасались на лодках, домашние животные, плавающие повсюду вокруг деревянных стен батарей, безуспешно пытались найти в них опору. Вдруг на рейде показалась шхуна, шедшая на всех парусах. Она неслась необычайно быстро, пройдя всего за 17 часов путь от Ревеля до Кронштадта, и, пытаясь зайти в порт, врезалась на полном ходу в каменную стену гавани. Мгновенье – и уже ничего, кроме клочьев пены, нельзя было увидеть на том месте.

После полудня ветер гнал по всем улицам метровые волны, и они разбивались в водяную пыль у нашего дома. Эти страшные мгновенья остались в моей памяти на всю жизнь. Сравнить такую картину можно разве что с водопадом, который не обрушивается вниз, а с необычайной силой вздымается вверх. Ещё 20 саженей – и волны достигли бы порога деревянного домика пастора, но с наступившим вечером ветер утих, и прибывшая вода устремилась мощным потоком в море. При этом она унесла в морскую пучину дома со стоявшими на крышах и безнадёжно взывавшими о помощи людьми, корабли и громадное количество утвари, посуды, деревьев и т. д.

Один пивовар, дом которого стоял прямо у входа в гавань залез в большое корыто, которое прибывшая вода подняла почти до уровня потолочных лаг. В конце концов, изба его завалилась на бок и затонула, а мой пивовар оказался в открытом море. Только благодаря счастливому случаю через несколько часов его прибило к противоположному финскому берегу. Но и там он не смог высадиться на сушу, так как все прибрежные воды были заполнены плавающими обломками деревянных строений. Наступила ночь, стало холодно, и несчастный так и не достиг бы твёрдой земли, если бы не светила луна. Благодаря этому весьма тусклому освещению казаки, державшие караул, заметили его с берега и затем вызволили из беды. Возвратившись в Кронштадт, пивовар с трудом отыскал место, где стоял его дом, так как прибой нанёс туда очень много песка; местами его слой достигал толщины в 2 аршина.

Мой герой отстроил себе новую избу. Когда пришла пора топить новые печи, он, не послушав жену, лёг в непроветренной комнате спать и умер там от угара. Вот так нелепо суждено было погибнуть человеку в своём собственном доме через полгода после того, как он чудесным образом спасся от смерти в морской пучине.

Петербург и его окрестности, очевидно, затапливались не раз. На земляных валах крепости можно найти следы самого большого наводнения за последние 150 лет, а также убедиться, что такие бедствия случаются каждые 50 лет. Известно, что главной причиной повышения уровня воды в Петербурге бывает юго-западный ветер. В Стрельне же, Петергофе и Ораниенбауме этот ветер слабеет, и потому там наводнения случаются редко, а если и происходят, то не приносят больших разрушений.

Следующей страшной катастрофой, которую мне довелось пережить в Кронштадте, было восстание 14 декабря 1825 года. В этот день благороднейшие души России, связавшиеся с совершенными глупцами, возомнили себя способными к борьбе за свободу. Сие мечтание весьма далеко отстояло от действительности. Последовавшие события со всей убедительностью показали, что Российская империя отнюдь не была готовой к воплощению подобных замыслов – слишком дорого обошёлся бы их успех. Кем же были главные вдохновители этого заговора? – поэты-мечтатели, кишевшие повсюду, подобно толпе Ламартинов[3].

В Кронштадте в тот день носились самые абсурдные слухи; гарнизон крепости стоял на оборонительных позициях, пушки на валах были заряжены. То есть войска в полной боевой готовности ожидали армии мятежников, которая, как говорили, шла сюда по льду из Петербурга. А между тем само дело было окончено уже к полудню, когда новый император приказал стрелять картечью по рядам смутьянов. Среди жертв оказалась и пьяная чернь, убеждённая заговорщиками в том, что законный государь – Константин – со своей супругой Конституцией закован в цепи и брошен в тюрьму. И вот все эти мужики орали без перерыва: «Конституция! Конституция!»

Началось же всё следующим образом. Когда Великий князь Константин захотел жениться в Варшаве на княжне Лович, император Александр I дал ему разрешение на этот брак, но с условием, что он откажется от престола. Соответствующее завещание в запечатанном конверте с надписью «Вскрыть после моей смерти» было передано императором в Государственный совет. Когда весть о кончине Александра I достигла Петербурга, советники собра лись в присутствии обоих Великих князей – Николая и Михаила, которые потребовали немедленно вскрыть пакет. Однако граф Мордвинов воспрепятствовал этому и настоял на том, чтобы сначала все члены совета, а также и сами Великие князья, присягнули новому законному императору Константину, что и произошло. После того как пакет всё же был затем вскрыт, в нём нашли отречение самого Константина, но к тому времени войска и народ, вслед за Государственным советом, уже дали ему присягу. Император поневоле, он претендовал только на польскую корону, и через 2 недели из Варшавы было привезено его повторное отречение. Народ нужно было вновь привести к присяге, теперь уже Николаю, но повсюду стали распространяться различные слухи, которыми и не преминули воспользоваться смутьяны. Они, среди прочего, убедили простой люд в том, что Константина и его супругу заключили в тюрьму. Когда же к присяге стали подводить войска, в них возникли волнения, это и стало поводом к восстанию 14 декабря 1825 года.

После того, как о восстании стало известно в Зимнем дворце, юный император будто потерял голову и думал только об обороне. Он всё время спрашивал у охранников, можно ли на них положиться. Промедление государя дало восставшим время собраться на Исаакиевской площади перед Сенатом. Однако находившийся в это время во дворце Государственный секретарь Польши граф Гробовский, военный старой закалки, сумел изменить пагубный настрой императора и убедить его в том, что сейчас нельзя терять ни секунды и что его место не во дворце, а на площади, во главе с преданными ему военными. Николай вскочил на коня и вскоре появился на площади перед Сенатом. Он был бледен как полотно, и, приблизившись к пушке, дал свой первый императорский приказ: «Пли!», – приказ открыть огонь по его собственным подданным.

Этот выстрел был холостым, и в ответ ему раздался хохот. Второй залп уложил на землю множество людей; всё сразу смешалось. Если бы людей предупредили о том, что пушки заряжены боевыми снарядами, они разошлись бы и без картечи. Один мой хороший знакомый в это время вернулся из дальнего путешествия и, услышав о мятеже, из любопытства, как и многие другие, пошёл на Сенатскую площадь – посмотреть, что там происходит. Он полагал, что это обыкновенный уличный скандал, как это часто случалось в те времена в Париже. Когда же картечь отбросила толпу виновных и невиновных назад, его вместе с другими охватила паника. Он бежал без оглядки через мост, на который были нацелены пушки, на Васильевский остров, затем на одну линию, далее на другую, и при этом постоянно чувствовал, что его кто-то преследует. Моего друга охватывал всё больший страх, и, наконец, он спрятался в каком-то дворе за лошадью. Тут-то и настиг его преследователь, который оказался никем иным, как солдатом, тоже убегающим с площади. Итак, дело было кончено за полчаса. Последствия же его, для тех, кто его задумал, известны – сотни семей оплакивали своих детей и родственников. А император утвердил свою власть, правда, запятнав при этом совесть кровью.

Моё воспитание в Кронштадте было многосторонним и в нравственном отношении строгим. Но мои учителя давали мне превосходное образование, совершенно забывая при этом, что мне предстояло жить в России. Во мне воспитали, с одной стороны, резкое неприятие всего противозаконного, а с другой – искренность, против которой я никогда не мог грешить и из-за которой, при моём вспыльчивом характере, часто попадал в сложные положения. Мои выступления против несправедливости всё время доставляли мне неприятности, ведь на государственной службе в России царит такой произвол, какого в никакой другой стране не сыщешь. Хотя на всё имеются точные законы и предписания, их используют чаще всего для того, чтобы что-то запретить или чему-то воспрепятствовать. Напротив, человеку, которому кто-то покровительствует, предоставляются все мыслимые возможности, причём при этом добавляется фраза «не в пример другим».

Так например, можно навредить замечательному офицеру, награждая его орденами и в то же самое время повышая звание его товарища по службе (из лейтенантов в капитаны, из капитанов в полковники, а из полковников в генералы). Через 10 лет последний становится командиром первого, несмотря на всё его ордена. А можно перевести протеже в гвардию, имеющую преимущество в два ранга перед армией, так что капитан сразу становится полковником, минуя звание майора и старшего лейтенанта. Через несколько лет, когда он достигнет всего, что ему нужно, его вновь возвращают в армию – уже полковником или генералом, когда его прежние товарищи всё ещё сидят в капитанах. А ведь именно армия всегда защищала и защищает страну, именно армия проливает свою кровь, в то время как гвардия чаще всего выступает всего лишь резервом, находящимся далеко от мест сражений.

В России, где общественное положение целиком определяется государственной службой, и где человек, который не служил, не имеет никаких прав, карьера выступает единственно достойной целью. Побыстрее занять более высокую должность стремится каждый, но при этом он часто не руководствуется ни своей совестью, ни принципами справедливости. Единственным действенным побуждением остаётся эгоизм. Поэтому, до тех пор, пока в России существует система рангов, наши офицеры и служащие не смогут подняться до самоотречения и самопожертвования, – качеств, которыми обладают эти сословия в других просвещённых странах.

В конце 1825 года, на Рождество я покинул Кронштадт, чтобы уже никогда туда не возвращаться. В январе 1826 года я поступил в Главное инженерное училище, находящийся в известном Михайловском замке императора Павла I. Это учреждение было основано в виде кадетского корпуса за несколько лет до моего поступления и непосредственно подчинялось Великому князю Николаю. Когда он стал императором, то введение военных дисциплин в учебные заведения стало его идеей fix. Строевая подготовка и особенно марширование вводились тогда даже в гимназии и университеты. Император считал, что эти тактические и физические упражнения сдерживают духовное развитие, но при этом забывал, что подавить дух можно только временно. Примеры многих моих товарищей говорят о том, что люди глупели в учебном заведении от строевой службы, но, покинув его стены и став офицерами, они демонстрировали значительное духовное развитие. Однако так как в школе ничего не делалось для их нравственного воспитания, они, по большей части, вырастали бездельниками. Почти во всех русских военных заведениях отмечали, что у всех одарённых воспитанников было плохо со строевой службой. Да это и понятно, ведь последняя требует только физического, так сказать, телесного развития.

Я поступил в третий класс училища, помещение которого размещалось рядом с покоем, в котором когда-то распрощался с жизнью Павел I. Это была угловая комната, с окном, выходившим в Летний сад и на Марсово поле. Дверь, которая соединяла наш класс со спальней несчастного императора, была замурована. Ходили слухи, что там до сих пор стоит пустая кровать. В противоположном же конце замка находились башенные часы, которые пробили и остановились в то самое мгновенье, когда произошла трагедия.

Ещё за день до того ужасного события можно было заметить некоторые признаки готовящегося заговора. И обеспокоенный этим император поведал генерал-губернатору Петербурга, графу Палену о своих подозрениях. Но тот успокоил государя, заверив его, что всё в порядке, что заговорщиков можно арестовывать хоть сию секунду, но лучше подождать немного, дабы никто из них не ускользнул из расставленной сети. Это удовлетворило императора, который, однако же, рассказал о произошедшем разговоре своему фавориту, графу Кутайсову. Но граф Пален не медлил более, и в тот самый день он тайно передал своим сообщникам, что убийство должно состояться сей же ночью, иначе всё будет потеряно.

Вечером, когда немного стемнело, заговорщики провели преданный им гвардейский батальон в летний сад, желая на всякий случай иметь войска под рукой. Такое необычайно многолюдное сборище вспугнуло гнездившихся в парке ворон, и они подняли невообразимый шум. Будучи в замке, император услышал громкое карканье и спросил о его причине. Офицер ответил, что это, верно, собаки забежали в сад и побеспокоили птиц. Государь успокоился.

Обычно каждый вечер граф Кутайсов, живший этажом ниже в Михайловском замке, укладывал императора спать и потом, когда тот засыпал, проходил по всем комнатам, проверял замки, запирал двери, осматривал несущий вахту караул и только затем шёл в свою комнату. Но в этот раз за пару часов до отхода ко сну ему доложили о прибытии его любовницы, госпожи Шевалье, и поэтому он расстался с императором раньше.

Когда он раздевался в своих покоях из его сапога выпала бумажка, которую подложил туда камердинер, описавший в ней весь план заговора. Однако Кутайсов отложил сложенный листочек и сказал слуге: «Хорошо, оставь это у меня на письменном столе», – а потом спокойно отправился к госпоже Шевалье.

Часом спустя заговорщики подошли к двери императора. Дежурный адъютант не хотел открывать, но угрозы заставили его отступить. Государь, услышав шаги, спросил: «Кто там?» Ему ответили, что если дверь не отопрут, они её выломают. Тут император понял, что находится в серьёзной опасности, и стал пытаться открыть тайный проход в полу, чтобы скрыться от преследователей на нижних этажах замка. Но он забыл точное положение рычага, и нужная пружина отказала. Павел в страхе стал искать убежища в камине. В это мгновение в покой вошли инсургенты и, найдя кровать и комнату пустой, немало перепугались. Всё происходящее видел и описал впоследствии слуга, спрятавшийся тогда за гардинами. Генерал Бенигсен захлопнул дверь, а граф Пален встал на стражу у входа. Вскоре заговорщики обнаружили императора в камине и, вытащив его оттуда, принудили подписать отречение от престола. Но, когда они уже уходили, граф Орлов сказал: «Этому малому нельзя доверять», – и инсургенты вернулись. Зубов ударил Павла серебряной табакеркой прямо в висок, затем остальные бросились на несчастного монарха и задушили его одеялом. Прямо по-турецки или по-персидски!

Далее заговорщики стали разыскивать Кутайсова. Но тот, услышав шум, сразу же воспользовался своим тайным ходом, в люке которого пружина сработала. Выбравшись из замка по льду замёрзшего рва, Кутайсов побежал на Фонтанку, а оттуда – на Литейный, к своей сестре. Там он переоделся в суконное платье и вскоре без помех достиг Финляндии.

Конечно, у императора Павла было немало плохих сторон, но и многое великое и благородное было ему не чуждо. Его убийство навечно останется в людской памяти деянием отвратительным, и потомки всегда будут оплакивать этого монарха.

Впоследствии провидение покарало всех, кто участвовал в заговоре, или хотя бы знал о нём. Говорят, даже император Александр и Великий князь Константин были посвящены в планы заговорщиков. Об этом говорила жена Павла, добавляя, что ей самой инсургенты обещали титул регентши.

Императрица Екатерина II тоже была убита: фрейлина Перекусихина подала ей отравленный шоколад. Весть о смерти государыни принёс Павлу граф Кутайсов, но недолго длилось правление нового императора…

Пётра III задушили по приказу Екатерины в Ропше. Говорят, что этот слабовольный и необразованный человек был то ли старообрядцем, то ли скопцом[4]. И сейчас староверы считают его своим покровителем, и память о нём жива среди них. Когда этот цесаревич приехал из Гольштейна к Елизавете, он не умел ни читать, ни писать, и был столь диким и грубым, что его воспитатель, Брюмер, мог научить его чему-либо лишь с большим трудом, и часто, в отчаянии, жаловался на то императрице. Таков был человек, доставшийся в мужья чувствительной и образованной Екатерине. Как же могла она уважать такого супруга, как могла любить плод этого союза (т. е. Павла)? Но достаточно истории – она всё равно неисчерпаема. В утешение стоит заметить: хотя с нами и случается немало несчастий, но с другими происходят и более страшные беды.

Примечательно, что вслед за каждым убитым претендентом на престол в России появлялись люди, называвшие себя его именем: Лжедмитрии, Пугачев (Петр III); даже у Павла был такой «последователь». В Сибири мне однажды рассказали следующее. Когда генерал-губернатором там был генерал Капцевич, любимец Павла ещё с гатчинских времён, за Уралом распространился слух, что, де, император Павел не умер и живёт под видом ссыльного в Восточной Сибири. Было проведено расследование, и действительно – среди поселенцев нашли человека, выдававшего себя за государя. Он говорил, что вместо него похоронили кого-то другого, а ему подарили жизнь, под тем, однако, условием, что он изменит своё имя и навечно поселится в Сибири. Капцевич велел доставить его в Тобольск.

Был вечер, и генерал как раз работал у себя в кабинете, когда этот человек туда вошёл. Взглянув на него, Капцевич вздрогнул и побледнел как мертвец – настолько разительным было сходство в лице, манерах и речи. Генерал сразу же удалил всех присутствующих из комнаты и затем долго беседовал с тем ссыльным наедине. После он отправил фельдъегеря в Петербург, к графу Аракчееву, который был столь же удивлён и ошарашен, как и генерал-губернатор Сибири. Несколько дней спустя гонец, посланный с ответом из Петербурга, пропал по дороге в Иркутск.

Все должны служить, и тот, кто не служит, или не служил, не обладает никаким авторитетом, никаким значением. Треть не служивших людей погибает из-за наших законов о дворянстве. И, так как все должны служить, и все молодые люди подготавливаются обществом исключительно к службе, свободное развитие их талантов сдерживается. Это большое несчастье для государства, ведь из-за такой службы помещики ослабевают, имения забрасываются хозяевами и приходят в упадок, семьи нищают, торговля прозябает, выживая только в крупных городах, и страна беднеет.

Император Николай любил исключительно военных, представители же других профессий были вынуждены довольствоваться задним планом. Он полагал, что Россия способна процветать и удерживаться в порядке, только будучи преимущественно военным государством. Верно ли, однако, что можно удержать в порядке саму армию? Очевидно, нет, и история научает нас этому, ведь, пожалуй, нигде ещё не осуществили больше военных заговоров, чем в России.

Я окончил так называемые офицерские классы инженерного училища в конце 1830 года, как раз тогда, когда в столицу дошла весть о восстании в Варшаве. Подпитываемый всяческими слухами страх был велик, некоторые уверяли даже, что поляки преследуют наши войска. Сам император воззвал во время парада к патриотизму офицеров – те, конечно, ответили восторженными возгласами, будто Отечество и впрямь находилось в опасности из-за кучки непокорных студентов и юнкеров, разыгравших сущий спектакль. Если бы Константин отдал войскам приказ силой разогнать бунтовщиков, то всё кончилось бы за час. Но он того не желал. Конечно, не по трусости – свою отвагу Великий князь выказывал не раз. Но по многим признакам можно судить, что глубоко в душе он даже радовался такой возможности отомстить за свою обиду, за утерянный императорский престол. Я сам слышал от наших генералов, очевидцев всего произошедшего, что Константин решительно противился введению их войск на польские земли и упорно отклонял все разумные предложения по усмирению восстания.

Несправедливым было бы как безоговорочно осуждать поляков за эту революцию, так и превозносить их за неё до небес. Польша вошла в состав Российской империи с собственной конституцией, которую следовало бы соблюдать – её нарушения, а также произвол Великого князя стали главными причинами восстания. Но, с другой стороны, очевидна и неблаго дарность поляков по отношению к Константину и к России. Ведь только благодаря русской защите и помощи Польша за 15 лет достигла такого благосостояния, каким ранее никогда не обладала. Множество либеральнейших и полезнейших нововведений было проведено в жизнь и маленькое королевство могло служить примером для многих европейских государств. Можно говорить всё, что угодно, но ту революцию должно счесть делом неправедным и произвольным. Даже если целью восставших и было установление своего собственного короля, история свидетельствует, что ни при одном короле в Польше не было такой сильной экономики, как при Великом князе.

Польская кампания началась в 1831 году. Вскоре и я, прямо из инженерного корпуса, был направлен в армию в качестве инженер-унтерлейтенанта. Мне едва хватило времени на то, чтобы купить седло и некоторые другие, необходимые для путешествия вещи, – столь быстро надо было отъезжать. Тем временем поляки собрали в Варшаве целую армию.

Это была зимняя кампания. Артиллерии нередко приходилось идти, проваливаясь на два фута в снег. Когда гвардия вышла из Петербурга температура достигала –30 градусов. Бедные люди жестоко страдали от февральских ветров и метелей, и марш был много страшнее битвы. Наконец мы достигли города Седлец, расположенного недалеко от границы. Далее, однако, можно было продвигаться только пешком, вместе с солдатскими полками, сформированными здесь же из выздоровевших после тяжёлого перехода и вновь прибывших людей. Я, договорившись с одним евреем, арендовал у него за несколько дукатов так называемую «еврейскую бричку», на которой и отбыл ночью из города.

«Еврейская бричка» в Польше – это обыкновенная длинная крестьянская повозка с плетёным кузовом или навесом, под который кладутся вещи пассажира и куда усаживается он сам. Перед таким кузовом сидит на козлах кучер, перед которым, в свою очередь, располагается лошадь, поставленная в оглобли. Иногда сбруя бывает ещё более простой – тогда она состоит из двух верёвок, прикреплённых к заменяющей хомут шерстяной петле. Эта упряжь мгновенно набрасывается на шею лошади, а затем к ней столь же легко и быстро прикрепляются вожжи. Такая повозка проста и долговечна. Часто в неё усаживаются 10–15 детей и взрослых, мужчин и женщин, и одна лошадь тащит их всех. Тогда чуть ли не на всех станциях можно было наблюдать следующую печальную картину: целая еврейская семья сидит в подобной бричке и кучер хлещет бедную изголодавшуюся клячу, чтобы успеть приехать домой до начала субботы.

Вот в таком-то экипаже я и ехал по шоссе по направлению к Варшаве. Но дорога была пустынной, так как прошедшие полчища солдат опустошили всю округу и изгнали живших там людей. Только евреи с их кочевно-кабацким хозяйством получали недурную прибыль. Было холодно, сыро и уныло. Что же касается еды, то мне приходилось довольствоваться крохами, купленными ещё в Седлеце. На третий день пути я добрался до Милозно, где располагалась штаб-квартира Дибича. Утром моему взору предстало необозримое поле, заполненное грязными и заснеженными казачьими бивуаками. Всё это напоминало скорее цыганский табор, чем военный лагерь – ведь и здесь бродило множество лошадей.

Между тем сражение под Гроховской уже произошло. Храбрые кирасиры прорвались там к мосту, и поляки отступили в изрядном беспорядке – всё бежало и теснило при том друг друга: маркитантки и солдаты, пушки и коровы, фуры и генералы – всё смешалось, и, не выдержав этого огромного веса, лёд проломился и мост обрушился. На варшавском берегу с белыми флагами, хлебом и солью уже стояли горожане, показывая тем свою покорность победителям. Но – о ужас! – никто не поддержал наших храбрецов, и их атака захлебнулась. Все войска были отозваны, как только граф Гейсмар доложил о невозможности форсирования Вислы по льду. Поляки, тем не менее, успешно провели переправу, в чём им помог сильный ночной заморозок. Мороз был таким, что, проснувшись той ночью в палатке и встав, я порвал свою шинель, край воротника которой примёрз к земле.

Вскоре после моего прибытия, я был прикомандирован к генеральному штабу графа Дибича, который несколькими днями позже отступил от Варшавы к Югу, к Schenitza, надеясь перейти реку там. Для постройки моста меня, вместе с другими инженер-офицерами, направили в город Карчев, расположенный за 40 вёрст от Варшавы, выше по течению Вислы. Наш конвой состоял из двух гусарских эскадронов, которые лишились во время перехода почти всех своих лошадей. Им пришлось становиться на бивуак в необычайно ненастную погоду – всё из-за того, что жителям маленького, грязного городка Карчева нельзя было доверять. Кроме того, мы каждую секунду ожидали увидеть переходящих реку поляков, так как недалеко имелся брод, проходимый для всадников.

Я находился тогда в весьма стеснённом положении, ведь у меня совершенно не было времени на то, чтобы обеспечить себя всем необходимым для такой кампании. К счастью, прибыв в Милозно, я смог, чуть ли не силой, однако, выторговать у довезшего меня еврея его бричку и лошадь, что обошлось мне в 10 дукатов. Чуть позже я купил у казаков и верховую лошадь, изрядную каналью, за ужасающую цену в 800 рублей. Коней тогда было не достать, потому что их скупали каждый день приезжавшие в штаб-квартиру офицеры. После окончания кампании я продал свою 800-рублёвую лошадь за 7 флоринов, то есть за 4 рубля, 20 копеек на базаре в Варшаве…

В Карчеве мы устроились более-менее удобно – по крайней мере, у нас имелось отапливаемое жильё и немного еды. У евреев можно было раздобыть и что-нибудь из одежды. Хижины наши были построены на берегу, и однажды я завяз в иле Вислы, и погиб бы, если бы меня не вытащили с помощью шестов и веревок. Я провалился туда сразу по грудь и погружался всё глубже и глубже – ужасное чувство: тонуть в тяжёлой, липкой грязи.

Три недели спустя плоты для моста были готовы и сложены на берегу, так что под охраной солдат их можно было сколотить вместе. Меня же отозвали в Schenitza и приписали к генеральному штабу. Двумя днями позже вся армия двинулась на юго-запад, к Weisel, чтобы там переправиться через Вислу. В Гроховской было оставлено только два корпуса, ранее называвшихся литовскими, под командованием генерала барона Розена. Но когда поляки увидели, что наши основные силы удалились, их генерал, Скржинецкий, собрав все свои силы, предпринял атаку на Варшаву. Розен в трёх битвах был разгромлен и нашим войскам, находившимся в северной Польше, в том числе и всему гвардейскому корпусу, пришлось отойти к русской границе. Из-за этого отважного прорыва Дибич был вынужден быстро скорректировать свой план и предпринять против поляков фланговый марш. Между тем, одна польская колонна повернула к Югу навстречу нашей армии, намереваясь оказать помощь крепости Замостье.

Польскими войсками командовал генерал Кржановский и они маневрировали столь умело, что мы были ими совершенно одурачены и уже не могли вырваться из этого затруднительного положения, хотя наши силы и превосходили силы противника в четыре раза. Наш же генерал – князь Лопухин – никак не мог решиться на атаку.

Квартира, на которой я остановился в г. Шелихове принадлежала некоему еврею, в доме которого праздновали Пасху, и потому там невозможно было достать что-либо за деньги. Как известно, в праздничные дни иудеи не должны ничего продавать, а, соответственно, не должны и принимать за что-либо плату. Комната, где я разместился, была столь большой, что занимала почти весь дом. Пол она имела дощатый. Треть же её была разделена в длину какой-то низенькой, не доходившей до потолка деревянной перегородкой с пятью дверями. Каждая такая дверь вела в полутёмную комнатушечку – единственное окно освещало лишь большую залу. В лучшей из крошечных каморок лежали священные книги, затем шла спальня хозяина, далее – спальня его женатого сына, в следующем помещении спали дети, и, наконец, последняя дверь вела в чулан для одежды. Кроме того, в углу моей комнаты стояла огромная печь с дымоходом, вдоль стен тянулись лавки, имелись и два разбитых стула, большой стол, да сервант с посудой, невымытыми стаканами и кофейниками.

Я устроился на одной из вышеупомянутых лавок и еле заснул из-за одновременного скрипа кроватей во всех еврейских комнатках – самих же их обитателей это нисколько не стесняло…

На следующий день была Пасха, и я попросил хозяйку сготовить мне что-нибудь на обед. После долгого сопротивления в ней всё же возобладала алчность; чтобы традиция была хоть формально исполнена, я положил деньги на подоконник и женщина начала варить мне суп. Что же оказалось в этом супе, когда я его попробовал? – горячая вода, в которую покрошили сваренное вкрутую яйцо, немного листьев петрушки, перец и масло.

Казачий офицер рассказывал мне об одном таком еврейском доме следующее. Отряд из 12 его подчинённых расквартировался там на ночь. Один из них – парень молодой, с горячим характером – сразу же приметил хорошенькую жену хозяина. Когда наступил вечер, казаки легли спать – один рядом с другим – прямо посреди комнаты. И еврей тоже отправился в свою спаленку вместе с хозяйкой. Вскоре все спокойно заснули, и только молодой казак думал о том, как хорошо было бы подобраться к прелестной еврейке. Наконец, глубокой ночью он услышал, что хозяин удалился в известное место. Одним прыжком очутился он рядом со спящей женщиной, обнял её… И, когда муж возвратился, казак уже лежал спокойно на своём месте. Еврей же подошёл к своей жене, но та оттолкнула его с обидой. Видя своенравие супруги, корившей его том, что глупо беспокоить её столь часто, он затеял ссору. Затем мой еврей, всё же почувствовав обман, начал тихо подкрадываться к спящим казакам, желая найти того, чьё дыхание было неровным. Вскоре поиск завершился успехом, и хозяин положил рядом с уличённым таким образом преступником свою шапочку. Потом еврей отошёл к печи, намереваясь зажечь свечу, чтобы лучше разглядеть того шельму. К сожалению, спички были тогда неизвестны, и раздувание потухших углей заняло у обманутого мужа некоторое время, которого как раз и хватило казаку, чтобы переложить шапочку одному из своих товарищей. Еврей же, вернувшись уже со светом, грубо растолкал спокойно почивавшего казака, который оказался шестидесятилетним стариком с седой бородой. Выслушав упрёки хозяина, он, перекрестившись сперва, дал ему пару увесистых пощёчин. От шума проснулись и другие казаки, которые не преминули отколотить еврея. На следующий день командиру поступила жалоба мужа, желавшего получить возмещение за оскорбление своей жены и за понесённые им самим побои. Казак поклялся, что вот уже 15 лет не думал даже о возможности совершения такого прегрешения, и дело закончилось на том, что еврею доказали ошибочность его подозрений. Причём сие доказательство было подкреплено заверениями в невиновности старика, обвинениями в адрес самого хозяина в том, что тот со сна понял что-то неправильно, и 25 рублями. После того, как казаки ушли оттуда, юноша рассказал о своей шалости. Но что думала о том еврейка, мы не ведаем.

Вскоре в окрестностях Шелехова были расположены основные силы армии, и я здесь же был возведён в ранг капитана. После этого в моём распоряжении оказалась сотня казаков с одним унтер-офицером. Обычно мне и моим людям удавалось занять дом или сарай в том конце деревни, где находилась штаб-квартира. Я был обязан сопровождать графа Дибича повсюду в его разъездах. Притом ходили мы почти всегда на рысях, и потому в день приходилось делать 30–40 вёрст. Ещё тяжелее стало мне, когда вскоре умерла загнанная насмерть моя бедная лошадь. Весна к тому же выдалась ужасающе грязной и сырой. Я бы умер тогда с голоду, если бы не казаки. Часто нам приходилось бывать в таких областях, через которые вся армия прошла уже дважды или трижды. То есть сотню, а то и тысячу раз здесь уже пытались раздобыть что-нибудь съедобное. Ведь изначально кампанию предполагалось завершить за пару недель, и для удовлетворения нужд нашей армии вскоре пришлось применять примитивные реквизиции продовольствия. Получить что-либо съестное можно было только за огромные деньги. Даже интенданты выдавали нам положенные пайки деньгами – но деньги не съешь, и потому многие жестоко страдали от недоедания. Однажды мы зашли в безлюдную, оставленную крестьянами деревню и мне был выделен амбар со сплетёнными из ивовых прутьев стенами. Мои казаки принялись искать пропитание, но все их усилия не приносили успеха. Наконец ко мне подошёл унтер-офицер и попросил разрешения посмотреть и в моём, совершенно пустом амбаре. Я был совершенно уверен в безнадёжности этого предприятия: помещение неплохо просматривалось и, очевидно, было пустым, кроме того, на земляном полу не было никаких следов, указывающих на существование тайника. Появившийся старый казак начал, однако, протыкать обнажённой саблей землю рядом со стенами. Очень скоро раздался его крик: «Тут что-то есть!» Дёрн вмиг отбросили в сторону, и на свет божий был вытащен целый бочонок картофеля. В другом месте мы нашли пару говяжьих окороков и свиное сало и таким образом обеспечили себе скромный обед дня на два.

Руководители этой беспорядочной кампании не учитывали, к сожалению, способности поляков к сопротивлению. Считалось, что силами трёх отправленных в Польшу корпусов Варшава будет тотчас взята и восстание, соответственно, совершенно подавлено. Но решающая победа под Гроховым не была надлежащим образом использована. Из-за ложности сведений о состоянии льда там не удалось организовать безопасную переправу через Вислу, в то время как польская артиллерия успешно перешла на противоположный берег. Но об этом успехе врага стало известно только тогда, когда продолжительная оттепель действительно сделала переправу невозможной. Также и новые плавучие мосты, лежавшие на пражском[5] берегу, были совершенно испорчены, потому что их, без всякого на то повода, продырявили. Позже, когда лёд уже сошёл, они не были использованы даже при взятии Праги[6].

Стоило бы упомянуть ранее о том, что одна попытка совершить переправу всё же была предпринята под Карчевым – но она не удалась из-за атаки поляков под командованием Скржинецкого на позиции второго корпуса Розена. Гвардия же со всей возможной скоростью повернула по приказу Дибича от Шелихова и с верхней Вислы на север к реке Нарев, чтобы поставить мятежников между двух огней: с юга от них оказывалась армия самого генерала, с севера-запада – гвардия великого князя Михаила.

Неверный расчёт продолжительности кампании повлёк за собой разрешение на реквизицию продовольствия у населения для нужд снабжения ар мии. Когда военные действия стали затягиваться, была, наконец, замечена непригодность этой системы для ведения нашей войны, в которой стотысячная армия была сконцентрирована на очень небольшой площади. Но замечено это было, к сожалению, слишком поздно, и оттого войска очень часто страдали от отсутствия надлежащего снабжения; особенно туго приходилось кавалерии, потому что повсюду всё ещё лежал снег, и до появления травы оставалось месяца два-три. Сухарями питались не только солдаты, но и некоторым офицерам приходилось иногда по два, а то и по три дня голодать. Я сам, хотя и состоял при генеральном штабе и при ставке главнокомандующего, во время пятидневного флангового марша к г. Седлец был вынужден довольствоваться лишь сырым ячменным зерном.

Нелишним будет здесь вспомнить о следующем случае, доказавшем действенность правила, гласящего, что солдат готов к бою лишь после того, как отдал должное своему животу. Однажды мне и моему конвою был выделен дом и сарай, расположенные, как обычно, в том конце деревни, где находилась штаб-квартира. Ночлег нам предоставил некий весьма состоятельный крестьянин. Едва лишь я переступил порог, этот крестьянин подбежал ко мне и стал просить о защите от солдат, которые ворвались в его усадьбу, а точнее – в амбар. Я вышел с ним и обнаружил пятерых пехотинцев с соседнего бивуака, куда они, очевидно, не дошли. Эти солдаты выбили амбарную дверь прикладами ружей, потому что хозяин не захотел открыть её добровольно. Конечно, я стал угрожающе кричать им: «Да что ж вам надо?!» Узнав во мне офицера, пехотинцы немного оробели, и один из них ответил: «Хлеба!» Я подошёл ближе и прокричал им, что это место совершенно не подходит для розысков хлеба, и что они должны убираться. Но парни, к которым между тем присоединились некоторые их товарищи, начали весьма выразительно орать: «Мы уж три дня не ели!» Я приказал крестьянину открыть сарай и дать солдатам что-нибудь, для утоления их голода. Удовлетворённые этим пехотинцы благодарили меня и затем многократно просили прощения за свои деяния, совершённые из-за жестокой нужды. Конечно, затем пришли и другие голодающие солдаты, и запасы крестьянина вскоре были опустошены. Я, однако, успел спрятать кое-что для хозяина и его семьи, ведь в противном случае, он и сам мог бы пострадать от голода после нашего отбытия.

Всё это произошло в штаб-квартире армии – а как же обстояло дело там, где солдаты были предоставлены сами себе? Однако, к чести русского солдата, стоит признать и то, что он склонен к грабежу и разрушению менее, чем так называемые цивилизованные европейские народы, а именно англичане и даже французы; и что он более сдержан, чем они. Исключением здесь приходится счесть лишь азиатские племена, отличающееся кровожадной, разрушительной натурой. Даже так называемые казаки не так плохи, как может показаться, и многие происшествия свидетельствуют о том, что и их сердцу не чуждо сострадание. Страх же перед черкесами распространился после того, как они устроили страшную резню при Ошмянах (в Литве).

Когда штаб-квартира армии была перемещена в Седлец, главный город Подлясья, я поселился на квартире одного пекаря – можете ли Вы представить мою радость после пятидневной голодовки? Но натиск жаждущих хлеба был столь силён, что старый булочник, немец по национальности, умолял меня дать ему двоих казаков для защиты от непрошенных гостей, иначе не было возможности продолжать выпечку. Я был вынужден взять его под свою защиту и обеспечить ему надлежащий порядок при раздаче хлеба. То был первый пекарь города, и все высшие чины армии пользовались его услугами, но это не останавливало моих казаков: они позволяли покупателям подходить только по очереди. Так этот человек получил очень солидную прибыль, пообещав, однако, не повышать цену на хлеб.

Из Седлеца я был послан в деревню Игани, где генерал Розен при своём отступлении от Демба-Велького несколько дней назад провёл кровавое сражение с войсками Скржинецкого. Виденное мною поле сражение было усеяно бесчисленными убитыми и раненными. Никто не нашёл времени позаботиться о них. У многих началась гангрена, потому что ампутация не была проведена вовремя, и заболевание не было остановлено, другие истекли кровью или обессилели из-за голода и палящих лучей солнца, третьи погибали от жажды и боли в раздробленных конечностях. Там же лежали израненные лошади, разбитое снаряжение, куски разорванной одежды – плачевная картина людского варварства.

История спокойно и величественно рисует перед нами минувшие битвы и, сверх того, находит в них героев. Жаль, что летописец никогда не удостоит своим вниманием вышеописанное поле брани – иначе герой превратился бы в разбойника. Когда человек убивает человека, его колесуют. Но, когда монарх или другой властитель посылают на смерть на войне тысячи невинных людей, народ воспринимает это как должное, не требуя воздаяния. Так гласят справедливые законы нашего общественного порядка, столь далеко зашёл великий прогресс нашей цивилизации. Вместо того чтобы презирать такого изверга все, а в особенности историки, превозносят его до небес. И это совместимо с христианской философией?

Фланговый марш Дибича удался. Уже при деревне Пишки, что лежит в 15 верстах от Остроленки, мы столкнулись с арьергардом поляков, и несколько эскадронов их уланов были нами разбиты. Часть гвардии догнала затем основные силы противника, войска вошли в соприкосновение, и поляки не могли более уклоняться от решающей битвы. В ту же ночь Дибич приказал мне направить к Остроленке гвардейскую дивизию под командованием графа Ностица и батарею конной артиллерии для захвата моста через Нарев. Предприятие это было задумано с целью помешать переправе поляков или хотя бы задержать её до того момента, когда русские войска соберутся в достаточном для битвы количестве. К несчастью, граф Ностиц не понял замысла фельдмаршала и резко возразил на мои объяснения: «Я лучше Вас знаю, что мне следует делать». Итак, он направил свои войска в сторону от намеченного пути, к Czerrleny, чтобы пленить пару стоявших там польских пехотных батальонов. Я попытался возразить ему, говоря, что имею от фельдмаршала приказ привести его к Остроленке и не могу более работать с ним при таком явном неповиновении; тогда он соблаговолил ответить: «Скажите же главнокомандующему, что я иду к Czerrleny». С этим я и отправился назад, в штаб-квартиру. Когда Дибича разбудил мой приезд, была уже полночь. Можете ли Вы представить себе сцену, которая разыгралась после того, как я передал фельдмаршалу ответ Ностица? Дибич то хватался за волосы, то топал ногами, и, наконец, стал подходить ко мне, сжав кулаки и крича: «Я Вас расстреляю! Как вы посмели не выполнить мой приказ?!». Я молчал. «Скачите немедля к Нотицу и скажите ему, что он должен сейчас же повернуть к Остроленке, иначе я предам его военному суду! Скажите же ему это, да поторапливайтесь!»

Я недолго собирался и вскоре отбыл – но и мой Нотиц тоже не стоял на месте. Едва лишь я его покинул, он спешно двинул целый дивизион на Czerrleny. Потому, хотя я и отдал все силы погоне, настичь его и передать приказ фельдмаршала мне удалось только к утру. Однако несколько бесценных часов уже было потеряно, так как поляки заблаговременно ушли из Czerrleny. Более того – теперь Граф Нотиц оказался дальше от Остроленки, чем был днём ранее. Таким образом, генерал Скржинецкий получил достаточно времени, чтобы той же ночью беспрепятственно перевести через реку бо́льшую часть своей армии. И когда мы, неимоверно уставшие, добрались на следующее утро до Остроленки, только два последних батальона поляков ещё не завершили переправу – наш лейб-гвардейский уланский полк сбросил их в реку. В же это время основные русские силы ворвались в город и сошлись с остатками войск Скржинецкого в уличной схватке. Так вот произошла столь глупая авантюра, в результате которой превосходный план Дибича был сорван непредвиденной случайностью. Если бы Нотиц подошёл к Остроленке вечером, повстанцы были бы настигнуты его свежей кавалерией при переправе через реку, и последствия этого были бы для поляков насколько решающими, настолько и пагубными.

То, что русской армией командуют завидующие друг другу и интригующие против своих сослуживцев люди, очевидно, непригодные для такого дела, постоянно приносит ей несчастья. Особенно же вредна для неё власть Великих князей и цесаревичей, изрядно уменьшающая авторитет главнокомандующего, что, конечно, ведёт за собой и нарушение субординации между его подчинёнными, которые позволяют себе любые выходки, надеясь на защиту присутствующих в армии членов царской фамилии. Примером тому был и граф Ностиц, с лёгкостью избежавший наказания за свой поступок благодаря поддержке Великого князя Михаила. А ведь вина этого офицера была очевидной – из-за него под Остроленкой не была одержана окончательная победа над поляками, что обошлось нам в 18 000 убитых и раненных. Если бы генералы обладали бóльшей властью и добивались бы своего положения с бóльшими усилиями, если бы военные награды раздавались не охапками или целыми возами, но с некоторой предусмотрительностью, тогда эти интриганы оказались вы в более тесных рамках, и русская армия, как и её опытные генералы и умелые офицеры, показала бы себя не хуже армий других государств.

Поляки подожгли Остроленку, и в горящих домах разыгралось яростная битва. Когда князь Горчаков начал обстреливать город картечью конной артиллерии, повстанцы, наконец, дрогнули, а наши солдаты удвоили свой натиск. Люди сражались в охваченных пожаром, рушившихся домах под градом картечи и пушечных ядер, но это не помешало могучему парню с ружьём надругаться у пылающей стены над кричащей от ужаса еврейкой. Другие врывались в винные погреба, хлебные лавки… Эта озверевшая солдатня убивала, насиловала, жгла, грабила; и поляки отличились здесь не менее русских.

Генерал Уминский, командовавший польским арьергардом, всё же задержал русскую армию на несколько часов и таким образом предоставил основным силам достаточно времени, чтобы занять укреплённую позицию на противоположном берегу реки. Последовавшая за тем кровавая битва слишком известна, чтобы её описывать. Но мне стоит заметить, что я сам, счастливым образом не пострадав от пушечных ядер, дожил до вечера и устроился на ночь в одном из разрушенных домов Остроленки. Однако вскоре граф Дибич вместе со штабом отправился далее, и я счёл своим долгом сопровождать его. По мосту мы проехали на поле битвы, которая обошлась нам столь дорого.

Заходящее кроваво-красное солнце освещало горящие золотом эполеты и расшитые мундиры сопровождавших фельдмаршала офицеров. Сам же генерал отчётливо выделялся благодаря своей белой шапке, которую он постоянно носил. Уцелевшие в битве поляки, которые всё ещё стояли на опушке леса, заметили его, быстро направили свою самую большую пушку на блистающий отряд и дали несколько залпов. Я, лишившись чувств, упал с лошади – одно пушечное ядро пролетело слишком близко от моей головы, с левой от неё стороны.

От смертного сна я очнулся в госпитале, в Остроленке, весь опухший, в бинтах и в крови. Я совершенно ничего не слышал и ещё 4 недели не был способен ни к какой деятельности. Вскоре меня перевезли из того госпиталя в женский монастырь, лежавший недалеко от города Пультуск. Множество дев, молодых и старых, с великим усердием заботились там о раненных. За это несколько жандармов защищали обитель от назойливости военных. Безграничное участие всех юных и пожилых монахинь вызывал молодой, пригожий артиллерийский офицер, у которого были оторваны обе ноги. Не у одной из укрывшихся в этом святом месте добрых сестёр сердце билось сильнее обычного при перевязке или при оказании другой помощи раненым, хотя те и были русскими. Ведь и они были людьми, а сердце видит не национальность человека, но его самого.

Тем временем поляки потерпели совершенное поражение. Генерал Скржинецкий бросил остатки своей армии на произвол судьбы и поспешил в Варшаву. Его начальник штаба, генерал Патц был ранен, и только с большим трудом удалось ему добраться до Пультуска. В разгромленной армии царил всеобъемлющий хаос – у людей не было лошадей, чтобы везти оставшиеся пушки, и потому приходилось просить помощи у жителей деревень, лежащих вдалеке от мест сражений. Только на третий день крестьянские телеги увезли с поля сражения ружья и пушечные ядра поляков.

А мы? Те же три дня мы простояли неподвижно, несмотря на то, что граф Витт привёл с собой свежий кавалерийский корпус. Свершено непостижимая небрежность или нерешительность графа Дибича! Как можно было не осознавать огромного значения произошедшей битвы?! Должно быть, у него были на то свои веские основания, понятные лишь фельдмаршалу, причины, которые, возможно, предопределили вскоре и его внезапную смерть. С учётом всех доводов за и против, трудно сказать, был ли Дибич отравлен, или он скончался от холеры. Ведь ничего до сих пор не доказано. К сожалению, русская армия потеряла с этим человеком отважного полководца, чей поход через Балканы навсегда останется событием мирового значения.

Причина всех неудач военных походов России заключается в том, что после всякой проигранной битвы, при всяком замедлении хода кампании и крушении горделивых надежд, одним словом, при любом поводе к недовольству, главнокомандующих сменяют, что чаще приводит к ухудшению, а не к улучшению существующего положения. Здесь господствуют интриганы, и я бы сравнил полководца с врачом, будучи убеждённым в том, что для больного лучше продолжительная забота самого обыкновенного доктора, чем прикосновение только что пришедшего профессора, который видит пациента впервые. При смене полководцев теряется опыт и время, то есть как раз то, что необычайно важно при ведении войны. Перед своей смертью Дибич узнал о своём отстранении от армии и о назначении на пост главнокомандующего графа Паскевича. То была явная неблагодарность со стороны императора Николая. Неблагодарность, которая восторжествовала только благодаря интригам, ведь Дибич сделал всё, что было в его силах. И в том, что казавшаяся поначалу пустячной война затянулась, виноваты скорее сам император и его брат Константин, а не фельдмаршал.

Так как глухота моя не проходила, и силы ко мне не возвращались, я, вскоре после прибытия нового главнокомандующего, отправился в обоз, который образовывал за арьергардом особую, довольно слабо защищённую колонну. Мы шли путём параллельным дороге главных сил: к Висле, к прусской границе. Маршруты были определены согласно имеющимся в генеральном штабе картам, и задумано было так, что авангард двигался по ближайшему к реке шоссе, основные силы перемещались от неё в некотором отдалении, а обоз, в котором находился и я, ехал по самому далёкому от Вислы тракту. Это предписание было отдано потому, что армии предстояло обойти весьма сильную крепость Модлин, в которой поляки сконцентрировали свои силы, и от которой они хотели построить мост через реку. К сожалению, использованные карты не всегда соответствовали действительному расположению объектов, и вскоре, после нескольких дней марша, обоз внезапно оказался перед авангардом, а наша его часть вообще впереди всех. Граф Пален, командовавший тем авангардом, был в ярости. Когда поляки заметили наш беспорядок, им было бы несложно причинить нам немало бед, но сражение под Остроленкой настолько их изнурило, что они и не думали нас беспокоить и занимались только сбором и организацией остатков своих разбитых сил.

Так как в обозе находилось не менее 50–60 лошадей, найти подходящее для ночлега место было сложно, и мне приходилось каждый день тратить несколько часов на осмотр предполагаемых стоянок. Для этого я проезжал в лучшем случае в крестьянской повозке до следующей станции, осматривался, определял, где можно встать на постой, и на следующее утро отправлялся далее. Потому вышло так, что, когда наша армия встала перед крепостью Модлин, я ехал по обширному лесу в сопровождении двух казаков. Польский крестьянин забирал всё глубже в чащу, затем он внезапно остановился и стал уверять нас, что заблудился. Оглядевшись, я заметил за деревьями какое-то движение, и вскоре мы обнаружили, что невдалеке от нас расположен военный лагерь – то были поляки. Мой крестьянин хотел было сбежать, но казаки схватили его и огрели несколько раз плетью, после чего он присмирел и стал умолять нас проявить к нему милосердие, всячески клянясь при том, что ошибся случайно. Я приставил ему к груди пистолет и приказал поворачивать. Но куда ехать в незнакомом, огромном лесу, в котором на каждом шагу можно повстречать неприятеля? Один из казаков нашёл выход из положения: «Я попытаюсь вновь отыскать путь», – сказал он, – «ведь я имел осторожность время от времени надламывать ветки, когда мы шли сюда». И действительно, он нашёл верную дорогу, и мы избежали уготовленной нам крестьянином ловушки. По прибытии на станцию поляк получил должный урок и потерял, видимо, всякий вкус к предательству.

За обедом у одного польского дворянина, жившего недалеко от прусской границы, моё правое ухо внезапно вновь обрело способность слышать – но громкий шум оказался для меня невыносимым, и я заткнул это ухо и заперся у себя в комнате. Только три дня спустя мне удалось привыкнуть к звукам речи. Музыка же ещё причиняла мне неудобство. Моё левое ухо так и осталось навсегда глухим.

В другом уже месте я встретил одного старого помещика, который вёл себя подобно истинному философу, и который замечательно меня принял. Мне тяжело было думать о том, что на следующий день в его амбарах и на его полях ничего не останется. Ведь ночлег 60 тысяч лошадей и 20 тысяч людей вредит хозяйству страшнее полчищ саранчи. Когда я закончил осмотр места для стоянки, мне подали ужин, а затем – предоставили кровать в зале, окно которой выходило в сад. Смертельно уставший, я быстро разделся и заснул. Утром меня разбудил какой-то шум: было светло, и передо мной стоял, смеясь, вражеский штабс-офицер, да ещё и слуга с чашкой кофе! Легко вообразить себе моё смятение. Я неловко ухватился за одежду, желая побыстрее натянуть её на себя, когда этот непрошенный гость помог мне выйти из неприятного положения, обратившись ко мне по-русски. То был казак, майор по званию, в обыкновенной, тёмно-синей шинели, а я, внезапно проснувшись, принял его за поляка. Мы долго и искренно смеялись, и мой старый хозяин сказал: «вечером по соседству и впрямь останавливались Krakussen[7], и я приготовил им здесь же, в зале, кровати и открыл окно в сад, чтобы в случае нужды они могли выпрыгнуть и укрыться за деревьями». Этот же человек рассказал мне множество историй о последней войне с французами, во время которой маршал Сен-Сир[8] вместе со своим штабом задержался на некоторое время в его поместье. При прощании полководец выдал хозяину квитанцию за всё выпитое и съеденное солдатами. Эта записка была написана на французском, которого помещик не понимал, и позже, когда она была представлена в комиссию по обналичиванию, выяснилось, что маршал указал в ней только 1000 кочанов салата. Так обращались французы со своими друзьями, поляками.

В другом случае польский прелат должен был предоставить обед другому французскому полководцу – Даву. После завершения трапезы слуги марша ла забрали все серебряные приборы со стола священника. На последовавшую жалобу хозяина Даву ответил: «Мой дорогой, на войне, как на войне!»[9]:

На следующий раз я с моими двумя казаками также переночевал в одном польском поместье. Днём позже я проводил рекогносцировку окрестности, пытаясь определить место, пригодное для ночлега армии. Закончив работу, я навестил хозяина имения, у которого была юная, прелестная дочь. Приём их был весьма дружественным, но поначалу что-то сковывало нас. Однако юность вскоре преодолела все препоны, и беседа потекла ручьём. Мои рассказы и шутки рассмешили девушку, рассказал я и про то, что родился в Литве. Любезностям не было конца. Она называла меня человеком из Забранего Края и уговаривала остаться на ужин, что мне и пришлось сделать. Но едва мы приступили ко второму блюду, кто-то крикнул: «Krakussen идут!» Всех охватила тревога – откуда?! Девушка повела меня в свою спальню, оттуда через чёрный ход – в сад, затем – через калиточку в направлении противоположном тому, откуда должны были появиться Kracussen. При выходе из имения стояли два моих казака и лошадь. Я благодарно пожал, а потом начал целовать руку девушки, в то время как она нетерпеливо молила меня: «Уходите же быстрей!» И мы долго ещё смотрели друг на друга через забор, пока наш маленький отряд не достиг леса.

Проводя другую уже рекогносцировку, я должен был вновь остановиться в доме одного помещика. Однако оттуда, к моему немалому изумлению, доносились громкие звуки столь любимой поляками песни: «Наш хлопец». Так как польских солдат поблизости видно не было, я подъехал ко входу в дом и вошёл. Что же предстало моему взору? – на большом круглом столе были расставлены бутылки шнапса, кофейники, стаканы и чашки, вокруг, на диване и стульях, спокойно сидели двенадцать казаков. Старая дама, плача, играла на рояле «Хлопчиков», а в центре комнаты две молодые девушки, подхлёстываемые нагайками пьяных солдат, танцевали тарантеллу, тоже заливаясь слезами. «Поднимайте ножки повыше», – заорал казак, дико хохоча, и нанёс ещё один удар, как раз когда я вошёл. Что за вопль раздался в тот момент! Все были ошеломлены. Старуха бросилась ко мне и стала умолять о спасении и защите. И едва я стал успокаивать женщин, мои казаки сбежали, быстро и тихо. Эти парни искали приключений и потому напились в вышеупомянутом доме. Хозяйка подала им сперва еду и кофе, но казаки стали просить водки и, когда она послушно принесла требуемое, они начали буйствовать. Старую женщину заставили играть революционные песни, а её дочерей ударами нагаек и криками принудили танцевать.

После того, как дамы немного пришли в себя, я хотел было уехать, но они не отпускали меня и мне пришлось пообещать прислать им охрану. При этом я предупредил хозяйку, что солдатам или казакам ни в коем случае нельзя давать водку. Возвратившись в штаб-квартиру, я рассказал о произошедшем случае, и для охраны того поместья были посланы жандармские офицеры.

Как известно, под командованием Паскевича армия, перейдя Вислу, достигла прусской границы, и генеральный штаб, к которому меня, после частичного возвращения слуха, вновь прикомандировали, переехал в Нишаву. В этом месте я наблюдал однажды примечательную сцену. Граф Паскевич сидел на приступке дома, в котором он жил. Вокруг толпились генералы и адъютанты, с которыми главнокомандующий обсуждал насущные проблемы. Тут к маршалу подъехал граф Толь, начальник штаба, присутствующие обменялись приветствиями, и разговор продолжился. Однако граф придерживался мнения отличного от мнения Паскевича, и тот сделал ему резкое замечание. Толь внезапно рассердился, смерил фельдмаршала с головы до ног взглядом, затем поднял нагайку, с силой ударил свою лошадь и ускакал. Паскевич ничего не сказал, но было видно, что командующие не ладят друг с другом. Граф Толь слишком хорошо знал, что император Николай приказал Паскевичу не отклоняться от плана Дибича, составленного самим Толем.

Впрочем, этот последний очевидно обладал гораздо белее выдающимся военным талантом, чем фельдмаршал. Но столь доблестный и благородный человек имел, однако, обыкновение подзывать своих адъютантов свистом. Один из моих товарищей не обращал на такие посвистывания никакого внимания и откликнулся только тогда, когда граф позвал его по имени и спросил, хорошо ли он слышит. «Я думал, свистом зовут только собак», – ответил адъютант.

С остальными генералами граф Толь обращался с бесцеремонной наглостью, что было неудивительно – ведь он видел их всех насквозь.

Во время нашего семидневного пребывания в Nadorschye в войсках началась эпидемия холеры. Эта болезнь была прежде нам не знакома, и многие из её жертв погибли, что значительно ухудшило общий настрой в армии. Когда зараза настигла и меня, я пошёл в лес искать насекомых, отчего изрядно пропотел. Затем, придя в дом, я выпил чаю и уже на следующий день был совершенно здоров. С этого дня я вновь занялся коллекционированием насекомых.

В Nadorschie прямо посреди лагеря у меня украли лошадь, которую я купил ещё в Седлеце вместе с бричкой. То была маленькая, невзрачная крестьянская кобыла. Она стояла вместе с пятью другими, гораздо более дорогими лошадьми у одних яслей. Но вор решил стащить именно её. Позднее я узнал, что мою кобылу отвели тому самому еврею из Седлеца, который продал мне её в начале кампании. Сделано же это было потому, что он весьма ценил выносливость и силу своей лошади и считал её особенно подходящей для перевозок контрабанды.

Всеобщий ропот в войсках и неизменное упорство графа Толя поколебали, наконец, нерешительность фельдмаршала и мы повернули на Варшаву. Разведчики провели рекогносцировку укреплений города, и, кроме того, все офицеры, состоящие при генеральном штабе, были созваны, и те из них, кто ранее жил в польской столице рассказали всё, что помнили о её зданиях.

Дозорные с вражеских шанцев уже настолько привыкли к нашим объездам, что однажды даже не сочли нужным стрелять в нас, и мы смогли подъехать к укреплениям очень близко. Но на ночь нам не удалось вернуться в штаб-квартиру, и мы были вынуждены искать пристанища около самых форпостов, что было не слишком заманчивым. Потому некоторые из наших товарищей задумали провести ночь в деревне немецких колонистов, которая лежала вдалеке от наших передовых караулов. Однако эти колонисты отказались дать нам приют, потому что селение было видно из Варшавы как на ладони. Поляки могли быстро добраться туда и, пользуясь неожиданностью своего вторжения, поставить под угрозу существование колонии.

Наконец один хозяин решился дать нам, казакам и лошадям приют в амбаре, где мы приготовили себе ужин, поели и удобнейшим образом заснули на мягком сене. Когда мы проснулись, солнце уже давно встало. Проповедник с искажённым от ужаса лицом отпер нам двери сарая. Оказывается, ночью поляки предприняли из Варшавы вылазку, прошли через деревню колонистов и оттеснили наши форпосты на много вёрст назад. Затем, дойдя до самого авангарда русских войск, они повернули назад и вновь прошли через нашу деревню. Всё это мы проспали и пробудились только тогда, когда канонада была уже далеко позади нас.

Наконец был отдан приказ идти на штурм варшавских укреплений. Паскевич очень волновался. Когда до нас дошло известие о взятии первого маленького вала, он бросился обнимать стоявших рядом генералов, в том числе и графа Толя. В полдень повсюду разнёсся слух о том, что начат штурм Воли, самого важного из укреплённых предместий Варшавы. Паскевич несколько раз перекрестился, будто молясь. Когда же Воля была захвачена, разразилось всеобщее ликование. Фельдмаршал со всеми нами поскакал туда. На повороте дороги нас встретил пушечный залп, от испуга некоторые лошади сбросили своих седоков. Мы приехали в Волю как раз когда Высоцкий[10] со своей батареей попытался достигнуть крепости, но был от неё отрезан и пленён. Оставшиеся в живых защитники Воли, среди которых был и не желавший отступать старый генерал Совинский, бросились в церковь, и начали стрелять по нашим солдатам из-за алтаря. Этим храбрым людям крикнули: «Сдавайтесь!» Но они ответили новым залпом, и их закололи штыками.

Основная задача была выполнена, но нам предстояло преодолеть ещё мощную, укреплённую многочисленными пушками стену Варшавы. К тому же, никто не знал числа защитников крепости и того, действительно ли один из корпусов восставших разошёлся по домам. Потому в этот день мы ограничились достигнутым. Вечером обе стороны дали только несколько пушечных залпов, чем и были удовлетворены.

Поляки захотели начать переговоры, и в одном строеньице, расположенном на дороге, между фельдмаршалом и их диктатором Круковецким состоялась встреча. Паскевич вёл себя очень нерешительно, и тот разговор окончился ничем. Полякам дали время на размышление – до двух часов дня, после чего военные действия должны были возобновиться. Пробило час, два – но никакого ответа не последовало. Неожиданно раздался рёв, будто из тысячи глоток: наша артиллерия, выстроенная в линию напротив городской стены, начала стрелять; огонь вёлся мощными залпами, поляки отвечали тем же. Паскевич был контужен и увезён в лазарет. Командование взял на себя граф Толь. В тот момент из Варшавы выехал парламентёр, который потребовал отвести себя к фельдмаршалу. Толь, изначально бывший против всяких переговоров, послал навстречу ему генерала Берга, с предписанием как можно дольше разъезжать с посланцем в любых направлениях, исключая то, которое вело к фельдмаршалу. Тем временем наши войска приступили к штурму городского вала и его ворот.

Под моей лошадью взорвалась граната, отчего я взлетел высоко в воздух, но ранен не был. Саму же лошадь лишь легко контузило осколком. Так как мы не ели ничего уже два дня, один из моих казаков принёс мне из лагеря в котелке говядину. Я с товарищами отъехал назад, чтобы отведать наше лакомство, не подвергаясь опасности быть застреленным. Мы сошли с лошадей, поставили котелок на землю и сели на траву, нетерпеливо ожидая возможности вкусить бифштекса. Я потянулся вилкой за одним из кусков, но тут нас внезапно накрыло облако пыли, и мы потеряли сознание. Котелок и вилка исчезли – на них упало срикошетившее ядро. Наша еда была мельчайшими кусочками разбросана во все стороны. Очевидно, мы выбрали неудачное место для трапезы. Так я испытал на себе то простое правило, что на войне в тылу бывает намного опаснее, чем на передней линии.

Только поздним вечером, когда большая часть городской стены была уже в наших руках, мы вернулись к нашему бивуаку, и заснули, несмотря на муки голода, на твёрдой земле. Перед восходом солнца меня разбудил мой командир. Он сообщил мне радостную новость: «защитники Варшавы сдались!», – и приказал раздобыть для него извозчика. Конечно, я использовал этот случай для того, чтобы добраться до города, и был одним из первых русских вступивших на его улицы. Поляки были обязаны покинуть Варшаву за 48 часов, и в это время русские войска не могли быть туда введены. Я же прошёл туда, назвавшись адъютантом графа Толя. Ведущие к городской стене улочки были пустынны, дома, на них расположенные, горели. Настроенный к полякам весьма враждебно граф Толь сам склонял солдат к поджогам. Людей нигде не было видно – ни одного открытого окна или лавки – всё застыло в страхе и в тоскливом ожидании. Я спросил одного еврея, где находится постоялый двор, однако он вывернулся, как угорь, повторяя только: «Я не знаю». Другого я ухватил за воротник, но парень начал орать изо всех своих сил. Две дамы, наблюдавшие спектакль с другой стороны улицы подошли ближе и вежливо спросили, что мне надобно. «Постоялый двор или комната, которую можно ненадолго снять», – ответил я. «А не хотите ли Вы к нам? Наш дом совсем близко», – предложили мне женщины. Они пошли по улице Сольна, и я последовал за ними. Эти дамы были замужем за немцами, один из которых владел в Варшаве собственным домом, куда мы и вошли. Хозяйки сказали, что, конечно, желают поесть, и мне стало неудобно, что я ничего не могу предложить им в ответ. Я поблагодарил женщин, заметив, что очень хочу спать. Ответ последовал незамедлительно: «Хорошо, но это подождёт». И действительно, когда я вдоволь наелся, меня отвели в спальню, где я тотчас же заснул на свежезастланной постели. Через пару часов я пробудился и увидел перед собой молодого человека со светлыми усами, в гражданской одежде, со шпорами и плетью в руке. То был хозяин, который дружественно меня поприветствовал. Он родился в Австрии, окончил начальную школу в Вене и прослыл в Варшаве дельным горнопромышленником. Конечно, мы с ним начали обсуждать польскую революцию, пережитые горожанами ужасы и трагический конец всего дела. Мой хозяин не был приверженцем идей «польской экономики», как он это называл, и говорил, что во время террора его дважды заносили в список приговорённых к повешению. Но из-за его достойного поведения даже враги проникались к нему уважением, и потому приговор ни разу не был приведён в исполнение. Мы настолько подружились, что я, оставшись в Варшаве до 1833 года, прожил всё это время в его доме, изведал там немало радостных часов и, вместе со своими гостями (обычно то были саксонцы и чиновники, заведовавшие горной промышленностью), выпил до дна не один стакан вина за здоровье моего друга N. Только из-за болезни, вызванной моей контузией, мне пришлось покинуть это, доставившее мне столько наслаждений, высокообразованное и жизнерадостное общество.

Во время карнавала мы как-то организовали маскарад. Костюмы нам удалось раздобыть в театре – то были одеяния времён одного польского короля, какого-то из Казимиров. Итак, мне достались: фрак фиолетового бархата, чёрные атласные штаны, богато обшитые шёлком по краям, красные чулки, парик и треуголка. Я должен был представлять доктора и выдавать дамам омолаживающие и продлевающие жизнь пилюли. Тем временем кто-то под строжайшим секретом рассказал одной женщине, что эти пилюли содержат магическую пудру, которая действует необычайно быстро. Конечно, потом все дамы кинулись ко мне и моим пилюлям, думая, что они подлинные. Сколько было после смеха, шуток и комических сцен!

Время моей службы в Варшаве летело быстро, а головные боли всё усиливались. Врач советовал мне принимать ванны, но Николай не любил отпускать своих подданных за границу, и я был вынужден удовольствоваться отдыхом у себя дома. Мои родители жили тогда в Петербурге, но мой отец был с недавнего времени начальником Россиенского и Шавельского военных округов, и потому проводил немало времени в своём имении Totheiki [или может быть Jotheiki – написано неразборчиво], находившимся там же. Там жила его 70-летняя мать со своей внучкой, моей кузиной. Я приехал туда после полудня; отец представил мне всех обитателей поместья, потому что я не был знаком с ними ранее. Моя кузина была крепкой и на редкость прелестной деревенской девушкой, с которой я затем, как и со всеми польскими дамами, разговорился и подружился. Но это произошло не так быстро, потому что, как я заметил, она была весьма застенчива с незнакомыми людьми. Росту моя кузина была не слишком высокого. У неё были светлые волосы и тёмно-коричневые глаза, взгляд которых казался совершенно особенным, хотя и нельзя было точно сказать, что именно необычного в нём было.

Моя бабушка говорила, что её Луиза – прекрасная хозяйка, и она действительно скоро покинула наше общество, чтобы позаботиться об ужине. В русской деревне главное – это приготовить блюда, расставить их и, наконец, хорошо поесть. Я вспоминаю, что мне случалось есть по шесть раз на дню: 1. при пробуждении – кофе с бутербродом и сухариками; 2. через два часа – фрукты четырёх сортов; 3. затем – обед из четырёх – пяти блюд; 4. потом, в четыре часа – кофе с бутербродом, сухариками и всяческими десертами; 5. в семь часов – чай; 6. и, наконец, в десять часов – ужин, по меньшей мере из 3 перемен. Во время этой последней трапезы кузина села напротив меня, и я смог хорошенько её рассмотреть. Она была неразговорчива, будто рассеянна, глаза её часто останавливались на чём-то и, кажется, тускнели. Это бросилось мне в глаза, но я не придал сему внимания. На другой день девушка вновь чувствовала себя хорошо, но за ужином опять появился тот застывший взгляд и молчаливость. Наконец она побледнела и должна была уйти к себе в комнату. Мне сказали, что ей нездоровиться. На третий день она вновь была бодра, но вечером повторилось то же, что и ранее. В этот раз с ней случились даже судороги, и она вновь удалилась.

Я прошёл в спальню Луизы и нашёл её в страшных конвульсиях, из тех, против которых жгут обыкновенно перья, что мне и пришлось сделать в той комнате. Я успокоил кузину и попросил её позволить мне остаться с ней, на что она дала своё согласие. Через несколько минут судороги ослабли и, наконец, вовсе прекратились. Девушку ещё тряс озноб, но она лежала неподвижно; глаза её были затуманены, лицо медленно теряло свою бледность, дыхание становилось тише. Она затихла, но вдруг начала разговаривать, как будто в комнате были люди, мне не видимые. Я попытался и сам заговорить с ней, но она не обратила на мои слова никакого внимания. Тогда я положил ей руку на лоб, и она сказала: «Держи так, это укрепляет меня». Я понял, что то было сомнамбулическое состояние, хотя врачи уже много месяцев пытались лечить её от лихорадки. В таком положении девушка оставалась ещё пару часов, после чего она сама проснулась и была очень удивлена, увидев меня у своей постели.

На следующий день всё повторилось вновь, но припадок наступил уже в начале ужина. Я остался за столом, однако вскоре кузина позвала меня к себе. Когда я пришёл, судороги уже почти прошли, и у больной был только озноб. Она попросила положить ей руку на лоб, что облегчало её страдания. Я сделал это и спросил её, что она чувствует. «Я становлюсь более сильной», – последовало в ответ. «Что же укрепляет тебя?» – «Материя, которая течёт от тебя ко мне» – «Что же это за материя?» Она долго не могла подобрать слова, но, наконец, сказала: «Магнетическая материя, но это слово мне не нравится», – «Откуда же исходит материя?» – «Из крови», – «А нервы?» – «Они лишь посредники, которые собраны в кончиках пальцев. Через них течёт материя», – «Почему тебе нужна эта материя?» – «Потому я пролила или потеряла её из-за невежества врачей и из-за неправильного обращения со мной окружающих» – «Как передается тебе эта материя?» – «Лучше всего – при поглаживании, таком, будто приклеивают пластырь». Конечно, речь шла о магнетизме рук. После вышеописанного поглаживания она ослабла и сказала, что ответы на вопросы её утомляют. Она заснула немного раньше, чем прошлым вечером, а когда проснулась, вновь не могла понять, зачем я сижу рядом с ней.

Каждый вечер кузина впадала в свой странный сон, который всё удлинялся, в то время как судороги длились короче. И каждый раз я должен был приходить к ней, когда же я запаздывал или уходил, она начинала беспокоиться, и это беспокойство могло довести даже до конвульсий. В обыкновенном состоянии она совершенно не помнила того, что происходило с ней в сомнамбулическом сне, и не отмечала даже, что проспала больше обычного. Однажды я спросил сомнамбулу: «Какой болезнью ты страдаешь?» – «Душевной болезнью», – «Отчего же она случилась?» – «Из-за неверного воспитания в детстве, когда все потакали моим желаниям. Уже в 12 лет я стала лунатиком и часто вскакивала во сне. Затем пришли врачи. Они пускали мне кровь, вместе с которой уходила и материя, что только усугубляло мою болезнь. Другие давали мне опиум и хинин, что мешало кровообращению и вело к истощению», – «Можешь ли ты выздороветь?», – «Ещё не знаю, не могу сказать», – «Почему же?» – «Потому что я ещё не в состоянии об этом сказать». Она очень ослабела, и я не повторил своего вопроса.

С приближением сна её речь стала более беглой, и она начала говорить сама с собой. Однако я опасался спрашивать её вновь, потому что она сказала, что ответы причиняют ей головную боль.

Через несколько дней я вновь задал ей вопрос: «Можешь ли ты выздороветь?» – «Да», – «С помощью чего?» – «С твоей помощью», – «Но почему именно я?» – «Потому что ты укрепляешь меня своей материей и помогаешь мне жить. Если бы ты не приехал, я умерла бы через три месяца.» Я дал девушке кольцо и сказал, что если она хочет, я женюсь на ней, как только она выздоровеет. «Если у меня сейчас будет сын, и ему передастся моя болезнь, я сойду с ума и более не смогу жить. Но, конечно, я могу устроить всё так, что мой… сон (она не хотела произносить слово «магнетический») совпадёт с обык новенным», – «Но что для этого надо сделать?» – «Отвезти меня в Петербург и там магнетизировать. Тогда я скажу, что стоит сделать дальше. Прямо здесь всё это совершить невозможно, потому что люди ничего не понимают в моей болезни».

В другой раз, когда она, как обычно вела разговор с некими невидимыми существами, что, кстати, совсем не походило на бормотание бредящего человека, больного горячкой, я отошёл в другую комнату, чтобы занести кое-что в свою записную книжку. Но только лишь я начертил несколько слов, она стала громко произносить их, хотя и не имела никакой возможности видеть написанное. Поражённый, я вошёл в её спальню, и она спросила меня: «Зачем ты пишешь? Это глупо – люди всё равно не поверят тебе. Такова их природа: если человек своими глазами увидел нечто сверхъестественное, вскоре он начнёт сомневаться в этом».

Луизу отвезли в Петербург, и доктор Адам магнетизировал её в моём старом доме. Во время сеанса, который длился всего несколько минут, она заснула, но что-то пришлось ей не по нраву, и она сказала: «Вы всё сделали неправильно, и теперь я должна четыре часа ходить по кругу», – и она начала ходить по комнате. Её шаг был неустойчив, скорее то было даже раскачивание, но она не падала, несмотря на темноту комнаты. Мои родственники, которые ранее никогда такого не видели, забавлялись тем, что ставили свои стулья и столы на пути больной, но она обходила их; и хотя казалось, что девушка покачивается, она ни разу не запнулась. Наконец четыре часа прошли, Луиза начала оступаться и сказала: «Я не могу выносить этих любопытствующих, они мучают меня, у них слишком много электричества». Наконец она подошла к окну, постучала кончиками пальцев по стеклу, вздрогнула и проснулась.

На следующем сеансе Луиза заснула так же быстро, как и в первый раз, но осталась спокойно лежать в постели. Девушка сказала только, что доктор ей отвратителен, потому что у него слишком много электричества, но она не будет более сопротивляться магнетизированию. «Кто такой электрический человек?», – спросил я. «Существуют две разновидности людей: электрическая и магнетическая, в соответствии с там, какая материя (электрическая или магнетическая) господствует в их теле. Мне приятна магнетическая материя, и ты – магнетичен». Я спросил далее: «В чём же разница между двумя материями?» – «В магнетической материи заключена поддерживающая, успокаивающая душевная сила, а в электрической – сила волнующая, неспокойная, земная. Первая из них более свойственна душе, вторая – телу. Борьбой этих двух сил живут звери. Солнце даёт электричество, луна – магнетизм, потому её появление так влияет на меня, что я не могу от неё оторваться», – «Так луна – магнит?» – «Да, но тут речь идёт не о металлическом, но о животном магнетизме. Эти два явления, хотя и имеют одинаковую причину, но различаются по своему действию и проявлениям». При пробуждении Луиза стала беспокоиться, будто хотела проснуться, но не могла. Тогда она попросила проделать над ней магнетические манипуляции, начиная с ног и до головы. После этого девушка, наконец, проснулась, жалуясь, однако, на головную боль.

Несмотря на это болезненное состояние, её вид не выдавал страданий. Цвет её лица был свеж, она не осунулась, казалась не сонной, а, напортив, жизнерадостной, так что никто не хотел верить тому, что она больна. Вскоре Луиза приняла участие в общем веселии.

Несколько дней спустя я принимал в своём доме гостей, кузина также приоделась, спустилась в залу, потанцевала один раз с французом, начала во второй, но вдруг как-то замолкла и продолжала двигаться уже механически. Когда танец окончился, она осталась стоять на том же месте, глаза её были полузакрыты и будто померкли. Луиза заснула, и во сне уже ударила по роялю, после чего её пришлось отвести в спальню. Когда я спросил, зачем она это сделала, последовал ответ: «Так было нужно», – «Для чего это было нужно?» – «Я не могу ответить, ты не поймешь меня. Но так было нужно», – «Стоит ли мне будить тебя сейчас?» – «Нет, я должна некоторое время поспать. Иначе у меня заболит голова». Когда я захотел спуститься к друзьям, она не отпустила меня, и стала упрашивать остаться. По истечении времени сна она позволила отвести себя к этажерке с фарфоровыми фигурками, дотронулась до них кончиками пальцев и пробудилась.

Как только Луиза засыпала и начинала разговаривать, она предупреждала обычно, сколько продлиться её сон, точно называла час и минуту своего пробуждения, и никогда в этом не ошибалась. Длительность сна увеличилась из-за магнетических сеансов, и вскоре должен был наступить кризис, после которого продолжительность такого сомнамбулического состояния сократилась бы. Но это проходило не так быстро, как мы полагали ранее, и как она сама страстно желала. Потому во время сна Луиза беспокоилась и становилась раздражительной. Кузина хотела, чтобы я всегда был рядом, и, когда мне приходилось удаляться, она приходила в ярость, рвала на себе волосы, начинала кричать, и у неё начинался отвратительный припадок. Сила девушки увеличивалась настолько, что четыре человека не могли её удержать. Это состояние продлилось однажды несколько часов, а когда оно прошло, наступила усталость и слабость, так что врач подумал, что она уже умерла: дыхание и пульс не чувствовались. Через 10–20 минут тело девушки содрогнулось, как будто что-то проникло в её грудь, и она начала дышать. Это было как пробуждение от летаргического сна. Когда я спросил её, что с ней было, она сказала: «Моя душа уходила», – «Куда?» – «Туда, куда должна была. Ты не поймёшь», – «Что такое душа?» – «Это непостоянная материя человеческого тела, которая находиться во всех его частях», – «Что случается с душой, когда тело умирает?» – «Душа покидает его, собираясь сначала из рук и ног в грудь, оттуда идёт в голову, и, наконец, выходит наружу», – «Какую форму принимает душа после смерти?» – «Она принимает форму тела, но только не столь отчётливую. Скорее она подобна туману и может иметь телесные ощущения только до тех пор, пока не укрепиться настолько, что перейдёт в высшее бытие», – «Где находиться душа после смерти?» – «На земле. Где она должна искупить свои грехи».

С увеличением длительности магнетического сна усилилась и способность Луизы к ясновидению, так что её высказывания становились всё интереснее. Даже когда её не хотели беспокоить расспросами, опасаясь утомить, затрагиваемые ей темы были столь значимыми, что каждый невольно пытался продолжить исследование. Не раз она отвечала на многочисленные просьбы: «Вы спрашиваете меня о том, о чём рассказать невозможно. Я не Бог. Я и так сказала больше, чем следовало, и мне придётся за это отвечать. Часто, когда вы пристаёте ко мне с вашими вопросами, я откликаюсь только для того, чтобы отвязаться от вас, поэтому я и не могу никогда отказать вам. Я не виновата в том, что вы не понимаете меня и не можете истолковать моих слов. Но мои идеи истинны, всё имеет своё непреложное значение, которое рано или поздно откроется, к изумлению земных созданий, и приведёт некоторых из них к познанию. Заметьте особенно, что я рассказываю сама по себе. Это исходит от моих ангелов-хранителей («людей», как она их называла), которые знают много больше меня». Чем более ухудшалось её состояние, тем больше она общалась со своими «людьми». Когда они время от времени покидали её, Луиза горько на то жаловалась и была в такие моменты совершенно беспомощной.

Магнетический сон кузины удлинился до 4 дней, то есть до 96 часов. Она немного ела, но её глаза были незрячими, будто на них лежала белая пелена. Сил у неё почти не осталось. Луиза отмечала час и минуту, в которые она проснётся, говорила, насколько удлиниться её состояние и прибавляла, что летом ей нужно будет принять морские ванны.

Чтобы избежать повторений, я не буду более описывать отдельные сеансы, но упорядочу и изложу последовательно всё то интересное, что она говорила. То есть попытаюсь составить краткий обзор ею сказанного.

Когда в человеческом теле магнетическая материя преобладает за счёт электрической, индивидуум является магнетическим. То есть, в магнетические моменты его душевные или духовные силы теряют зависимость от сил телесных, и потому все его способности обостряются и усиливаются. Оттого магнетики, или как их называют, «чувствительные», имеют невероятно развитое душевную интуицию, в то время как собственно чувственные ощущения у них приглушаются. Поэтому такие люди замечают и понимают такие вещи, которые мы в обычной нашей жизни едва ли можем постичь.

Явные признаки сильного магнетизма или ясновидения кажутся нам неестественными и невероятными, потому что у нас нет возможности понаблюдать за ступенями его постепенного развития, или осуществить такое развитие самим. Надо остерегаться, чтобы не спутать магнетическое состояние и болезненные симптомы, ведь часто они не имеют между собой ничего общего. Мы, с нашими ограниченными дарованиями, всегда хотим, так сказать, по-человечески объяснить прорицания и приравнять магнетиков к обычным людям. Всё, что выходит за границы привычного, мы объявляем вздором, шарлатанством и надувательством. Никто не хочет допускать существования таких душевных болезней, как безрассудство, меланхолия и тому подобное. Ведь никто, к примеру, и не задумывался о возможности наличия у человека душевной лихорадки, душевного воспаления или, лучше сказать, усиливающегося нервного потрясения, воспламенения духа, всеобъемлющего беспокойства. Почему же душа не должна быть подвержена своим собственным заболеваниям, которые наступают независимо от телесного состояния человека? Большинство духовных недугов случается незадолго до смертных часов человека, когда он, однако, ещё в полном сознании, и это может служить доводом, подтверждающим, что его душа была ранее здорова, и теперь, разлучаясь с телом, выказывает себя также соответственно своему состоянию.

Многие признаки говорят о том, что условия телесной жизни магнетиков и обыкновенных людей отличаются. Так, к примеру, однажды наша магнетическая больная выпрыгнула из своей спальни, и после долгих поисков мы нашли её на улице. Она прислонилась к забору и стояла так в одной сорочке, с босыми ногами, без перчаток на руках и с открытым горлом, при том, что мороз достигал –25 градусов. Но то, что её тело пробыло более пяти минут на такой страшной стуже, не привело ни к каким последствиям. В другой раз она, будучи в магнетическом состоянии погрузилась в пруд по самое горло и осталась там на целую ночь. То было уже лето, однако всё равно, многочасовое пребывание в воде должно было окончиться каким-либо телесным заболеванием, но у неё не осталось ни одного следа произошедшего. В магнетическом сне девушка часто проглатывала пригоршни соли, целые лимоны прямо с кожурой и тому подобное без всякого для себя вреда.

У нас была возможность пристально наблюдать такие состояния, и потому мы смогли найти все ступени перехода от совершенно обыкновенного к чудесному. И нам было совсем не трудно прийти к тому убеждению, что душа, которая находиться в своём теле, в состоянии и смотреть оттуда в духовный мир. Как много примеров тому, что не больные, но изнурённые люди точно указывают час своей смерти. А многие ли не видели покойников? Многие ли не получили за свои грехи заслуженного наказания? Ужели всё это лишь картины, рисуемые фантазией, и сотни и тысячи магнетиков, живущих на свете, – лишь обманщики, которые побуждаемы постыдными мотивами к лицемерию? Как могут эти несчастные встречать на своём пути лишь невежд и людей легковерных, которых легко обвести вокруг пальца? Трудно отнести к таким обманщицам крестьянских девушек из Лапландии, Архангельской губернии, из Сибири и Америки – в приарктических областях магнетические заболевания случаются особенно часто.

И моя кузина всей душой желала поскорее выздороветь, ведь она знала, что только тогда я смогу взять её в жёны. Она всеми возможными способами пыталась освободиться от своего тяжёлого состояния, тем не менее, выздоровление затянулось надолго. Но в конце концов долгожданная цель была достигнута.

Представим себе, что древние римляне придут на концерт Паганини или Листа. Каковы будут их впечатления? Безусловно, всё будет выглядеть для них неестественно и непривычно. Римляне не будут верить своим ушам и глазам, и только сама действительность убедит их, что это играет один человек. Многие образованные люди средневековья сочли бы, что наши прославленные виртуозы заключили сделку с чертом. Отношение обычного наблюдателя к магнетику весьма с этим схожи. Люди не верят в то, что они не замечают своим земным разумом, или, лучше сказать, в своём земном бытии. Ведь мы всегда требуем объяснений, телесных обоснований для духовных феноменов, которые выходят за рамки наших представлений. Положим, что наш земной разум обострился или напрягся. Разве не будет тогда возможно познавать больше, чем доступно обычному уму? Почему люди не допускают применения этого же принципа к душевным способностям человека? И, если так и обстоит всё на самом деле, то куда же должны обратиться такие душевные способности, как не в духовный мир, которому они принадлежат, и который непознаваем, непостижим для мира разума и неестественен для него. Кому же быть связанными друг с другом, как не душам, освободившимся от всего земного и находящимся в инобытии? Если человеческая душа бессмертна и продолжает жить после смерти тела, то можно предположить и существование некого сообщества таких душ. Почему же невозможна тогда связь между умершими и ещё живущими людьми? Почему для нас сон не может быть средством для душевной, неземной работы, чем он и является, например, для магнетиков? Даже если эти предположения и вызовут возражения, к ним нелегко будет подыскать доказательства.

Намеки и указания на духовный мир, над которым магнетики немного приподняли покров тайны, нельзя считать лишь плодом фантазии. На это имеется тем меньше оснований, чем больше сторон этого мира так или иначе открывается нам. И даже изначально несогласные часто постигают подобные вещи благодаря собственному опыту, некоторым идеям и таланту к наблюдению. Если отбросить все частности, то в целом надо отметить, что встречи с удивительным и истинным случаются нередко. Потому каждому должно быть ясно, что человек состоит не только из смертного тела, и что душа его принадлежит более высшим, чем наша земная жизнь, сферам.

То, что я говорил о земной жизни, как сказала однажды Луиза, легко вывести из естественных закономерностей, исследовать и подтвердить методами физики и химии, посему этому стоит верить. Но в существовании духов всегда сомневаются, а говорящим о нём непременно возражают, потому что такие вещи превосходят человеческие способности к познанию. И окончательно убедиться в этом можно только при переходе в иную жизнь. Так устроены законы природы, и мне, пожалуй, не стоит упоминать о том, что лежит за пределами человеческого разума. От этого более вреда, чем пользы: люди не верят!

Все звёзды на небе есть не что иное, как горящие тела, и чем дальше расположены они от нас, чем ярче их свет, тем сильнее они раскалены. Звёзды, подобные луне (планеты), более холодные и тёмные тела, чем солнце. Свет нашей луны и планет нашей системы – лишь отражение света солнечного. Солнце состоит в основном из сернистых масс, его поверхность покрывают невысокие вулканы, через жерла которых струи огня изливаются наружу. Вокруг этого светила имеется атмосфера, которую иногда можно заметить по языкам пламени с помощью специальных приспособлений. Пройдя через такую атмосферу, солнечные лучи достигают земли, и в очень жаркие дни в воздухе можно почувствовать серу. Серная пыль и серный дождь в тропических зонах (например, в Африке) также имеют своей причиной лучи солнца, содержащие серу. Вообще, погода формируется при воздействии этих лучей на магнетические облака (воду). Из-за нагревания облака начинают тереться друг о друга, магнетизм высвобождается и смешивается с электричеством (серой) солнечных лучей – первая из упомянутых сил вызывает гром и освежение воздуха, вторая – молнию и духоту. Серный запах говорит о том, что в облаках была сера, и если бы всё было по-другому, если бы причиной всему не было бы солнце, тогда на земле не было бы столь многочисленных серных соединений. Снимки предметов, сделанные даггеротипным аппаратом также говорят о присутствии серы в солнечных лучах. Тела живых зверей и растений темнеют от солнечных лучей из-за электрического, серного содержимого последних, которое оседает на освещаемых предметах. Но стоит отметить, что на мёртвые животные и растительные остатки солнечный свет действует прямо противоположным образом – они бледнеют. Впрочем, земная сера, конечно, отличается от солнечной.

Эти горящие на солнце серные массы вырабатывают солнечные материи (электричество и свет), которые способствуют укреплению, постоянному развитию и усилению всего животного и растительного; не духовного, но чувственного; а точнее, всего живого, и, в то же время видимого. Это влияние жара, ведущего к смерти. Солнечная материя, электрическая материя и солнечный свет – явления одного и того же порядка, различающиеся лишь по своим проявлениям и действию. Солнечной материи земля обязана более всего светом, чистым, сухим воздухом. Величина солнца преувеличивается из-за его атмосферы. Жарче этого светила может быть только сильный взрыв.

Второе космическое тело, значительно влияющее на Землю, – луна. Она состоит преимущественно из холодных ледяных масс, не имеет земляной оболочки, и внутри неё горит только умеренный огонь, подпитываемый солью или солеподобными веществами, без серы. Но лунная соль магнетическая, а не электрическая, как земная. На поверхности луны нет высоких, а тем более, огнедышащих, гор. Тёмные пятна, которые различают на ней люди – это водоёмы. На тёмной стороне луны атмосферы нет, на видимой же нами, магнетической стороне она есть. Лунные лучи представляют собой не что иное, как отражённый солнечный свет, лишённый, однако, электричества. Они обесцвечивают живые тела. Холодные металлы луны вырабатывают лунные материи (магнетизм и темноту). И эти материи успокаивают всё встревоженное, они унимают и охлаждают. Луна возвещает наступление ночи, даёт сон и покой телу, однако душа при этом более активна, чем днём. Об этом ясно свидетельствуют смятение духа при пробуждении в ночные часы и сны. Лунные материи дают свежий воздух, чем поднимают в высоту испарения земли, из которых затем складываются облака. Так как лунные лучи в отличие от солнечных всегда холодны, то вечером, когда луна начинает действовать, появляется роса. Утром, когда приходит черед солнца и электричества, весь магнетизм скапливается в воздухе и, гонимый с земли, он образует туман. Если электрические воздействия солнца одерживают вверх, то погода устанавливается ясная, с безоблачным небом. Если же побеждает магнетизм… [Тут рассказ обрывается и начинается другая глава с пропуском пустой страницы. – В.К.]

Была распутица. Тысячи людей благословляли Московское шоссе, и мы на четвёртый день прибыли в Москву. Против прежних поездок по простой дороге это считалось скорым. В Москве я остановился у Москворецкого моста, имея вид на Кремлёвские палаты, на Ивана Великого и другие замечательности столицы.

Первым делом моим было побежать на площадь посмотреть на гражданина Минина, а потом съездить в 3-ю Мещанскую к Григорию Ивановичу Фишеру фон Вальдхейму[11], ветерану наших энтомологов. Григорий Иванович принял меня со свойственным ему радушием, обласкал и поощрил, показав мне все свои коллекции. Я удивлялся и истинно наслаждался этими редкостями. На другой день я должен был у него отобедать, и мне представлена была честь повести мадам Фишер в столовую залу. За столом разговоры наиболее заключались в новостях из Петербурга, о царской фамилии Императора Николая и т. п. Это считался разговор хорошего тона.

Осмотрев замечательности Москвы, я на 5-й день уехал, потому что орденансгауз не позволял мне даже останавливаться в столице. У меня была казённая подорожная. За Москвою начались наши дорожные бедствия. Мы тонули и вязли в грязи. В Подольском разлилась река, паром был малоисправен и останавливался на всяком шагу. Тут мне рассказывали странный случай. На пароме перевозились два казённых фургона с холстом, управляющий какого-то имения с грузом медных денег и возвращающийся домой крестьянин с повозкою. Паром наехал на льдину, и казённые фургоны свалились в воду и потонули, прочее всё было спасено. Так как казённое ничего не пропадает, то было произведено надлежащее следствие, и решено так: исправнику заплатить треть убытков за то, что не смотрел за исправностью перевоза, управляющему, бывшему на пароме, – другую треть, за то, что заботился о своих медных деньгах, а не о казённом интересе, а проезжающему на том же пароме мужику – третью треть, за то, что на своей повозке уехал, не дав помощи утопающим.

Подъезжая к Туле, мы на станциях встречали целые шкафы, наполненные разными произведениями этого фабричного города, блестящие снаружи и в три дорого настоящей цены. Самый город повсюду украшен вывесками са моваров, и кажется, что это после казённого оружейного завода есть самый главный его фабрикат. Чем дальше мы подвигались на юг, тем становилось теплее, чернозёмистая грязь в течение двух суток обращалась в гель, другое бедствие для путешественника. Начиная от Воронежа наступила степь, покрытая повсюду зеленью, и эта зелень, всё зеленея, тянется более 600 вёрст до самых гор Кавказских. 10-го мая я прибыл в Пятигорск. Тут уже было жарко. Фруктовые деревья отцвели, и виноград начинал уже пускать свои отростки. Трава была в аршин вышиною. Первое дело было искать квартиру. К счастью ещё немного наехало больных, так что [я] нашёл квартиру в три веселые комнаты в доме у фельдшера.

Я забыл сказать, что за Ставрополем я встретил одного господина, который также ехал в Пятигорск для пользования себя [водами]. Мы познакомились, и так как он мне показался порядочным человеком, то я предложил ему пересесть из простой почтовой повозки ко мне в экипаж, а людей наших [мы] посадили на повозку и так приехали в Пятигорск. Этот господин потом просил меня нельзя ли, хотя [бы] временно поместиться у меня, так как в нанятой мною квартире одна комната была для меня совершенно лишняя. И я с удовольствием уступил. Размещение было такое: вход в залу, направо дверь в мою спальню, а налево спальня Г. Г. Сначала дело шло очень хорошо, господину Г. были прописаны самые горячие ванны, и чтобы в них попасть, надобно было забираться туда в 4 часа утра. Так как ванн было очень мало, а купающихся очень много, [то тому] кто опаздывал, приходилось ждать своей очереди часа три и четыре, мне же от ран моих были назначены самые слабые ванные, которых было довольно много, так что я вставал в 7-м часу и возвращался домой в 9-м, до начатия дневного зноя, и нередко успевал ещё дорогою сделать экскурсию. Жилец мой приходил из ванной домой около того времени, когда я вставал. По приходу домой я пил маренковый[12] кофе и потом ложился в постель для транспирации. Я всегда удивлялся, что в это время набиралось так много мух в моей комнате, хотя она и была расположена на север, они не давали мне покою.

Однажды я как-то вернулся домой раньше обыкновенного, и что застаю: Г. Г. запер ставни в своей комнате и зале и занимался загонянием мух в мою спальню [из своей], где притворив дверь, имел от них покой. Возможно ли себе представить в какой он попал конфуз, не имея никаких отговорок, убедив меня с тем вместе какого рода это был гусь. Я был очень рад, когда с переездом на Кислые воды, смог навсегда с ним расстаться.

Пятигорск расположен на покатости горы, примыкая с одной стороны к горе Машук, обросшей лесом, а с другой стороны к беспредельной степи, отделяясь протоком Подкумком. Местоположение могло бы быть довольно красивое, если бы в нём было больше тени, но бульвар был ещё слишком молод, а в общественном саду видно только несколько виноградных лоз и одиночную беседку с эоловою арфою.

Город небольшой, но имеет кроме обустройства минеральных вод, собрание, где раз в неделю танцуют: кавалеры в сюртуках, дамы, как и везде, в каком наряде могут. Кроме того, имеется большое каменное строение с комнатами для помещения неимущих раненых офицеров, но неудобство в том, что кухня общая; вы послали денщика сварить кофе, он засмотрелся, и пропал не только ваш кофе, но и кофейник. Другой хочет себе сварить суп, но все места заняты, и едва к вечеру успевает он вас угостить. Общество в Пятигорске летом бывает весьма разнообразное, и приезжает из южной России много помещиков со своими семействами. Однако, с некоторого времени нападения черкесов напугали посетителей. Эти набеги суть ни что иное, как кража людей. Хищники[13] обыкновенно к вечеру подкрадываются к селениям и к проезжим дорогам и ждут беспечного проезжего или прохожего, которого убивают и ограбливают или тащат к себе в неволю. Во время моей бытности в Железноводске в семи верстах от Пятигорска были из тамошней немецкой колонии утащены две девушки, но колонисты тот час же вооружились и преследовали хищников в горы, и одну из жертв успели отбить; с другою же черкесы ускакали. Эти добычи обыкновенно передаются в дальнейшие горские племена и оттуда продаются в Турцию, особенно в Трапезонт[14]. Нападения черкесов на наши селения более затруднительны. Линейские казаки уже так свыклись с образом [ведения] войны черкесами, что последним редко удается застать их врасплох. Большая часть казачек происхождения черкесского, и при набегах на селения они их также умеют защищать, как и мужчины. Многие имеют медали и кресты за храбрость.

Мне известен случай, что одна баба защищала от толпы черкес в течение двух часов вход в станицу тем, что из окна выставила ружейное дуло. Черкесы подскакивали, но ни один не отваживался проскакать мимо этого дула, пока не прибежали с покосов казаки и прогнали хищников.

В Пятигорске много минеральных источников, все они серно-кислого свойства, частью горячие, частью холодные. Резервуар первых имеет 52° по Реомюру. Они вытекают из небольшого валуна, не достигающего высоты человека, в котором образовались подземные пустоты в виде ноздреватостей. Эти источники находятся в связи с отдалёнными вулканами, и когда землетрясения постигают близлежащие страны, то некоторые источники временно пропадают. В семи верстах от Пятигорска ближе к горе Бештау имеются богатые железные источники, из которых самые холодные имеют 0…+6° по Реомюру. Они также выходят из горы, покрытой большим лесом, и это ме сто называется Железноводск. Тут имеется так называемая Шотландская колония, населённая теперь немецкими колонистами. Это лесистое место очень богато насекомыми, и отсюда ведёт удобнейшая дорога для всхода на гору Бештау. В 17-ти верстах от Пятигорска находятся Щелочные воды[15], но они ещё мало обстроены. Наконец, в 40 верстах от Пятигорска ближе к горам лежит Константиногорск[16] со знаменитыми кислыми источниками, главный из которых называется Нарзан, то есть богатырская вода, наиболее подходящая к Пирмонту. Черкесы так уважали эту воду, что когда русские вытеснили их из этой страны, то они забили главный источник камнями и чурками, и прошло более году, покуда успели опять вычистить. Источник этот великолепно бил из земли большими клубами, и когда почерпнете стаканом, то вода совершенно прозрачна, холодна, кисловато и сильно ударяет в нос углекислым газом. Местность здесь гораздо выше Пятигорска, и потому климат более суровый. Насекомые и растения уже теряют степной характер и приближаются к типам нагорных. Скалистые бока Константиногорской долины представляют несколько отверстий, ведущих в пещеры, которые посетить я не имел возможности. Все окрестности изобилуют окаменелостями, и мальчишки предлагают за несколько копеек разнообразные аммониты и другие допотопные ракушки.

Кончив курс купания, я отправился из Пятигорска на юг. Первый город был Георгиевск, бывшая столица Кавказа, ныне ничтожный городишко, потом приехал я в Екатериноград на реке Малке, степное место, заселённое преимущественно казакам. Здесь надобно ждать так называемой оказии для проезда во Владикавказ. Эта оказия заключается в том, что собираются проезжающие и приходит военный конвой из одной или более рот пехоты и пушки, которые сопровождают и охраняют путешественников от нападения Черкес.

Мне пришлось ожидать этого случая четыре дня. Тогда утром рано барабанным боем дается знак выступления, и все повозки, экипажи собираются на площади и длинным караваном, часть войск и пушка впереди, выходят в степь. На этом пути четыре станции, где ночуют. Так как всё идёт шагом, то это скучное путешествие, и, подъезжая к Владикавказу, удалые ямщики выскакивают из рядов и во весь карьер мчатся к крепости. Но нередко их смелость бывает горько наказана, и, в виду конвоя, хищники не раз уже изрубляли и ограбляли смельчаков. Места эти до самой крепости Владикавказа представляют огромную равнину, где горцам удобно прискакать и ускакать во все стороны.

Во время этого путешествия погода была пасмурная, и только перед самым Владикавказом солнце разорвало тучи, и горы Кавказа представились во всём своём величии. Если себе вообразить трон Юпитера, то это было бы здесь в полном блеске.

Владикавказ расположен на выходе так называемой Военно-Грузинской дороги из гор на северную равнину и составляет ключ к проходу в Грузию и южные наши владения.

Крепость эту горцы осаждали, но взять не могли. В цитадели её содержатся горские амонаты или заложники, в числе которых когда-то был и Шамиль. Происходя из бедной фамилии, он с охотою принял на себя эту обязанность ради кормовых денег, которые им даёт правительство наше. Замечали, что он особенно обращал внимание на учения наших солдат и стрельбу из пушек.

Далее остановки к проезду нет, и только вблизи самой крепости на равнине предстоит ещё некоторая опасность. Через 5–6 вёрст местность начинает постепенно возвышаться к станции Ларс, [дорога], следуя берегу Терека, идёт по краям скал. Места принимают вид всё больше дикий, ущелья всё более суживаются и, наконец, заграждаются огромным поперечным утёсом. Тут все стороны поднимаются отвесно под облака, и вершины обыкновенно покрыты последними. Вокруг виднеются снеговые горы, а внизу стремительно клубится Терек. Это место называется Дарьял, как говорят потому, что войска Персидского царя Дария до сих пор проникали. Ныне это место занято небольшим пехотным постом наших войск, живущим в казарме и никогда не видящим солнца. Легенда говорит, что на скале Дарьяльской была когда-то башня, занятая какою-то царевною, которая с приходящих караванов собирала пошлины и, вместе с тем, приглашала к себе молодых купцов и путешественников на угощение. Пировала, веселилась и потом сбрасывала их со скалы в пропасть.

Далее дорога значительно поднимается, [здесь] повсюду ещё лежал снег, который свалился ещё в прошлом году с Казбека и в течение одного года не успел стаять. Эти огромные снежные завалы случаются обыкновенно после 8-летнего периода. На отвесах Казбека снег накапливается в течение нескольких лет, покуда собственная тяжесть обрушивает эту массу и засыпает всё ущелье. Камни, снег и льдины нередко летят на расстояние в 17 вёрст, рус ло Терека останавливается, все мосты срываются, и на неделю и более сообщение нередко прекращается. Казбек имеет более 12 тыс. футов в вышину и совершенно похож на немного широкую сахарную голову. Днем обыкновенно он затянут тучами, но ночью блестит среди мрачной темноты.

Приближаясь к Казбеку, дорога идёт почти по гладким скалам; над ничтожным, по-видимому, ущельем показалась тёмная туча, ямщик торопился, начали капать несколько дождевых капель, колесо повозки задело как-то за скалу, что приключило минутную остановку. Мы успели лишь вытянуться на другой берег, как столб воды в аршин с ужасным шумом и треском понёсся вниз. Мы едва успели спастись. Это была бешенная Талка[17]. Станция Казбек лежит довольно высоко, но главный перевал начинается далее; в нескольких верстах оттуда встречается значительная покатость, которая называется Чертовой долиной, потому что по ней постоянно сползают снежные завалы в мае, июне и июле месяце. Далее, всё возвышаясь, достигается так называемая Крестовая гора, на которой генерал Ермолов поставил памятник; это есть самый высокий пункт перевала. Несколько вёрст ещё дорога вьётся страшно крутой покатостью Гут горы, где обыкновенно выходят из экипажа и идут осторожно пешком, чтобы не производить потрясений воздуха и не оторвать снежной глыбы сверху. Дорога так тесна, что разминуться двум экипажам невозможно, и надобно ожидать на более широких местах, чтобы разъехаться. Смотреть на край страшно, такие пропасти в версту и более вниз.

После этого опасного места перевал уже не так крут и выходит к станции Коби, небольшой деревушке в Альпийской местности. Здесь повсюду бьют горные потоки и во всех ложбинах есть остатки снега, около которых прячется множество альпийских насекомых, свойственных Кавказу: Carabus nothus, Carabus variance, Pelobates aurechalceus, Platynus elongatus[18] и др. В траве издавался звук в виде короткого свиста, и я долго старался узнать, что это такое, полагая оный от какого-нибудь зверька, но наконец поймал – это было насекомое из отдела саранчей породы Ephyppiger[19] песчано-желтоватого цвета, с более тёмными боками сильно шероховатого щитика и четырьмя рядами чёрных пятен на туловище. Самка бескрылая и с загнутым кверху длинным хвостом (ovilluc[20]), у самца крылья короткие и свернутые.

Погода была прекрасная, но воздух был чист и свеж. Это были последние дни нагорного лета среди сентября[21]. Очаровательные виды встречаются почти на каждом шагу, хотя Кавказ не имеет этого множества озер как Швейцария, и лощины врезаются глубоко в самое подножье гор. Это придает всему окружающему какое-то дикое величие, и невольно наводит страх на непривыкших путешественников. Проехав по менее крутым местам до станции Кайшаур, [мы замечаем, что] местность принимает более однообразный вид и склоняется к югу, как будто [здесь] другое небо, другой климат, другие люди. Долина Арагвы расширяется, крутые бока её удаляются, на них, как ласточкины гнёзда, прилеплены нагорные деревни; потом покатости покрываются деревьями, и вся природа принимает веселый вид. Мы спускались в Грузию.

К Новому году в горах Кавказа выпал глубокий снег, и метель прекратила всякое сообщение, так что ни один из живущих при Грузинской дороге осетин не брался проложить по снегу пути, и наш барон [Розен] должен был приостановить свою поездку в Петербург. Между тем в Тифлисе [не] было 8 дней санной дороги, и эта зима считалась необыкновенно суровою. Здешняя знать вытащила свои сани и устроила загородную прогулку, которая кончилась тем, что дамы и кавалеры возвратились пешком по грязи домой.

Солнце взяло опять своё, и зима кончилась. После долгих хлопот мне дали наконец казённую квартиру на горе, вершина которой покрыта развалинами древней крепости. Дома там построены амфитеатрально и имеют плоские крыши в виде террас, так, что крыша моего соседа внизу составляет мой балкон или террасу, на которую из моей квартиры ведёт дверь. Вид превосходный, весь город как на ладони, и когда бывает тень, там сидеть очень приятно. Тут грузинки в праздник пляшут под гусли с металлическими струнами и бубны, или какой-нибудь пылкий юноша воспевает свою Дульцинею. В жаркие летние ночи жильцы обыкновенно спят на этих террасах. Недалеко от моей квартиры находится грузинская церковь, куда часто идут мимо моих окон грузинки, закрытые чадрой, то есть белым миткалевым покрывалом. Сквозь чадру видны яркие чёрные глаза и замечательно длинные носы. Грузинки вообще красивы в первой молодости, лет до семнадцати, а [потом] получают грубые черты.

Многие из знатных носят европейскую одежду, но без вкуса, и заметно, что они не в своей тарелке. Многие болтают по-французски, танцуют кадрили и мазурки, все они княжны и княгини, но не европейки. В Тифлисе завелся даже и театр, сперва пантомимный, а потом и актерный. Что это такое, можно представить из того, что зрители там курят преспокойно трубки и иногда пускаются в разговоры с актерами на сцене.

В начале весны возвратилась [ко] мне опять, полученная мною в Дагестане, лихорадка. Эта болезнь по всему Закавказью очень обыкновенна. Там есть места, где даже собаки и куры её получают и туземцы имеют каждый год. Легче всего простужаешься во время жары в июле и августе месяцах. Доктора мне советовали попробовать Ахальцыхские воды, куда я надеялся отправиться в будущее лето.[32] Между тем, вернулся из Петербурга барон [Розен], он остался моей запиской об Афганистане весьма доволен. Он её показывал Министру и докладывал Государю Императору, получив согласие на дальнейшее развитие этого дела, и для того имел в виду отправить меня на восток. Лихорадка моя помешала исполнению этого, и для поправления моего здоровья я отправился к Ахальцихским минеральным водам. Расстояние было около 200 вёрст. Дорога пролегает долиною Куры, представляя за городом Гори, особенно на Сурамских высотах, весьма живописные картины. Приближаясь к Ахальциху, местность делается всё более скалистою. Сам город построен на нескольких высотах и частью обнесён крепостным валом древней конструкции, и положение это мне кажется одним из самых сильнейших за Кавказом. Строение города похоже на туземные строения в Тифлисе и больших замечательностей не представляет. В окрестных садах разводят много фруктов, особенно отличны яблоки и груши огромной величины. Воды лежат ещё около 20 вёрст в сторону при реке Абас-Туман. В котловине, окружённой высокими базальтовыми горами, покрытыми высоким сосновым лесом, местность довольно дикая, и журчание ручейка придаёт пребыванию что-то грустное. Моя квартира прилегала совсем близко к этому ручью, и, несмотря на июнь месяц, была так свежа, что ночью надобно было покрываться хорошим одеялом. Воды состоят из нескольких источников, из которых самый горячий имел до +40° по Реомюру. В некотором отдалении от этого места находится бассейн менее горячих вод, обустроенный в виде каменных бань весьма древней конструкции. Этими водами пользуются только туземцы, которые приезжают или прикочевывают сюда целыми семействами и купаются все вдруг в бассейне. Водят туда даже больных лошадей и рогатый скот. Жены, дети – всё лезет в бассейн, сидя там почти целый день. По истечении 3 дней лечение кончено, и они уезжают. Я этому примеру не последовал и пробыл целый месяц, принимая регулярно ванны, которые мне принесли пользу. Отсюда [я перебрался] для укрепления на Уравельские железно-кислые воды, состоящие в 30 верстах от Ахальцыха, местность здесь была гораздо ниже, покрыта густым лесом, а потому гораздо теплее. Устройство вод было ещё весьма недостаточно, и простой сруб обозначал ключ, где находится эта целебная вода. Она была очень холодна, так что, взяв из неё ванну, я простудился, и лихорадка возвратилась. Продолжать лечение невозможно было, и [так] как другого способа проезда не было, как [только] верхом, то я должен был 30 вёрст проехать до Ахальцыха. Ноги мои от дороги затекли, и всё тело окостенело. В Ахальцыхе меня едва сняли с лошади, и войдя к знакомому, у которого останавливался, [я] спросил стакан вина и с тем ничего более не помню.

Особенно отличаются [грузинки] своим прямым царским ростом, который, как говорят, приобретают от люлек, в которых лежат ребёнком. Эти люльки суть плоские ящички, имеющие на дне самую тонкую подстилку, на которую кладется спинкою ребёнок и потом пеленается сверх ящика так, что двигаться никак не может. Через это спинные кости принимают самое правильное и прямое направление. Вообще все дети грузин и армян отличаются свежестью и румянцем своей кожи, что приписывается им обычаю тотчас после рождения детей обсыпать и тереть [их] солью; многие конечно этой гадкой операции не выносят, но зато те, которые остаются в живых, укрепляются. Многие из них носят европейскую одежду, но без вкуса, и видно, что они не в своей тарелке. Многие болтают по французски, танцуют кадрили и мазурки. всё они княжны и княгини, но не европейки.

Мужчины также в молодости красивы, но кажутся вообще старше, нежели они есть. От многого вина, которое пьют, скоро получают они красные носы и вообще малоопрятны. Весною же от сильного употребления дикого чеснока (Allium dectorinum), как крово-очистительного средства, [они] получают такой страшный запах, что его тотчас слышно в третьей комнате. А стоит раз пройти по базару, где продают чеснок, и всё платье этим запахом наду шится. Относительно образования: мало [кто] отличается от знати, и едва ли где на свете можно найти страну, где так много господ. Хотя эти господа и имеют кусок земли, но большей частью голодают и потому даже владетельные князья, например в Мингрелии и Абхазии [живут преимущественно] на счёт своих подданных, разъезжая со всем своим двором от одного помещика к другому, съедая и обирая там всё, что им в руки попадает – таков обычай азиатский. Богатых людей между ними очень немного, и невеста, имеющая пять тысяч рублей серебром приданого, считается очень выгодной партией. Свадьбы сопровождаются различными особенными обычаями: жених своей невесты до венца видеть не должен, но иные всё-таки дают ему возможность украдкой её видеть, что нередко даёт повод и к обману; так, мне известен случай, что молодой русский офицер, желая жениться на армянке, познакомился в доме у родителей, которые красивую дочь ему и показали. Потом надобно было исполнить сватовство и признания в любви, для сего прибыл молодой офицер на вечер к будущим родителям. В зале сидели рядом одна позади другой закрытые чадрами множество девиц. В середине их невеста, и молодой жених должен был смело подскочить к ней и поцеловать, что мой парень и исполнил самым лихим образом. К несчастью подсадили ему не ту, которую он видел, а старшую её сестру, гораздо менее красивую. Дело было сделано, назад нельзя было, и он должен был довольствоваться тем, что ему дали. Потом сыграна была свадьба, вечером родители дали бал, заключающийся в том, что женщины сидели в одной комнате безмолвно, а мужчины в другой; подавались угощенья, бренчали на бубнах и балалайках и танцевали лезгинку. Затем в процессию несётся приданое невесты в жилище новобрачных. Чем более носильщиков, которые кричат и восхваляют новобрачных, тем лучше. Но и тут огромный ящик несётся одним человеком, который его ловит и подбрасывает на руках, конечно пустой. Всё это при факельном освещении представляет зрелище весьма оригинальное. Упомянутому офицеру следовало получить два дома ценою в 4 тысячи рублей серебром, на другой день тесть повёл своего [нового] сына к двум грузинским саклям (хижинам), уверяя, что они ему стоят по 4 тысячи, и их отдал ему в приданое.

6-го марта расцвели миндали, но зелени ещё не было, несмотря на тёплую погоду.

20-го марта опять был такой холодный ветер, что надобно было топить, а вслед за тем опять сделалось несносно жарко. Жаворонков не слышно, и ласточки ещё не прилетели. Во всех улицах грязь и несносных запах. В городе редки сады, большей частью они расположены в лощинах и по покатостям гор, называемых «салалаки», где грузины собираются пьянствовать и развратно сиим веселиться, и для того, чтобы их не поймали, держат множество собак, которые с яростью бросаются на чужих. А особенно на полицейских. В апреле такой приключился сильный дождь, что по всем улицам нагорного моего жилища образовались совершенно потоки, вымывшие дороги до самых до камней от грязи, которую несколько месяцев выкидывают повсюду жители. Всё это понеслось стремглав в Куру, но вместе оно подмывало непрочные фундаменты строений, и я проснулся утром от страшного треска. Оставленный старый дом с горы съехал ко мне на двор. Часа два я выйти не мог, пока полиция нагнала рабочих и очистила проход.

1-го мая все плоды уже завязались, через месяц будут вишни. Виноград готов расцвести. Поля покрыты цветами и роскошной травой. Мы поехали с нашим полковником бароном Ховеном в нагорный его хутор Гаджоре в 16 верстах от Тифлиса. Все возвышенности были покрыты лесами диких фруктовых деревьев в полном цвету, воздух был очаровательный – такого на севере нет, душа как-то особенно дышит, все силы возвышены, и человек как-то способен к добру. Зелень так свежа, от цветов повсюду удивительный аромат, за ними глубокие леса, а вдали снега. В стороне на высоте развалины старинного замка, откуда некогда на всю страну наводил страх разбойник Царели. В этих местах я нашёл много интересных насекомых, между прочим, маленького хруща (Triodonta juniperi), живущего на можжевельнике; он желтовато-серого цвета с красноватыми усиками и ногами (рис. 6). У самца крылья желтее туловища, и передние тарзы расширены, а когти длинные и не равные, один вдвое длиннее другого, как видно на рисунке. Он немного больше чем Triodonta nitidula.

Около 15-го мая всё ещё была дождливая погода и довольно холодно, что обыкновенно не бывает. Через две недели должны уже поспеть черешни. Эта непостоянная погода весьма сильно действовала на меня и возобновляла лихорадку. В Тифлисе каменные бани в турецком вкусе построены на тёплых серных ключах, но их целебное достоинство не очень уважается, я ими пользовался и только более расслабил [здоровье]. В эти бани идут женщины и мужчины вместе, будучи только отделены невысокой простыней, и это здесь не составляет никакого удивления.

Рис. 6. Triodonta juniperi Motsch. Оригинальный акварельный рисунок В.М. (увеличено).

Простой народ довольно нравственный, зато знать живёт весьма свободно, их главный идеал составляют деньги и чувства никакого, несмотря на блестящие их глаза. И это неудивительно, потому что грузины себя производят из Рима; иначе совсем армяне, в которых играет азиатская кровь, посему их держат гораздо строже и с малолетства внушают ненависть к иностранцам. Армянские служанки большей частью служат у армян нередко за одно только пропитание и одежду без жалования, отказываясь от выгоднейших предложений для того только, чтобы не дать повода сплетням и дурным толкам, могущим её лишить возможности выйти замуж за армянина. Вообще на Востоке народ весьма строго соблюдает древние обычаи, и, несмотря на время и все политические перевороты, они сохранили тысячелетние законы.

Мне рассказывали весьма странное начало последней персидской войны 26 года, где воспользовались нравами персиян. Кордонной или пограничной линией против Персии в то время заведовал полковник Князь Севардземидзе, человек известной храбрости и силы. Он ломал меж пальцами рубли серебряные, рвал червонцы и с одного размаха шашкой обезглавливал вола. Ермолов его очень любил. До открытия персидской кампании в 26 году персияне стали на границах наших стягивать войска; один эшелон тысяч 5 величиною расположился лагерем на нейтральной пограничной земле, о чём Севардземидзе тотчас донёс Ермолову. Ему было предписано прогнать персиян, но чтобы отнюдь не было сделано ни одного выстрела. Были ли даны дальнейшие приказания, как это сделать, неизвестно, но Севардземидзе предписал по всем окрестностям согнать всех свиней в одну ночь против лагеря персиян. Их прибыло до 20 тысяч. Персидский лагерь стоял на возвышенности, которой покатость прилегала к нашей границе. На эту покатость погнали стадо ночью перед рассветом, и когда персияне утром вышли вперёд своих палаток для молитвы, свиньи были загнаны в тыл персидского лагеря, которые с жадностью устремились в палатки, где стоял готовый завтрак для солдат. Персияне, кончив молитву, отправились завтракать и к своему ужасу увидели повсюду поганых чертовых гостей. Весь отряд персидский в паническом страхе понёсся прочь от лагеря, который спокойно был занят нашими войсками без единого выстрела. Когда Паскевич сделался главным начальником на Кавказе, то все фавориты Ермолова пали в немилость, и в числе их и князь Севардземидзе. Потеряв своё место, он состоял при Главной Квартире без должности. Однажды, находясь в свите главнокомандующего, персидские наездники в виду армии выказывали свою ловкость, вызывая на поединок храбрецов, на что наши войска, конечно, не обращали внимания. Один из джигитов, однако, подскочил так близко к свите главнокомандующего, что Севардземидзе не вытерпел, выскочил ему навстречу. Персиянин выстрелил, не попал, и почти в тот же миг Севардземидзе с восклицанием «Иди к Богу!» одним ударом расщепил тело противника пополам. За этот подвиг Князь попал под арест.

В июне месяце появляется в Тифлисе маленькая прозрачная мошка желтоватого цвета, летающая с прискоком и высасывающая ночью кровь у человека наподобие комаров, но без всякого жужжания, остающиеся ранки не опасны, но чрезвычайно беспокойны несноснейшим зудом. Она очень похожа на итальянскую мошку, называемую Nanamaru (Haema papatache golar)[33], но несколько меньше и цвета более бледного с белыми перламутровыми ножками, вся обросшая длинными волосами и с чёрными глазами. Я её назвал Haema saltatoria[34]. Она особенно нападает на людей здоровых, детей и женщин, и тело иногда так искусано, что представляется, как покрытое какой-нибудь сыпью.

Странно, что в этом жарком климате жители летом носят одежду столь же тёплую, как и зимой. На голове папаха, на плечах толстая бурка, утверждают, что это сохраняет от простуды, и [действительно, ни] солнечные лучи, ни ветер через эти толстые одежды не проникают. Башлык и бурка есть лучшее, что есть из одежды на Кавказе. Это есть единственное средство, предохраняющее от дождя, ветра и солнца. Сидя на лошади, если ветер спереди, следует бурку повернуть вперёд, если сбоку или сзади, повернуть туда, и преспокойно продолжать свой путь, не страдая прохладой. Одежда туземцев состоит из архалука из шёлковой или бумажной [материи], или рода казакина с разрезными рукавами, которые спереди застёгиваются на маленьких пуговичках; если жарко, то руки просовываются чрез разрезы рукавов. Обыкновенны широкие панталоны, которые завязываются поясом вокруг тела, большей частью шерстяные коротенькие чулки и с заострёнными носами на высоких каблуках туфли или сапоги. Сверх оного надевается чуха, то есть широкий архалук из сукна или другой шерстяной материи; на голове носят папаху, то есть персидскую овчинную шапку. Всякий имеет при себе кинжал, и, хотя в кабаках и на улицах были споры и грозные движения одного против другого, но никогда я не видел, чтобы обнажили кинжалы; также не видел никогда валяющегося пьяного грузина, всё веселье от вина у них выражается распеванием хором песен. У молодежи в обыкновение разные игры, между прочим, так называемая военная игра, где одна партия мальчишек становится одна против другой, [все] вооружаются маленькими камнями и друг в друга бросают, но, так как эта игра причиняла нередко несчастные случаи, то полиция её запретила. Несмотря на это, в Куках можно ещё увидеть это зрелище. Как покажется полицейский, то участвующие спрячутся, а в этих местах отыскать их очень трудно.

В Тифлисе завелся даже и театр, сперва пантомимный, а потом и актерный. Что это такое, можно себе представить из того, что зрители там преспокойно курят трубки и иногда пускаются в разговоры с актерами на сцене.

В начале весны возвратилась мне опять, полученная мною в Дагестане, лихорадка. Эта болезнь во всём Закавказье очень обыкновенна. Там есть места, где даже собаки и куры её получают, и туземцы имеют каждый год. Легче всего простудиться во время жары в июле и августе месяцах. Доктора мне советовали попробовать Ахальцыгские воды, куда я и надеялся отправиться будущим летом. Между тем вернулся из Петербурга барон и остался моей запиской об Афганистане очень доволен. Он её показывал министру и докладывал Государю Императору, получив согласие на дальнейшее развитие этого дела, и для того имел в виду отправить меня на восток. Лихорадка моя помешала исполнению этого, и для поправления моего здоровья я отправился к Ахальцыгским минеральным водам. Расстояние было около 200 вёрст. Дорога пролегает долиною Куры, представляя за городом Гори, особенно на Сурамских, лесом обросших, высотах весьма живописные картины. При приближении к Ахальцыгу местность делается всё более скалистою. Сам город построен на нескольких высотах и частью обнесён крепостным валом древней конструкции, и положение это мне кажется одним из самых сильнейших за Кавказом. Несмотря на это в 1824 году турки крепость защитить не сумели, она была штурмована и взята Паскевичем в весьма короткое время. Строения города похожи на туземные строения в Тифлисе, но только больше деревянных пристроек и галерей с разноцветными в персидском вкусе окнами, так как в ближайших горах всё есть в изобилие. В окрестных садах разводят много фруктов, особенно отличны яблоки и груши огромной величины. Воды лежат ещё около 20 вёрст в сторону при ручье Абас-Туман на значительном возвышенном месте, так что картофель уже с трудом родится, и плоды его до половины имеют зелёный цвет; эта зелень замечается там и на других корневых растениях и делает их менее вкусными, чем на низменных местах. Котловина, в которой лежат эти серные воды, окружена высокими базальтовыми горами, поросшими густым сосновым лесом, местность довольно дикая, и журчание при падении ручейка придаёт пребыванию что-то грустное.

Моя квартира прилегала совсем близко к этому ручью, и, несмотря на июнь месяц, была так свежа, что ночью надобно было покрываться хорошим одеялом. Воды состоят из нескольких источников, из которых самых горячий имеет до +40° по Реомюру. В некотором отдалении от этого места находится бассейн менее горячих вод, обустроенный в виде каменных бань весьма древней конструкции. Этими водами пользуются только туземцы, которые приезжают или прикочевывают с целыми семействами и купаются в бассейне все вместе. Водят туда даже больных лошадей и рогатый скот. Жены, дети – все лезут в бассейн и сидят там почти целый день. По истечении 3 дней лечение кончено, и они уезжают. Я этому примеру не последовал и пробыл целый месяц, принимая регулярно ванны, которые мне и принесли пользу.

Отсюда для укрепления я отправился на Уравельские железно-кислые воды, состоящие в 30 верстах от Ахальцыга, местность здесь гораздо ниже, покрыта лиственным лесом, а потому гораздо теплее. Устройство вод ещё весьма недостаточно, и простой сруб обозначал, где находится эта целебная вода. Она была очень холодна, так что, взяв из неё одну ванну, я простудился, и лихорадка возвратилась. Продолжать лечение невозможно было, и [так] как другого способа проезда не было, как верхом, то я должен был 30 вёрст проехать до Ахальцыга. Ноги мои от дороги затекли, и всё тело окостенело. В Ахальцыге меня едва сняли с лошади, и, войдя к знакомому, у которого останавливался, [я] спросил стакан вина и с тем ничего более не помню.

Так пролежал я более 8 дней и когда очнулся, увидел себя изъеденным пиявками; зубы шатались от каломеля и [чувствовалось] совершенное бессилие. У меня была горячка. Добрый мой хозяин отдал мне свою спальню, свою кровать и свою постель, послав тот час за доктором, которых в Ахальцыге было двое, но оказалось, что один из них был в разъездах по казенному делу, а другой также в командировке на водах. Послали за аптекарем, но и его не оказалось, и так в целом городе для лечения жителей и отпуска лекарств был только один аптекарский ученик из армян, который и прибыл ко мне и подал первую помощь. Вслед за тем был вытребован и доктор с вод. На другой день после кризиса болезни прибыл из Тифлиса нарочный, чтобы отобрать бывшие у меня казённые бумаги, так как ахальцыгский областной начальник по безнадежности моего положения уже успел донести начальству о моей смерти. Моё положение действительно было ещё так трудно, что о возвращении в Тифлис нельзя было ещё и думать; между тем в Ахальцыге нельзя было найти ни средств к подкреплению сил, ни надлежащих лекарств для скорейшего выздоровления, и я вынужден был оставаться на месте ещё недели три. Из моих окон были видны несколько мечетей с их столбообразными минаретами, куда недавно ещё толпились поклонники ислама. Ныне они с выходом [из] Турции опустели, и вместо них гуляют взад и вперёд мешки с мукою, а вместо молитвы, взываемой с минарета муллою слышится лишь кряхтение какого-либо армянского рабочего при переноске провианта. Так в пять лет всё переменилось, и украшения поблекли. Время сотрёт скоро память, всё вокруг нас – развалины, с той лишь разницей, что они [или] новы или стары.

Общества в этом городе было никакого, и потому я с нетерпением ожидал возможности выехать в Тифлис; кое-как снарядили мне экипаж, и я отправился в обратный путь. 22-го сентября я возвратился; товарищи и начальство приняли меня с радушием и с большим участием. Полковник Христофор Христофорович Ховен присылал мне обеды своего стола; барон Розен своего доктора; господа Терчукасовы дали новую квартиру в средине города, так как на нагорную выходить мне было слишком трудно. Если бы можно [было] меня поправить участием, то без сомнения я должен бы был скоро поправиться, но мои нервы были так расстроены, что я с трудом только существовал, и доктора решили, что мне необходимо оставить все занятия и ехать заграницу[35]. Начальство моими работами осталось довольно и принялось хлопотать с жаром об увольнении меня заграницу. В то время это было очень трудно, так как правительство неохотно дозволяло выезд из России, но ходатайство было так сильно, что моя просьба не только была разрешена, но и оставлено [было] при мне всё моё содержание во время отпуска, и, кроме того, пожалована значительная сумма на издержки заграницей.

В конце октября, когда все деревья ещё были зелены, я оставил Тифлис, на горах уже местами было много снега, но ещё более дождя и сырости, что очень замедляло мой путь. После переезда гор показались морозы. В Черкасске 8-го ноября было довольно холодно. Около Тулы была такая гололедица, что на одной станции меня 19 раз опрокинули. В Воронеже было 8°, а в Петербург я въехал 25-го ноября при более чем 15° морозу. Это было в самое то время, когда там предстал в своей апогее Клейн Михель. Его прочили и в военные, и в министры внутренних дел, и даже в председатели Синода, и для России это было время самое решительное; всё склонилось под силою на востоке и на западе. Во Франции пошли в моду покушения на жизнь короля (attentat), и нас, русских, не пускали заграницу, чтобы не заразились дурным примером.

Пришло время масленицы, построили балаганы и горы на Адмиралтейской площади, и народ готовился по обыкновению веселиться и пьянствовать. Известный фокусник Леман просил позволения накануне открытия народных увеселений начать свои представления; ему было дозволено, народу была гибель. Но при втором его представлении напитанное смолою полотно, которым покрыт был потолок, от боковой лампы загорелось. Леман, видя опасность, вышел на сцену, объявил публике о пожаре и просил неторопливо выходить постепенно из балагана; зрители приняли это за шутку, вместо выхода начали ему аплодировать. Вдруг распространился запах смоляного загара и вместе с тем густая копоть, затушившая скоро лампы. Народ бросился к дверям, один толкал и давил другого, дверь, отворявшаяся вовнутрь, захлоп нулась, не было более спасения. Слышен был только один тусклый вой, в несколько минут всё затихло, балаган стоял в пламени. Пожарные трубы прискакали, сам Государь поощрял народ, чтобы разломали балаган, но всё было поздно. Большая часть бывших в балагане задохнулись от дыма. На другой день в залах Обуховского госпиталя были выставлены несчастные жертвы, чтобы узнать, кто такие, многие имели совершенно свежие лица с выражением испуга и с обгоревшими ногами, другие представляли только обжаренные кости. Я насчитал таких более 200. В числе зрителей заметна была одна дама, которая тут потеряла мужа и пятерых детей; в другом месте мужчина, лишившийся своего семейства; и много других, раздирающих сердце сцен. Народ говорил, что не следовало разрешать преждевременно представления, а я говорю, что следовало тщательно смотреть за постройкой балагана, и не позволять строить одни только двери для входа и выхода, и те двери должны были отворяться наружу, а не внутрь.

Но главное, и тут показалось бессилие всех могуществ земных. Тысячи людей стояли вокруг и бросились к балагану, но несчастье отвратить не могли. Страшно видеть сотни людей, сгорающих без возможности придать им помощи.

Жаворонки пели, поднимаясь к небу, повсюду таял снег, солнце весною освещало, только тёмный лёд на Неве напоминал ещё зиму. Я укладывал свои вещи, чтобы ехать заграницу. В половине апреля я отправился в почтовой карете в Варшаву, где пробыв несколько дней, 5-го мая в 7 часов вечера в почтовом брыке поехал по дороге в Берлин. Я сидел на левой стороне в купе у дверей; подле меня сидел какой-то иностранец в простом сюртуке, рассказывал, что он два месяца тому назад прибыл по делам в Варшаву, где с большой выгодой продал свою шинель и шубу и тем был очень счастлив. Третья персона был кондуктор, который тотчас начал рассказывать свою жизнь, уверяя, как всякий поляк, что он в революции не участвовал. Он рассказывал, что был берейтором у великого князя Константина Павловича и оставлен с придворными лошадьми в Варшаве, но эти лошади одна за другою забирались мятежниками, и пять из них под Хлопицким пали в сражениях, так что по взятии Варшавы он один, только без лошадей, явился к русским. Эту биографию он рассказывал до наступления темноты. От времени до времени я всматривался в окружающие нас местности, которые все были покрыты роскошными полями и деревьями, за которыми пять лет тому назад неприятель располагал свои посты и биваки. Я [видел лишь] остатки укреплений, которые были взяты приступом нашими войсками. Вот, наконец, и та шоссейная будка, под прикрытием которой сидя с моими товарищами на трупах, мы обедали скромным кушаньем молодых офицеров, в тот день, когда Варшава пала.

На прусской границе нас осматривала таможня, но не строго, и более верила на слово. Мы пересели в почтовую карету, но так как пассажиров было более, чем мест в карете, то были взяты ещё так называемые прибавочные экипажи (Gninorrpin), род малых двухместных колясочек. Весь караван отправился по дороге в Берлин.

По свойству шоссе уже заметно было, что мы оставили Россию, повсюду оно было содержано в отличном виде. На местах, вновь поправляемых, были положены большие камни, для того, чтобы не ездили, у нас напротив никто не заботился ни об ухабах, ни ямах, и мы получали такие толчки, как на самых гадких дорогах.

По сторонам стояли деревья и деревни, и мызы отличались своей чистотой и веселым видом. Одежда крестьян, будучи европейской, не напоминала более азиатского. В городах повсюду была мостовая, и мостовая хорошая, не такая, как в Петербурге. На каждой станции стояли лошади, готовые для перемены, упряжь была самая упрощённая, постромки отцеплялись, и лошади уводились, другие вводились, постромки зацеплялись, и всё было готово к отъезду. Не так, как у нас: пол часа копаются, один бегает за другим, и все мешают друг другу, и потерянное упряжью время потом наверстывается загонянием лошадей. Где назначены были остановки для принятия пищи, столы уже были накрыты, кофе или кушанье поданы. В одном месте, однако, хозяин замедлил подачею нам жаркого до того, что кондуктор, протрубив 3 раза, требовал вход в экипажи; так как эта медленность за этим хозяином была замечена и прежде, то пассажиры не без основания утверждали, что он это делает нарочно, чтобы сэкономничать в свою пользу жаркое, и потому весь индюк был завёрнут в бумагу и взят с собою в экипаж, несмотря на крик и шум хозяина. У нас этого не случилось бы, потому что на станциях взять нечего.

Мы подъезжали к Берлину утром, погода была хорошая, но окрестности не красовались роскошью, природа имела вид довольно северный, и почва была песчаная, зато город представлял регулярные улицы и казармообразные дома. Садов и деревьев почти нигде не было видно, покуда не прибудете в центр города, красующийся великолепной аллеей из лип (Unten der Linden) – это есть главная и самая широкая улица, по сторонам которой расположены магазины и лучшие отели, по ней во всякое время гуляющих очень много.

Извозчики здесь все имеют коляски и переезды делают по таксе, отдавая контрамарку, вырванную из маленькой книжки, своему пассажиру. Если он эту контрамарку не вырвет, то значит, что он переездов не делал, что поверяется особенным досмотрщиком, который, садясь в коляски, нарочито не требует контрамарки, и тем обличает обман. Тут нет надобности выдерживать приступа санкт-петербургских извозчиков и рисковать, что обдерут шубу или шинель, то же самое и в гостиницах, вся прислуга чистоплотная и отличная, во всяком номере устроен звонок, в который позвонишь один раз, и является дворник (Haus knecht), позвонишь два раза – служанка, позвонишь три раза – прислуга (Kellner). Не так, как у нас, где иногда можно звонить пол часа, и никто не приходит. Кофе и обед имеют свои положенные цены, гораздо дешевле, чем у нас. Чай ещё в малом употреблении и весьма дурного качества, зато пиво отличное и в большом ходу. Более всего поражает чистоплотность постели, что в наших наилучших гостиницах весьма неудовлетворительно. Берлин построен в новом вкусе и имеет много замечательностей. Дворцы не очень роскошны, но музеи весьма замечательны, особенно по естественной истории, будучи устроены самыми знаменитыми учёными и с довольно значительными издержками. Они состоят при Берлинском университете. Театры не очень большие, но актеры избранные, хотя в их произношениях иногда и случается слышать janz вместо ganz, fijuren вместо fizuren, jut вместо gut.

Сейчас за городом есть сосновая роща, называемая зверинцем (Tiergarten), любимое гульбище берлинских граждан; далее лежит [место], где находится знаменитый монумент из белого мрамора, любимый королевой Луизой, представляемый её лежащей на саркофаге, и освещённый синим и красным цветом от занавесей окон. Посмотрев замечательности Берлина, я послал мой паспорт в посольство, чтобы получить визу в Париж, но мне отвечали, что её дать не могут; я вынужден был явиться лично к посланнику нашему графу Рибогиру, который меня принял очень свысока, объявив, что при настоящих обстоятельствах (покушение на жизнь короля Луи Филиппа) мне во Францию ехать невозможно, на что я отвечал, что у меня паспорт значится заграницу и потому никакого ограничения существовать не должно. Посланник заметил, что на днях прибудет в Берлин наш военный министр, у которого он спросит позволения, видя, что это влечёт за собой остановки, я отправился в Дрезден.

Город этот менее Берлина, улицы менее регулярны и тесны, дома высоки, но виды разнообразны и приятны, особенно красивы широкая река, проходящая через город, и прекрасный каменный мост, соединяющий оба берега города. На плацу против моста стоит католическая церковь в красивом готическом вкусе. Тут всякое воскресенье бывает отличное пение королевской капеллы (кастраты). Собор протестантский в византийском вкусе весьма обширен; с верхнего купола представляется очаровательный вид на весь город и его окрестности; весьма красиво укреплены камнями берега у моста под названием Брюльские Террасы, усаженные деревьями и составляющие среди города прекрасное гульбище. Эти террасы были открыты для публики во время управления Саксонией русского генерала князя Репнина. Одну из самых великих замечательностей города составляет Королевская картинная галерея, и в ней Мадонна с младенцем Рафаэля во весь рост, окружённая облаками. Выражение удивительное, особенно глаза, чем дольше смотришь, тем живее представляется.

Окрестности города весьма красивые, особенно большой публичный сад (Grosser Garten). Познакомившись в трактире, где я остановился, с одним молодым человеком из Варшавы, который также намеревался путешествовать, мы вместе отправились в Пильниц[36], и оттуда пешком в так называемую Саксонскую Швейцарию. Это последнее место, как будто промытое водами, своими остроконечными скалами походит на кондитерские торты и весьма живописно рисует многообразные фигуры, как будто вылитые в формах. Там есть место, называемое органными дудками (Orgelspien), другое – воротами (Praebichthor), третье – коровником (Kuhstall), потом обжогою (ilnu Znert) называется место, от природы закоптевшее и образовавшее огромную пропасть; впереди стоит остроконечный шпиц на уровне с упомянутой скалой на расстоянии сажени полторы. Нашёлся же отважный студент, который со скалы перепрыгнул через пропасть на скользкую вершину монолита и обратно опять на скалу. Страшно подумать, не только исполнить. В коровнике, как и на всяких замечательных для путешественника местах, имеется книга, в которую вписывают своё имя посетители. Между прочим, вот, что значится (рис. 7):

Рис. 7. Оригинал записи из книги отзывов.

Его я увиделЕго я увиделЯ прекрасный коровник увидел.N.N.Я смог догадатьсяЯ смог догадатьсяЧто бык в том коровнике пасся.T.T.[37]

Так во всех этих книжках встречается [много] простого, пресного и острого, не говоря уже о знаменитых фамилиях.

Самое замечательное место есть так называемое Bastei[38] с прелестным видом на Эльбу, там имеется гостиница, где можно иметь обед и закуску и даже расположиться на ночлег, но за довольно дорогую цену. Отсюда мы отправились по очаровательно красивому и романтическому Одевальдскому ущелью (Odualdergrund) в маленький нагорный город Nbuslau, где я имел знакомого par correspondance[39]; это был тамошний органист Меркель, известный энтомолог. Он принял меня с необыкновенным радушием и не отпускал меня, так что мой спутник отправился один докончить осмотр Саксонской Швейцарии, обещая на третий день зайти за мною.

У нас так много было разговору, что не заметили, как сделалось поздно, и добрый мой хозяин сам меня отвёл в назначенную для ночлега у себя комнату. За границей такой прием чужого в своём доме есть вещь необыкновенная, так как все приезжие останавливаются в трактире. По моему обыкновению, когда я остался один, я осмотрел localetat[40], в котором находился – на комоде стоял маленький дамский туалет и за туалетом какая-то старая шляпка. Из этого я заключил, и не без основания, что ночую в комнате дамской, и действительно, это была комната 14-летней дочери Меркеля, которая вечером нам играла несколько пьес Моцарта и Бетховена, подавала чай и сухари, как водится в патриархальных семействах немецких. Меркель был вдовец, и у него жила пожилая его сестра и единственная его дочь. На другой день мы экскурсивали в неистощимой Одевальдской лощине, потом нас угостили простым обедом, а к вечеру подали самовар и чайник, и чашки, и чай, сделанный по-русски, это был мне сюрприз, и память, оставшаяся у них от казаков, стоявших у них в 1813 году на квартире.

На другой день явился мой спутник, я распростился с моим добрым хозяином и отправился назад в Дрезден. В трактире мне дали ту же комнату, которую я занимал прежде, и в ящике бюро, там стоящего, я нашёл забытый свой кошель с деньгами, всё было цело, за исключением одной платиновой монеты, которую мне дал отец, когда я отправлялся в путешествие; видно кошель был в руках какого-нибудь нумизматика.

Из Дрездена мы отправились в Мюнхен. Подъезжая к городу, мы увидели множество строений в постройке, это были разные общественные сооружения, воздвигаемые королем Людвигом во славу наук и искусств. В Мюнхене очень много в последнее время сделано особенно для живописи и ваятельного искусства. Тут же стоит и монумент, поставленный 30 тысячам баварцев, не возвратившихся из России после 12-го года. Баварцы более радушны, чем пруссаки, крепко любят пиво; католические священники их почти все оттого толсты и жирны и с красными носами, но зато и самые крепкие сорта пива выделываются в Мюнхене; именно так называемый бок (Bockbier), очень вкусно и очень тяжело, так, что, выпив стакан, я полчаса с места встать не мог, ноги отекли, потом всё прошло.

Здесь имеется прекрасный театр, построенный на модель Миланского. Жизнь дешевле, чем в северной Германии, но [из-за] возвышенного положения города климат довольно суровый. Мы наняли карету и поехали в Штаргард, королевский летний замок, в красивой местности на берегу озера. Мы вечером остановились в трактире вблизи озера, будучи уставшие от тяжкой езды по безтенистой дороге, так как все деревья были голые, и их листья померзли от случившегося 8-го мая внезапного мороза.

Страдая жаждой, мы хотели испить простокваши. Спросив кислые сливки, [мы] сели к открытому окну и, в ожидании прибытия прохладительного молока, наслаждались прелестным видом на озеро. Но мы ждали долго, и простоквашу не несли, мой товарищ позвонил, явившуюся служанку спросили:

– Скоро ли?

– Сейчас, сейчас, – был ответ, и опять прошла хорошая четверть часа, а простокваши всё нет. Мой товарищ отправился в кухню, где встретил хозяйку и спросил то же. Хозяйка, полная баба, с досадой ответила:

– Не станете же есть сырое?

– Как сырое?

– Ну идите-ка в комнату, мы знаем, как что сделать, – и с тем мой товарищ вернулся ко мне. Вскоре прибежала опять служанка и спросила:

– Как прикажете, с салатом или без салата? – мы стали совсем в тупик и велели ей нести с салатом что ни попало, так как голод нас манил крепко. Через несколько минут внесли к нам огромное дымящееся блюдо лапши и другое блюдо с салатом. Мы чрезвычайно огорчились, будучи обмануты в своих ожиданиях. На шум этот вбежала хозяйка, крича, что мы сами заказали кислую лапшу (Saure). Дело объяснилось, простокваша в этой стране называется Korsn, мы посмеялись и взялись уплетать лапшу с салатом, и то в первый раз в нашей жизни. Спали хорошо и на другой день вернулись в Мюнхен.

Отсюда мы отправились в Линдау, а оттуда пароходом через Констанское озеро в швейцарский город Роршах. Там мы экипировались хорошими окованными башмаками.

Во время пребывания в городе, я воспользовался видеть отличную галерею Герцога Лейхтенбергского, вдовы вице Короля Итальянского, жены Наполеона и матери умершего супруга Королевы португальской Марии де Глория. Там «Три грации» из мрамора ваятеля Кановы очаровательны, потом на коленях стоящая Магдалена, рассматривающая мучительный венок, неподражаема. Картина Мурильо представляет Мадонну с младенцем, выражение [лица] последнего так невинно, что его забыть нет возможности.

Из Мюнхена мы отправились в Линдау, а оттуда пароходом через Констанское[41] озеро в швейцарский город Роршах. Там мы экипировали ноги хорошими окованными башмаками и отправились пешком в Швейцарию, именно в кантоны Санкт-Гален и Аппенцелль. На одном из первых ночлегов, поднявшись очень рано утром, я забыл свой перстень на умывальном столе и схватился лишь на втором переходе, послал гонца, и он мне принёс перстень. В Швейцарии трактирная жизнь очень дорога, потому что жители существуют от путешественников. В кантонах, через которые мы проходили, роскошь ещё не так развилась, потому что они лежат в стороне от больших дорог туристов.

В одной деревне Аппенцелля я потребовал брадобрея, прождав довольно долго, я спросил стоявшую там молодую девушку, скоро ли он явится, ответ был:

– Он давно здесь.

Оказалось, что эта девица занимается этим высоким искусством. Мы тот час принялись за дело, и она выбрила меня так отлично и нежно, как никакая мужская рука не делала. При переходе через снеговые горы Аппенцелля нам пришлось идти по самым узким тропинкам, где таявший от июньской жары снег нередко выпадал из под ног; на одном месте мы, все три, то есть оба путешественника и проводник, заскользили вниз по покатости горы; я упал на спину и с ужаснейшей быстротой съезжал вниз, но не теряя присутствия старался окованной железной палкой, которую каждый путешественник имеет, удержаться, что мне и удалось саженях в двух от края пропасти. Проводник съезжал вниз стоймя и гораздо ранее остановился; в другой раз местность, на которой я поскользнулся, была ещё круче, меня несло с такой быстротой, что я уже ничего не видел, и всё перед глазами казалось черно, вдруг – ужасный толчок по всему телу, и я остановился, ноги уперлись в камни и льдины, образовавшиеся на краю пропасти от ходивших тут осенью коз – на несколько четвертей только от провала саженей в 40 глубиной.

После этих испытаний я уже не мог так смело идти по крутым снегам. Мы отправились в Швиц, где поражали головные уборы крестьянок в виде высоких распущенных павлиньих хвостов. Восхождение на гору Риги задержало нас более дня, но зато оттуда [мы] видели всю окрестную Швейцарию как на карте. Из Люцерна мы шли к берегам озера четырёх кантонов[42] и в один прежаркий и совершенно тихий час после обеда наняли лодку об одном гребце, чтобы [он] провёз нас по озеру в город Альтдорф. Не прошло и четверти часа по отчаливании от берега, как я заметил поперёк озера впереди нас белую полосу, как нить, на что обратил внимание гребца; через несколько минут эта нить стала шевелиться, подскакивать, из-за гор завиделись тёмные громовые тучи, гребец [сказал], что находит буря, и мы не успели причалить к отстоящему едва на пол версты берегу, как уже длинные волны катились на нас, и с большим затруднением мы вышли на берег. Лодочник взял второго гребца, и мы опять отчалили, но буря разыгралась не на шутку, ветер дул и свистал со всех сторон, встречающиеся нам суда кричали нам, чтобы мы не отваживались далее, но алчные лодочники не хотели выпустить из рук условленной платы и гребли всё вперёд, но вместо, чтобы доставить нас в Альтдорф, они к полночи едва достигли Бруннен и имели бессовестность требовать плату за весь путь до Альтдорфа, куда на другой день доставил нас пакетбот. В Альтдорфе уже того дерева, у которого стоял сын Вильгельма Теля с яблоком на голове, не существовало, но показывали на площади место, где оно когда-то росло, и теперь находится колодец. Альтдорф – красивый и веселый маленький городок, и оттуда скоро начинает подниматься перевал Святого Готарда[43].

Надивившись красотами Штайнваха, к вечеру мы достигли трактира в деревне Андерматт, на значительной высоте нам дали комнатку, а ужинать мы пошли в залу, так как за пищу, принесённую в комнату, берется двойная плата. В это время подъехала к гостинице карета, из которой вышли дамы, господин и служанка. В трактире всё забегало, и нас бы выкинули вон, если бы не было куда поместить. Приезжего называли и графом, и князем, и всякими титулами, в зале стали великолепно накрывать ужин, подали кушанье то же, что и нам незадолго перед тем подавали; чтобы не помешать важным господам, мы пошли к себе спать. На другой день мы встали рано и пошли в залу пить кофе, но и карета стояла запряжённая, и важные господа успели уже отзавтракать, пришлось рассчитываться; важные господа заплатили за ночлег 10 золотых, мы – 1, спросив хозяина, почему такая разница в плате, [мы получили ответ]:

– Это важные господа, едут в карете, имеют служанок, значит могут платить.

Был это просто господин Тизенгаузен, так русские расточают свои деньги. Санкт Готардский перевал замечателен тем, что на нём берут начало главные реки Центральной Европы: Рона выбивается из-под ледника снеговой пропасти, а с другой стороны также из снегов берёт начало Рейн; На юг бежит Тессин, а на север крутая Рейсс. Здесь в самом страшно диком ущелье на триста футов над кипящей водой стоит знаменитый Чертов мост, узкое подмостье без перил, где Суворов, преследуя Массену, спускал своих солдат по верёвкам и связанным офицерским шарфам. Французы сломали мост, но удержаться не могли, русские его опять восстановили, по узким планкам перешли пропасть. Теперь воздвигнут на шоссе новый мост, больше, шире первого, и обнесённый каменными перилами.

Рассказывают, что когда русские прибыли в Андерматт, [они] были до того голодны, что съели всё бывшее в лавке там мыло. Вероятно, они разобрали это мыло для другого употребления, так как после форсированных суворовских маршей и трудной работы по скалам и пропастям русский человек жаждал бани. Мы повернули направо к источнику Заднего Рейна и вышли на Шплюгенский перевал, а потом спустились к Луганскому озеру. Дорога через Шплюген есть одна из самых отличных построек новейшего времени, снеговые завалы, уничтожившие за несколько минут все, против них сделанные каменные постройки, и бросившие в пропасти несколько каменных станционных домов с такою быстротой, что бывший на чердаке рабочий съехал вниз вместе с домом без всякого повреждения. Эти случаи убедили строителей в невозможности противостоять силам природы, и вместо того придумали делать над дорогами деревянные навесы и галереи, через которые ныне падают вниз огромнейшие снеговые завалы, оставляя дорогу нетронутой.

Здесь, на высоте 7 тысяч футов, я нашёл под камнем живую Calosoma sycophanta L.[44]

Когда мы переехали итальянскую границу, наш венторино сунул себе в рот целый лимон, оставляя половину снаружи так, что говорить не мог. Настаивая узнать причину такой странности, мы едва добились, что это предохранительное средство от холеры, которая поражала города Италии. К тому же, жаркое лето содействовало размножению лесных пожаров, и все южные долины были обтянуты дымом, что только увеличивало страх от наступающей болезни; несмотря на это, мы прибыли в Милан. Тут холеры ещё не было, но её ожидали; мы осмотрели замечательности города, который ясно страдал от владычества австрийцев. Вся знать была заграницей или в своих поместьях; театр был довольно пуст, на гульбище Корзо почти никого, и по улицам много лохмотников[45].

Прекрасный собор из белого мрамора в готическом вкусе с множеством башенок и шпицов, сквозных как кружева, крышка плоская и покрыта, кроме того, бронзовыми статуйками, из которых многие представляют портреты разных древних и современных великих людей с драпериею духовной; между ними и Наполеон. Здесь находится также оригинал знаменитой стенной картины Michel Angelo, представляющей тайную вечерю. Эта комната служила прежде префекторием монастырю, потом конюшней, и недавно только очищена. Здесь находится также богатая амброзианская библиотека с неподражаемым распятием Христа Гвидо Рени, с знаменитыми рисунками и рукописями Леонардо да Винчи, Рафаэля, Петрарки и др.

Отсюда я хотел ехать в Рим, но путешественники рассказывали, что по всем городам Италии устроены карантины, и всякого прибывающего непре менно туда сажают на две или три недели. Это заставило нас бежать от карантинов на север, мы поехали в Кому, но едва добились квартиры, появившаяся холера навела на всех панический страх. Лавки, трактиры, дома, всё позапирали, кто мог, бежал или уезжал в окрестные селения или горы, слуги оставляли господ, и полиция была бессильна восстановить порядок. Чтобы избавиться от этой суматохи, мы свои вещи отправили в Тироль, а сами взяли экстрапочту по этой же дороге.

До первой станции довезли нас скоро, и мы требовали лошадей для немедленного продолжения пути, но смотритель станции приглашал нас отобедать, от чего мы отказались, так как мы обедали в Комо, но это ничего не помогло, так как хозяин не давал нам лошадей и советовал, чтобы мы отобедали; нельзя же нам было два раза обедать, и хозяин, видя, что нас уговорить нельзя, велел закладывать экипаж. Это был род старых крытых дрожек, впряжённых в одну лошадь, высокую, костлявую и изнурённую. На козлах сидел итальянец лет 12. Въезжая в подворотню, он повернул слишком круто и опрокинул нас на кучу остатков экипажей. Падением была разорвана моя блуза и расцарапан в кровь локоть, я не мог удержаться и не дать мальчишке русского треуха, хозяин и конюхи наскочили на меня, вылупив свои огромные чёрные глаза, но подступиться не смели, и мы выехали из станции. Лошадь бежала очень скверно и, достигнув половины дороги стала вовсе; мы ругали мальчишку, но он отвечал со слезами в глазах, что не виноват, и что лошадь эта никогда далее половины дороги не везет. Было ясно, что станционный смотритель хотел нас угостить своим обедом к ужину. Нечего было делать, мы взяли свои котомки на плечи и отправились пешком далее. Оставалось ещё несколько вёрст до города Сондрио, налево от нас поднимались высокие горы и глубокие ложбины Вальтеллино, а направо – равнины.

Пройдя некоторое время, встретили мы австрийский патруль, состоящий из унтер-офицера и 4-х рядовых. Кивнув нам головой, сержант отрывисто сказал:

– Паспорт.

Мы подали ему паспорта, товарищу был возвращён тот час же, на мой же он посмотрел дольше и сказал:

– Русский офицер. Под караул! – И по обе мои стороны получил я по солдату.

– Знаем мы этих господ, – продолжал сержант, обращаясь к моему товарищу, – Они тут в горах на прошлой неделе двух путешественников убили. – И караван наш пошёл дальше.

Мы прибыли в Сондрио, когда солнце село. За городскими воротами мой товарищ отправился в гостиницу, а меня повели в муниципальность, то есть в полицию. Полицейские сторожа приняли меня из рук патрулей и посадили в род подземелья, состоящий из большой комнаты под сводами, кругом тянулась деревянная лавка, изглаженная сидевшими в этой арестантской. Я шумел и кричал против этого явного насилия, требуя для объяснения президента полиции, но сторож отвечал, что президента теперь нет, и что он утром разберёт дело, так мне пришлось сидеть как преступнику без пищи и без ночлега. Я заметил там ещё двух также делящих мою участь, но их наружность и грязная изорванная одежда доказывали, что они принадлежат к самому грубому классу. На моё счастье в готели[46], где расположился мой товарищ, нашлись несколько англичан, которые, узнав о гнусном поступке со мной патруля, потребовали хозяина, настаивали, чтобы он немедленно отыскал президента муниципальности и выручил меня из полиции, что и было сделано. Через час меня освободили из полиции, с триумфом привели в гостиницу, хозяин за меня поручился. На другой день президент приехал ко мне извиняться, сваливая всё на глупость сержанта, я со своей стороны ему заметил, что неслыханное дело, чтобы где-либо хватали и сажали под стражу за то, что у них правильные паспорта.

Мы отправились далее в Бормио, а оттуда в Мерано – весьма плодовитое место, защищённое от севера Тирольскими горами. Здесь, точно как в Ницце и на южном берегу Крыма, климат весьма тёплый, и [это место] посещается весьма многими больными. Все покатости покрыты виноградом, образующим фестоны в ряд беседок. Недалеко от Мирана находится замок Тироль, древнее местопребывание графов Тирольских, о которых также рассказывается легенда, похожая на повесть о царевне в Дорьяльском замке на Кавказе, что будто какая-то принцесса Тирольская приманивала к себе в замок путешественников и потом их убивала. Местоположение весьма красивое. Вблизи находится Пасеирская долина с домом знаменитого защитника Тироля Андрея Хофера, известного под именем «Песчаного двора»[47]. Комнаты сохранены ещё в том виде, какими они были при Хофере, и под стеклом показаны различные его вещи, между прочим, есть тут и половина его замшевых панталон. Другую половину пообрезали для памяти мелкими кусочками посещавшие англичане, с восторгом привозившие эту реликвию домой.

Отсюда мы прямо поднялись на снеговые горы, пройдя много альпийских пастбищ с ледниками, то есть с летними хижинами пастухов, где паслось множество скота. Но мы другого молока, кроме как овечьего, получить не могли, так как всё другое было запродано торговцам сыра и масла. На этих высотах встречался довольно часто сибирский кедр (Pinus cembra L.), но только в виде кустарника. Мы вышли на Вормский или Штильфский перевал, где проведена одна из замечательнейших дорог в мире и самая высокая в Европе (8900 футов), и по этому пути мы прибыли в Инсбрук, который стоит внизу и окружён кругом возвышенностями. Погода стояла всё время отличная, но моя голова разболелась – верный знак перемены, и действительно, через два дня всё небо затянулось, у нас был дождь, а на всех окрестных высотах снег. Это было 21-го июля. Надо было топить камин в нашей комнате.

Италия, или та часть, которую я видел, мне мало понравилась, слишком много мошенников, повсюду беспорядок и нечистота, и только постели замечательны; состоят из нескольких туфяков, положенных один на другой и прикрытых сверху тюлевой занавеской от комаров (mousquetio[48]). Повсюду видны винные ягоды и миндаль, повсюду вино и виноград, повсюду красивые виды и великолепные строения, но это всё никакой не имеет ценности, потому что не имеет соответствующих этому жителей. С одной стороны прекрасный фасад, а с другой обвалившаяся стена, где гнездятся ящерицы и скорпионы. Тут villa какого-нибудь богатого англичанина и подле грязная хижина какого-либо лацарони. Швейцария гораздо выше в образовании, [в ней] больше порядка и больше богатства, но жители слишком заняты своими спекуляциями, вас принимают с приятной миной, вас милуют, за вами ухаживают, но только так долго, покуда вы можете заплатить. Как денег нет, [так] и пристанища нет. Я раз, на горах уставши, едва дотащился вечером поздно до крестьянского дома и просил дать мне ночлег, но мне отказали и даже двери не отперли, и я должен был тащиться ещё более двух вёрст до полночи, пока нашёл себе ночлег. В Тироле эгоизм гораздо менее заметен, и можно ещё встречать простых прямодушных людей древней Германии, и справедливо говорят следующие стихи (рис. 8), написанные на стене дома Хофера:

Ты знаешь ли такой народ,Тевтонов храбрость в ком живёт?Кровь с молоком их жён – свежи!В них – сила, доброта души.В вине там юном – жаркий пыл.Мужских не опасаясь сил,В друзьях у бешенных страстей –Хранит порядок без потерь![49]

Осмотрев в дворцовой церкви великолепную гробницу императора Максимилиана, обставленную 28-ю бронзовыми статуями царствующих лиц и монументом, поставленным освободителю Тироля Хоферу, я расстался с моим спутником, он отправился на восток, а я на запад. В Страсбурге я всходил на башню знаменитого собора, наверху винтовая лестница без перил, кажется, будто качается. Вид самый обширный.

Рис. 8. Оригинал записи стихов, переписанных со стены дома Хофера.

Проехав Нанси и Шалон, мы приближались к Парижу. Я сидел в купе с одним пожилым отставным военным, французом. К вечеру меж нами уселась третья персона, какая-то дама, которая своей болтовней и беспрестанными движениями целую ночь не дала мне спать. Наконец, надоела до того, что я перестал отвечать и слушать её разговоры, и перед последней станцией от Парижа она вышла вон и нас освободила от своего подозрительного общества. Тогда старик поздравил меня с избавлением от подобного рода интриганок, которые выезжают за несколько станций от Парижа, чтобы ловить прибывающих туда неопытных путешественников и, затянув их в свои сети, при первом случае ограбить и обворовать. Другая встреча парижского воздуха была au Barriere[50], где все наши вещи, мешки и прочее, строго обыскали; через час мы въехали в город. Было немного позже полудни, по всем улицам много было прохожих, фиакров и омнибусов. Чем ближе к середине города мы подавались, тем толпы становились гуще; лавки и магазины чаще, и их украшения богаче и красивее. Получив мои вещи, я отправился в небольшую гостиницу около Пале-Рояля, где и остановился.

Париж имеет сходство с Петербургом. Дома в нём меньше и выше, улицы уже, публичные плацы великолепные, но всё это принимает чрезвычайно живой вид многочисленностью движущегося народа и разнообразием выставленных вывесок и наклеенных по стенам объявлений. Особенно бросаются в глаза кофейные, коих убранство нередко стоит сотни тысяч, зеркальные стёкла в магазинах нередки, и в Пале-Рояле большей частью ими украшено. Под вечер я отправился туда, имея осторожность не класть ничего в карманы, так как меня предупредили, что легко могут обокрасть. Я нашёл там весьма значительно гуляющую публику всякого класса. При газовом освещении галантерейные, бронзовые и золотых дел лавки представлены в великом блеске. Над этими лавками большей частью устроены рестораны, и когда к ночи всё это закрывается, то в других углах открывается картёжная игра и всякого рода разврат. Река Сена, протекающая через Париж, мутна и грязна, ведущие через неё мосты величественны, но на концах в ряд стоят небольшие будки, в которых продают пирожки, сигары, журналы и тут же cabinet d’essence[51]. Весьма практически, но мало эстетики. Тут же, на набережных продают шляпные картоны, старые платья, разноцветные бумаги, книги, минералы, раковины, даже лохмотники останавливаются на тех местах, где проезжают омнибусы и богатые экипажи.

Прекрасная коляска останавливается, богато одетый седок её поднимается, взывает к народу, начинает большую речь, отчего происходят политические беспорядки, и кончает восхвалением своей карандашной фабрики, предлагая тут же к продаже карандаши un sou la piece[52]. Только он проехал, колокольчик звенит, является человек с длинным ящиком на спине, у него лимонад, и он предлагает его проходящим. На углу улицы поставлен стол с разными мелочами, и продавец с необыкновенной быстротой кричит: «des plumes messieurs medames a deux rou, des plumes qui veuf»[53], потом другой также скоро кричит: «voila une exposition de talleux en accasion, quatre franes la piese, au 14 frans taule la collection»[54]; немного подалее стоят несколько мальчиков со скамейками и щетками для чистки сапогов, а подле них боковой или задний вход в Пале-Рояль. Этот задний вход также гадок и грязен, как блистательна внутренность этого строения; так всё в Париже – гадость подле великолепия.

Я представился нашему посланнику генералу графу Петру Палену, известному генералу в Отечественной и Польской войнах; он принял меня весьма ласково и спросил, зачем я приехал в Париж. Я отвечал:

– Чтобы видеть город, – и спросил, могу ли остаться некоторое время.

– Без сомнения, – отвечал посланник. – Хоть несколько месяцев.

Этот ответ был резко противоположен тому, что дал мне в Берлине Рибогир.

Впоследствии я несколько раз обедал у графа, где и видел всех русских, тогда там бывших. Как энтомолог я скоро нашёл своих сотоварищей по этой части, с которыми мы осмотрели замечательности города и окрестности.

Между прочим, поехали мы и в Фонтебло, где я видел стол, на котором Наполеон подписал своё отречение от престола Франции. Это есть богато-лесистое место, где энтомологи находят самых редких насекомых, где бывают королевские охоты. В Париже очень легко заблудиться, потому что улицы неправильные, часто глухие и кончаются каким-нибудь проходом через дом. Однажды я встретил толстого английского господина, идущего в поте лица своего, и за ним три высокие дочери его, забывших название своего отеля, где остановились, и не могущие в течение нескольких часов [его] отыскать. К тому же они говорили только по-английски. Встретив эту компанию, я узнал о причине их забот, и одна из дев сказала, что против их отеля вывеска магазина имеет надпись au pauvre diable[55], вывеску эту и я заметил и привёл их скоро к их отелю. Можно себе представить, какие благодарности на меня посыпались.

Однажды я возвращался домой по улице H. Honore, было ещё не темно. На одном перекрестке маленького тёмного переулка стоявшая женщина настоятельно приглашала зайти в дом, но, видя, что я не обращал внимания, схватила меня за сюртук; я её оттолкнул, но из дверей выскочили ещё две, которые, уцепляясь за руки, тащили меня в дом. Опасаясь за кошелёк и часы, и имея в руках зонтик, я мог только обороняться локтями. Но против трёх сила моя была недостаточна, и они, конечно, успели бы меня ограбить, если бы не послышался шум запоздавшего омнибуса. Мошенницы отскочили почти уже у дверей, и скрылись на тёмной лестнице. Что же бывает на узких и тёмных улицах, когда такие вещи случаются на широком проспекте H. Honore.

Женщины во Франции вообще редко бывают эстетически красивы, и про них можно только сказать, что они милы, имеют дар слова и живого темперамента. Француженка считает самым важным для себя блеснуть наружностью, надсмехнуться кстати и кокетничать при случае. Она строго соблюдает моды и вкус, на шляпке должны быть цветы свежие, ленты чистые, на руках перчатки в обтяжку, на ногах башмаки уютные, словом bien gante et bien chausse[56]. Платьев у неё немного: одно или два для домашнего употребления, одно для прогулки и одно для гостей, но они должны все быть сообразно моде и хорошего фасона. Что под платьем – о том не спрашивается. Немки напротив, гораздо красивее, мечтательны и легко влюбляются, они дорожат внутренним достоинством своим, зная, что наружность обманчива; их одежда вся чиста, видна она снаружи или нет, их комнаты, как бы просто не были убраны, выметены и вычищены постоянно. В кухне и на столе главное есть чистоплотность. У французов рагу и фрикасе, и воловань могут составляться из чего угодно (pourve qu ils soient appetissant). У нас в России женщины не могут похвастаться ни одним, ни другим. От простого народа до высшего сословия – все стараются взгромоздить на себя все имеющиеся у них богатства, не спрашивая ни вкуса, ни эстетики. Чистоплотность не есть достояние наших кухонь, и разорванные чулки, и закопчённые юбки у нас составляют весьма обыкновенное событие. Француженка редко бывает хозяйкой, но зато она в своих надобностях весьма скромна; немка экономна, и сбережённым наделяет мужа и детей. У нас в России нет и ни того, и ни другого. Требуется бесконечно много, сохраняется ничего.

В Париже 17 театров. Опера лучшая в мире. В мою бытность был в ходу «Hugenotte» Мейербера, билеты были давно разобраны, и я получил место за 10 франков потому только, что был иностранец, для которых нарочито оставляется несколько кресел. Французский театр есть классический для отечественных произведений, и на нём слышно лучшее французское наречие. Водевильный театр также отличается игрой актёров. Французы очень любят это развлечение и обыкновенно после обеда, отыграв партию домино в кофейной для того, кому из апартенеров придётся заплатить за кофе, отправляются в театр, становясь у дверей входа в кассу попарно один за другим, так что нередко эта колонна, называемая queux, достигает до половины улицы. Дверь отпирается, и колонна входит в витой проход, образованный железной решеткой. При этом строго наблюдают, чтобы тот, кто пришёл прежде, достиг прежде кассы. Но мне раз случилось видеть, что аферист, видя, что ему билета не достать по случаю слишком многочисленной толпы, перелез через решетку и втиснулся в передние ряды, но вмиг раздался крик «A la porte»[57], и этого господина по головам вышвырнули вон на улицу.

Отель, в котором я жил, содержался вдовой уже пожилых лет, имевшей взрослую дочь. Эта дама и дочь её постоянно обедали за table a hole[58], состоявшем из 60 и нескольких гостей, большей частью адвокатов и отставных военных, или, как их называют во Франции, a demi solde[59], то есть находящиеся вне службы и получающие половинное жалование, за что должны были всегда готовы вступить в действительную службу по первому требованию правительства. Общество было образованное, и обеды всегда были скромные.

Однажды подле меня занял место человек мне незнакомый в обтяжной одежде с длинными волосами. Подле него жена довольно плотного сложения и ещё далее их 6-летняя дочь. По первому взгляду я видел, что это был поляк. Я не дал никакого вида и не обращал на них внимания. Но французы навели разговоры на Польшу и притеснения, причиняемые [ей] Россией, так что я вынужден был опровергать ложные их рассказы, но, не желая затронуть самолюбие моего соседа, я избегал всякого обидчивого выражения, так что, обратясь к своей жене, он по-польски сказал:

– Не знаю, наш или не наш.

Французы всё больше старались выводить меня из терпения, и когда поляк убедился, что я русский, он с семейством своим встал из-за стола и удалился. Тогда французы напали на меня, упрекая, что русские до того озлобили поляков, что даже соседство для них невыносимо. Видя, что это соседство было устроено нарочито, чтобы увидеть какую роль мы против друг друга играть будем, я поблагодарил французов за приятную компанию, которую они мне доставили в течение нескольких недель, и пожелал им забавляться над другими, а не надо мною, объявив, что более обедать в зале не буду, и ушёл. Французы кричали и звали меня назад, уверяя, что это шутка, хозяйка дома побежала за мной, просила вернуться, присылали даже уговорить меня дочь её, но я не согласился, так как подобные стычки могли бы навлечь на меня от моего правительства величайшие неприятности.

Через три дня я распростился с Парижем и сидел в дилижансе, идущим в Лион. Места были все заняты, и в тесноте всякий старался, как бы удобнее протянуть ноги. Дорога сделалась песчаная, день был жаркий, лошади едва тащили, кондуктор сошёл на дорогу и следовал пешком за экипажем, и для облегчения лошадям приглашал и пассажиров сделать то же. Мы все вылезли и шли довольно грустно за дилижансом. Через час дорога сделалась лучше, и все опять заняли свои места.

В числе пассажиров сидел пожилой человек сильного сложения с рябинами на красном лице и налитыми кровью глазами. Понюхав во все стороны, он сказал:

– Пахнет нехорошо, – другие подтвердили то же, полагая, что что-нибудь гнилое попало в дилижанс. Остановили экипаж, позвали кондуктора, стали искать причину неприятного запаха, наконец, нашли, что это зловоние выходит из корзины одного из пассажиров, едущего в Марсель, и заключающееся в морской рыбе, купленной им в Париже. Хотели её выбросить вон, но пассажир не позволял, уверяя, что он из неё приготовит удивительный вуявез (une boyabeuse miraculeuse), род фрикассе, употребляемый в Марселе. Пассажиры начали кричать и не хотели садиться, и я уже не знаю, куда кондуктор девал эту корзину, но скверный запах прекратился.

Лион красивый город, имеющий пересечённое местоположение, и наполнен фабриками шёлковых изделий. Рона здесь гораздо красивее, чем Сена в Париже. Эта река на одном месте совсем пропадает под скалами. В Лионе я видел Фудраса и полковника Фонтене. Из Лиона я поехал в Женеву. Великолепный город на берегу этого прелестного озера со своим классическим образованием. Жители говорят по-французски, но наружность их напоминает германцев. Они любят природу, вековые деревья в городе ограждены дощатым забором от порчи окружающими. Здесь в обыкновение так называемые пансионаты, т. е. наём квартиры с кушаньем и прислугой. Всё очень чисто и опрятно за умеренную цену. Из Женевы я поехал в Берн. Осень уже сбросила с деревьев листья, и морозец костенел руки и ноги. Берн совсем походит на немецкий город: остроконечные башни с огромными часами и курантами; по-немецки говорящими жителями с трещатым выговором (grasse) и красиво убранными женщинами. Я ехал в дилижансе через Сен-Готард, где уже выпал неглубокий снег. Спускался по зигзагам грозной долины Тремаля и далее в Милан, откуда на другой же день отправился далее в Верону, отстраивающуюся ещё тогда крепостью, а оттуда в Венецию, этого на море стоящего города, где так много вымершего и живого. Дворцы стоят без хозяев, прекрасные церкви запустели, макаронные харчевни набиты народом; красивые дома кругом, обнесённые грязными каналами; чёрные лёгкие гондолы с навесом, под который надобно входить задом наперёд, пересекают повсюду воды и развозят черно одетых венецианок. Замечателен плац Святого Марка, где некогда решались дела света. Тут же находится древний дворец дожей со множеством знаменитых живописей, но и с залами и проходами тех деспотических собраний, которым история ничего не представляет подобного. Тут показывается известный мост стенаний (ponte de sospiri), по которому жерт вы проходили на смертную казнь или для заточения в свинцовые темницы. У входа во дворец видны две открытые львиные пасти, в которые каждый мог опускать любое донесение, и по этим донесениям хватали, судили и казнили. Подле дворца находится Собор Святого Марка, построенный по архитектуре Софийского Собора в Константинополе с неоценимыми редкостями и богатствами. Весьма замечателен находящийся здесь Австрийский арсенал. Несколько вёрст от Венеции в море на острове находится католический армянский монастырь Святого Лазаря с весьма важными армянскими рукописями и весьма обширной типографией, где, между прочим, на армянском языке издана история Императора Николая. В Венеции замечательно изделие так называемых золотых цепочек, самых тонких, которые я когда-либо видел. Я остановился в гостинице Europa на большом канале, и со спутником моим англичанином нам отвели комнату без печи, имеющую мозаиковый каменный пол, так как других свободных не было. Погода хотя и не была холодная, но сырая, и я нигде так не мерз, как в этой комнате. Спутник мой даже получил лихорадку, от которой избавился только тогда, когда получил другую комнату с камином, где удобно мог себе нагревать печь. Это было 7-го ноября нового стиля.

Итальянцы на улицах кричат, шумят, ругают, бегают и толкают. На углу Великого Дворца стоит оборванец макаронник и покупателю отмеряет горячие макароны, напротив в лавке висят капуцины, кармелиты и другие монахи, сделанные в виде табачных кисетов, всё другое итальянское величие исчезло, остались только его памятники, а настоящее презирается. В Академии Искусств находится великолепное Вознесение на небеса Пресвятой Марии кисти Тициана. От всех этих чудес искусства глаза затускли, и я видел ещё много галерей и памятников, но более не помню, и рад был, как 11-го ноября сидел на пароходе и отплыл в Триест. Это небольшое пространство 6-ти часового проезда по морю почти всегда сопровождается качкой, и так пришлось и мне пристать в Триест совершенно больным и без всякого расположения рассматривать виды города. Он был новый, беловыкрашенный с итальянским населением, множество судов и лодок. На улицах от сырой погоды грязь, а фиакров было немного. Повсюду лавки, магазины, склады, амбары и тому подобные торговые устройства. Table d’hole был хорош, но дорог; видно, что в городе много денег. Побыв два дня, я отправился с венторино в нанятой карете с баварским офицером, возвращающимся из Греции, далее. Дорогой нам пришлось несколько раз вылезать и идти пешком, так как на крутые подъёмы лошади с трудом втаскивали экипаж. Погода была сырая.

В Адельсберге мы остановились на несколько часов для приёма писем. Этим временем я воспользовался для осмотра знаменитой Адельсбергской пещеры. Это есть целый подземный мир огромнейших размеров, где протекает с шумом значительный ручей. Глубина пещеры простирается на многие версты, но доступного места для посетителей с дорожками и перилами около трёх вёрст. Проводники с факелами вас сопровождают и освещают это подземелье, которое в своём непроницаемом мраке содержит целый мир особенных животных, но почти все без глаз и часто белого и рыжего цвета. Так как на дворе было сыро и холодно, то я вошёл в пещеру в шинели на вате. В пещере оказалось жарко, и я, сняв шинель, повесил её на перила над ручьём. Окончив осмотр, я опять её одел и сел опять в карету, не подозревая, что из этого выйдет для меня большая неприятность. По прибытии к шлагбауму в Лейбахе у нас потребовали паспорта, я хватился в карман шинели – его не было, а без паспорта меня в город не пускали, требовали, чтобы я представил поручителя, но как это сделать в городе, мне совершенно неизвестном. Я взглянул на бывший у меня список энтомологов и нашёл там Фердинанда Шмидта; я послал к нему, просил за меня поручиться, и, таким образом, был впущен в город. Через несколько дней другой энтомолог Гользер отправился в Триест и по моей просьбе заехал в Адельсберг и нашёл там мой паспорт на берегу ручья в пещере. Если бы он упал в воду, то я, беспаспортный, нелегко разделался бы с австрийцами.

Знакомство со Шмидтом было самое приятное, и, несмотря на осеннее время, мы в красивых окрестностях Лейбаха[60] совершили несколько удачных экскурсий, даже с новыми открытиями; как то: Scydmaeus Motschoulskii и Cephennium fulvum Motsch.[61] Семейство г-на Шмидта было где-то на водах, и при нём была только малолетняя его дочь, о которой он мне рассказывал следую щее: несколько месяцев до моего приезда должны были быть крестины этой малютки, но родители не могли согласиться, какое ей дать имя. В это время назначен был в дом к г-ну Шмидту на постой сержант баварских войск, возвращающийся из Греции, и отец решил, что дочь его получит имя, которое носит этот ожидаемый гость. Старшие дети караулили у ворот, чтобы узнать, какое это будет имя. Является баварский военный, и все дети окружают его и спрашивают настоятельно его имя. «Петр» – отвечает он. Дети бегут к отцу и с криком провозглашают имя Петронелли. Оказалось, что это не постой, а квартиргер, и дети повесили носы. Наконец вечером является сержант. Г-н Шмидт за ужином просит сказать своё имя; тот отвечает: «Руперт»; новое затруднение – такого женского имени нет; но так как г-н Шмидт сказал, что она будет называться по его имени, то и назвал её Руперта, и так её окрестили.

Поблагодарив моего доброго поручителя за любезный его прием, я после двухнедельного пребывания в Лейбахе должен был расстаться и отправился в Вену. Грец, или как тамошние жители выговаривают Грац, весьма красивый город, но за дурной погодой я не мог ничего осмотреть. В Вену мы прибыли вечером усталые и разбитые долговременным путём, и я был рад, что попал в тёплую комнату и хорошую постель в гостинице, форштадт на Wieden. На другой день я пошёл знакомиться с городом, надобно было перейти по гламсу древнего городского вала, где в дождь было довольно грязно. За мост через ров надобно было заплатить мостовую повинность, потом выходили на тротуар, где шло много людей в город. Я пошёл с толпой, которая всё густела и меня довела до места, называемого Грабень, составляющего род Невского проспекта с высокими узкими домами и великолепными магазинами и кофейнями в нижних этажах, которые целый день были набиты публикой. Жители Вены любят хорошо покушать и повеселиться. В гостинице, где я обедал a la Carte[62] сейчас можно было узнать жителя Вены по заказу себе блюд, которые он описывал подробно, со всеми к ним следующими пряностями. Особенно любимое там кушанье есть печёные цыплята (gubownun Iranul), а когда они маленькие, их называют Mirfkinufzul. Другое отличное блюдо составляет котлеты из свежей свинины (Krifzul) под горошком, ещё спаржа на масле, и, наконец, раки под уксусным соусом, которые подаются в особенных садах (Krebsgarten) и составляют специальность этих мест.

Венские театры редко бывают пусты, и актёры, особенно певицы, отличные. Из церквей наизамечательнейшая, как по своей архитектуре, так и по истории, Собор Святого Стефана, но башни его, как и в Notre Dam de Paris, не окончены. Плац около такого огромного собора очень тесен, как и весь город, взамен форштадты обширны и обещают со временем сделаться великолепными. На углу перекрестка Керенской улицы стоит старый пень, в ко торый в прежние времена всякий посещавший Вену слесарь вбивал гвоздь в память своего путешествия, и теперь этих гвоздей так много набито, что дерева не видно, и поэтому его называют палка в железе (How im fifnu).

Из Вены я сделал экскурсию в Линц для осмотра весьма любопытного укрепления этого города Монталамбертовскими башнями. Отделка превосходная, но сомнительно, чтоб они могли выдержать сильный натиск артиллерии большого калибра, и это более защита на бумаге, чем на практике. В Линце я посетил известного энтомолога Ульриха, и рассмотрел я огромные запасы микроскопических насекомых, собранных в окрестностях этого города. При возвращении назад в Вену также на пароходе по Дунаю погода была более благоприятна, дала возможность наслаждаться живописными берегами этой реки. Из Вены я отправился в Краков, город, слава которого сохранилась только в прежних подвигах польского народа. Памятников искусства поляки почти не создавали, и потому он теперь опустел и совершенно упал. На самых больших улицах стоят дома, где обитается только один или пол этажа, всё прочее пусто и нередко с разбитыми окнами. Впечатление грустное и как-то твердит, что народ сам себя пережил.

Я поехал в Варшаву; погода уже стала холодная, купленная мной в Вене медвежья шуба оказывалась не излишней. Местоположение изобиловало лесами; деревни и хаты представлялись как-то менее чисты, и появление повсюду черномаслянных жидов на каждом шагу напоминало, что я оставил запад. В Варшаве я отыскал моего старого приятеля, профессора В. Я застал его одиноким, но постоянно занятым энтомологией. Я узнал, что молодая жена его бросила потому, что [он] не сочувствовал её пылкой патриотической заносчивости, и ушла к каким-то эмигрантам во Францию. В. был истинно философ и душевно радовался, что отвязался от такой беспокойной половины.

Некоторых из моих прежних знакомых я не нашёл, других – в совсем других положениях, так всё в несколько лет изменилось вследствие политических переворотов. Со мной случилось ещё странное обстоятельство. Нося ещё штатское платье, я сверху надевал военную тёплую шинель и в таком виде ездил на извозчике по городу. Когда наступила обеденная пора, я поехал в гостиницу Спарбори, на улице рассчитался с извозчиком. Я уже кушал второе блюдо, когда лакей мне доложил, что кто-то меня спрашивает; у дверей стоял просто мужчина, который, завидев меня, сказал:

– Это не он.

Я только что успел приняться за обед, меня вторично вызвали, и опять та же фигура. Я его спросил, что ж он от меня хочет. Ответ:

– Да это не Вы. Мне нужен военный.

– Да, я военный, у меня военная шинель.

– Не потеряли ли Вы чего?

– Нет, ничего.

– Так покорно благодарю.

Однако, садясь на моё место, я схватился за кошелёк и тут вспомнил о находящихся в нём свёртках червонцев. Одного из них недоставало. Я бросился к дверям, вызывавший меня мужчина садился на козлы дрожек. Теперь нужно было доказать, что эти червонцы принадлежат мне. К счастью, я их получил из польского банка, и они были совершенно новой чеканки и того же года, как те, что находились у меня в кошельке. Свёрток, найденный извозчиком, содержал 50 штук. Вознаградив извозчика за честность, я этот необыкновенный поступок опубликовал в Курьере Варшавском. Извозчик заметил, что не все его собратья мошенники, как обыкновенно полагают.

Оставив Варшаву, я отправился в Ковно, куда высланы были мне лошади, чтоб везти меня в нашу деревню. После переезда Немана местность ещё красивая, особенно Красная Гора. Леса много, преимущественно соснового. Хаты тусклые, покрытые соломой, часто кривые с провалившимися крышами. Всё повествует о севере и дурном хозяйстве.

В деревне я принят со слезами моей бабкой и кузиной, и не менее тронут я был сам, радуясь прибытию восвояси. Как ни прекрасна была заграница, как ни весело смотрели её города и селения, как ни чисты были её дома, всё это для меня было чужое, бесчувственное и неутешительное. Как ни дурен был наш кров, как ни просто окружающее, но всё было своё, было, где излить сердечные чувства, поделиться радостью и грустью. Здоровье моей кузины несколько поправилось Либавскими морскими водами, и она неусыпно хлопотала, чтобы меня как можно лучше накормить.

В деревне в Литве главное состоит в еде; за что в день принимают разов семь. Утром, когда встанешь, кофе с хлебом, булками и сухарями; потом завтрак в виде обеда, но без супа; потом обед из 5–6 блюд; потом кофе с булками и сухарями; потом варенье или фрукты, затем чай с хлебом, маслом и прочее, и наконец ужин из 3 или 4 блюд. Знаю только, что, пробывши несколько недель в деревне, я возвратился в Петербург совершенною обжорою. В деревне самая главная характеристика, это гостеприимство, которое мне представилось ещё разительнее по возвращении из-за границы. Там всё сосредотачивается в гостинице, и даже люди женатые и семейные часто предпочитают обед и ужин в трактирном обществе домашнему. Общественные собрания у нас ещё ограничиваются духом каст, и потому в дворянские собрания недворяне не допускаются, но зато и гражданские общества могут иметь свои клубы и собрания. Во Франции и большей части Германии это отличие в сословиях уже изгладилось. Но есть и места, где оно сохранилось до смешного, так, например, в Австрии и Пруссии. В Лейбахе я имел случай посетить бал, бывший в казино; из передней комнаты мы вступили в большую залу, где сидело множество дам, и стояли кавалеры, между ними много военных. Когда начался вальс, я заметил, что танцоры по окончании туров с некоторыми дамами останавливались в зале, где они и садились на стул, а с другими дамами провальсировывали в смежную комнату, и там их оставляли. На мой вопрос приятель мне объяснил, что в большой зале сидит публика гражданская, а в малой – высокое дворянство. Дворянки не хотели сидеть между гражданками.

Мой приятель пригласил меня к ужину, я отговаривался, что никогда не ужинаю, но он не отставал, и заставил меня выбрать себе по карте блюдо. Когда принесли кушанье, он не стал ужинать, и я должен был есть один; по окончании [кому-то] надо было расплатиться, то есть мне, а ему осталось дешевое приглашение. Эта экономия в издержках, соблюдаемая заграницей, для нас, русских, представляется очень странной и несносно мелочной. Другой раз одна дама пригласила на кофе после обеда. Кофе был подан в машинке, и только что хотели начать разливать, как подъехал экипаж с какой-то посетительницей. Дама схватила кофе и унесла его прочь. Когда визит кончился, я спросил мою хозяйку, зачем она унесла кофе.

– Помилуйте, кофею было две чашки, а нас было трое.

Эта дама была вовсе не бедная, но таков уж обычай. Эти рассказы очень занимали мою бабку и мою кузину, и время в деревне летело довольно скоро. Старушка любила со мной играть в карты и не сердилась, если проигрывала. Будучи 76-ти лет, она ночью спать не могла и вставала очень рано, и хозяйничала по комнатам. При этом случае она стучала так дверями, что меня постоянно будила. Я ей шуткой это заметил, но она уверяла, что ходит очень тихо, и это потому, что она была глуха.

Сделалась санная дорога, мы катались на санках по окрестным помещикам, которые в это время наслаждались ещё другим удовольствием: охотою, что я разделять не мог не будучи охотником. Так незаметно приблизилось время отъезда моего в Петербург. Прощание было трогательно и для меня очень грустно, я знал, что долго не буду иметь возможности приехать.

Приехав в Курляндию, [я понял, что] строения несколько напомнили Германию, но присутствие черномасляных жидов сокрушило эту картину. Митава[63] – гражданская столица губернии наших баронов, с небольшими, но довольно чистыми домами и улицами, потому что всякий барон имеет столицу в своём замке или мызе. Курляндское юнкерство, за исключением надменности и несносной хвастливости юной молодежи, не имеет сходства с юнкерством в Пруссии. К чести курляндских баронов надобно сказать, что они постоянно следовали с духом времени и тщательным посещением университетов и путешествиями заграницу достигли отличной образованности. Стараясь всё хорошее, виденное ими заграницею, применить к своему краю, они почти повсюду из своих крестьян сделали фермеров, а свои земли обрабатывают наемными рабочими, и через это весь край достиг вообще очевидного благосостояния, отличающий его на первый взгляд от соседней Литвы. У нас в России этакое юнкерство, то есть резкое отличие между дворянами и не дворянами, помещиками, менее заметно, чем в Пруссии, потому что здесь эта привилегированная каста возвысилась через защиту плебеев, тогда как в России дворянство постоянно защищалось с помощью народа. В Пруссии дворянин в такой же связи находится к преданному своему слуге, как и в России, но там слуга постоянно остается в большом отдалении, не осмеливаясь с господами говорить: «Ожидаю приказаний» или «Ваше благородие». В России няни и дядьки называют своих воспитанников и в старости простым «ты» – ясное доказательство, что стремление наше больше склоняться к народу, а не возвышаться перед ним.

Из Митавы только две станции до Риги, столицы Лифляндии, другой губернии Остзейского дворянства. Здесь баронов гораздо меньше и юнкерство ещё слабее, но зато и образованность без всякого сомнения самая основательная. Рига город торговый, с высокими домами, узкими улицами и всеми принадлежностями бывшего Ганзеатского города. Общество разделено на два класса: на купцов с деньгами и дворян с титулами; одно и другое знакомо со всеми переворотами духа времени. Остзейские жители вообще отличаются ещё от многих других своей нравственностью – следствие основательного и скромного воспитания немецкой школы. У нас, в России, к несчастью, всё стремление обращено на подражание французскому легкомыслию; всё основано на наружном блеске; нигде нет основательности, и оттого мы никогда от немцев не будем в состоянии эмансипироваться.

Из Риги я поехал зимним путём в Дерпт[64], где находился наш немецкий университет. Что он отличен, доказывается тем огромным числом дельных и отличных людей, которые из него вышли. Затем проехал Нарву, эту исторически замечательную крепость, где теперь пекутся отличные булки, называющиеся Timfex. За Нарвой природа делается грустно-северной, и так тянется до Петербурга, где пустые дачи на петергофской дороге напоминают, какие жертвы надо перенести, чтобы основать на таком месте столицу великого Государства. Но этот упрек едва ли падет на Петра. В то время, когда основывал он Петербург, ему только нужен был порт и флот против Швеции, и [ему], смотревшему на столетия вперёд, не могло быть не замечено, что местность эта, окованная северными льдинами в течение полугода, не способна быть торговым источником великого государства. Опыт скоро ему выказал, какие огромные пожертвования нужно было сделать, чтобы достигнуть предполагаемую им цель, и какие, ещё гораздо обширнейшие, нужно принести, чтобы, упорствуя против климата и положения, воздвигнуть здесь столицу. Но по следовавшие за Петром женские правительства имели, вероятно, другие причины к укреплению столицы своей на краю государства и вблизи чужеземных границ, не доверяя Москве и русскому народу. Так были похоронены миллиарды на упрочнение Петербурга в болотах Невы, которые, будучи употреблены в других местах России, дали бы нашему отечеству совсем другой вид, как ныне. Такие мысли пробегали в моей голове, когда я въезжал в кибитке в Петербург. Шпиль Адмиралтейства был уже издалека виден; тут Петр основал арсенал для постройки кораблей, но вовсе не в таком размере, как того требовала тогдашняя Россия. Вот новое доказательство, что цель основания города была исключительная.

Мои родители и родственники душевно радовались моему возвращению, и рассказам о виденном, слыханном и испытанном во время путешествия не было конца. Все желали, чтобы я остался на службе в Петербурге, но данное мною на Кавказе слово возвратиться, и в особенности стремление ускорить мой карьер[65], и тем получить возможность жениться, заставили меня у начальства моего проситься опять на Кавказ. Генерал Шуберт был этим весьма недоволен и только с трудом согласился на мою просьбу. Останься я в Петербурге, моя судьба пошла бы совершенно другой дорогой, но меня манил к себе восток и надежда увидеть места, ещё вовсе неизвестные. Итак, с ранней весной, когда первые жаворонки появились, я сел в почтовую карету и опять направился на юг.

Дорогой встретился нам генерал Клейнмихель, и спутник мой в почтовой карете рассказал следующее: после падения своего Аракчеев поселился в имении своём в Грузине, лежащем в новгородском военном поселении, и по причине своего слабого здоровья почти совсем не выходил. Все как-то смотрели с нетерпением на приближение кончины этого бывшего бича России, даже поселяне неоднократно до него добирались, но самым нетерпеливым выказывался генерал Клейнмихель; и когда болезнь Аракчеева усилилась, генерал Клейнмихель стремглав поскакал в Грузино, чтобы в случае смерти тотчас же отобрать у Аракчеева бумаги, в особенности бланковые подписи императора Александра, бывшие в руках Аракчеева. Он застал Аракчеева немного отдохнувшего уже от пораксизма водяной в груди, но когда вскоре, когда опять стала его душить вода, и он метался и ходьбою хотел переломить удушье, то Клейнмихель его схватил за плечи и силой посадил на стул; с тем был и дух вон. Пошло шаренье по столам, ящикам, повсюду. Бланки были найдены, но из них 13 штук не доставало, значит 13 высочайших повелений последовало по России, о которых сам Государь может быть ничего не знал.

Относительно этаких высочайших бланков мой спутник рассказал и другое событие. Когда Бугское казачье войско имело быть преобразовано в военное поселение по проекту Аракчеева, то были вызваны в Петербург атаман этого войска и двое старшин. Когда они прибыли к шлагбауму столицы, их уже ожидал там фельдъегерь, который и отвез их на назначенную им квартиру. Спустя час по прибытии явился адъютант Аракчеева с приглашением князя Кантакузена тотчас же к графу. Князь отговаривался, что не имеет приличной одежды, но ему объявили, что граф его принять хочет в дорожном костюме. Кантакузен был принят очень ласково, и Аракчеев ему объявил о великой милости Монарха, оказываемой Бугскому казачьему войску преобразованием оного в военное поселение, и что Кантакузен и старшины будут это уметь надлежащим образом оценить; но что Государь Император, не желая предпринимать что-либо без предварительного их согласия, высочайше повелел и соизволил пригласить их к заседанию Государственного Совета, который имеет быть завтрашнего числа по этому предмету. С тем Кантакузен был отпущен домой.

На другой день в 9 часов [Кантакузен][66] и двое его старшин сидели в зале Совета, где ещё никого не было. Спустя полтора часа стали съезжаться члены Совета, украшенные лентами и звездами. Наконец, ещё часа через полтора, раздался гул звонка швейцара, и зашептались:

– Граф, граф.

Все оправлялись и становились к местам в длину всей залы стоящего стола. В конце этого стола были назначены места [князя Кантакузена] и его старшин. Напротив было кресло для графа, а подле кресла стоял род налоя для докладчика. Граф взошёл, все пренизко преклонились; граф, едва кивнув головой, сказал, смотря на [князя Кантакузена]:

– Здравствуйте, князь. Мы будем читать устав нового военного поселения, прошу прислушаться и вполне оценить величайшую милость, оказанную Монархом, бывшему Букскому казачьему войску.

Граф сел и рукою дозволил и прочим членам занять свои места. Началось чтение. [Князь Кантакузен] и старшины сидели так далеко, что решительно не могли слышать ни одного слова. Никто из членов не возражал ничего, так продолжалось несколько часов до высшей степени утомления всех. Когда кончилось, Аракчеев привстал и, обращаясь к членам Совета, сказал:

– Не имеете ли что-либо заметить, и вы, князь Кантакузен?

Все члены изъявили совершенное согласие, но [князь Кантакузен] возразил, что такое важное дело он с первого чтения хорошенько выслушать не мог, а потому просит его Сиятельство дозволить ему прочитать этот устав на досуге дома. Аракчеев, обратясь к докладчику, выразил:

– Ну, послать ему тотчас, – и с тем заседание кончилось.

Когда [князь Кантакузен] прибыл на дом, устав уже был ему доставлен фельдъегерем. Было поздно. [Князь Кантакузен] сел обедать, а после обеда лёг спать. Но недолго он наслаждался Морфеем, как его разбудил адъютант графа, подавая ему бумагу. [Князь Кантакузен] не мог спросонья разобрать бумагу, так что адъютант вынужден был ему объяснить, что это проект мнения [князя Кантакузена] и старшин о слышанном уставе военного поселения, и что граф посылает им таковой для подписи.

– Помилуйте! – сказал князь Кантакузен. – Я не читал вовсе устава.

– Это всё равно, я прислан только для того, чтобы спросить, хотите ли Вы подписать или нет.

– Как же подписать то, чего я не знаю?

– Ну так пожалуйте же со мною к графу.

Граф сидел на кресле спиною к дверям и, услышав подходящих, спросил:

– Кто там?

– Князь Кантакузен.

– Прошу.

[Князь Кантакузен] и адьютант подошли, последний, положив бумагу на стол перед графом, удалился.

– Ну что, подписал? – спросил Аракчеев.

– Нет, – был ответ.

– Так смотри, – сказал граф и выдвинул ящик стола, где лежала кипа белой бумаги, на которую указывая пальцем, он продолжал:

– «Нашему бывшему атаману Бугского казацкого войска. За оказанные Вами заслуги жалуем Вас в Генерал-Майоры, кавалером Анны 1-й степени и назначаем пожизненный пансион в 10 тысяч рублей» – видишь? – и палец его указывал на находящуюся на этом белом листе подпись Императора.

Потом, перевернув этот лист, пальцем проводил по таковому же и сказал:

– «Бывший атаман Бугского казацкого войска князь Кантакузен за упрямство и зловредные намерения разжалывается в солдаты и ссылается на вечные времена в Сибирь» – видишь? – и опять его палец указывал на подпись Императора. Задвинув затем ящик и взяв [устав,] предложенный [князю Кантакузену] к подписи мнения, положил перед [князем] и со странным зверским голосом возразил:

– Подпиши!

Князя Кантакузена обдал холодный пот, он взял перо и подписал. Аракчеев встал со стула, принял приятный вид, протянул руку князю Кантакузену и просил вежливо сесть на диван, куда и сам к нему присел.

– Ну скажите мне князь откровенно, – сказал он самым снисходительным тоном, – какие неудобства вы встречаете [из-за] введения у Вас военного поселения?

Князь Кантакузен рассказал Аракчееву всё, что знал, полагая, что этим облегчит участь своих подчинённых. Аракчеев терпеливо слушал все, и когда князь кончил, на лице графа опять выразилось зверство и он, шипя, промолвил:

– Ну послушай, если осмелишься об этом, что говорил, сказать кому-либо одно слово, то я тебя, твою жену, твоих детей запрячу туда, где сам чёрт вас не вынесет; ступай. Дальнейшее приказание будет прислано.

Прибыв домой князь Кантакузен застал у себя пред квартирою фельдъегеря, который передав ему бумаги, должен был его тотчас же выпроводить до первой станции за Петербург. Согласно приказанию [князь Кантакузен] явился к корпусному командиру, графу Витту, расположенному тогда в окрестностях Вознесенска, и вручил ему пакет, привезённый им из Петербурга. Граф Витт прочёл бумаги, дал [князю Кантакузену] высочайший манифест об образовании венного поселения, который [тот] должен был прочесть казакам на площади в Вознесенске, и сказал:

– Конвой вам будет готов.

[Князь Кантакузен] вышел оседлать своего арабского жеребца и со старшинами отправился на площадь Вознесенска, где искал обещанный конвой, вместо которого по приказанию начальства был дан только один рядовой. Казаки уже собрались, чтение началось, но лишь они узнали, о чём идёт дело, как все взбунтовались и народ напал на [князя Кантакузена] и двух старшин, и этих последних тотчас же растерзал, [князь] же обязан спасением своему борзому коню, который его вынес в поле. Тут, очнувшись, он увидел выстроенный корпус войск графа Витта. Очевидно, что Аракчеев хотел, чтобы и [князь Кантакузен] погиб. Вот какие были времена.

Этот раз я в Москве пробыл долее [обычного], погода была благоприятная. Я пошёл в Кремль смотреть терема и Грановитую палату. Памятников старой Руси там много, много и из новейшего времени. В числе последних, под столом на полу лежала книга, как будто брошенная нарочито в презрение. Эта книга была «Конституция Царства Польского», на которой уже два Государя присягали. Не смотря на то, всё было изломано, и вновь оправдалось, что на свете нет ничего постоянного. Зачем же бросать на пол, было уже довольно положить этот документ на стол в Грановитой палате. Вот эти-то истязания дурных страстей над тем, что всегда должно оставаться уважаемым, навело много несчастий на государства и народы. И всё-таки эта ошибка поминутно повторяется. Мне стало грустно, я вышел под чистое небо, тут стоял Иван Великий, подалее Василий Блаженный, а предо мной Минин и Пожарский, правее пушки, взятые у Наполеона. Ответ был ясный.

Я пошёл в гостиный двор. Мальчишки зазывали проходящих в лавку, повторяя с необыкновенной скоростью, пять, шесть, десять названий товаров имеющихся в их лавках. Этот обычай напоминал восток, как и многое другое в Москве. Сами лавки были менее пышные, чем в Петербурге, стоят близко одна от другой, и сидельцы далеко не так вежливы и внимательны. Очевидно Петербург в образовании торгового класса выше Москвы. Множество церквей и крепостей даёт Москве какое-то сходство с Византийскими городами, а обширность расстояний лишает почти возможности ходить пешком. Кто хочет жить в Москве должен непременно держать экипаж, а через это жизнь становится весьма дорогою. Отыскивая моих знакомых, я на извозчике в день успевал сделать два или три визита.

Этот раз я в ордананцгаузе тотчас сначала объявил, что отпуск мой ещё не кончился, потому я намерен остаться некоторое время в Москве, и [чтобы] меня не беспокоили. Из Москвы я опять отправился известным путём в Тулу, Орёл и Харьков. По всей этой дороге станции были незавидные, и надобно было заготавливать пищу в городах и брать с собой в корзинах, зато везде имелся блаженный самовар. За Харьковом весна уже продвинулась значительно вперёд, по чернозёмной почве бегали Anatolica resleri и Prosodes cylindropastica[67]. На Дону я застал разлив, но уже позднее. Дорога была хорошая, и славные казацкие лошади меня быстро домчали до Ставрополя. Я заехал в Пятигорск и провёл там несколько дней. В Железноводске я собирал насекомых мешком в лесу, и попался мне не очень большой паук, который при взятии укусил меня в палец; сейчас [же] почувствовалась сильная боль. Я доложен был вернуться домой, потому что опухоль раздула палец на дюйм толщины. Я тотчас же его положил в холодную воду, и держал так два дня, покуда прошла боль и опухоль. Других последствий не оказалось.

Этот явно ядовитый паук принадлежал, вероятно, к породе Dysdera; беловато-серого цвета с жёлтыми отливами. Щит и челюсти немного красноваты, к краям черноваты, зад мягкий, на середине тёмная полоска и четыре вдавленные точки. Я этого паука назвал Dysdera venosa, и рисунок[68] его представляет в натуральной величине. Другой, весьма красивый, и в степях кавказских обыкновенный, паук представлен на той же таблице[69], и я его назвал Epeira sericaea по причине шелковистого лоска, который покрывает всё его тело; снизу туловище имеет две жёлтые зубчатые полоски. В тех же местах мною открыто другое насекомое[70]Geophilus sanguineocephalus Motsch., который отличается кроваво-красным цветом передней и задней части тела; последнее жёлтое, и имеет два чёрных пятна на каждом члене, ног я насчитал 64 пары, рисунок представляет насекомое в натуральной величине и увеличенным. Тут же найден был более широкий вид сороконожки с 21 парой ножек, тело которой имеет голубовато-серый, а голова красно-кирпичный цвет. Я её назвал Scolopendra plumbea. В Пятигорске была уже полная весна, и солнце сильно пекло. Проехав через Георгиевск и Екатериноград под конвоем, мы прибыли во Владикавказ. На станции Ларс воздух делался свежее, и я в окрестностях оной под камнями находил в большом количестве небольшую Lycosa телесного цвета с чёрными краями щита и основания ног, зад продолговатый, большей частью серовато-чёрный. Паук изображён в натуральную величину. Я его назвал Lycosa caucasica.

По дороге в степях Кавказских, проезжая однажды до рассвета, я встретил необыкновенное множество ворон на расстоянии нескольких вёрст. Наконец их накопилось такое множество на одном месте, и с таким криком бросались на что-то по дороге, что я вынужден был остановиться, и посмотреть, что это такое. Оказалось, что это они охотились на слепцов (Spalax typhlus)[71], выходящих ночью из своих нор для приискания себе пищи. Как только один из них запоздает, вороны тотчас на него нападают, сбивают его с обратного пути в норку и так долго его клюют и теребят, покуда несчастное животное в изнеможении делается их жертвой. Безглазый слепец не может иначе найти своей норки, как чутьем, и потому, сбившись со своей тропы, он большей частью потерян. Вороны ему не дают покоя, животное с поднятой головой ждёт случая пересечь своими острыми зубами своих неприятелей. Эти два передних зуба у него огромные, как у зайца, и когда мой человек его взял, чтобы посадить в спирт, он одним ударом просек насквозь вдвое сложенный овчинный тулуп и суконный сюртук. Этот слепец был полон больших жёлтых блох нового вида, которых я назвал Pulex (Ctenophthalmus) typhlus[72].

Дорога через кавказский перевал этот раз была совершенно без снега, и я по ней имел возможность набрать много насекомых, в особенности тех, которых описал Адамс в мемуарах Императорского Московского общества испытателей природы. Я прибыл в Тифлис уже в жаркое время. Все мои товарищи, как это всякий год летом бывает, разъехались по экспедициям, преимущественно на восточный берег Чёрного моря, где сам корпусный командир предпринимал высадку на мыс Адлер, чем хотели потешить Императора, имевшего прибыть в настоящем году на Кавказ, и все ожидали великих лавров, великих наград. При всём том и мне пришлось оставаться только несколько дней в Тифлисе. В отряд, собранный для осмотрения Лезгинской кордонной линии и прилежащих к оной горских обществ, требовался офицер Генерального штаба, и меня тотчас туда назначили. В это время в Тифлис приехали два молодых путешественника; один был доктор медицины Клевезал из Курляндии, получивший своё образование в Берлине, а другой иностранец Фрис, сын известного профессора Фриса, бывшего учителем императрицы Александры Федоровны. Эти молодые люди желали участвовать в какой-либо военной экспедиции на Кавказ, и мой начальник барон Ховен навязал мне их на шею, чтобы взять с собою в Кахетию, где был собран упомянутый выше отряд под командою известного князя Свардземидзего.

Мы отправились из Тифлиса по почте в Гамборы, отослав наших лошадей и вьюки вперёд. Тут стояла артиллерия, [при] коей офицеры проводили время весело в гульбе, карточной игре, попойках и обедах. В Гамборах мы встретили Телавского окружного начальника, который и взялся нас доставить в место нашего назначения. Так как местность делалась пересечённою, то мы должны были взять верховых лошадей, и при этом случае один из иностранцев упал с лошади и расцарапал себе лицо. Мы продолжили путь и к обеду подъехали к довольно большому дому, внизу каменному, а вверху деревянному. Наш путеводитель спрыгнул с лошади, которую отдал вышедшему лакею, указав нам сделать то же, заметив, что здесь нам надо пообедать. Мы взошли в нижний этаж и увидели довольно большую комнату с бильярдом посередине, далее другую комнату, также с бильярдом, наконец третью, где были столы и стулья, точно как гостиница. Взошёл лакей, которому наш путеводитель приказал подать трубки, и который потом спросил, угодно ли нам будет обедать в общей зале или в этой комнате; полагая, что это гостиница мы решили идти в общую залу и отправились туда в нашей дорожной запачканной одежде. Каким же было наше удивление, когда вступая в залу мы там увидели до 20 дам в самых пышных и модных одеждах. Мы были в Цинандалах, в имении князя Чивчивадзева, и дамы эти были его дочь, вдова Грибоедова, другая, незамужняя, и их родственники, вероятно самые образованные дамы во всей Грузии. Положение иностранца с расцарапанным лицом было самое затруднительное и смешное. Мы стали извиняться незнанием, у кого были в доме, и хотели удалиться, чтобы прийти в более приличном виде, но нас не пустили, и за общим хохотом [все] сели за стол.

Дочери князя Чивчивадзе имели европейскую одежду, прочие грузинскую. Обед был европейский и весьма вкусный, но в особенности отличны подаваемые вина, из которых цинандальские славятся лучшим в Кахетии. Они наиболее похожи на бордо и бургонское. Хозяйки наши были чрезвычайно любезны и умели поддержать веселость в обществе. Разговор шёл по-русски и по-французски, с переводом на грузинский [для тех], которые двух первых не понимали. После обеда приехали ещё гости и в числе их артиллерийский офицер, так что вечером смогли устроиться танцы, продолжающиеся до полуночи. Сам хозяин дома находился в это время в Петербурге. Нам, мужчинам, отвели ночлег в тех комнатах, куда взошли мы по приезде. Когда мы уже разделись, мы через окна, ведущие в сад, заметили, что комната над нами освещена. Вскоре начались там топот и движение, потом слышался смех и женские голоса. Мы из любопытства вылезли из окна и влезли на близстоящие деревья, и тут увидели, что это была спальня девиц, бывших в гостях, которые уже разделись и в рубашках играли там в жмурки. Зрелище было самое интересное, но не продолжительное, потому что при случающихся там комических сценах не было возможности, чтобы не засмеяться. Девицы, услышав хохот из сада, тотчас же потушили свечи, и зрелище кончилось, но шум и смех ещё продолжались, потому что в темноте и суматохе они не могли найти своих постелей. Мы долго ещё смеялись и поздно заснули.

На другой день мы простились с нашими любезными хозяйками и отправились в город Телав, а оттуда в кахетинское селение Кварели, где находилась штаб-квартира князя Севардзелидзе. Кахетия – это есть самая богатая, самая лучшая провинция Грузии, занимающая долину реки Алазани до самых гор Кавказских. Вид этой долины великолепен. Растительность истинно тропическая. Здесь приготавливаются лучшие вина в целом кавказском крае, которые большей частью тут же и выпиваются. По прибытии в Кварели нам дали хорошие квартиры, и мы ожидали ещё несколько недель прибытия грузинской милиции. Всё это время дом князя Севардзелидзе был для всякого открыт, и гостеприимство князя и княгини было замечательно. Из всего соседства съезжались туда гости, и мы имели случай видеть всю кахетинскую знать. Обыкновенно дамы приезжали на арбах, но иногда и верхом на лошадях или на ослах, сидя на седле по нашему мужскому обычаю. В простонародье этот последний способ переезда в большом употреблении, и тогда муж идёт пешком, ведя за узду осла, на котором сидит его толстая супруга.

Князь Севардзелидзе был человек чрезвычайно интересный по опытности, которую он приобрёл во времена Ермолова, и часто вечером под густой тенью чинаров он нам рассказывал свои проделки с сердарями ереванскими и пограничными персиянами, как им посылал запечённых поросят и [прочие] восточные сюрпризы, и как, несмотря на всё это, все его любили и боялись. Он был человек худощавый, довольно высокого роста, смуглый, и был одарён необыкновенной силой, особенно в руках и пальцах. Взяв двумя пальцами червонец, он его рвал как бумагу. Рубль серебряный он ломал пополам, одним пальцем вдавливал гвоздь в доску, ломал черешневые чубуки сдавливанием пальцами, рвал две колоды карт вдруг, но особенно замечательны были его штуки с кинжалом и шашкой. Лезгинским кинжалом он расщеплял череп барана, что весьма трудно, так как природа дала этому животному весьма толстую и крепкую головную кость, шашкой он разрезал пополам пуховую подушку, перерубал бурку и, наконец, одним размахом срубал голову и обе передние ноги у вола. В этих подвигах необыкновенной силы конечно участвовало искусство, или так сказать ухватка и, кроме того, отличное качество самого оружия. Клинок шашки князя Севардзелидзе был известен по всему Кавказу, и как подсказывала на нём надпись, происходил ещё от крестоносцев. Горцы нередко приезжали к князю, чтобы видеть его шашку, и с восторгом её целовали, как бы поклоняясь. Вообще у народов Кавказа встречается довольно много древнего оружия, перешедшее к ним от крестовых походов, но и сами горцы с древнего времени знали оружейное искусство, и туземные клинки, называемые волчками потому, что на них был высечен бегущий волк, весьма уважаются военными.

Князь был вообще весьма воздержан в пище и питье, хотя последнего мог переносить необыкновенное количество, и как сам рассказывал, в одной попойке ему пришлось выпить 19 стаканов пунша, не опьянев. Так как мы удивлялись этому рассказу, то князь заметил, что знает в Кахетии крестьянина, который может выпить гораздо больше, и предложил нам ехать туда на другой день. Мы застали в селении довольного плотного, но небольшого роста мужчину, лет с лишком сорока, которого князь спросил, сколько он берется выпить красного кахетинского вина.

– Ну, – отвечал мужик, – если дашь мне времени часа два или три, то туночь семь выпью.

Князь поспорил, и они бились об заклад: если в течение трёх часов он это количество вина выпьет, то князь ему дарит вола, а если не выпьет, то вино остаётся на счету крестьянина. Были приставлены солдаты, чтобы смотреть, чтобы он вино не вылил, и не прошло ещё трёх часов, как наш герой всю порцию кончил до дна. Он не был пьян, но лицо его приняло багровый цвет и раздулось, пот катился по всему телу, и из головы поднимался по временам пар; он выпил семь туночь, т. е. 35 больших бутылок.

Грузины пьют вино не из стаканов, но из обделанных туровых или других рогов, нередко богато обделанных серебром. Мне случалось видеть рога, вмещавшие в себя целую бутылку вина. Хозяин подаёт полный рог самому знатному из своих гостей с приговоркой «ала верди», гость принимает и с ответом «якши елд» (хорошая дорога) и выпивает его до дна. Потом, перевернув, отдаёт его вновь для наполнения и с той же приговоркой подаёт соседу, который, выпив, таким же образом даёт далее, и рог обходит всю круговую. Гости обыкновенно тут сидят на полу с поджатыми в крест ногами. Кто опьянеет, уносится слугами в комнату, и тот, кто более всего выпил, считается молодцом. Но эти упражнения можно только делать с кахетинским вином, которое хотя и крепко, но не оставляет никаких по себе последствий, тогда как другие вина Кавказа, даже в небольшом количестве употреблённые, производят головную боль.

Кварели – есть большое грузинское селение у самой подошвы гор, и населено князьями, дворянами и их крестьянами. Все дома крыты соломой и имеют весьма длинные фасады, так что нередко в залах окна выходят в обе стороны, что напоминает оранжереи. Это множество окон делается для получения сквозного ветра во время летнего зноя, и грузины, как и все южные жители, к этому с малолетства так привыкают, что он им никакого вреда не причиняет. Для нас же это есть лучшее средство для получения зубной боли и лихорадки. В таком длинном доме на рисунке направо была моя квартира, в другом, налево, помещался князь Севардзелидзе со своей супругой.[73]

Однажды летней порой, когда уже наступают тёмные ночи, небо было ясное, как в Италии, фрукты уже поспевали, и жители Кахетии ожидали хорошей продажи и хороших доходов, в такой вечер по пробитии заунывной зари, помолившись «Отче наш», пошёл я к отцу командиру, где на тот раз собрались несколько гостей, и, между прочим, и русских, что редкость не последняя. Войдя и поклонившись, я во все стороны оглянулся. Хозяин, человек почтенный, грузин, обтертый роком и судьбой, гордится ныне лишь прошедшим, и воспоминание участи превратной всегда приводит его в вос торг. Хозяйка, грузинка нежная, но горделивая, от солнца самого выводит род свой знатный; она воспитана, она добра, она всё, что вам угодно, но всё азиаткой глядит.

Была тут тетушка хозяев, также княгиня, но жирна до степени такой, что как башня Вавилона в кругу сем важном выглядела, а груди, о Боже, груди, недаром кто-то их сравнил с теми бурдюками, что в Тифлисе воду возят. Из важных лиц была ещё сестра хозяина, женщина лет уже пожилых, без прелестей, проста и безмолвна. Потом свояченица его же, у которой глаза, как яшмы чёрные блистали. Сидели в кругу этом ещё три княгини, но из низкого разряда, и я их не касаюсь. Теперь позвольте упомянуть и хозяйку дома, где я живу, и дочь их армянку. Мать хозяйка столько же расчётлива, как и заветная её дочь, но разница большая [между] ними и грузинками, тут всё коснеет в грубом невежестве, там богатство и одежда, по крайней мере наружу, она прикрыла; там редко только гордым взглядом княгиня или княжна удостаивают нашего брата взором, и на трапезу царскую, правду сказать, кто из нас взглянуть отважен; тут гораздо менее задорны, вас ласкают, вас лелеют, может быть из видов, слова нет, но, по крайней мере обхождение менее жеманное, более европейское.

Довольно [о дамах], теперь о мужчинах, которые на сем вечере присутствовали, ибо это было настоящее присутствие, и все находившиеся там кавалеры были по наряду, в голове колонны мой дражайший хозяин, полковник армянин, но феномен между армянами, человек довольно светский, и как грузины в особенности выхваляют, большой хлебосол. Потом майор почтенный, которого вот уже лет 20 как две звёздочки гнетут. Добрый, но странный человек, страстный охотник до карт и языка французского, но и там, и тут ни в чем не успевал. За ним следовал, ибо я всегда уважаю чинопочитание, так же высокоблагородный, правая рука отца командира, чиновник гражданский, но старый, который тут, за Кавказом, за просьбами и отчётами давно уже поседел. Был там ещё поляк, военный, был там и я, но что же в том, все были гости. Но теперь возьмём их всех и потасуем вместе, посмотрим, что выйдет из того. Открыли три стола, подали свечи, и карточная четверня обошла два раза в круг. Две княгини и доктора пузатого жена, да секретарь правления сели за один, а два сиятельные, да майор с поляком заняли другой. Третий же обсели грузинские княжны, чтобы при трудном лото невольно не заснуть. Остался я один, ибо я давным-давно уже объявил, что ни в бостон ни в вист с ними не игрок. Я был там лишний и без стула, и переходил от одного стола к другому, там видел я ошибки без конца, тут спор и ссора, и упрёки, а на третьем из всего лишь понимал откличку русских номеров и грузинское слово «шовиге», что попросту сказать, у нас значит – выиграла. Не должно впрочем полагать, что я зашёл в картёжный дом, это явно клевета, я слишком хозяев почитаю, чтобы сметь это сказать, и тут играют лишь невольно, чтобы время убивать, и в Кахетии, где тёмные ночи, нет ничего лучшего, чем карты, а мы чем лучше молодёжь, и потому простим им это следствие слишком тонкого образования. Мне было грустно, и как сердце пламенное не холодной скале, я вспомнил родину святую, и край тот милый, где за три тысячи вёрст мне все счастье цветёт – и, о бездна…

Но вдруг шумный спор, и раздался ужасный гул:

– Подсидел, да подсидел.

А другой, упорно защищаясь, твердит сурово, что с валетом сам третей без мастей никогда не вистуют. Княгиня хозяйка, сердясь на мужа, громко по-грузински делает упреки, говоря, что шум и спор вовсе неприличны, но вместе с тем заносится далеко, и упрекая в том других, сама впадает в петлю, и в досаде над свечкой коптится курительная бумага. А я, глотая этот запах, дабы выгнать непристойный, вследствие спертых в небольшой комнате 20-ти особ, с помощью своих рук, вышел вон под чистое небо и стал искать Медведицу, звезду Полярную, да Сириуса и другим советую, и всякому, кто в астрономии вожделения не имеет подышать хоть минут несколько тот эфир прелестный, и он сделается астрономом и физиком. Задумчиво смотрел я на трепещущие звёзды, они и за 3000 вёрст светят и там видны, и быть может, что мы вместе на них смотрим, быть может, вместе мечтаем, и, Боже, разве нет той тайной связи душ родных, где чувство в чувство переходит, разве любовь не есть та божественная отрада, которая людей с людьми тесно вяжет! Но нет ведь, огонь блаженный всё согревает и все блага творит, но горе, когда пламя яркое вспыхнет, оно в миг всё пожирает, что Бог и человек в столетия создал. Блаженна молодость, блаженны те лета, где нет огня, нет пламени души, невинно всё, и совесть там чиста, и кто с детьми играть не любит, кто молодость себе припомнить не умеет, нет солнца для того, и Бог его забыл. Так сказал сам поэт, а я подошёл под навес, тот самый, где часто вечером чай с охотой пил.

И тут из-за дверей выглянули две девушки, русские сиротки в грузинском доме, ещё дети, а не девы, коем судьба ещё [святой] покров не сокрыла; они искали меня, но не смели меня позвать, ибо они дети, как сказал, невинные. Я взошёл. Мои любимцы меня просили, чтобы с ними в мушку поиграть, и в углу уединённом на трёх стульях усевшись, имея четвёртое в середине, в полусвете задумчиво я карты начал тасовать. Одна из Лед, как дикая коза весела, всё смеётся, другая старше, лет 14-ти, держит себя в том приличии, которое грузинское воспитание умело ей придать. Черты одной сердечная радость озарила, лицо другой темно краснело, глаза спались застенчиво на землю, и, подняв сквозь хрустальные слёзы их робко на меня, улыбкой нежной всю душу оживила.

С милой девушкой играть так хорошо, так приятно, как красно яблушко на дереве сыскать и над ним любоваться. Но тут ведь порезвиться с невинностью нельзя, а то в женихи как раз вас посвятят, здесь только молчаливо глаза с глазами говорят, и то смотри, чтоб старые ведьмы вас в том не застали. Так было и со мной, многие взоры косо на меня метали и шептали: «Он влюб лён, он и любим», и тётушки и маменьки вели разные расчёты. Но люди, вы смешные, куда ж прикажете девать невесту и любовь! – Вам странным кажется, как человек юный с детьми играет, а не с вами, ну да где ж вам тянуться с невинной девушкой, и где ж вам доставить то удовольствие, которое даёт цветок, постепенно развиваясь, и который, не зная красоты, беспристрастно в свет вступает.

И так тихо и спокойно шла мушка наша в углу, и хотя моя прелестная из сострадания хотела мне помочь, но я всё-таки остался и всё проиграл. Наша игра была почти безмолвна, и только «да» и «нет» и иногда обдуманный какой-либо ответ, и смех весёлый соседки моей налево прервал ту тишину, и если бы не печальный Mobure и 35, да бостон из душной комнаты мне в уши бы звучали, я б право думал, что один сижу про комельки.

Во время игры я как-то спросил красотку, кто её по-русски учил, но она откровенно мне вручила, что имени не знает, и только по лысой голове мы его узнавали.

– Ну как! – воскликнул я.

– Вы не знаете имени того, который вас учит и столь мало тому благодарны, что даже не удостаиваете оное узнать.

Она молчала, и я себе припомнил, что грузинке вообще так чужда эта добродетель, как персиянам своё отечество, и когда вы нужны, то вас ласкают, и на обед и на ужин по три раза приглашают, но прошла нужда, прошла и память, и забыли вас друзья. Но вот полночь уже подходит, час роковой, вносят столы, лото уже сокрушилось, и мушка наша, и я, оставшись два раза мухой, два раза мельником, в полном довольствии расстался со своими любимцами и вышел под навес, чтобы воздухом напитаться. Всё было тихо, всё темно, и только сквозь окна малые уныло светила свечка, и при оной клубился вечный вздор собранной там военной молодёжи, и если б я куряка был, верно не упустил побежать туда, чтоб затянуться. Но так я довольствуясь пройдя несколько раз взад и вперёд под навесом, вступил опять через залу к карточным столам, тут дело шло уже из-за пульки, и как-то я не знаю, одна из наших княгинь играя шесть, а секретарь с десяткой – сампять без всего другого, почти дремучи вымолвил: «вистую» и вот потеха – не последняя игра, и без двух.

За столом серьёзным игра кончилась, и отец мой командир заметил весьма кстати, что вот четвёртый раз, как споры на одном месте. Теперь скажите сами – каков бостон?

Игра кончилась, и большая половина почтеннейших гостей, донельзя назевавшись, вступила в залу и уселась по старшинству, как водится в приличном доме в наистрожайшем порядке, и начали лакеи с супом и пирожными кружить вокруг стола, пока в поту лица к концу они забились. За ужином, не помню как, завязался разговор о Грузии, о немцах лекарях, о доме самом знатном, и доктора жена, как видно повторяя дерзкие слова дражайшего супруга, колко упрекала, что без приглашения втесались в этот дом и молодежью вообще неосторожно нередко хозяевам докучают.

– О, злые, злые, – думал я:

– Зубы вы имеете, ведь всё пока на ваши губы не попадёт и колко зерно.

Тут ведь не о невежестве, не о докторской практике, и года было бы слыхано, чтобы такой интерес один доктор простил другому – а доктор наш пузан, беспокойнейший из всех, которых я когда-либо видел, в глазах он ниже травы, а за глазами, как едкая змея, вьётся около всех и уязвляет и тех и других, и жаль только то, что пузо часто мешает, и неловкого Парина иногда другой и побеждает. В ответ на разговор о тех немцах я говорил, что они вовсе не втесались в знакомство, но были туда приглашены, или лучше сказать, были заманены обманом, и, прибыв в тот знатный дом, не знали, что это таковой, и скорее думали, что то – трактир, и как иначе полагать; которые и в России мало были и тем паче здесь ничего не знали; вы входите сперва в комнату и там бильярд, да в другую – там тоже, наконец, в третью, где вы располагаетесь, лакеи стоят безмолвно на вытяжку и на каждое ваше желание пристально внимают. Князь, который привёл туда немцев, преспокойно надев халат требовал завтрака и, покушавши, трубки закурили. Скажите, разве тут нет сходства с трактиром? Через пол часа просили гостей наверх, и вот сцена новая: небритые и запылённые немцы вдруг в кругу дам воспитанных прелестно. Но они тому не виноваты, не зная языка, кого тут расспросить? Но княгиня за ужином весьма на меня за этот разговор разгневалась, приняв весь разговор за насмешку на себя, и я с удивлением ужасным, как столб, стоял среди песка. Вот видите друзья как тонок тон, как велика пристойность, что слово промолвить весело меж ними вовсе нельзя, и как раз вздуются все лица и пойдёт шептание: что за разговор, а пожалуй назовут и невежей. Судите теперь о грузинско-княжеском образовании. А я в затруднении хотел было придвинуть свечу и от досады коптить бумагу над огнем. Моих за столом тут не было, они сидели в комнате другой за карточным столом и спокойно без досады ужинать могли, зачем, казалось мне, не могу я туда уйти и с ними весело шептать, зачем должен тут грузинское образование испытать, когда там могу ещё и поучить и посоветовать.

Но отметить я должен, и для того перо пиши всё, что претерпел я на вечеру сем странном, пиши, и может быть, что для той, которой это посвящаю, оно будет поминкой бурного собрания и того образования, чего бы никому, а паче девушке бы не желал. Возьми Леда моя, возьми, мой друг, сии строки и брось в пламя их, чтобы в комельке огонь ярче запылал, но сперва скажи мне из сердца невинного, правду ль я говорил, скажи, так ли судил, так ли советы подавал. А если очнешься и увидишь, что так и не иначе, то не забудь, что ты русская между грузинками, помни, Леда, ты о том и останься русскою и в Грузии.

Между тем приготовления к экспедиции продвигались вперёд. Из древних развалин Натлис-Мцемели образовали укрепления, чтобы иметь резерв при входе на перевал Кадорский. Это место расположено в узком ущелье, покрытом с обеих сторон густым лесом. На дне его бежит светлый горный ручей, образуя отвесный берег устроенного укрепления. Древняя ограда обращена в оборонительный вал, а стены старой христианской церкви времён царицы Тамары, то есть 800 лет тому назад, составляет как бы передовую башню укрепления. Верх этого строения уже обвалился, но купол, сложенный из плоских кирпичей на итальянский манер, остался цел, и на нём растут полувековые деревья. Во внутренности церкви сохранились живописи на стенах, но и они искажены изуверами, которые забавлялись выстреливанием у икон глаз. Церковь эта запирает проход из гор в долину, и чтобы попасть в укрепление необходимо пройти через её двери или ворота, в которые для защиты и была поставлена пушка. На ограде во многих местах росли также деревья, и одна вековая орешина своими толстыми корнями обняла каменную стену до самой земли. А в ограде росли несколько таких огромных орешин, давая благодетельную тень всей окружающей местности. Командир, поставленный в это укрепление роты, вздумал попробовать срубить такое дерево, и 12 человек рабочих три дня его рубили, испортили, но не срубили. Этот вандализм потребовался для того, чтобы доставить команде больше места для маршировки. Это прелестное место представлено на картине[74].

Для предстоящей экспедиции на гору Кадору было в этом укреплении собрано несколько сотен грузинской милиции, [среди] которых нашлись охотники воспользоваться горным ручейком и наловить себе для ужина рыбы. Они запрудили ручей и отвели его течение; старое русло сделалось сухим, и в нём понабрали множество отличной форели. На другой день с рассветом отряд отправился вверх по ущелью; сперва вёрст 20 густым лесом из дубов, клёнов и других деревьев; потом местность делалась более гористой и безлесной, дорога обратилась в узкую тропинку и коленчато поднималась круто вверх. Так мы к обеду достигли горной площадки, называемой Ори-Цхале. День был жаркий, люди страдали от жажды, и когда, наконец, встречался ключ, они на воду бросались с такой жадностью, что не было возможности оторвать их от воды. Многие тут же от удара умирали. Осмотрев местность, мы выбрали ночлег и на другой день пошли далее, достигнув перевала, за которым лежали селения Дидойского общества. Мы были встречены неприяз ненными горцами, засевшими на крутых скалах. Грузинская милиция тот час была двинута вперёд, штурмовала высоты, влезая на них как кошки, и скоро прогнала горцев, но не без потери. Несколько человек было убитых и раненых, большей частью тяжело, так как пули были направлены вертикально и нередко проходили из плеча через всё тело вниз. После этого поражения Дидойские общества прислали своих старшин с изъявлением покорности. Отряд вернулся назад в Кахетинскую долину. Затем были предприняты осмотры прочих, более южных подъёмов Лезгинских гор, но они все оказались гораздо труднейшими, чем Кадорские, и сам перевал имел более значительную высоту.

Во многих местах ещё в июле месяце оставались снега, и вся местность была покрыта альпийской флорой; особенно хороши были виды саксифрага и генциана. Из насекомых новый вид Trebacis platesia Motsch.[75]

На одном ночлеге с нами случилось курьезное приключение. Отряд был расположен по правилам военным на горном выступе, и пушки придвинуты к самым покатостям горы. Вечер был тёмный, и после зари все расположились спокойно спать. Некоторые из спутников посланцев, приходивших в отряд вечером с изъявлением покорности горцев, затаившись вблизи лагеря, подкрались к одному орудию, секрет же заметив, выстрелил мимо, и вся цепь батальным огнем отвечала. Разумеется, ужасная тревога: все бегут к мосту, где выстрел, вскочили грузины – вскочили солдаты. В халате прибежал авангардный начальник, в подштанниках и в шинели – командир артиллерии:

– Стреляй из орудия.

– Где же фитиль?

– Срежь палительную трубку.

– Послать в обход.

– Ножа.

– Ножа, да где же нож, ах, я вас всех расстреляю – канальев – давай нож!

И из кинжала явился нож, и срезали трубки. Зажжённого фитиля тусклый уголь блестит над затравкой.

– Стой! – кричит новый пришелец, – куда вы стреляете, сукины дети?! Ведь там наши, наши обходы!

И все кричат:

– Неприятель там, тут, я сам там был, я первый его увидел в чёрной бурке! И никто не знает, где хищники, и следа их вовсе не было. Подобная тревога случилась и в укреплении Натлис-Мцемели.

Вечером в полумраке по тропинке, из гор идущей, двигалось что-то чёрное. Часовой, у церкви стоящий, выстрелил. Чёрное свалилось, поражённое ядром. Это была несчастная корова. Так кончилась эта экспедиция в августе месяце, и к 1-му сентября я уже вернулся в Тифлис, чтобы приготовится к приезду Императора.

Ожидаемый приезд был событием столь необыкновенным в кавказском крае, что всякий ждал его с нетерпением. Грузинское дворянство для встречи императора приготавливало великолепный бал; но так как этого рода пиршество образованного круга не всем участникам было известно, а всякий дворянин хотел непременно в нём участвовать, то решено было предварительно сделать несколько репетиций, чтобы показать им, как кланяться и как ходить, и некоторым – танцевать. Одна из этих репетиций случилась в ненастный день при огромной грязи на улицах. Приятель мой, князь С., весьма большого роста и плотного сложения ехал на дрожках на этот репетиционный бал по улице, где я жил, и прямо перед моими дверями сломалась ось, и вся тучная фигура С. упала плашмя в грязь, которая его так облепила, что он чуть не задохнулся. Приподнявшись с трудом и вскарабкавшись на мою лестницу, он был встречен моим человеком, который его не мог узнать – так эта грязная кора его изменила. И когда я его увидел, я не мог удержаться от страшного смеха, это был не человек, а скорее носорог. Мы его раздели, обтерли и чаем напоили, и целый вечер просмеялись, и, конечно, на репетицию он не поехал. Жаль, любопытно бы посмотреть, как грузин учили. Рассказывали об этом много забавного, но мы не видели.

Вслед за этим вечером призвали меня к барону Ховену, который мне объявил, что я немедленно должен отправиться на персидскую границу для встречи и препровождения в Тифлис наследного принца персидского престола 12-ти-летнего Нассир Судини Мирзы, имевшего прибыть в закавказский край для поздравления государя императора с приездом на восток. Мне даны были с собой несколько экипажей для перевоза персидского посольства. Эти последние чрезвычайно задерживали мой проезд, так что я их должен был оставить в Эриване и сам отправиться в Джульфы на реку Аракс, куда должны были прибыть персияне. Дня через два наконец принц с огромной свитой прибыл. Настоящий представитель этого посольства был персидский главнокомандующий и Генерал-губернатор Азербайджана Эмир Низам, известный уже в России по посольству Хозрев Мирзы. При принце находился дядя его по матери, Гуссейн-Хан, разные учителя, няньки, секретари, курьеры и другая прислуга, словом с верблюдчами[76] до 600 человек. Всё это надобно было поместить в карантин, на что ни мест, ни средств не было, и потому я упросил Эмир-Низама, чтобы часть этих людей отправить назад в Тавриз. При всём том осталось их до 400 человек, столько же лошадей, 200 верблюдов, словом, целый отряд. Всё это надобно было разместить, накормить и держать в порядке. Персиянам весьма не нравился карантин, несмотря на то, что они расположены были в своих собственных палатках. Они уверяли, что такая задержка в проезде наследного принца будет истолкована недоброжелательством нашего правительства, и мне нужно будет употребить всевозможные убеждения, дабы доказать необходимость такой меры, когда в персидских провинциях так часто господствует чума, но это обстоятельство имело ещё другую неблагоприятную сторону. Персидское посольство прибыло на нашу границу почти двумя неделями позже, чем первоначально предполагалось, так что, продержав их ещё две недели в карантине, не было никакой возможности доставить их в Тифлис ко времени пребывания там Государя Императора, потому я вынужден был вопреки данной мне инструкции сократить карантинный срок, зачислив в число его время, которое они провели проездом из Тавриза к границе, и тогда только можно было встретить Государя в Эривани. Это опять не нравилось персиянам, они непременно хотели представляться в Тифлисе. Новые переговоры и убеждения, которые их оставили в той уверенности, что в Эриване их принимать нельзя будет.

Когда карантин кончился, и путешествие началось, они всеми мерами старались сделать его более продолжительным, говоря, что длинные переходы для наследника престола неприличны. Но я уже больше не обращал внимания на все эти уловки. Во все города и селения дано было приказание, чтобы они принимали персидского принца со всей пышностью, как это делается в Персии, что им весьма хорошо было известно, так как в наше подданство они поступили только лет 10 тому назад. Нассин Судин Мирза сидел в довольно длинном трахтараване (род покрытых носилок), которые несли четыре белых лошака. Одежда его состояла из бархатного тесного персидского халата зелёного цвета, вышитого повсюду жемчугом. За ним следовали верхами его дядя и знатнейшие сановники. Потом в карете, дарованной русским правительством, представитель посольства Эмир Низам и затем вся остальная свита верхом. На границе они были встречены ротой нашей пехоты и отрядом Кенгерлийской кавалерии в богатейшем убранстве. Кенгерлийцы составляли местную конницу, собранную нарочито для приезда Императора в город Нахичивань. Все жители вышли несколько вёрст навстречу, имея впереди персидскую музыку, разных фигляров и паяцев. Всё это производило оглушительный шум и с прекрасной погодой давало великолепную картину. Народ толпился около трахтаравана и затруднял проход, поэтому кавассы, то есть полицейские, длинными жердями колотили по головам кого-попало, и этим истинно персидским способом только успевали прокладывать дорогу через толпу. Когда мы прибыли в Нахичивань, то на крышах всех домов стояли жены и дети и с криком приветствовали принца.

Персияне были размещены по домам, так как они тут имели [желание] отправиться в бани. Полиция мне потом донесла, что во время народной встречи три человека было задавлено, и у пятерых поломаны ноги или руки. Вот каким образом персидскому правительству обнаружилась ревность и любовь народа. На другой день, хотя посольство опять не хотело трогаться с места, я убедил, однако, угрозой, что если не сделаем перехода, упустим время и Государя вовсе не увидим. В деревнях приказано было, чтобы жители давали всё, что будут требовать персияне, и чтобы за уплатой являлись ко мне. Надобно было видеть этакую деревню после персидского нашествия. Ни одного барана, ни одной курицы, решительно ничего живого не оставалось, ни крупинки, ни зерна, ни одной соломинки на крыше, ни одного полешка – решительно ничего не оставляли. Деревня была опустошена как после военного боя. За всё это правительство наше платило, что требовалось. Кроме того, интендант посольства всякий день требовал от меня 4 фунта чая, 2 пуда кофе, 10 пудов сахара и всё другое, что в деревнях достать не мог. Но этому бесстыдству я положил конец, назначив ему приличную порцию сообразно составу посольства, и для курьеза послал об этом депешу навстречу Государю Императору. докладывая, что если исполнят все прихоти персиян, то они в несколько дней съедят весь закавказский край. Конечно, мои распоряжения были одобрены.

Мы прибыли в Эривань накануне приезда Государя, и я объявил Эмир Низаму, что на другой день утром они будут представлены. Начались новые затруднения и интриги, Эмир Низаму хотелось показать перед принцем и его окружающими своё значение у нашего Императора, для того он прикинулся больным и велел себе пустить кровь. Я доложил об этом графу Орлову, который мне отвечал, что он должен представиться, хотя и полумёртвым. Целую ночь я хлопотал о добытии кресла и обивки его богатой парчой, дабы на нём нести персидского представителя в аудиенцную залу. Но когда утром посольство должно было тронуться к нашему Императору, то и болезнь Эмира Низама неожиданно кончилась; он сел верхом на лошадь и поехал с прочими, а мои труды и кресло остались бесполезными. Государь их принял во дворце, где прежде жили Эриванские сердары, в так называемой зеркальной зале, потому так названной, что все стены и потолок [были] обложены зеркалами, что при свечном блеске отражаясь стократно и при игре бьющего там фонтана делало очаровательный вид. Государь приветствовал их очень ласково, принца и Эмир Низама взял за руки и в смежной комнате посадил первого себе на колени, а Эмира Низама как больного пригласил сесть в кресло. Это отличие, оказанное персидскому подданному, было более, чем он ожидать мог, ибо в Персии никто перед Государем садится не смеет. Прием продолжался не более получаса, Государь поцеловал Наследника Персидского Престола, подарил ему богато усеянный бриллиантами кинжал со своим портретом и бриллиантовое перо на шапку. Всем прочим членам посольства и свите даны были богатые подарки и денежные награды. Государь им строго наказал, чтобы были возвращены наши беглые солдаты, из которых персидское правительство уже успело составить два батальона в Тегеране, и с тем всё кончилось. Государь в тот же день уехал продолжать своё путешествие в Тифлис, а персияне расположились на несколько дней отдыхать в Эриване. Эмир Низам был очень доволен приемом, равно и принц. Менее удовлетворён был секретарь посольства Мирза Таги, получивший бриллиантовую табакерку.

Пользуясь этим отдыхом, мы поехали осматривать окрестности Эривани, и, проезжая реку Сам, Мирза Таги обратил внимание на противолежащие высоты. Я спросил, что же тут замечательного. Он отвечал, что на них персы разбили графа Гудовича. Нечего делать, надобно было мне промолчать. Но когда мы возвращались в крепость, я обратил внимание Мирзы Таги на крепостные ворота. Он возразил, что ж тут замечательного.

– А то, – отвечал я, – что через них взошёл в Эривань Паскевич.

В другой раз мы поехали в Эчмеадзин, где имеет своё пребывание армянский патриарх. Это есть монастырь в котором четыре церкви с невысокими остроконечными башнями, больше похожие на готический, чем на византийский стиль. Строения древни, но не красивы. Замечательна здесь библиотека со многими армянскими рукописями. Патриарх нас принял очень любезно, но не весело. Причиной этому был, как мы узнали после, проезд Императора государя вместе с наследником. Они сели на пароход во время своего путешествия на Кавказ и должны были прибыть в известный пункт восточного берега Чёрного моря. Но буря этому воспрепятствовала, и они пристали 10 вёрст далее, где не было никаких приготовлений к их приему. Государь, будучи уже предубеждён против Кавказа, [встретил] командующего там генерала Вельяминова довольно холодно, и потому сей, последний, не хотел никаких принимать мер к развеселению монарха. Обеда не было; погода сырая, помещение в дурной палатке. Вышедший на смотр батальон представил мало утешительного. При всём том государь, очевидно, хотел выказать какую-нибудь милость, и потому спросил Вельяминова, много ли тут ссыльных и как они себя ведут. Вельяминов ответил, отнекиваясь, и тем лишил монарха возможности оказать помилование этим несчастным. Государь потом продолжил своё путешествие по страшной грязи Мингрелии верхом, так как экипажей невозможно было туда доставить, и так в весьма дурном расположении духа Его Величество посетило Эчмеадзин, где все приготовились, чтобы показать пышность и богатство патриаршего пребывания.

Между прочим, выставлен [был] целый ряд золотых патриарших корон, богато украшенных алмазами. Когда Государь увидел это богатство, он подозвал своего адъютанта и сказал:

– Ты знаток в бриллиантах – какую цену эти могут иметь? Адъютант, посмотрев, отвечал:

– Весьма малую – они поддельные.

Можно себе представить испуг патриарха и всего монашества.

По этому случаю мы вот что узнали: одна весьма важная в Тифлисе дама, баронесса Р, желая сделать богоугодное дело через посредничество армянского доктора Т. предложила патриарху, что она готова велеть вычистить и исправить все эти короны в Москве на свой счёт и просила, чтобы их ей прислали. Патриарх с благодарностью принял предложение, и короны были переданы важной даме. Затем эти драгоценности были доставлены одному ювелиру в Москве с приказанием, чтобы он их вычистил, обновил, и во все места, где не достает камней, вставил стразы. Это последнее обстоятельство возбудило в ювелире сомнение, потому что не доставало именно самых крупных камней. Он объявил полиции, а полиция донесла Государю Императору, который повелел исполнить заказанную ювелиру работу, не подавая никакого знака подозрения.

Эчмеадзин неоднократно подвергался нападениям и разорениям персиян. При одном таком нападении один из патриархов был спасён нашим офицером Генерального Штаба Энехольмом, за что ему была дана беспредельная признательность григорианского армянства. История этого Энехольма чрезвычайно любопытна.

В архивах Тифлиса существует дело, которое начинается донесением Энехольма генералу Ермолову о том, что Неклюдов и Гордеев намерены продать его, Энехольма, персидскому караван-паше за 80 оболов. Неклюдов и Гордеев были двумя повесами тогдашнего времени, один гражданский, а другой военный, которые от нечего делать занимались всякими возможными шалостями. Ермолов это знал, но так как официально ничего до него не доходило, то он оставил это без внимания. Два эти господина утверждали, что всякому человеку можно вбить в голову что угодно, если действовать постоянно и с настойчивостью. Зная слабости Энехольма кичиться шведским своим происхождением и воображаемым родством с бывшим королем Швеции Густавсоном, они на вечеринках за бутылкой хорошего Кахетинского часто затрагивали об этом разговор, рассказывая полупьяному Энехольму, что Густавсон имеет опять надежды возвратиться на свой престол, что Наполеон бежал с острова Елены, раскаивается в причинённой шведскому королю обиде и намерен ему помочь. Вслед за тем прибыло письмо Густавсона к Энехольму (конечно, поддельное), в котором первый подтверждал своему родственнику все дошедшие до него слухи о бегстве Наполеона, уведомляет, что Император высадится на берегу персидского залива и оттуда со своим войском двинется на север. Что посему он уполномочивает своего родственника подготовить прием Наполеону и между азиатскими народами набирать для него ополчение.

Вскоре явились и денежные субсидии, состоящие в мешках, наполненных обломками стекол и покрытых сверху одним или двумя рядами рублей серебряных. Всё это показалось натурально в сумерках, и когда голова его была отуманена вином. Просыпаясь, он припоминал, что было вчера, и с поддержкой Неклюдова и Гордеева стал верить, что действительно всё так. Вот явились и грамоты от Наполеона, в которых Энехольм возводится главнокомандующим порученного ему к сбору ополчения. Затем представились ему разные лица, выдававшие себя за сборщиков, присланных от Наполеона. Пьяного Энехольма повели в собор для приведения его к присяге верности. На Влаборе собиралась разная грузинская и армянская молодежь, кто с палкой, кто с ружьем, кто с чем, устанавливаясь в строй, и Энехольму [все они] представлены были вновь набираемым ополчением. Он приезжал туда верхом, натурально в сопровождении Неклюдова и Гордеева, и значительной свиты любопытных, здоровался с войсками, командовал ими и говорил им речи. Между тем, эти дурачества начали принимать серьёзный вид, и затейщики, спасаясь от дурных последствий, и чтобы избавиться от этого Энехольма, уговорили персидского караван-баши, возвращающегося из Тифлиса в Персию, чтобы он купил у них одного их невольника (Энехольма) за 80 оболов, говоря, что так как до границы недалеко, то ему не трудно будет его укротить побоями, в случае, если бы он [стал] кабяниться или много шуметь. Энехольма уже уговорили отправиться с караван-баши в Персию для встречи Наполеона, который будто бы идёт с войском на Тифлис. Но тут дело и открылось упомянутым выше донесением Ермолову Энехольма. Неклюдов и Гордеев были разжалованы. Энехольм, кажется, обойдён чином, и как опытный офицер Генерального штаба и отличный съёмщик оставлен при кавказском корпусе.

Таким образом, сей, последний, участвуя в персидской войне 1826 года, находился с казаками на рекогносцировке в окрестностях Эчмиадзина. В одном ущелье он увидел персиян, сильно преследующих кого-то; он с казаками бросился туда в самую ту минуту, когда неприятель уже настигал свою добычу, и освободил её. Это был армянский патриарх, который в страхе не находил слов для изъявления своей благодарности и тут же велел выдать Энехольму признательную грамоту, в которой всему армянскому народу строго наказывал, чтобы всякое желание и требование Энехольма беспрекословно исполнялось точно так, как бы оно было высказано им самим. С этим наказом в кармане наш герой спустя год явился в Бухарест, будучи переведён в Задунайскую нашу армию. Ему была отведена квартира вместе с другими товарищами у одного армянина. Позвав хозяина дома, он ему показал свою заветную грамоту и потребовал доставления разных съестных припасов. Армянский народ взбудоражился, и в признательность спасителю своего патриарха стали тащить в дом, кто что мог: один – сахар, другой – чай, третий – вино, четвёртый – кофе, пятый – хлеб – и навалили все сени полные. На другой день Энехольм сказал хозяину для объявления армянам, что будет им служить обедню. Это известие ещё более взволновало армян. На другой день толпа набралась вокруг дома, ожидая начала обещанной обедни. Энехольм явился в ризе и отправил [архиерейскую] службу, но прибывшая полиция потребовала его к генералу Киселеву, тогда председательствовавшему в Алахском диване, который его спросил, кто он такой, полковник ли Генерального штаба или армянский архиерей? Энехольм ответил, что он полковник Генерального штаба.

– Ну так не смейте же более служить обедни! – сказал генерал, и подвиги нашего героя кончились.

Возвратившись в Эривань, мы застали там татарина, приехавшего из Тифлиса, который рассказывал престрашные истории: как Император сердился на плацу, как били какого-то полковника, и как велели принести розги и пересекли весь народ. Персияне этому всему крайне удивлялись, но верили, потому что по их обычаям это случиться может. Мне же такие нелепости были крайне неприятны, и я считал долгом разведать истину. Дня через два я получил подробные известия, и вот в чем дело. Государь Император, желая дать закавказскому [краю] более сообразное времени управление, поручил некоторым генералам представить ему об этом проекты. Предположения были составлены, и для соглашения с местными надобностями и избрание лучшего был в закавказский край отправлен барон Хан, который и имел доложить об этом монарху во время пребывания его в том крае. Барон Хан познакомился с местными обстоятельствами и для собрания подробностей отправил своих чиновников в разные места закавказского края. Главными из этих были генерального штаба полковник Вронченко и чиновник иностранных дел Базилий. При собрании сказанных материалов эти господа обратили внимание и на разные злоупотребления, встречавшихся по управлению военному. Это было причиной столкновения сенатора с корпусным командиром, и первый доложил об этих злоупотреблениях императору в присутствии барона Розена. Государь спросил последнего, правда ли это. Ответ был:

– Не может быть.

– Ну, смотри, – сказал Николай, – я удостоверюсь.

Был послан флигель адъютант Васильчеков в Манглис, чтобы убедиться в истине. Донесения барона Хана оправдались, и государь положительно узнал, что зять барона Розена князь Дадиан действительно употреблял солдат командуемого им полка на свои частные работы, и себе извлекал другие непозволительные с них доходы. По получении этих известий был назначен утром развод. Граф Адлерберг, призвав Дадиана, советовал [не ходить] ему на развод, и потому последний сказался больным. Развод был поставлен насупротив дома корпусного командира, семейство которого сидело на балконе. Государь вышел, поздоровался с солдатами и громким голосом воззвал:

– Князь Дадиан.

Когда сказали, что он нездоров, он повторил настоятельнее, чтоб явился. После нескольких минут флигель адъютант и Дадиан явились. Государь в страшном гневе объявив ему его злоупотребления крикнул:

– Генерал Брайко (военный губернатор Тифлиса) снимите ему аксельбанты, он не достоин – Брайко приблизился, но не мог распутать эти аксельбанты и через это навлек нетерпение Императора, который воскликнул:

– Орлов сорви ему аксельбанты.

Повеление это было сейчас исполнено. Государь взяв аксельбанты от Орлова, громким голосом позвал:

– Розен, жалую тебе эти аксельбанты, надеюсь, что ты будешь носить их более достойным образом.

Окружающий народ, видя сцену с Дадианом и приняв слово «Розен» за «розги», пустился во все стороны бежать. Между тем, сидевшая на балконе жена Дадиана, упала в обморок, баронесса и её мать, и её сестры расплакались, один только корпусный командир вынес всё с удивительной твёрдостью.

В этот самый день вечером имел быть бал, который императору давало грузинское дворянство. Баронесса Розен просила позволения для себя и для своего семейства не быть на этом балу, но государь в этом отказал, избавив только княгиню Дадиан от участия на оном. Первый полонез был им открыт с баронессой Розен, потом шёл он с графиней Симонич, с супругой нашего посланника в Тегеране, женщиной ещё весьма красивой, несмотря на то, что имела более дюжины детей. При сем случае она рассказывала Императору о трудности воспитания детей в столь отдалённом крае, просила разрешения на приём одной из её дочерей в казённый институт в Петербурге. Государь отвечал:

– Мои институты открыты для всех Ваших детей, как теперешних, так и будущих.

Пробыв час на этом балу, Государь, удаляясь, успел ещё видеть, как грузины нападали на лакеев, нёсших мороженое: один схватывал тарелочку, а другой пальцами снимал с неё мороженое. Выходя, Император воскликнул:

– Стадо свиней!

Хотя первоначально предполагалось долее пробыть в Тифлисе, но Николай Павлович так недоволен был тем, что там встретил, что ускорил отъезд. Но и отъезд этот не обошёлся без трагического события. В путешествиях Императора с ним всегда бывает его кучер, который обязан выбирать лошадей под экипаж Государя, осматривать сбрую и прочее, и править лошадьми. Этот лейб-кучер в Тифлисе хотел от тамошнего полицмейстера получить задобрительную взятку, и как это не последовало, то он стал делать разные придирки к лошадям, имевших быть впряжёнными в царский экипаж. Полицмейстер, видя эти необусловленные придирки, остановил кучера и заставил его довольствоваться тем, что было на лицо. Кучер вместо самых смирных запряг в царский экипаж самых молодых и живых лошадей, так что когда стали экипажи спускаться с горы, лошади не могли удержать коляски, где сидел Император и граф Орлов, она была опрокинута, но без особенного несчастья. Когда после стали разбирать причину этого несчастья, лейб-кучер свалил всю вину на тифлисского полицмейстера, говоря, что он был пьян и в этом виде заставил его взять этих лошадей. Полицмейстер был исключён из службы за пьянство, а между тем артиллерийский офицер горячих напитков вовсе не употреблял.

Вернемся к персиянам. Отдохнув надлежащим образом, посольство стало собираться в обратный путь по той же самой дороге, по которой прибыли, и странное дело: они делали безропотно те же станции, которые прежде находили слишком длинными и для его достоинства неприличными. Так как принц всегда обедал один согласно существующим в Персии обычаям, мне была оказана необыкновенная милость присылкой ко мне на дом кушанья со стола Его Высочества. Блюда были персидские, но отлично приготовленные, особенно вкусна была жареная дичь, пирожные и конфеты, и различные шербеты. Хлеб был пресный, засушенный в виде сухарей. При свиданиях с Эмиром Низамом и прочими членами посольства всегда подавался в маленьких чашечках чёрный кофе и кальян, из которого, сделав одно или два втягивания, надобно было передать его соседу. Все гости при этом сидят на корточках, то есть на пятках, что для непривычного чрезвычайно трудно.

Между тем, разорение наших селений этими персиянами продолжалось и на обратном пути, с той только разницей, что к этому прибавились ещё и другие их выходки. Жители стали приходить ко мне с жалобой, что у них похищают детей, и особенно девушек и с собой тащат в Персию. Так как персияне в этом сознаваться не хотели, то я вынужден был по их палаткам делать обыск и действительно нашёл, что искал. Около палатки принца постоянно стоял небольшой персидский караул из нескольких сарвазов, то есть солдат. Они были одеты в куртки с широкими, внизу подвязанными шароварами, имея на голове папахи. Странно было слушать их командные слова, взятые с английского, но по которым они исправно исполняли приказы, ничего не понимая натурально.

На последний ночлег перед границей принц прислал мне в подарок две персидские шали, а Эмир Назам хорасанскую саблю, но по восточному обычаю мне пришлось отдарить персидским посольским чиновникам за эти подарки, [что стало мне] почти в стоимость последних. На другой день я на границе очень нежно распрощался с моими гостями и душевно радовался, что избавился от этих неприятных хлопот.

Погода стала уже ненадёжная, и бывшие у меня на руках казённые экипажи, через сделавшуюся грязь чрезвычайно задерживали возвращение. На одном месте мы в неё совсем засели, и надобно было отправляться три версты пешком до ближайшего армянского селения. Сделалось темно, так темно, что перед собой пальца не было видно, а тем менее дорогу. Руководствуясь лаем собак, я дошёл до деревни, но, потеряв следы дороги, то натыкался на заборы, то на жерди, то на камни; несколько раз упал в гряз, но домов найти не мог, и это не удивительно, потому что дома здесь большей частью состоят из землянок с плоскими крышками, у которых только лицевая сторона имеет стену, дверь и окна. Всё прочее находится в земле, то есть в почве ската, к которому дом пристроен. Наконец, после весьма долгого искания я наткнулся на какую-то запертую дверь и стал в неё беспощадно стучать. Никто не отзывался и не отпирал. Я принимался ломиться силой, тогда, наконец послышался женский голос, я стал ещё крепче кричать по-русски. Наконец, дверь отперлась, и меня обдала теплота и густой, спёртый воздух. В середине комнаты тлелись ещё угасающие уголья. Я стал их раздувать, чтобы увидеть, куда я попал. Между тем, крик и ругань находившихся там женщин не прекращались, но я ничего не понимал, что они кричали. Наконец, одна из баб привела какого-то армянина, знавшего немного по-русски, и ему-то я объявил, что не выйду, покуда не будет отведена квартира для ночлега.

Огонь немножко разгорелся, и я увидел, что дом состоит из одной большой комнаты с закопчёнными стенами и потолком, с глиняным, тоже чёрным полом, но не было ни скамьи, ни стола, и вокруг огня лежали на полу все женщины в грязных рубашках и тряпьях, которые, кажется, составляли одно семейство. Я их насчитал 14; тут были старухи, и помоложе, и молодые. Самая старая наиболее ворчала и меня выгоняла. Помоложе спрятались в свои тряпья, но от времени до времени из любопытства выглядывали. Наконец, прибыл и мой казак с вьюком, где находились все чайные припасы. Скоро сварили чай, и я поподчивал мою ворчунью старуху стаканчиком с сахаром, что было принято благосклонно, и мало помалу она успокоилась. Я предложил чай и молодым женщинам, но они сильно дичились и не смели его принять. Я тайком им сунул в руки сахар, который они взяли. На Востоке вообще сахар есть сильный соблазн для женщин.

Между тем мои люди доискались старшины селения и пришли сказать, что ночлег для меня готов. Простившись с моими шумными хозяйками, которые успели сделаться гораздо более приветливыми, я скоро дошёл до своего ночлега, и, бросившись на сделанную мне на сене постель, от усталости скоро заснул. Но сон был непродолжителен, потому что по моей постели что-то беспрерывно шевелилось, и как бы бегало, то задевало за голову, то за руку, то за ногу, то толкнёт в бок. Поймать я ничего не успел, но оставался в постоянном беспокойстве. Наконец, когда стало рассветать, я увидел, что это были лошади, которые из под моей постели вытягивали сено. Ночлег мой был в сарае, во всяком случае лучше, чем в комнате с 14 женщинами.

Страна, через которую я проехал, весьма замечательна древними памятниками, которые в ней находятся. Город Нахичевань по преданиям стоит на том месте, где некогда кочевал Ной. Показывают большой камень, который будто бы прикрывает этого патриарха человечества. В другом месте там уже имеются в скалах низкие пещеры, в которые во время зноя Ной загонял своих овец, что делается и по настоящее время. Вёрст 50 далее поднимаются к небу два огромных монолита, большой и малый Арарат, на которых остановился Ноев ковчег. Горы эти покрыты густым лесом, а большой Арарат наверху вечным снегом. На покатостях большого Арарата построен монастырь Святого Иакова с обильным колодцем, высеченным в сплошной скале, о котором идёт предание, что он ещё был сделан при Иакове, сыне Авраама (рис. 9). Жители приходят сюда за водой, считающуюся святой, и эту воду привозят к себе во время засухи и во время нашествий саранчи, утверждая, что за этой водой следует розовый скворец (Sturnus roseus)[77], который страшно истребляет саранчу.

Рис. 9. Колодец у подножья г. Арарат в районе селения Арташар. Оригинальный карандашный рисунок В.М. (уменьшено).

За Эриванью дорога ведёт через значительный перевал, где лежит возвышенное место Гора Чичаг, куда летом переезжают все власти из Эривани, чтобы спастись от следствий губительного тогда климата.

Потом [дорога] спускается в красивую долину Гогченского озера, на середине которого на острове построен монастырь, славящийся своей отличной рыбой. ещё далее показывают даже камень, к которому был когда-то прикован Прометей, и высоко на отвесной скале отверстие, в котором гнездился тот коршун, который клевал несчастного. Но это отверстие [только] издалека кажется малым, оно составляет вход в обширную пещеру, в которой долгое время имели свои убежища разбойники.

Так, на всяком шагу за Кавказом встречаешь какое-либо предание, а сколько ещё забыто, то Бог один только знает. В ноябре я возвратился в Тифлис. Там все были в самом большом волнении вследствие пребывания Императора. Баронесса Розен собиралась в Россию для получения наследства, супруг её просил увольнения от должности, князя Дадиана отвезли в крепость Бобруйск, начальника штаба вследствие неуместного столкновения с бароном Ханом назначили бригадным командиром в Россию. Барон Хан разбирал много тысяч поданых Государю жителями просьб, все были в каком-то ожидании, что будет, когда Царь прибудет в Петербург. Даже важная дама [баронесса Р.], совершившая богоугодное дело чисткой корон Патриарха Эчмеадзинского, отправилась в Россию, но на дороге, как рассказывают, её остановили и по Высочайшему повелению обыскали, и пропавшие бриллианты будто бы нашли и возвратили плачущим монахам.

Так, этот 1837 год был закончен весьма уединённо и скучно; балов и собраний не было, огромное представление, сделанное бароном Розеном о награждении отличившихся при взятии на восточном берегу Чёрного моря мыса Адлера, Государь Император возразил, назначив всем одну и ту же награду: Высочайшее благоволение. А между тем было тут немало раненых и отличившихся. Между погибшими оплакивали нашего знаменитого писателя Александра Бестужева. Дело Дадиана было расследовано, и действительно он оказался виновным в употреблении солдат вручённого полка на частные свои работы. Но когда сличили сумму, которую он не заплатил солдатам, со стоимостью построек и заведений, сделанных им из своего кармана для пользы полка, то ещё оставалось ему получить от казны, ибо на Кавказе с давних времён существовал обычай, что полковые и другие командиры частей на устроение штаб-квартиры, на разные надобности и удобства для своих частей производят экономическим способом, то есть без пособия от казны. Так, например, походному атаману войска Донского на Кавказ предписано было выстроить 12 почтовых станций, и когда он взошёл к начальству с рапортом для отпуска ему денег для постройки этих строений, ему ответили, чтоб строил их экономическим образом, теми средствами, которые имеет. На это он вновь беспокоил начальство новой просьбой о показании ему этих средств. На это последовал выговор с примечанием, чтоб он действовал так, как действовали его предшественники. К царскому приезду 12 станций были выстроены, замазаны и выбелены, и производили великолепный вид в беспредельной степи. После этого нечего удивляться, если такой экономический способ частными начальниками был употребляем и в свою пользу, тем не менее, что нельзя ожидать, чтобы полковые командиры стали уделять собственные деньги на надобности полка. Но всё это Дадиана не спасло.

Год этот начался повсеместной переменой начальства, и, как это за Кавказом водится, при поступлении нового начальника, всё штабное выехало и было заменено новыми лицами с новыми идеями и новыми надеждами. Всё старое не годилось. Новые двигатели хотели новых успехов и новых наград. Вместо барона Розена был назначен генерал Головин, бывший дотоле генерал-губернатором в Риге, и известный обращением чухон в православную веру. Начальником штаба назначен полковник Коцебу; обер-квартирмейстером полковник Мент и с ними все новые адьютанты, и новые офицеры Генерального Штаба. Из старых кавказских офицеров Генерального Штаба в скором времени остался лишь я один, и потому мне и пришлось составлять проекты будущих экспедиций. Сейчас с открытием весны меня прикомандировали к сенатору барону Хану для содействия и для осмотра им Закавказского края, а по окончании этого поручения мне предписано было отправиться в горы для секретного обозрения пути из Кахетии в Дагестан ведущего. Это последнее поручение могло быть исполнено только переодетым в горскую одежду, и потому во время нахождения при бароне Хане я отпустил себе бороду. Сенатор начал свой осмотр края тем, что повсюду от народа принимал жалобы и прошения, имея в виду, чтоб этим образом познакомиться с нуждами края. Но глупый народ принял это за поощрение к непослушанию помещикам и властям и стал подавать самые нелепые прошения и в таком количестве, что не было никакой возможности входить в ближайшее рассмотрение всего того, что писалось. В одном из уездных городов, где мы находились, волнение дошло до того, что на площадь впереди квартиры барона Хана явилось более тысячи плугов с мужиками, с криком объявлявших, что они более работать не намерены и хотят свободы. Сенатору стало немножко страшно. Он вышел бледный на балкон и спросил у меня, что тут делать? Я ответил:

– Разогнать казаками, иначе их наберётся и 10 тысяч.

Барон Хан сказал им короткую речь, объявляя, что их просьба рассмотрена не будет, если они будут приходить массами, и чтобы тотчас отправились домой, иначе будут разогнаны казаками. Мужики вскоре разошлись.

Едва открылась весна, как я уже отправился в дальний путь к новому месту служения. В низменностях Грузии развивалась зелень, и расцветали ранние цветы, но в горах ещё повсюду лежал снег. По дороге на Гут горе виднелись [следы от] многократно бывших недавно завалов. Из Владикавказа мы поехали в Екатериноград, откуда я с товарищем повернул направо на город Моздок и далее в Кизляр. Проезжая станицы линейных казаков, мы замечали стойкость и самонадеянность их жителей. Дух свободы очевидно тут сделал больше успехов, чем в других местах России, и это в особенности потому, что большая часть этих казаков в жилах своих имеет много Черкесской крови. Долгое время у них существовал обычай, что взятые в плен черкешенки делаются достоянием того, кто их взял; при недостатке женщин эти пленницы делались жёнами казаков, и [следующие] поколения, таким образом, смешивались. Это видно до сих пор на красивых чертах казачек, имеющих весьма часто чёрные глаза и волосы, и дух и смелость своих горских предков. Замечательно также большое количество цесарок, в этих станицах разводимых, и которые днём бегают по окрестностям, собирая пищу.

Кизляр – небольшой город на берегу Терека, недалеко от его впадения в Каспийское море с обширными виноградными садами. Они занимают низменности, которые нередко в бурное время затопляются морской водой и напитывают почву значительным количеством соли; от этого виноград и из него сделанное вино получают несколько солёный вкус. Несмотря на это, как из отчётов виноделов видно, такое солёное вино продавалось и выпивалось более, чем обыкновенное.

С падением Астрахани и значение Кизляра упало. В 1832 году город был взят горцами под предводительством Кази Мулы, которые, довольствуясь грабежом и увлечением в плен женщин, опять поспешно отступили. Из числа последних была и жена Шамиля. Из Кизляра мы следовали по прибрежной дороге в Астрахань. Она пролегает от 20 до 80 вёрст от моря по совершенно низменной солонцеватой местности, доказывающей очевидно, что тут когда-то было море. Весна была ещё слишком ранняя, чтобы развить ей свойственные садовые растения, которыми покрывается во время лета. Утренники были довольно холодны, но несмотря на это, ветер постоянно поднимал песок и пыль, которая, проникая через платье на тело, [что] производило чрезвычайно неприятное ощущение, особенно для глаз, которые сильно страдали.

К тому на станциях нигде хорошей воды не было. Селения отстояли далеко, и мы рады были, когда проехали эту печальную и однообразную долину, но ещё более радовались, что не пришлось её посетить во время летних жаров. Астрахань – довольно красивый город с каменными строениями, лежит на Волге и теперь уже отстоит более 100 вёрст от Каспийского моря, так как устье этой реки всё более и более заносится песком и землёю и зарастает тростником, образуя острова и мельчая фарватеры. Этим невыгодным переменам подверглись все наши судоходные реки с тех пор, как в верховьях их стали вырубать леса и заводить хлебопашества. Астрахань во времена Петра Великого была ещё значительным торговым городом, [который] мог бы опять приобресть значение, если бы получил порто-франко для торговли с Персиею. Одно добывание нефти по островам и прибрежиям Каспийского моря могло бы составить весьма важный предмет торговли, если бы горное масло принято было для всеобщего распространения освещения горным маслом. Другой предмет столь же важный есть рыбная ловля, но для этого нужно очистить засорившиеся устья Волги, чтобы рыба могла входить из моря в реку, что в настоящем состоянии затруднительно и даже невозможно. Во время шествия рыбы очень часто можно видеть, как большие осетры и белуги заносятся на мели и оттуда освободиться не могут; поэтому не удивительно, что они возвращаются в море и ищут себе устья других рек для удовлетворения природой им назначенного порядка.

На второй станции от Кизляра застала нас буря с дождем и снегом, так что мы едва успели добраться живыми до станционного дома и вполне поняли, какое счастье в такой пустыне иметь защиту от непогоды, и могли себе вообразить, какая погода в это время была на Каспийском море. В степи метелица захватила стада нагайцев, которые разогнала во все стороны, так что на следующие дни, когда непогода успокоилась, владельцы вынуждены были разъезжать и искать свои заблудившиеся стада коров, овец, лошадей и прочих. Многие были загнаны на сыпучие пески, где валялись изнеможённые от холода и голода; другие, инстинктивно следуя направлению ветра, именно лошади, неслись прямо на замерзшее ещё море, где, проваливаясь через рыхлый лёд, тонули и гибли. Далее почва делалась ещё более песчаной, ветер поднимал тучи тончайшего песка, нагоняя их как волны одна на другую. Песок проникал в глаза, в уши, в нос, через платье во все поры тела, которое повсюду чесалось и ежилось, тогда как ноги тонули в рыхлой почве, как свинцовые гири, причём невольно вспоминались африканские пустыни, где путешественник, падая на песчаные горы и теряя всякую надежду, живым зарывается в землю. Среди этой подвижной почвы бежит широкая Кума с прозрачной и холодной водой как ключ. Всё это прибрежие до Астрахани было наполнено дикими гусями, журавлями, дрофами, утками, чайками и другими пролетными птицами, которых буря заставила сделать невольный привал. Дождь смочил их перья, а мороз и снег лишил движения, так что можно было их хватать руками и убивать палками. Селения отстояли далеко, и мы рады были, когда проехали эту печальную и однообразную долину, но ещё больше радовались, что не пришлось её посетить во время летней жары.

Астрахань – довольно красивый город со многими каменными строениями; он лежит на Волге, но теперь уже отстоит около 100 вёрст от Каспийского моря, так как устья этой реки всё более и более заносятся песком и землёй и зарастают тростником, образуя острова и мелкие фарватеры. Этим невыгодным переменам подверглись все наши судоходные реки, с тех пор, как в верховьях их стали вырубать леса и заводить хлебопашества. Астрахань, во времена Петра Великого бывшая ещё значительным торговым городом, могла бы опять приобрести значение, если бы получила порто-франко для более свободной торговли с Персией и трухменцами. Одно добывание нефти по островам и прибрежиям Каспийского моря могло бы составить весьма важный предмет торговли, если бы горное масло было принято для освещения домов и улиц, где оно вполне может заменить газ, а подавно простое масло. Другой предмет есть усиление рыбных промыслов, но для этого нужно очистить засорившиеся устья Волги, чтобы рыба могла входить из моря в реку, что в настоящем состоянии затруднительно и даже невозможно. Во время шествия рыбы очень часто можно видеть, как большие осетры и белуга заносятся на мели, а оттуда освободиться не могут, потому не удивительно, что многие возвращаются в море и ищут себе устья других рек для удовлетворения природой назначенного им порядка. При этом не излишне было бы обратить внимание на то, чтобы рыбаки вытягиваемую ими мелкую рыбу, в торговлю не идущую, не выбрасывали на берег, как это делается теперь, а пускали обратно в море, и тем сохраняли молодую рыбу. В настоящее же время около плотов и ватаг, где ловится рыба, вёрст на 10 слышен отвратительный запах от миллиона гниющей мелкой рыбы, которая гибнет без всякой пользы.

Весеннее влияние делалось ощутимее, лёд рек расходился, дороги были грязны, и местами, где накопился рыхлый снег, образовались заторы, колёса повозки тонули и вязли, и с трудом можно было проехать 2–3 станции в день. Так мы дотащились до Сарепты – главного места немецких колоний на Волге, известного своей отличной горчицей и табаком; но этим производством жители Сарепты [пользуются] гораздо менее, чем прежде. Разбогатев, они завели фабрики и заводы, а свои земли отдают внаём. Мы пробыли в Сарепте несколько дней. В воскресенье Хернгуторский пастор собрал в церкви всех детей и с амвона рассказывал им историю хернгуторства, развивая в подробности страдания и приключения жизни первых основателей этой секты; и как Бог им помогал восторжествовать над всеми кознями своих неприятелей, усовещевая их твёрдо держаться законов и правил своей секты. Эти законы и правила у Хернгутеров весьма строги. Никакая девушка не может выйти замуж по своему желанию без согласия старшин и пастора, напротив, брачные четы назначаются сими последними; иногда совокупляют совершенно незнакомые между собой пары. В новейшее время, конечно, протекция не оставалась без влияния, так что назначения старшин совпадали с желаниями новобрачных. В Сарепте существует особенная полиция, наблюдающая за нравственностью молодых девиц в лице пожилой женщины, именующаяся матушкой. Без её дозволения никакая девица не смеет выходить или выезжать из города, а подавно ночевать в чужом месте. Она не смеет без позволения брать какую-либо работу, и вырученные деньги непременно должна принести матушке, где они собираются сохранно для образования [у] этой девицы приданного.

Порядок во всём весьма ощутим. Дома чрезвычайно чисты, улицы вымощены, мосты и фонари в исправности, при всяком доме есть цветник и фруктовый сад. Гостиница очень хорошо устроена, и в ней всё можно получить за сходную цену. Далее до самого Саратова видно ещё множество колоний, но чисты и красивы только протестантские. Где видна грязь, развалившиеся дома и вообще бедность, безошибочно можно сказать, что эта колония католическая. Так как у них земля та же, климат тот же, руки те же, то причину этой разительной разницы должно искать в религии, а в особенности в духовенстве, которое на эти колонии имеет самое большое влияние. Саратов обширный город, имеет преимущественно деревянные строения грязно-желтоватого цвета. Обширные хлебопашные поля за Волгой составляют главные источники его торговли. Симбирск довольно красивый город, с довольно красивым местоположением. Здесь уже берега Волги принимают бугристые формы, часто покрытые лесами. Эти виды делаются всё красивее, чем более приближаешься к Казани. Этот большой и красивый город лежал среди обширных вод. Волга была в полном разлитии и затопила все низины. Паромы были плохи, и мы радовались, что ехали на почтовых повозках. Казань имеет несколько широких улиц, выстланных торцами, как в Петербурге, дома красивые и чистые. Татары живут в особенной части; там улицы тесны и грязны, и по обеим сторонам только видны заборы, дома и окна почти все обращены во двор. Этот город замечателен ещё тем, что в нём находится Вечевой колокол Новгорода, который по повелению Ивана Грозного был выдран кнутом и сослан в Сибирь, но далее Казани не доехал. Здесь проходит большая этапная дорога в Сибирь, по которой ежегодно более десяти тысяч ссыльных следуют из России на восток. По ней устроены везде большие остроги, окружённые частоколом для ночлега арестантов. Они гораздо великолепнее выстроены, чем подле стоящие жалкие почтовые станции, как будто бы более заботятся о преступниках, чем о людях честных.

Мы повернули направо и, следуя этой дорогой, стали приближаться к Уралу, но никаких особенных гор не видно было. Екатеринбург с главным правлением горских заводов небольшой город у подножия этих гор. Изобилие леса видно повсюду. За этим городом мы начали подниматься на некрутую покатость, и только более свежий воздух, появление лиственницы (Pinus larix)[87], главной составной части лесов, и некоторые горные насекомые свидетельствовали, что мы въезжали на Уральский перевал. По другую сторону уже была другая часть света и Сибирь.

Тобольск, прежняя столица всей Сибири, довольно обширный город, состоящий почти исключительно из деревянных серого цвета домов, построенных в древнем вкусе, напоминающих жилища старообрядцев. Улицы болотисты и серые, весьма часто покрыты накатником, под которым почва оттаивает летом едва на аршин. Далее она остается всегда ледяной. Река Тобол широкой полосой окаймляет город и даёт ему довольно красивый вид. В ней ловят превкусную и большую рыбу, называемую нельмою. Эта рыба одному тобольскому сапожнику сделалась весьма чувствительной. Будучи сослан в Сибирь на поселения своей госпожой, какой-то знатной дамой в России он, устроившись в Тобольске, написал прежней своей госпоже насмешливое письмо, упоминая между прочим и о вкусной нельме, которая подается к его столу, и для которой его госпожа может себе пальцы облизывать. Русская барыня отправила это письмо к шефу жандармов, и раба божьего велено было за неуместное хвастовство высечь розгами. На городской площади видно большое количество чугунных пушек и снарядов большого калибра, навезённых сюда по повелению императора Павла с целью употребить их для осуществления проекта союзника его Наполеона I при следовании армии через Россию, Сибирь в Индию. Мы в Тобольске могли оставаться только несколько дней, так как место пребывания генерал-губернатора и корпусного командира было переведено четыреста вёрст далее в город Омск, лежащий на границе Киргизской степи и ближе к нашим там военным действиям.

В Сибирь ездят скоро, и на третий день почта нас привезла к месту нашего назначения. Корпусный командир отдельного сибирского корпуса князь Горчаков меня принял очень ласково, отрекомендовал своему семейству и просил бывать у него почаще, и всякий день у него обедать. Прежний начальник мой барон Ховен, занимавший тут место начальника штаба, встретил меня с обыкновенным его радушием, как старого товарища. Я скоро познакомился со всеми сослуживцами и нашёл в них образованных и добрых товарищей. Офицеры генерального штаба попеременно с адъютантами должны были дежурить у корпусного командира.

На одном из моих первых дежурств случилось престранное событие: один из чиновников главного правления Сибири подал князю формальную просьбу, в которой просил позволения дать полновесную затрещину своему начальнику, члену главного правления Соловьеву, за сделанную ему обиду. Князь, прочитав просьбу, с гневом её разорвал, а чиновника прогнал. Вслед за тем явился г. Соловьев с докладом. Князь ему рассказал о случившемся. Соловьев просит ему показать прошение, говоря, что чиновник этот немножко помешан. Чиновника сажают в острог как сумасшедшего, но по освидетельствованию докторами опять освобождают. Чиновник посылает такого же содержания прошение в сенат, затем чиновник получает отставку и уезжает в Сибирь. Проходит несколько месяцев. Сенат возвращает прошение с надписью с требованием взыскания гербовых пошлин за употреблённую бумагу, отсылает это прошение к тобольскому губернатору Талызину. Сей, последний, находясь в нехороших отношениях к Соловьеву, и не имея сведений о месте пребывания чиновника, публикует эту историю по целой России под предлогом, чтобы взыскать с чиновника пять рублей гербовых.

Этот первый debut сибирских кляуз, которые, впрочем, Соловьев вполне заслужил, даёт только малое понятие о том, что возможно, и что делается в отдалённой Сибири. Главное правление командировало одного чиновника на следствие, который после некоторого времени донёс, что он поручение исполнить не может, потому что во всех селениях, куда он приезжает для делопроизводства, он должен голодать, так как жители ни за какие деньги пищи ему не дают.

Омск – небольшая крепость с фурштатами, населённая сибирскими казаками, лежит на Иртыше, значительной реке, которая по соединении с Тоболом составляет реку Обь. Местность вокруг голая, холодная, степная, ветры почти никогда не утихают, и пыль часто бывает нестерпимая. В садах никакие фрукты не растут, кроме некоторых ягод. Зимой холода часто превосходят 30 градусов, и снега выпадают глубокие, которые вьюгами наносятся так высоко, что нередко засыпают строения наравне с крышей. В Омске я остался также короткое время. Обер-квартирмейстер Сибирского корпуса полковник Горский, командуя отрядом в Киргизской степи, заболел, и меня послали к нему в помощь. Это было в июне месяце. Киргизскую степь обыкновенно описывают какой-то пустыней, что она вовсе не есть. Это есть огромная равнина, покрытая к северу чернозёмной полосой, более к югу глинистой почвой, и только к Хивинским, Бухарским и Кокандским границам она делается более или менее песчаной и солонцеватой. Весной все это покрывается обильной травой, русла рек и ложбины наполняются водой, в которой особенного недостатка не имеется; при выкапывании колодца аршина в два, почти повсюду является прекрасная пресная вода, но через 24 часа она принимает солонцеватый вкус. Между этими пресными водоемами весьма часто встречаются горько-солёные озера как остатки прежней морской почвы. В западной части степи лесов вовсе нет, и даже кустарники очень редкие, на востоке же проявляются березовые леса и кустарники. Возвышенностей очень немного, и то, что тут называется горами, ничто иное, как незначительные валуны, принимающие более или менее остроконечный вид. Примером может служить рисунок[88] гор Таиртау при озере того же имени, где при следовании к отряду я с конвоем моим имел дневку. Киргизская степь, как и все степи, поражают однообразностью своих произведений. Огромные полосы покрыты одной и той же травой, представляя насекомых одной породы. Где скопилась пресная вода и завелся кустарник с тенью вокруг себя можно, наверное, встретить весьма разнообразных насекомых. Часто во время сильной дневной жары представляются впереди обширные озера, которые от вас бегут по мере того, как к ним приближаетесь. Весь этот оптический обман производится мохнатой травой (Stipa pennata L.)[89].

Около полудни обыкновенно в степи поднимается ветерок, и земля и воздух получают какое-то волнообразное движение, что также ничто иное, как Фата Моргана. В ручьях, реках и озерах с пресной водой имеется много рыбы, и сибирские рыболовы на повозках отправляются иногда на 1000 вёрст в глубь степи на рыбную ловлю. Для этого они соединяются от 10 до 40 человек, устраивая из своих повозок род вагенбурга и укрепления для обороны против нападений киргиз, которые нередко их уже истребляли или брали в плен и продавали в Хиву. Но нередко и мужики удачно отбивали нападения, и потому смельчаки и предпринимали свои дальние промыслы. Я нашёл отряд на берегу реки Ишим, на месте, называемом Джергаи Нагач, и в то самое время, когда киргизы у него отбили лошадей. Сии последние паслись в трёх верстах от лагеря. Несколько киргиз подкрались к табуну с деревянными трещотками в руках и внезапно подняли страшный крик и треск. Лошади испугались и понеслись в степь, где их ожидали другие киргизы, чтобы их погнать далее. Это совершилось так быстро, что пасшие табун казаки не успели даже вскочить на лошадей. К счастью, другая часть лошадей отряда находилась ближе к лагерю, и потому угнана не была. Тотчас казацкий отряд был послан в погоню, но он догнать несущихся лошадей не мог; пыль всё более отдалялась, потом разделилась на несколько столбов и, наконец, исчезла. Хищники, очевидно, разделили взятый табун и погнали его по разным направлениям. Вскоре потом и отряд предпринял экспедицию в степь. Пехота была оставлена для охранения лагеря, а все, что могло сесть на коня, тронулось в поход. Мы двигались довольно быстро, но неприятеля видеть не могли, он ещё быстрее от нас бежал. Местность была ровная, и только кое-где виднелись курганы, занятые киргизскими могилами, называемыми молами. Так как дорог в степи нет, то эти надгробные памятники служили направлением для нашего марша. Чтобы затруднять наш ход киргизы повсюду зажигали траву, что нередко производило ощутимый недостаток в подножьем корме для лошадей. Что же касается до опасности через производимый пожар, то мы её избегали очень простым средством, зажигая по ветру, откуда идёт пожар, ближе к отряду траву и переходя на это место, когда оно выгорело. Киргизская зажога, достигая обгорелого места, на котором стоит отряд, сама собой погасала.

Однажды, следовали [мы] спокойно утром несколько бугристой местностью, вдали на горизонте виднелись как будто лошади. Полковник Горский послал казака осмотреть, что это такое, и, оглянувшись назад, усмотрел, что этот отряд от нас, т. е. его свиты, отстал версты на 1½. Был послан другой гонец в отряд с приказанием, чтобы он ускорил своё шествие. Первый посланец возвратился и донёс, что это пасутся куланы или джигатай (Equus hemionus Pallas), род дикого осла желтоватого цвета, в больших количествах водящихся в степи. Затем другой казак последовал в отряд с приказанием, чтобы не беспокоился и шёл обыкновенным порядком. Между тем, мы все подвигались вперёд, но лишь только мы успели приблизиться к буграм, на которых паслись мнимые куланы, как эти последние внезапно обратились во всадников, несущихся на нас со всех сторон и старавшихся отрезать нас от отряда. К счастью, офицер, находившийся при отряде, был опытный воин в степи и потому усомнился, когда ему передали, что впереди видны были куланы, и продолжал приближаться к нам рысью. У нас же лошади были хорошие, и этому только обстоятельству мы обязаны спасением. Киргиз было так много, что они вмиг окружили весь отряд, который, остановившись, дал выход артиллерии, которая смелых киргиз осыпала картечью. После чего неприятель столь же быстро исчез, как наскакал. Эти уловки, хитрости весьма обык новенны в степи, иногда киргизы выставляют на возвышении женщин и детей, которые кричат и плачут, прося помощи, для того только, чтобы заманить неопытных в скрывающуюся за бугром засаду. Другой раз мы следовали довольно скрытной дорогой. Передовые патрули завидели невдалеке киргизский лагерь. Взяв две сотни казаков, я незаметно приблизился к бугру, за которым стоял этот лагерь. Мы быстро взошли на возвышенность и тотчас же бросились маршем в лагерь, который вмиг был взят; но киргиз уже не было. Они успели ускакать, несмотря на быстроту атаки, оставив в наших руках всё их имущество. Это был лагерь Кины-Сары, главного бунтовщика в киргизской степи. Таким образом, мы целое лето гонялись за киргизами, но достигнуть их не могли. Их тактика была согласна беспредельному пространству местности, они старались утомлять и изнурять лошадей отряда, чтобы с большей легкостью схватить тогда добычу. Здесь война была совершенно другая, чем на Кавказе.

Наконец настала осень, отряд вернулся на линию, и я с удовольствием возвращался в Омск, когда за несколько станций перед этой крепостью меня нагнала эстафета с приказанием принять начальство над отрядом и опять отправиться в степь для наблюдения за неприязненными киргизами и для препятствования их беспокойству отряду генерала Перовского, следовавшего тогда в Хиву. Таким образом, в октябре месяце я опять шёл в Джергаи Нагач. Но на этот раз только с казаками и артиллерией на лошадях, сделавших в этом году более 5 тысяч вёрст. Продовольствия было дано очень мало, и лошади должны были питаться подножным кормом; к счастью, всё это время шёл дождь. Для обновления лошадей я потребовал от одного киргизского султана, который летом себя показал ненадёжным союзником России, напрокат 500 жеребцов. Моё требование было исполнено. Ведя свежих лошадей в поводах, мы достигли благополучно сборного места, где прибыли в отряд 80 человек союзных нам киргиз, которых в первый раз мне пришлось вести в бой против других киргиз. При обсуждении будущего плана действия оказалось, что у нас продовольствия хватало только на полмесяца, так что, оставаясь в Джергаи Нагач, нам через несколько дней непременно надо было следовать в обратный путь, иначе бы отряд остался без хлеба. Если же предпринять экспедицию вперёд, то надо было быть уверенными, что настигнем неприятельские волости и отбитым у них рогатым скотом обеспечим продовольствием отряд на долгое время. Эта уверенность, конечно, была вероятна, потому что киргизы на зимнее время перекочевывают к ручьям и речкам северной части степи, где пресная вода, речные ложбины и камыши дают им тёплую, т. е. удобную стоянку, а стадам их хороший подножий корм, который на юге встречается гораздо реже и хуже. Ибо киргизские лошади и скот круглый год питаются подножным кормом, сгребая копытами снег и добывая из-под него траву. В зимнее время у лошадей вырастает шерсть вершок длиной. Дело заключалось в том, чтобы застать киргиз на зимних ночёвках, и для этого надобно было туда идти кратчайшим путём по солонцеватой почве вблизи речки Терсаккан, где пресной воды на трёхдневном марше не было, а топливо ограничивалось тростником и навозом. Несмотря на эту опасность, я решился идти вперёд. Из бывших при отряде киргиз было послано несколько человек для осмотра впереди лежащей местности и определения, не перекочевали ли киргизы к зимним стоянкам своим. Ночью погода переменилась, сделался сильный мороз, и река Ишим покрылась льдом, потом выпал сильный снег, чем одно из затруднений – недостаток пресной воды – миновало.

На другой день мы двинулись вперёд; начался ветер, потом метель, потом буран. Снег ветром насыпался буграми, или также быстро сметался. Степь похожа была на взволнованное море, и холод проникал сквозь промокшие шинели и платья. Казакам хотелось остановиться, тем более, что изнурённые лошади отряда не шли вперёд, падали и замерзали. Опасаясь, что если сделать привал, людей постигнет та же участь, что и лошадей, я велел казакам пересесть на свежих жеребцов, петь их народные песни и подвигаться с одного места на другое. Так сохранится теплота в теле и некоторая веселость в духе. К вечеру буран стал утихать, и мы остановились на берегу Терсаккана в несколько закрытом месте на ночлег. Но так как вся удача экспедиции зависела от скрытного и внезапного достижения кочёвок, то казакам было дозволено разводить огонь в самом малом количестве, и где его не могли увидеть неприятельские киргизы, которые, пользуясь первым снегом, часто в это время выезжают на охоту. Следующее утро было ясно и холодно, и мы благодарили Всевышнего, что буран не продолжился далее, противостоять которому нет сил человеческих. Жертвами этой непогоды сделалось более 10 лошадей отряда, которые на степи замерзли. Надобно было переменить и лошадей под пушки; эта операция была трудна, так как жеребцы были совершенно не объезжены, но смелые артиллеристы запрягли их под орудия, посадив на каждую лошадь по ездоку с нагайкой, и стали их гнать по глубокому снегу. Через час лошади утомились и потащили пушки спокойно.

На третий день мы прибыли на бугристое место, где можно было поставить отряд совершенно скрытым в углубление. Здесь ожидали мы прибытия наших киргизских посланных. Один приехал и донёс, что он ничего не видел, а другого не было. В тот же самый день после обеда прискакал с форпостов молодой киргиз и с жаром донёс, что он видел шесть всадников, направлявшихся к зимовкам для приготовления ночлега, как он полагал, для волости. Я взошёл на бугор и смотрел на место, которое указывал мне киргиз, но никаких следов увидеть не мог. Киргиз же настойчиво утверждал своё. Оставив на месте все наши тяжести с прикрытием, я разделил отряд на две части, из которых одна должна была идти несколько вёрст в сторону и потом двигаться параллельно с частью, с которой я сам находился, дабы атаковать киргиз с двух сторон вдруг. Условлено было, чтобы атаку начинать не раньше, чем покажется на горизонте месяц, и немного перед закатом солнца я с отрядом двинусь вперёд довольно быстрой рысью. Пройдя вёрст 15, мы увидели следы шести всадников, как показал киргиз, и быстро проследовали вперёд. Вся степь была темна. Ещё несколько вёрст, и передовые киргизы донесли, что кочевые волости находятся на ночлегах; отряд остановился, сохраняя совершенную тишину в ожидании восхода месяца. Но перед началом атаки необходимо было удостовериться, прибыла ли вторая часть отряда на своё место, для чего был послан киргиз, который вскоре вернулся назад, говоря, что проехать мимо волости невозможно, потому что ещё не все улеглись спать.

Я предложил казакам, не возьмётся ли кто-нибудь из них без оружия пробраться на другую сторону к отряду и при этом случае рассмотреть, где находятся табуны волости. Молодой казак Александр снял с себя саблю, ружье и пику, пустился в путь. Между тем, разведённые между юрт волости огни постепенно угасали, и унылые песни неспящих ещё киргиз замолкли. Собаки искали себе убежище от холода по краям поставленных юрт, и всё приняло гробовую тишину. Месяц показался, и отважный казак возвратился и донёс, что отряд стоит на месте и ожидает только сигнала, чтобы атаковать волость, и что табуны стоят скрученными вблизи. Скрученными называются они, когда находятся в тесном кругу, образованном вбитыми кольями, обтянутыми веревками. Отряд двинулся вперёд и в ¼ версты от первых юрт остановился. Было брошено свистящее ядро в виде сигнала, и вслед за тем несколько картечных выстрелов вдоль по юртам. Страшный вой отдался из волости. Киргизы были совершенно застигнуты врасплох. Беспорядок был невыразимый, и о защите и речи быть не могло. Находившиеся при мне киргизы с казаком Александром в самом начале отряжены к табунам лошадей неприятеля, чтобы при первом выстреле отогнать их без остановки к месту, где находились наши обозы. Всё это было исполнено с необыкновенной быстротой, и волость была взята в ½ часа. В это же время и другая часть отряда сделала то же, напав на другую близлежащую волость. Захватив в плен всё семейство султана, я взял несколько проводников и спешил с отрядом вперёд, чтобы напасть врасплох и на другую волость. Но там уже успели узнать о приближении русских и все бежали. В это время обе части отряда соединились в одну, и мы напали ещё на третью волость. Убедившись, что мы имеем дело не с отдельными волостями, а со всеми племенами Кины Сары, и что с наступлением дня малочисленность отряда нашего может побудить киргиз к сопротивлению и нападению, я далее не преследовал, а вернулся назад к первой атакованной волости. Между тем, находящиеся при отряде киргизы взяли весь рогатый скот и гнали его к нашим обозам, но он шёл так тихо, что не было никакой возможности сохранить эту добычу. Я велел только взять несколько сот волов и баранов, которые погнались с лошадьми вперёд, остальные, около 50 тысяч, были брошены. Преследования со стороны киргиз не было, когда день показался, мы уже с добычей ушли далеко. Эта последняя состояла из 5000 лошадей, 300 верблюдов, 500 волов и 500 баранов.

Так как отряд был обеспечен в продовольствии и в способах следования, то мы уже не имели надобности держаться прежнего направления, и искали ночлег в местах, прикрытых от ветров и имеющих пресную воду. Одно из таких мест, называемое Карагой, представлено на картине[90]. Тут часть взятых лошадей согласно разрешению начальства была разделена между киргизами, нам помогавшими в экспедиции, так что каждый из них по мере заслуг своих получил от 5 до 20 лошадей, что составляло награду весьма значительную, поощрив их и впредь действовать в нашу пользу. Между тем, неожиданное и внезапное появление зимой русского отряда в степи, навело общий ужас на киргиз, и до 60 волостей, расположенных на пространстве 200 вёрст около тех, которые были разбиты, понеслись стремглав на юг и на восток, полагая, что их настигло войско генерала Перовского, и тем лишились возможности вредить сему последнему.

Расставшись с отрядом, исполнившись вполне своего назначения, я по почте поехал в Омск, но так как бывшие бураны по дороге смели весь снег, то мне пришлось ехать на колесах в перекладной повозке при 30 градусах мороза. Кто не испытал такой стужи при резком ветре, тот не может себе представить, что это такое. Ямщик, меня везший, после 10 минут пути обернулся ко мне, и я увидел, что у него всё лицо белое как снег, т. е. отмороженное. На моё об этом замечание он спокойно отвечал:

– Ничего, Ваше Высокоблагородие, не надо только входить в тепло, прежде чем ототрешься снегом.

Рис. 10. Киргизские юрты. Уменьшено.

Я же спасался от этого страшного холода тем, что совершенно завернулся в шерстяную полость киргизской юрты, в которой мне было очень тепло. Юрты род суть палаток или шатров, покрытых толстыми шерстяными войлоками, непроницаемых ни для холода, ни для жара. Для кочевой жизни они отличны и необходимы, но для отрядов слишком тяжелы. На рисунке представлены несколько таких юрт (рис. 10). Корпусный командир принял меня весьма ласково, поблагодарил за экспедицию и сказал, чтобы я отличившихся представил к награде. Это было исполнено, и я получил корону на Станислава 2-й степени. Прочие соответствующие тому же меньшие награды.

В эту экспедицию я имел случай обозреть киргизскую степь на весьма большом пространстве и с отрядами доходить на юг до гор Кара-Тау, за которыми уже начинается так называемая Голодная степь. Эти горы выше других в степи, состоят из валунов гранита, как бы выдавленных из недр земли на её поверхность; все края округлены и сильно выветрились. Высота их едва ли более 2000 футов, а ширина около 5 вёрст. Несмотря на это в них есть ложбины с ключами пресной воды. Растительность очень скудная, и особых насекомых я в них не нашёл. На восток я следовал против течения реки Ишима до Акмолинского приказа. Местность всё та же, что и на западе, но менее солонцевата.

В этой последней экспедиции я вынужден был питаться более месяца одним только пресным коровьим молоком за недостатком хлеба и другой пищи, которые надобно было сохранять для имеющегося при мне прикрытия. Сначала действие этой пищи было довольно неприятно, но потом после привыкания она никакого дурного последствия не оставляла. Я выпивал в день до пяти бутылок молока, что вполне утоляло жажду и голод. Киргизы из коровьего молока делают род весьма кислой простокваши, но которая по нечистоте своей не имеет приятного вкуса; зато у них весьма вкусен так называемый кумыс, приготовляемый из лошадиного молока, который, дав ему немножко скваситься, взбалтывают в особенных кожаных мешках и, прибавив немножко сахара или других сладостей, приводят его в брожение; вкус этого напитка кисловатый, напоминающий наши кислые щи, и весьма приятен во время летней жары; но вместе с тем он имеет достаточно спиритиозности, чтобы опьянеть при излишнем его употреблении. Он составляет любимый напиток киргиз, в особенности на поминках по усопшим, где его выпивается неимоверное количество. Эти поминки составляют самую щекотливую струну честолюбия киргиз, и весьма часто они разоряют своё состояние, жертвуя всё, что имеют на придание большего блеска памяти своих родных. Киргизы себя называют казах и составляют чисто степную народность. Они как будто приросли к своим коням и разучились почти совершенно ходить. Они владеют отлично пикой и топором на длинном топорище (томагавк американских индейцев). Сабля вынимается только во время преследования, огнестрельное же оружие очень дурно; большая часть ружей не имеет курков, а только маленькую собачку, в которую вкладывается трут или зажжённая губка, в том роде, какими были европейские ружья при первоначальном их открытии; притом, чтобы выстрелить, киргиз должен слезть с лошади, так как их ружья ставятся на вилы.

Сходство монгольских поколений с американской красной расой давно известно, и потому полагали, что последние происхождения азиатского, но мне кажется это не совсем справедливым, и скорее можно предполагать, что монголы пришли из Америки. По крайней мере, важным возражением против первого предположения может служить то обстоятельство, что при открытии Нового Света, там не было встречено ни одного из наших домашних животных. Вероятно ли после, чтобы американцы, выходя из Азии, не взяли бы с собой ни собаки, ни лошади, ни барана, сопровождавших человека повсюду с самой глубокой древности. Американские легенды рассказывают о времени, когда в их земле было гораздо более воды, чем нынче, что все сообщения производились на лодках. Плутарх со своей стороны повествует о целой стране Атлантиде поглощённой волнами моря. О всеобщем потопе знают и Американцы и Китайцы, где говорится, что после оного уже материки приняли теперешние формы. Прибавив к этом нахождение в Сибири замерзших трупов допотопных слонов и носорогов южных стран очевидно, что страны эти тогда подверглись совершенному изменению и следствием чего могло быть погружение целой страны в глубину моря, поднятия Америки и бегство переживших катастрофу жителей из Америки в Азию. Даже самое бритьё волос на голове монгольской расы невольно напоминает защиту головы от [снятия] скальпа у американцев.

Киргизы очень любят охоту и часто делают облавы на волков и других хищных животных. Лисиц они преследуют борзыми собаками. В степи водится очень много сайгачей (Antilopa saiga)[91], которые собираются стадами от 10 до 20 штук. Завидев опасность, они пускаются бежать, причём самцы на полном бегу подскакивают на сажень вверх и [вертят] головою. В это время преследующий их всадник спускает находящуюся у него на седле борзую собаку, которая нередко успевает схватить козла за горло. Борзые собаки эти особенной породы называются бухарскими и отличаются от наших тем, что имеют мохнатую голову, а на теле и хвосте короткую шерсть, они не только бегут с необыкновенной быстротой, но и имеют весьма тонкое чутьё для отыскивания зверя по следу. Наконец ещё любимая охота Киргизской знати есть соколами и беркутами (Aquila imperialis)[92]. Эти последние немножко больше наших обыкновенных орлов и употребляются на волков и других довольно больших животных. Бросившись сверху на волка, беркут тотчас старается ему выклевать глаза, а волк откусить беркуту когти, если сей последний не успеет ещё впустить их в бока своей жертвы. Во время этой борьбы волк катается и старается избавиться от своего страшного врага, но этот не выпускает и, выклевав глаза, тотчас начинает выдирать печенку, любимый кусок тела животного. Куланы и сайги осенью собираются в огромные стада и до наступления ненастного времени уходят далее на юг. Этим пользуются киргизы, чтобы на местах, где через реки имеются броды, которыми постоянно пользуются эти животные, на берегу в кустарниках наколачивают заострённые колья. Несколько человек с ружьями прячутся поблизости и когда животные начинают свой переход их вдруг пугают ружейными выстрелами и заставляют наскакивать на острые колья, которые им распарывают животы и наносят другие раны. Эта охота истребительна, и нередко большая половина делается жертвою.

Дикие лошади или так называемые турпаны[93] в киргизской степи не водятся, и они изредка только попадаются в Херсонских и Таврических степях. Они малого роста, серо-мышачьего цвета с большой головой и вверх поднятой гривой. [Они] чрезвычайно чутки и быстры, так что охота на них заключается в преследовании до изнеможения. Киргизская порода лошадей имеет средний рост, довольно округлена и похожа несколько на Лифляндских Клеперов. Она очень сильна, выносит большие переходы и мало разборчива на корм. Но она редко где сохранилась в полной чистоте, будучи многократно испорчена примесью русских, трухменских и персидских пород.

Зима в Омске была очень сурова, и почти целый месяц ртуть не растаивала. Снег был так велик, что занёс одну сторону моей квартиры, где я жил до самой крыши, так что надо было прорывать галерею, чтобы выйти из дверей. Общество было почти чисто военное. Вскоре учредили и дворянское собрание, и на одном из dejeuner dansant, в масленицу данном, какая-то каналья вздумал украсть все калоши из передней. Можно себе представить, какой это произвело шум и беспорядок. Танцоров было много, нашлись и девицы, и так веселились сколько можно было; известно, что для весёлости не нужно многого, а нужно лишь желание. Так как моя головная боль усиливалась, и я от неё зимою очень много страдал, то к весне затеял поездку 3000 вёрст далее к Туркинским серным водам в высоты Сибири. В мае месяце я отправился в путь вверх по берегу Иртыша до Семипалатинска. Здесь уже начинается важная торговля с Китаем, хотя и не признана официально, так как западные границы поднебесной Империи открыты только для сношений с киргизами, кокандцами и бухарцами. Но китайское начальство не затруднительно, лишь бы была уплачена с товаров пошлина. Они не спрашивают приезжающих торговцев, кто они такие, и русские ездят в повозках под фирмою инородцев. Прежде караваны наши шли гораздо далее в Кульчу и Кашкар, но опасность пути от хищных кочевых народов прекратили эти дальние переходы. В Семипалатинск привозится из Китая в небольшом количестве и чай, но он гораздо худшего свойства, чем Кяхтенский. Довольно важным предметом торговли составляет тут серебро, которое китайцы платят за получаемые от нас товары. Китайские серебряные деньги имеют форму копыта и бывают различной величины. Они выгодны потому, что содержат в себе небольшую часть золота, которое китайцы отделить не умеют. Эта торговля серебром запрещена, но в Китае запрещение и исполнение две вещи разные. Мелкая монета чеканится как наша и имеет четырёхугольную дыру, так что её нанизывают на веревку, в таком виде отпускают.

Из Семипалатинска мы повернули на север, где местность скоро начала возвышаться, представляя богатейшие нивы цветов и растений; иногда издалека они принимали совсем золотой вид от огромного количества распустившихся на них цветов (Trollius asiaticus L.)[94]. В Змеиногорске алтайские промыслы уж очень заметны. Барнаул окружён сосновым лесом, который употребляется для выплавки металлов, и в городе повсюду видны склады угля и закоптелые стены плавильных заводов. Небольшой, но красивый город этот напоминает Германию, тем более что в нём очень много немецких жителей, мастеров, чиновников и офицеров. Живут они скромно и очень весело, так что можно забыться, что находишься в Сибири. Я тут лично познакомился с нашим сибирским энтомологом, добрейшим доктором Геблером, главным медицинским инспектором алтайских горных заводов. Отсюда дорога на восток почти сплошь пролегает лесами, где нередко встречаются по болотистым местам мосты, несколько вёрст длины. Красноярск на Енисее представляет довольно великолепный вид и здесь сосредотачиваются нажившиеся и наживающиеся [на] золотоприисках, и в нём можно найти всякого рода утончённые роскоши. Но как ни выгодно извлечение золота из недр земли, оно с другой стороны составляет бич Божий всей страны. Тысячи крестьян бросая свои поля, своё хозяйство, своих жён и детей бегут искать счастья на золотых приисках. Но они очень часто ошибаются в своих надеждах, или если были так счастливы, что заработали копейку, то выставленные со всех сторон самими предпринимателями заманчивые сети опять отнимают у рабочего то, что дал ему его труд. Кабаки, как и всякого роду разврат, его со всех сторон окружают и манят, так что обыкновенно он возвращается к своему семейству беднее и несчастнее, чем он оттуда вышел. Предпринимателям же, заплатившим за добывание золота, рабочие деньги возвращаются опять в их карманы через устроенные ими же в некотором расстоянии от приисков кабаки, трактиры и заведения.

Иркутск довольно большой город, похожий своими серыми деревянными строениями на Тобольск, но улицы шире, много красивых домов свидетельствующих о близости и выгодности китайской торговли, местоположение более гористое и безлесное. Здесь имеет своё пребывание Генерал-губернатор восточной Сибири, истинный сатрап той страны. Когда нужны деньги, то доносят, что в крае хлебный урожай недостаточный, и требуют вспомоществования. А между тем дозволяют везти и продавать хлеб в Китай, и деньги являются. Или выдумывают какую-нибудь остановку для Кяхтенского торга и опять деньги являются. А покуда об том дойдёт весть до Петербурга, пройдет, пожалуй, и пол века. В Камчатке строилась какая-то церковь, о которой докладывалось императору Николаю. Заметив, что работа эта идёт весьма медленно, он приказал, чтобы ему докладывали о ней ежемесячно. Высочайшее повеление было передано Генерал-губернатору в Иркутск, который отвечал, что его исполнить невозможно, так как почта в Камчатку ходит только 2 раза в год. Один морской офицер из Петербурга был назначен на службу в Охотский порт, сроком на несколько лет. Этот офицер, как это водится, до отъезда отправился откланяться к ветерану восточной Сибири адмиралу Рикорту, бывшему в 1806 году областным начальником в Охотске. Рикорт его принял очень вежливо и спросил, всем ли он запасён для такой отдалённой поездки?

– Кажется всем, – ответил офицер.

– А жена есть?

– Нет.

– Так ехать нельзя. И виду никого нет?

– Есть, да не отдают.

– Ну, постой, надо помочь, – и адмирал, выспросив у офицера фамилию и местожительство его безуспешных надежд, велел ему явиться к себе на другой день. А между тем Рикорт тотчас же поехал на Пески, где жила упомянутая девица в доме своей тетки и дяди. Было ещё рано. Дядя находился в должности, а тетушка, как говорила, встретившая его девица ещё занята своим туалетом. Рикорт возразил, что это ничего не значит, что он подождёт и между тем надеется, что она его позаймет. Девица была миловидная, живая и воспитанница Екатерининского института. В доме всё было опрятно, хотя не богато, видно, что хозяева многого своей племяннице дать не могут. Рикорт в разговоре спросил девицу, знает ли она морского лейтенанта N. Девушка покраснела. Он продолжал:

– Нравится ли он вам? – Девица притупила глаза и замолчала. Тут вышла тетушка, которая при виде великой чести, оказанной их дому присутствием адмирала, немножко сконфузилась. Но Рикорт своим простодушием и любезными манерами в скором времени завладел полным доверием пожилой дамы, и не нужно было много времени, чтобы убедить хозяйку, что для её племянницы партия с флотским лейтенантом, обеспеченным весьма хорошим жалованьем, очень выгодна. Тетушка ретировалась под согласие своего супруга, но Рикорт убедил её, что если с её стороны будет согласие, то и супруг её противиться не станет.

Словом, дело уладилось, через несколько дней лейтенант N и девица были обвенчаны, и Рикорт и тетушка были посажёными отцом и матерью. Лейтенант со своей молодою супругою не замедлили отправиться в путь в Иркутск, но тут для продолжения пути была оказия только 2 раза в год, что и замедлило их путешествие несколькими месяцами. Наконец оказия представилась, и они отправились. Главное было плавание по реке Лене, потом наступило путешествие верхом 800 вёрст. Проехав последним способом 200 вёрст молодая жена почувствовала себя нездоровою; надобно было послать за бабкой, какой-то казачкой, в деревню, отстоящей на 150 вёрст, и у новобрачных родился сын, которому из ящика, в котором привезён был сахар, сделали дорожную люльку. К ней привязали верёвку и дорогого наследника, таким образом навесили на шею якуту, проводнику, и пустились в путь через дремучие леса.

Однажды, приближаясь к станции, лейтенант поскакал вперёд, чтобы заготовить обед, а мать с ребёнком в сопровождении четырёх якут спокойно продолжали путь; вдруг послышался страшный треск и лом в лесу, и в нескольких шагах перед ними стояла на задних лапах огромная медведица. Якуты тотчас остановили караван; самый старший из них слез с лошади, встал на колени, снял шапку и произнёс следующую речь к медведю:

– Могущественный владетель лесов, мы скромные путешественники никому никакого вреда не делаем, просим позволения продолжать наш путь, – и в просительном положении ожидал решение медведя.

Медведь посмотрел несколько минут, потом повернулся назад, и ушёл опять в лес. Можно себе представить страх бедной матери, которая уже воображала, что чудовище съело её ребёнка, но кроме испуга всё прошло спокойно, и якуты уверяли, что медведь никакого зла не сделает, если с ним обойдёшься приветливо и ласково. Затем наши путешественники без особых приключений достигли Охотска, употребив на путь более года времени. В восточной Сибири и люди как-то другие, чем в других местах, и у них то возможно, чему у нас едва ли поверят. Например, исправник приезжает в деревню, призывает старосту и приказывает с каждой хаты собрать по 10 копеек. Староста идёт от хаты к хате и, стуча в окна, кричит:

– Для исправника по 10 копеек.

И всякий платит без замедления. Этого исправника за разные поступки сменили. Наступил другой, который таких сборов не делал, но всё пошло в беспорядке, и мужики просили Христом Богом, чтобы им возвратили прежнего исправника.

В Сибири винокурение производится казной, на нескольких огромных заводах, к которым приписаны нередко по 2 и 3 тысячи ссыльных. Можно себе представить какого рода тут люди, но всё это управляется одним чиновником – смотрителем, и при десятке инвалидных солдат; но дело в том, что сотские и десятки назначают из самых же ссыльных, конечно людей расторопных и умных, которых честолюбие заставляет дорожить этими местами, и исполнять их со всею возможною точностью и справедливостью. Эта ссыльная полиция удерживающая сотни негодяев в порядке есть разительный пример возможности воспользоваться человеком во всех положениях. Преступники ссыльные или, так называемые, каторжные, содержатся в острогах, но и за ними присмотр недостаточный, потому часто бывают неповиновение и убийство, и нередко они успевают бежать, направляясь по известным им дорогам на запад, причём преимущественно избегают южные части восточной Сибири, где бурятское народонаселение им нигде не даст пристанища и тотчас, без дальней церемонии, убивают, если кто-нибудь из них туда заблудился. В северной же части они следуют лесным тропинкам, преимущественно ночью, заходят в деревни и отдельные хаты, стучатся к крестьянам в окно и наказывают выставить пищу и то, что им ещё нужно, угрожая, что если не будут, то подожгут. Крестьяне исполняют эти требования, считая их как-то богоугодным делом, и таким образом из самых отдалённых мест, преступники успевают вернуться туда, откуда были высланы. Любопытен способ, которым они переправляются через Байкал, имеющим 60 вёрст в ширине в самом узком месте. Для этого ссыльный отыскивает себе на берегу какое-нибудь обвалившееся дерево, втаскивает его глубже в воду, садится на него верхом или ложится на него животом, и, если нужно, себя к нему привязывает. Держа в руках сучья, он ими гребёт и толкает, и так подаётся вперёд, пока достигнет течения, тогда он только поддерживает направление, и таким образом нередко успевает переплыть на другой берег. Это предпринимается в ненастную погоду, где иногда можно воспользоваться благоприятным ветром, и где не подвергаешься так легко открытию.

Государственные преступники 14-го декабря 1825 года были также сосланы в восточную Сибирь, именно в Забайкальский край. Первая их партия прибыла действительно в Нерчинские заводы и там, хотя только по форме, употреблена на работы в рудниках, но прочие тех отдалённых мест вовсе не достигли. В Забайкальском крае недалеко от Селенгинска и Кяхты был им выстроен особый острог в виде учебного заведения с камерами, рекреационною залою, библиотекой, столовой и прочими принадлежностями. Это был целый городок, к которому прибавились ещё в последствие несколько маленьких домов, выстроенных жёнами ссыльных, которые имели благородство и самоотвержение следовать за своими мужьями в заточение. В этом приюте присуждённые провели лучшее время своего несчастия: они были вместе, передавали друг другу свои мысли и впечатления, познания и опытность. Богатые делились с бедными, бедные старались приносить пользу трудом. Немало нежных ручек воспитанных только для салонов и гостиных в этих отдалённых местах стирали грубое бельё ссыльных товарищей своих мужей и детей, но зато и пользовались благодарностью и признательностью всех несчастных. Всё это прекратилось, когда для ссыльных кончился срок заточения, их разбросали по городам и селениям Сибири, и каждый был предоставлен сам себе.

В Иркутске были Вольф и Муравьев, в Селенгинске – два брата Бестужевы, в другой деревне Забайкалья – два брата Борисовы, в Красноярске – Митьков и Давыдов, в Тобольске – фон Визен, Краснакуцкий[95], в Туре – Пушкины, Трубецкой, в Кургане – Фогт и т. д. Все они во время своего заточения очень изменились, но опытностью и познаниями многократно обогатились: это было долговременное испытание и образование. Неудивительно по сему, что они как люди образованные повсюду жителями были принимаемы радушно, но они избегали обществ единственно потому, что будучи следимы полицией, не хотели своей личностью компрометировать добрых жителей. При таком столкновении самых разнообразных личностей между ссыльными, неудивительно, что являются весьма странные события.

Так, например, в начале нынешнего столетия в восточной Сибири вдруг появился Император Павел, который уверял, что он спасся от смерти отречением от престола и вечною ссылкою в Сибирь. Известие об этом самозванце дошло и до Петербурга, и велено было доставить его в столицу. Генерал-губернатором в Сибири был тогда генерал Капицевич, известный фаворит покойного Императора. Когда привезли ссыльного в Тобольск, был вечер, и Капицевич, приняв его в своём кабинете, был так поражён сходством и всеми манерами самозванца, что не мог идти пить чай с гостями, и тотчас же отправил ссыльного далее. То же самое повторилось и с Аракчеевым в Петербурге. После сделанного самозванцу допроса он был отправлен в обратный путь, но куда девался неизвестно. О нём более никакого слуха не осталось.

Через такие разнообразия, как в образовании, так и в сословиях, между жителями Сибири создался там класс людей гораздо образованнее, чем в [европейской] России. Крестьяне в праздник часто одеты в сюртуки, женщины в немецкие ситцевые платья и сафьяновые башмаки. Они сметливы и бойки, презирают вновь ссылаемых, и девушка редко выйдет замуж за последних, но зато гуляет пока сохраняются наружные прелести и в это время скопляет себе приданое на чёрный день. В Сибири помещичьих крестьян совсем нет, все казённые. Главное сословие составляют купцы. На промышленную выставку в Санкт-Петербурге явились Кяхтенские купцы в чёрных фраках и без бород. Император Николай спросил их, отчего они не носят бород? Сибирские купцы отвечали, что их предки бород не носили.

Иркутск лежит на Ангаре, которая выходит из Байкала и впадает в Енисей, её вода ещё прозрачнее, чем в Неве, проезжая на лодке я мог видеть три рыбы, одну над другой, не пугающихся от проезда. Эта река имеет некоторое сходство с Невой. Я поехал в Кяхту. Мне сказали, что туда четыре дня езды и согласно этому я взял с собою съестные припасы, но кругоморский путь, которым я следовал, оказался гораздо более; мне говорил о пути через Байкал и за Байкал. Первые четыре станции шли берегом Байкала до Култука. Тут виднелись ещё остатки пунцовых цветов, Rhododendron dauricum L. Отсюда начинается подъём на горы, и богатейшая Альпийская флора вознаграждает за тяжкий вход на вьючных лошадях. Прелестнейшие Cypripedium macranthus Sw. и guttatum Sw.[96] были в полном цвету. Густые леса сибирского кедра Pinus cembra L. росли в глубоком сыром мху, с сучьев длинными кистями висел другого рода тёмный мох. Всё доказывало первобытность. Поднимаясь всё выше, мы достигли покатость горы Галец – высшей точки гор Хамар-Дабана с этой стороны, вершины, которая была покрыта вечным снегом и льдом. Далее местность принимала вид возвышенной равнины, где в середине находилось Тарийское озеро, которое есть ни что иное, как выгорелый очаг вулкана, теперь залитый водою. Кругом повсюду видны обломки лавы. Во время этого следования весьма часто меня обрадовали виды веселых деревень, но когда мы их достигали, мы встречали только запустелые дома и заросшие травою дворы. Русские, их когда-то выстроившие и обитавшие здесь, ушли и бросили эти нагорные жилища, так как суровость зим не давала возможности разводить хлебопашество. В бушевавших со всех сторон ручьях бывшие со мной казаки ловили отличную форель, но она теряла весь свой вкус, потому что у нас не было соли, да и самый хлеб вышел, и мы должны были [питаться] скверными просяными лепешками бурят. Буряты – это поколение монгольское, исповедующее закон Далай-Ламы. Они наподобие китайцев бреют себе голову кругом, оставляя наверху косу, которая поднимается наверх в виде хвостика.

Противная сторона Хамар-Дабана гораздо положе, чем Байкальская, и растительность, хотя столь же пышна, не имеет столь разительно Альпийскую форму. Здесь господствовали пышные пунцовые цветы Lilium dauricum[97]. Если на Кавказе природа преимущественно наделяла цветы яркими голубым и синим, то на Хамар-Дабане это есть пунцовый цвет. Я прибыл в Кяхту, построенную на нейтральной пограничной черте с Китаем, местности ровной и песчаной. Это не есть штатный город, а только так называемые дачи Кяхтенских торговцев. Штатный город с таможнею лежит 3 версты ближе и называется Троицко-Савск, а настоящие дачи Кяхтенских вельмож расположены по красивым местам реки, между тем Кяхта важнее и обширнее, чем Троицко-Савск, и от неё нет и версты до ворот китайского города Маймачина. Эти ворота стоят среди степи без забора и какой-нибудь связи с городской чертою. Они всякий вечер в 9 часов запираются, чем обозначается, что никто более в город ни войти ни выйти не может, и кто туда из чужих попал, о том тотчас доносят коменданту или сургучею, который и делает за это взыскание. Тому же подвергаются и китайцы, которые в своё время домой не пришли. Китайцы беспрестанно бывают в Кяхте и нередко можно видеть эти фигуры с длинными и косыми глазами, сидящими на площади, но далее они ходить не смеют. Никаким китайским женщинам в Маймачине быть не позволяются, и семейства маймачинских купцов живут 200 вёрст далее, в городе Урге. В Маймачине есть Китайский театр, но все актёры мужчины.

Китайские купцы меня почтили обедом, на котором было сервировано 52 блюда, которые были размещены на маленьких тарелочках, и подавались по 5 и 8 вдруг, всякий себе выбирал, что хотел. Сперва разного рода маринады, потом различные пирожки с мясом, после разные жаркие, затем соусы и, наконец, супы. К каждому блюду подавали уксус и чеснок, и, кроме того, в маленьких чашках кипяченую водку. После обеда подавали сушеные фрукты, согрели чай и трубки. Разговор шёл на так называемом кяхтенском языке, смеси слов китайских с русскими исковерканными на китайский манер. Китайцы оказывались очень сметливыми и прозорливыми; неудивительно, что они являются таковыми и в торговле, причём всякая хитрость им дозволительна, лишь бы достигнута была выгода. С другой стороны русские не отстают от своих соседей, и весь брак русских товаров окончательно направляется в Китай, ещё более русские торговцы на фабриках заказывают куски толстых сукон и плисов нарочито немного ýже для сбыта в Китай именно монголам. Эти последние, зная размеры покупаемых ими товаров, крайне удивляются, когда долженствующие выйти из них одежды, не выходят. Обман со временем, конечно, открывается, но уже поздно, товар продан. Ценность товаров определяется не рублями, а кирпичами монгольского чая особенными оценщиками. Согласно этой оценке производится потом мена. Всё это не может действовать выгодно на китайскую торговлю, и английская конкуренция год от года более сокращает наш круг действия.

Маймачин построен тесно, улицы узки, дома деревянные или глиняные, жильем во двор, на улицу только лавки. Окна летом без стекол, затянутые узорчатыми муслинами и крепами, для защиты от мух. На дворе перед окнами повсюду столики с прекрасными цветами. Китайцы отличные огородники и садовники, и их огороды подле Маймачина вполне заслуживают внимания. Из Кяхты я поехал на север к Туркинским минеральным водам, лежащим в лесистой местности в двух верстах от Байкала. Какой-то мудрый смотритель этих вод, желая иметь из своих окон вид на Байкал, выжег лес, и ожидаемого вида не получилось. Но обожжённые кедровые пни стоят и валяются доселе на обугленной почве, которая, несмотря на 10 лет, растительностью ещё не покрылась. Так мало животворности в этом северном климате. Ближе к Байкалу почва песчаная, и на ней растут столетние кедры. Туркинские воды серные и очень целебные; обстройка их деревянная, но незначительная. Погода здесь большей частью туманная и сырая; пробыв несколько недель, я отправился далее на восток к Кульским минеральным водам, лежащим среди дремучего леса у подошвы Станового Хребта. Это довольно большой бассейн, напоминающий Кавказский Нарзан; но до половины покрытый вечным льдом, на котором стелется мох и достаточно земли, чтобы давать жизнь другим растениям. Устройства или жилья тут нет никакого; любезности земского начальства я обязан, что мне была доставлена юрта, чан для купанья и другие необходимости, и несколько бурят для прислуги. Вода в чане разогревалась посредством раскалённых камней. Укрепившись этими ваннами, я отправился в обратный путь, но на этот раз через Байкал. Прибыв сюда, я застал все окрестности затопленными разлитием воды, и всех жителей занятых ловлей омулей, которые в это время огромными партиями, наподобие сельдей, идут через Байкал вверх по рекам. Их солят, так точно как сельдей, укладывают в бочки и грузят на суда, и развозят по всем частям Сибири, где они составляют весьма важный предмет торговли. Они более сельдей, но не так вкусны. В Байкале водится ещё замечательная рыба величиною с ерша, с огромной головой, и которой всё тело состоит из жира.

Около деревни Чертовкино я сел на судно, чтобы переехать Байкал, погода была хорошая, но скоро переменилась, началась буря, и меня совершенно закачало. К счастью, ветер был попутный, и мы в тот же день прибыли на другой берег, что не всегда случается, особенно весною и осенью, когда от переменчивых ветров суда гоняются взад и вперёд, и в течение многих дней, или даже иногда недель, бывают лишены возможности достичь пристаней, которых Байкал имеет весьма мало, будучи окружён скалами и неприступными местами. Это непостоянство во времени переправы заставило устроить кругоморскую Байкальскую дорогу в Кяхту.

Из Иркутска я отправился прямым путём через Красноярск, Канск и Барабинскую степь в Омск, а отсюда в Тобольск, где была моя дивизионная квартира. Здесь я провёл довольно весёлую зиму, давались обеды и танцевальные вечера, затевались прогулки в санях и другие увеселения образованного европейского света. Конечно, иногда приходилось с молодыми девицами играть в короли и дурачки, но более для забавы, чем по необходимости. Сибиряки вообще образованнее русских, имеют много склонности к тяжбам и процессам, и даже в своём наречии сохранили что-то типическое отличительное от русского.

Например, в Сибири говорят: «Как вас зовут?» – «Виктор». «Как величают?» – «Иванович». «А чьи вы?» – «Мочульский». Во время моего пребывания в Тобольске был найден в северной Сибири на берегу реки Таз замерзшим в земле полный остов допотопного мамонта, с мясом и со шкурою. Я об этом дал знать в Императорское Московское общество испытателей Природы, и от его имени завладел этим сокровищем. Эти находки не так редки в северной Сибири, но о них сведения до образованного света не доходят, и они растаскиваются и съедаются волками и другими хищными животными.

Холода в Тобольске были очень суровые, но менее неприятны, чем в Омске, потому что в это время погода была совершенно тихая, морозы были так сильны, что когда плюнешь, то к земле придёт уже полузамёрзши. Это не басня, и я сам много раз это испытывал. Чтобы отморозить уши, достаточно было перейти площадь. Вышедши в отставку, я к весне готовился оставить Сибирь. К концу апреля я прибыл в Омск; Иртыш ещё был покрыт льдом, который тронулся только третьего мая. Я поехал на запад берегом Иртыша в Петропавловск и далее в крепость Орскую и Оренбург. В это время прибыли сюда русские, находившиеся в плену в Хиве, которые были выкуплены стараниями англичан и приведены в Оренбург английскими офицерами Аббатом и Шекспиром. Это было сделано для того, чтобы отнять у России причину повторить военную экспедицию против Хивы. Англичане, опасаясь, чтобы Россия не зашла слишком далеко на восток, послала из восточной Индии офицеров в Хиву, которые откупили там места и дома, чтобы иметь повод сказать, что это английское имущество. Между тем в Хиве все ожидали прибытия русских, и если бы экспедиция была возобновлена, то только морем из Астрахани, и есть повод думать, что она бы увенчалась успехом. Я поехал в Гурьев, лежащий при истоке Урала в Каспийское море, чтобы оттуда отправиться в крепость Новоалександровскую, построенную в Туркмении на краю Култука Каспийского моря. Но мне отсоветовали это последнее путешествие, так как, чтобы проехать Култук, нужно иметь 16 различных попутных ветров, на что теряется очень много времени и нередко заставляет, не доехав сюда, вернуться назад. Между тем крепостца эта при постройке своей была описана с отличнейшей стороны, а самый мёртвый Култук был представлен одним из самых [богатых] рыбами водоёмов. Генерал Карелин образовал даже компанию на акциях, имевшую право ловить рыбу в Култуке; к несчастию он и назывался рыбаками Мёртвым потому, что в нём нет рыбы. В Гурьеве начальство меня пригласило на рыбную ловлю в море. Мы выехали на небольшом судне на несколько вёрст в море и бросили якорь не на глубоком месте, часть экипажа попрыгала в воду и потащила за собой сети, состоящие из двойного невода, одного с большими, а другого с меньшими отверстиями, связанных вместе. Окружив известное пространство в море, люди стали гнать рыбу на неводы, первые, проскакивая через большие отверстия, запутывались в мелкие, и казаки тотчас убивали эту рыбу колотушками. Таким образом, в один прием мы добыли более 20 штук больших судаков. Устья Урала несколько вёрст в море заросли густым тростником, так что плавание судам довольно затруднительно. Отсюда я поехал на север в Уральск и дорогою посетил Индерское солёное озеро, дающее лучшую соль для соления икры. Озеро это, как и все вообще солёные [озёра,] неглубокое, и вода его очень густа. Когда ветер дует с одной стороны, то оно на большое пространство делается сухим, и теплота солнечных лучей тотчас же кристаллизует соль на этой почве, которая блестит всеми возможными яркими цветами.

Уральск есть довольно красивый город в новом вкусе. Здесь, как и во всём Уральском войске, очень много старообрядцев, но которые должны довольствоваться малыми молельнями, так как церквей им строить не дозволяют. Из Уральска я поехал в Самару, а оттуда в Москву и Петербург.

Я хотел определиться в дипломатический корпус, желая быть полезным моими сведениями о востоке, но Министерство иностранных дел, несмотря на то, что в нём служил родной мой брат, затрудняло исполнение этого желания, протягивая дело много месяцев под разными натянутыми причинами. То мне предлагали консульское место в Анатолии, то в Персии, но опять отклонялись. Словом я убедился, что не хотят ничего сделать, так что наскучившись терпением, я решился принять место особых поручений при Комитете и комиссии постройки Московской железной дороги, председатель которой был Государев наследник Цесаревич. Так моя деятельность приняла совсем другое направление, и всё что я собирал и изучал в течение многих лет, осталось бесплодным деревом. В 1842 году я женился.

Между тем дело о поездке в центральную Азию было передано Оренбургскому Генерал-губернатору Перовскому, который возложил исполнение этого поручения на своего адъютанта Капитана Виткевича, одного из ссыльных бывшего Виленского университета. Виткевич посетил Кабул в то самое время, когда там находился агент Англо-индийской кампании, подполковник Бурнс, с которым и имел совещание, как мне говорили бывшие в крепости Петропавловске афганцы. О чем тут совещалось неизвестно, но Виткевич вернувшись в Петербург, застрелился, предав пламени все свои бумаги.

Подлясье – историко-этнографическая область в Польше и западной Белоруссии. Занимает территории между р. Бебжа на Севере, Мазовией на Западе, Холмщиной на Юге и Волынью и Полесьем на Востоке.

Т.е. был лишён сана.

Ламартин (Lamartine) Альфонс (1790–1869), французский поэт-романтик, политический деятель. В период Революции 1848 года – член Временного правительства. Основные произведения: сборники медитативной лирики «Поэтические раздумья» (1820), «Новые поэтические раздумья» (1823), мистические поэмы («Жоселен», 1836); «История жирондистов» (1847).

Скопцы – религиозная секта в России, близкая к хлыстам. Возникла в конце XVIII в., основателем считается К. Селиванов. Основа вероучения С. – утверждение, что единственное условие «спасения» души – «борьба с плотью» путём оскопления (кастрации). Общины С. назывались кораблями, молитвенные собрания – радениями. Во 2-й половине XIX в. С. было около 6 тыс., главным образом в Тамбовской, Курской, Орловской губерниях, в Сибири. В Российской империи принадлежность к секте С. каралась ссылкой в Сибирь. В СССР изуверские секты, подобные С., были запрещены. Очень небольшие группы С. сохранились в некоторых районах Северного Кавказа. Это т. н. «духовные» С. (в их общинах оскопление не производится). От членов этих сект требуется отправление определённого культа, сохранение аскетического образа жизни.

Прага – исторический район Варшавы, расположен на правом берегу Вислы.

См. прим. 1.

Скорее всего, это некий род польских артиллерийских войск.

Лоран де Гувион Сен-Сир (фр. Laurent de Gouvion-Saint-Cyr) – маршал Франции (1764–1830); вступил на службу во время революции. В русскую кампанию 1812 года Сен-Сир командовал 6-м корпусом (баварские войска) и за действия против Витгенштейна был возведён в чин маршала. В 1813 году он сформировал 14-й корпус, с которым и был оставлен в Дрездене, когда сам Наполеон с главной армией отступил от Эльбы. Узнав об исходе сражения под Лейпцигом, Сен-Сир пытался соединиться с войсками Даву, занимавшими Гамбург, но эта попытка ему не удалась, и он вынужден был сдаться.

В оригинале: Ma’fou qui voulez Vous, c'est la guerre! (фр.).

Высоцкий Петр (Wysocki) – польский офицер, родился в 1799 году, в ночь на 29 ноября 1830 года подал сигнал к польскому восстанию. Будучи в чине полковника защищал редуты во время штурма Варшавы 26 августа 1831 г. Взятый в плен, он был сослан в Сибирь на каторгу; в 1857 г. помилован. Ум. в 1877 г.

Григорий Иванович Фишер фон Вальдгейм – выдающийся московский энтомолог (1771–1853).

Маренковый кофе – зеленый чай.

Здесь и далее В.М. хищниками называет только кавказских разбойников.

Современная транскрипция – Трабзон (Турция).

Щелочные воды – ныне Ессентуки.

Константиногорск – ныне Кисловодск.

Б(Г)алка?

Третье название расшифровке не поддается, остальные – названия жуков жужелиц сем. Carabidae.

Видовое название не приводится, так как опубликовано Мочульским не было, и публикация его здесь может привести к нежелательным номенклатурным актам.

Яйцеклад (лат.).

Так в оригинале: сначала, ошибочно, сентябрь, потом – август.

Так в оригинале: сначала, ошибочно, сентябрь, потом – август.

Ныне г. Шеки (Азербайджан).

Жуки-жужелицы, сем. Carabidae.

Жук-чернотелка, сем. Tenebrionidae.

Эдвард Менетрие (1802–1861) – выдающийся петербургский энтомолог, исследователь фауны Кавказа.

Здесь и далее – туркменской.

Ранее – Гянджа, позднее – Кировабад. С 1989 г. восстановлено название Гянджа.

Здесь и далее фамилию Чавчавадзе В. М. пишет через «и».

В.М. использует оба варианта написания: Обшеронский и Апшеронский.

Современное написание – п. Ахалцихе (Грузия).

Здесь и далее петитом набран текст саморучно зачёркнутый автором.

Москиты из семейства Phlebotomidae. Современное название итальянского вида – Phlebotomus papatasi Scop.

Новый кавказский вид, видимо, так и не был опубликован.

«Заграница» у В.М. одна, и, поэтому, пишется им здесь и везде в одно слово.

Ныне район Дрездена.

Перевод А. В. Свиридова.

Бастион (нём.).

По переписке (фр.).

Местообитание (лат.).

Ныне Боденское оз.

Имеется в виду Фирвальдштетское оз.

Перевал Сен-Готард.

Русское название этого жука-жужелицы – красотел пахучий, сем. Carabidae.

Лохмотниками здесь и далее В.М. называет нищих.

В отеле.

Sandhof, или Sandwirt, можно перевести как «Песчаный двор», «Песчаный дом» или «Песчаная мыза», ныне дом-музей Андреаса Хофера (Гофера) (1767–1810), известного деятеля тирольского национально-освободительного движения.

Москитами в Европе называются все длинноусые кровососущие двукрылые.

И. Гёте, Новый мелюзина. Перевод А. В. Свиридова.

На заставе.

Парфюмерная лавка.

По штуке на су (фр.).

Регистрирую месье и мадам в два счёта, записываю вдовство (фр.).

Только один показ пробегая мимо, четыре франка за кусок, 14 франков за всю коллекцию (фр.).

У бедняги (фр.).

Хорошие перчатки и хорошая обувь (фр.).

За дверь (фр.)

Общий стол (фр).

Полу-солдат (фр.).

Ныне г. Любляна в Словении.

Жуки семейства Scydmaenidae.

По меню (фр.).

Ныне Елгава в Латвии.

Тарту, Юрьев.

В те времена карьера была мужским занятием, и слово, её обозначающее, относилось к мужскому роду.

Здесь и далее в оригинале используются аббревиатуры К. и К.К.

Здесь В. М. приводит синонимы жуков-чернотелок, которые сегодня называются Anatolica eremita Stev. (= resleri) и Prosodes obtusa F. (= cylindropastica).

Оригинальные рисунки, сделанные В.М. для этой главы, не найдены, а описания новых таксонов пауков и многоножек не были опубликованы.

Оригинальные рисунки, сделанные В.М. для этой главы, не найдены, а описания новых таксонов пауков и многоножек не были опубликованы.

Даже В. М., будучи энтомологом, называл многоножек насекомыми.

Слепышей.

Валидное название этой блохи Ctenophthalmus typhlus (Motschulsky, 1840).

Рисунок не найден.

Рисунок не сохранился.

Неизвестное название.

Погонщики верблюдов.

Современное название Pastor roseus (L.).

Эта глава в сокращённом виде была опубликована на французском языке (Études Entomologiques, 1858: 1–15).

Последователи суфизма мусульманского толка, цель которых уничтоженье христиан.

Рисунок утрачен.

Сегодня по-русски они называются козёл безоаровый и козёл западнокавказский.

Не ясно, что В.М. имеет в виду: кобчика (Erythropus vespertinus L.) или пустельгу (Cerchneis tinnunculus L.).

Имеется в виду улар (Tetraogallus caucasicus Pall.).

Рисунки утрачены.

Этот вид слизня так и не был описан.

Рисунки утрачены.

Современное название Larix sibirica. DC.

Рисунок утрачен.

Русское название – ковыль перистый.

Рисунок не сохранился.

Ныне принятое название сайгака – Saiga tatarica (L.).

Ныне принятое название беркута – Aquila chrysaёtos L.

Современное название этой вымершей ныне лошади – тарпан (Equus ferus Bodd.).

Русское название – купавка азиатская.

Видимо, С. Г. Краснокýтский (1787–1840).

Два вида венериных башмачков.

Лилия даурская, современное название Lilium pensylvanicum Ker-Gawl.

Видимо, речь идёт о нынешней станице Романовской, ныне в пригороде Волгодонска.

Здесь и далее пер. с фр. М. А. Долголенко.

Ныне синоним Sisyra fuscata (F.).

Фарерские о-ва.

mihi – мой (лат.), соответствует совреманному sp.n. (species nova) – новый вид.

Ligne – мера длины, различная в разных странах и здесь равная 2,25 мм.

ligne – единица измерения.

Бузина.

Смитсониановский институт – главный музей естественной истории страны, в котором хранится крупнейшая энтомологическая коллекция Америки.

Вознесенский Илья Гаврилович (1816–1871) – известный российский исследователь Дальнего Востока и Русской Америки, натуралист и зоолог.

Ныне г. Любляна в Словении.

Дублеты.

Эта заметка происходит из коллекции Coleoptera Зубкова, ныне принадлежащей Булычеву, где Necrobia ruficollis сопровождена этой занятной заметкой (В.М.).

Евфимий Васильевич Путятин (1803–1883), русский военный и политический деятель, с 1858 г. – адмирал, с 1861 г. – член Государственного Совета. В 1852–1855 гг. возглавлял дипломатическую миссию в составе дальневосточной экспедиции на фрегате «Паллада», которая завершилась подписанием русско-японского договора в Симоде (1855). Экспедиция описана в романе И. А. Гончарова «Фрегат Паллада».

Николаевск-на-Амуре – главный центр администрации этого восточного края.

Мочульский имеет в виду описанного позже парусника Маака – Papilio maackii Ménétriès, 1859.

Из письма этого учёного в адрес г-на Менетрие, 3 XI 1856 г.

Чудское озеро.

Эти новые виды были описаны в этих «этюдах», Lepidoptera – в Bull. Acad. Imp. des Sciens (Melanges biologiques III.), 1858. – Прим. В.М.

«За определение уже известного вида получал 1 шиллинг, а за описание вида нового для науки – 1 фунт стерлингов» – такая трактовка мне известна из других источников. С другой стороны, современные биографы Уокера склонны объяснять его чрезмерную плодовитость не коммерческими причинами, а неким «энтомологическим нарциссизмом».

Дьявольских, адских, бесовских – трудно подобрать русский эквивалент.

Ныне о. Амбон, Индонезия.

Имеется в виду Московское общество испытателей природы.

Хорн, вероятно, имеет в виду обширный некролог, так как традиционные некрологи были опубликованы в том числе в российских изданиях: 1868. Solsky M.S. Horae Soc. Ent. Ross. 6 (Suppl.): 1–118, bibliography, portrait; 1868. Anon. Horae Soc. Ent. Ross. 9 (Suppl.): XVIII.