Касанова КлаудияДама и лев

Глава первая

Ванблан тряхнул гривой и заржал, и Аэлис ласково потрепала его по шее, успокаивая. Не хватало только вспугнуть кабана или дать заметить себя охотникам, которые как раз скакали через ручей к поляне, у которой она пряталась. Аэлис заёрзала в неудобном седле. Езда боком раздражала её неимоверно: правое колено, согнутое как раз над шеей коня, сковывало движения. Конь, как будто назло, опять занервничал, застучал копытами, ладно хоть молча на этот раз. Возглавлял погоню сеньор владений Сент-Нуар, отец Аэлис, вслед за ним, слегка приотстав, чтобы подчеркнуть своё подчинённое положение, скакала его юная супруга. Сжимая вожжи так, что побелели костяшки пальцев, Аэлис затаилась. Два рыцаря, отчаянно пришпоривая коней, с ног до головы забрызганные грязью, спешили вслед за соколами, недавно специально привезёнными с севера для господина. Первый всадник, несмотря на летнюю жару, был закутан в чёрный бархатный плащ, шитый серебром по подолу. Вышитые на нём загадочные знаки на сарацинском наречии не смог разобрать за все годы, что служил в Сент-Нуар, даже священник, наставник Аэлис. Все рыцари гарнизона и вся прислуга замка Сент-Нуар до последнего мальчишки шептались о том, как отличился некогда рыцарь Озэр на войне с неверными, да только никто точно не знал, под чьими знамёнами он сражался и было ли это в Святой Земле или в битвах с маврами юга, а спросить его никто не решался.

Озэр – командир наёмников Сент-Нуара, осадил коня на краю поляны, как раз напротив того места, где за деревьями пряталась Аэлис. Девушка инстинктивно наклонилась и затаила дыхание. Между ними было от силы шесть пье1. «Бог свидетель, добыча будет моей, – услышала она, как бормочет всадник себе под нос. – Так или иначе».

На лице у Озэра, наполовину закрытом назелем шлема, медленно проступила довольная улыбка, и на мгновение Аэлис показалось, что он её заметил. Но всадник резко развернул коня и поскакал в лес прочь от неё. Скакавший следом за ним, отставая примерно на три головы, его правая рука и друг, Луи л’Аршёвек, уже обнажил кинжал и осторожно протирал его длинным рукавом своего охотничьего костюма. Кинжал был трофейным: Луи выиграл его в кости, чем очень гордился. Это был клинок толедской стали, наточенный умелыми руками кастильских мастеров и проливший немало крови.

Аэлис на мгновение зажмурилась, глубоко вдохнула и медленно и осторожно направила коня через поляну. Как можно ближе к кабану. Зверь был внушительных размеров, чуть меньше коровы, могучий, хоть и коротконогий. Мордой он зарылся в растерзанную, ещё дымящуюся тушу оленя, чьи кишки валялись на истоптанной траве. Видно, голодные крестьяне, подумала Аэлис, завалившие оленя, бросились наутёк, заслышав сигнал охотничьего рога. Непристойные звуки кровавой трапезы вызывали отвращение и в то же время притягивали; Аэлис не позволила себе отвести глаза. В конце концов, это и была жизнь, кипевшая за стенами родового замка, прорыв реальности в унылый, однообразный и бессмысленный сон, в который превратилось её существование. Она глядела на жуткую сцену, как заворожённая, когда вдруг услышала, как за спиной у неё хрустнула ветка. Кабан тоже поднял голову, прислушиваясь, и его беспросветно-чёрные маленькие глазки уставились на Аэлис и её коня. Он рыкнул и чуть было не ринулся туда, откуда донёсся подозрительный звук, когда, просвистев в воздухе, стрела впилась ему между глаз. С жутким визгом, ослеплённый собственной кровью, кабан завалился на бок, дёрнулся и замер, полуоткрыв пасть с парой грязных клыков.

Выговор прозвучал любезно, с лёгким налётом снисходительности:

– Госпожа моя, будьте добры хотя бы в следующий раз посторониться. Окажись вы на пядь левее, я упустил бы добычу.

Озэр убрал лук в налучье, подтянул рукавицы и, когда поднял взгляд, в зрачках его Аэлис увидела, кроме обычного уважения, какой-то блеск, по поводу которого так и не решила, радоваться ему или бояться.

– Вы правы, так недалеко и до беды. Постараюсь в следующий раз вести себя осмотрительнее, – ответила она спокойно. Её конь, встревоженный видом двух мёртвых животных, тряхнул головой и заржал. – Едем отсюда, а то у бедняги Ванблана нынче ночью будут кошмары.

– Не стоило брать его на охоту, госпожа, – ответил Озэр, спешиваясь и осматривая коня. – Этот аристократ не приучен форсировать реки, скакать через грязные рвы и гоняться за кабанами, – удерживая поводья, рыцарь поднял взгляд и добавил с безразличным лицом: – Его дело стоять в стойле и выходить только затем, чтобы им полюбовались.

– От такой жизни, капитан Озэр, Ванблан зачах бы со скуки, – ответила Аэлис, вскакивая в седло и пуская коня в галоп; ей хотелось скорее догнать охотников, отца и оказаться подальше от окровавленных звериных туш и от тонких насмешек капитана.

Озэр провожал Аэлис взглядом, пока силуэт её не растаял за рекой. Тогда он снова оглянулся на следы лесной бойни: кабан и олень валялись в луже крови. Потом рыцарь вскочил на коня, и на его свист с кинжалом наголо примчался Луи Л’Аршёвек с другого конца поляны, откуда до этого, спрятавшись в зарослях, наблюдал всю сцену. Расхохотавшись, он воскликнул:

– Вот это хладнокровие, mon marйchal, клянусь святым Иеремией и его реликвиями! Девчонка, скажу я тебе, выкована из той же стали, что наши мечи. Не то чтобы вскрикнуть или заплакать – глазом не моргнула. Да уж, что называется, дочь своего отца, compaign.

Вместо ответа Озэр пришпорил коня, крикнув:

– А ну наперегонки до каменного креста Святого Романа! Смотри, не отставай, а то я велю не давать тебе сегодня вечером мяса, Архиепископ2, дабы ты постился, как подобает истинному воину Божью!

Луи смиренно вздохнул, стряхнул пыль с роскошной зелёной бархатной перевязи и длинных рукавов и прищёлкнул языком, ведь он давно привык к внезапным вспышкам своего старого товарища по оружию. Похлопав коня по шее и, громким криком пустив его в галоп, рыцарь помчался догонять друга.

Слуги, следовавшие за охотниками, вышли на поляну, чтобы подобрать дичь и отнести её в замок. Охая, сбросили они с затёкших спин мешки с ножами для свежевания и разделки туш и, как пчёлы, облепили оленя и кабана, чтобы собрать кровь, пока она не свернулась. Повар Сент-Нуара испечёт вкусные пироги с мясом из этой дичи.

Сокольничий погладил сокола и дал ему склевать кусочек сырого мяса. Птица схватила его так жадно, что оцарапала клювом кожаную перчатку, покрывавшую руку наставника до локтя. Тот отошёл, бормоча ласковые слова, на которые сокол, вцепившийся когтями в перчатку, казалось, не реагировал. Отец Аэлис нахмурился:

– Клянусь бородой святого Петра, сам не знаю, зачем мы выписали из такой дали этих птиц. Они только и умеют, что жрать и летать кругами, да и охотников часто путают с дичью. Вот велю как-нибудь приготовить нам соколиного супа, хоть затраты как-то окупятся. Да и дрессировщика бы сварить не мешало.

Аэлис улыбнулась и посмотрела на отца с нежностью. Филипп Сент-Нуарский был уже в летах, но полон жизни и меч свой носил молодцевато. Его отороченный медвежьим мехом плащ так и мелькал, внушая ужас подданным, когда он буквально прыжками носился по замку, разгневанный ошибкой сенешаля при сборе подати или любым другим непорядком в доме. Аэлис только открыла рот, чтобы ответить отцу, когда вмешалась супруга господина, её мачеха.

– Дорогой Филипп, господин мой…, вы несправедливы. Добрый малый делает всё, что в его силах, если учесть, по каким склонам и зарослям ему приходится продираться. Вы ведь не забыли, что эти птицы, предназначены для охоты в открытом поле, а не на крутых холмах, усыпанных камнями, где кишмя кишат ящерицы, и где не сыщешь и небольшой полянки, над которой сокол мог бы парить. Чудо ещё, что он, бедняжка, вообще может летать, – и она одарила мужа ослепительной улыбкой.

Госпожа была молода, постарше Аэлис, но ещё далеко не матрона. Когда мать Аэлис взяла её на службу в замок, чтобы присматривать за малышкой, ей едва исполнилось пятнадцать, она прятала испуганные глаза, заслоняясь густой и длинной светлой шевелюрой, такой редкой для служанки. И тогда уже можно было позавидовать её статной фигуре, хотя и широковатой в бёдрах и в плечах, но рыцарям, служившим в замке это, похоже, очень даже нравилось, да и отцу тоже, как не без горечи должна была признать Аэлис. Какое-то время молодая служанка делила постель с Филиппом, и связь его с нею, вместо того, чтобы стать очередной мимолётной победой, крепла, отчего жену господина, мать Аэлис, снедала тоска. Аэлис прогнала воспоминания о том давно прошедшем, но всё ещё казавшемся ей близким времени, одна мысль о котором рождала в ней ощущение бессилия и злобы. Сейчас Жанна была замужем за её отцом и, как некогда мать Аэлис, распоряжалась жизнью замка.

– Вы как всегда правы, госпожа, – ответил Филипп, подходя к жене и целуя её в губы. – Кто, кроме вас, способен постичь нежный птичий нрав…

– Даже такой хищной пташки, как сокол?

Жанна оглянулась, гневно сверкнув глазами, на её прекрасном лбу уродливо вздулась вена. Вопрос задала не Аэлис, хотя была бы рада, если бы он сорвался с её губ: это был Луи Л’Аршёвек, только что осадивший на всём скаку коня, поравнявшись с охотниками. Озэр появился рядом с ним, со спокойной улыбкой склонил голову и добавил:

– Простите его, госпожа, если он вас обидел. Он едва слышал последние слова разговора, и тут же, не раздумывая, разинул свой громадный рот. – Рыцарь повернулся к другу и язвительно заметил:

– Тебя должны бы звать Луи Деревенщина, а не Луи Архиепископ, судя по тому, как мало в твоих словах здравомыслия, свойственного служителям Церкви, и как много неразумия, которое пристало разве что конюху.

Филипп Сент-Нуарский рассмеялся, но в глубине души был встревожен. Он знал, что рыцарей следует держать в узде, особенно, когда дело касалось его юной супруги, а это становилось всё труднее, ведь их уже был целый десяток, но излишнюю строгость он проявлять тоже не хотел. Гнев лучше приберечь для более серьёзных проступков, чем необдуманные слова. К тому же, Бог ведает, почему, Озэр относился к Филиппу с величайшим почтением, и Филипп понимал, что надёжными людьми не разбрасываются, особенно, в такие нелёгкие времена. И потому он решил положить конец короткой перепалке, пока она не переросла во что-то более серьёзное.

– Удовлетворит ли вас, моя госпожа, если я заставлю этого тупицу… – он на миг замолчал, и все затаили дыхание, – посвятить вам покаянную песнь? Должен предупредить вас, что поёт он как жаба с северных болот, так что наказание окажется двойным: он будет страдать от того, что станет посмешищем, а мы будем вынуждены его слушать, хоть нам и не в чем себя винить, разве что в том, что были свидетелями его грубости. Образцовое наказание, я бы сказал!

Озэр подмигнул другу, Жанна на миг побледнела, Луи тем временем прятал довольную улыбку: приговор Филиппа оказался неожиданно мягким. Ну а Аэлис потрепала гриву Ванблана, пряча злорадно блеснувшие глаза. Когда заговорила Жанна, голос её был так же радостно-спокоен, как всегда:

– Возлюбленный мой господин, вы так находчивы! Я горю желанием посетить потрясающий спектакль, который вы столь умело организовали… Но поспешим, иначе, когда мы доберёмся до замка, мясо остынет и зачервивеет, а вино окажется слишком сильно разбавленным. А я не хочу, чтобы вечер, который нам наверняка скрасит л’Аршёвек, был бы испорчен по одной из названных причин, – и она насмешливо кивнула рыцарю, который вежливо склонил голову в ответ.

И, больше не задерживаясь, группа всадников галопом поскакала к воротам замка, уже видневшегося на вершине холма.

С того времени, как он был возведён, ещё до 1000 года, предками Филиппа Сент-Нуарского, замок не раз подвергался перестройкам, поначалу из-за необходимости защищаться от набегов варваров с севера, а позднее, когда, как казалось, установился пусть и непрочный, но мир, для того, чтобы расселить растущую свиту владельца замка. Первоначальная постройка состояла всего лишь из одной квадратной четырёхэтажной башни. Внизу располагались кухня и кладовая, обеденный зал занимал весь второй этаж, а на третьем и на верхнем жил хозяин с семьёй. Однако вскоре понадобилось больше комнат. Число рыцарей, служивших Сент-Нуарам, росло, да и слуг, работающих в доме и на соседних землях, становилось всё больше. Хотя Сент-Нуары не могли сравниться в знатности и богатстве с другими сеньорами, жившими по соседству, они по праву гордились тем, что их предки воевали под знамёнами славного Карла Великого, чем отнюдь не многие могли похвастаться. Шли годы, и позиции клана укреплялись, даже удалось немного скопить на чёрный день, и к немногочисленным слугам, работавшим в замке с самого начала, добавились мастера различных ремёсел, как то: шорник, кузнец, конюх. Надо было поселить где-то и девушек, прислуживавших дамам, няньку, которая растила наследников, а в последнее время и священника, бывшего одновременно аптекарем, который заботился о душах жителей замка и о воспитании отпрысков семейства Сент-Нуар. Вот потому пришлось (и удалось) заняться давно ожидаемым строительством вокруг старой башни, тем более, что непрерывные войны прекратили хоть на время опустошать сундуки с запасами, и хозяин замка, а точнее, его рыцари, смогли заняться охраной посевов и заботой о том, чтобы все положенные подати: за помол зерна, за ковку и за проезд по мосту – исправно выплачивались Филиппу Сент-Нуарскому.

Зодчие, выписанные из далёких южных земель, решили пристроить четыре круглых башни по углам старой, велели выкопать ров вокруг стен и направили туда воды речушки, протекавшей по землям Сент-Нуар. Каждая башня была предназначена для определённого вида работ: в восточной, лучше всего освещённой в дневное время, проре́зали узкие длинные окна, навесили деревянные ставни (роскошь и сумасбродство, ворчал старый глава рода) и разместили там ткацкую и портняжную мастерские, устроили классы для чтения, выделили комнаты священнику и няньке.

Аэлис с грустью вспоминала, как когда-то по утрам её укачивало от запахов свежевыстиранного хлопка и льна, расстеленных для просушки перед тем, как начать прясть их на большой прялке, или как она часами стояла у полуоткрытых ставень, поглаживая страницы драгоценной Библии отца Мартена и пытаясь расшифровать витые буквицы, в которых прятались птицы, человеческие фигуры и волшебные звери всех цветов, существующих на небе и на земле. Две дочери Жанны спали в этой же башне на самом верхнем, не доступном для врага этаже. Хотя между христианскими рыцарями почти повсеместно сохранялся мир, а воинственный пыл свой они утоляли в боях за Святую Землю, в душах местных жителей всё ещё жил страх перед грабежами и налётами банд мародёров. Нет ничего удивительного, что во время сбора податей сеньоры, чтобы отобрать у соседей то, что те задолжали, прибегали к услугам тех же наёмников, от набегов которых им приходилось прежде защищаться; и даже многие епископы и святые служители Церкви держали при себе отряды головорезов, чтобы стращать вассалов, проживающих на их землях. Бывало, что Аэлис часами сидела взаперти в своей башне, а замок сотрясался от шагов и криков разъярённых воинов, то ли пришедших покарать хозяев замка, то ли защищающих их от набега, и так день за днём.

В западной башне, удостаивающиейся благословения последних лучей заходящего солнца, расположилась кузня, а на втором и третьем этажах, теснясь на крохотном свободном пятачке (помещение было буквально забито материалами и инструментами), трудились оружейник и шорник, они мастерили стрелы, выделывали кожи и меха, изготовляли всё, что может пригодиться в бою. Там же жил конюший, два грума и сокольничий. Башня пропахла дымом и потом, от неё постоянно веяло дублёной кожей и свежераспиленной древесиной, то есть всем, что может пригодиться при изготовлении стрел и копий, щитов и шлемов для вооружения сент-нуарского гарнизона. Много раз Аэлис, когда была маленькой, пробовала пробраться в башню незамеченной, но всякий раз какой-нибудь здоровенный детина с измазанным копотью лицом решительно выталкивал её за дверь, не обращая внимания на её вопли и угрозы запытать их всех до смерти. Случалось такое вскоре после того, как мать Аэлис, дама Франсуаза, вынуждена была отбыть в монастырь, отвергнутая мужем за то, что не могла родить ему ещё детей, и прежде всего, столь ценимых отпрысков мужского пола, без которых владение Сент-Нуар могло бы оказаться в конце концов в руках каких-нибудь дальних родственников. На счастье или на беду долговязая служанка, помогавшая даме Франсуазе ухаживать за единственной дочерью, та самая Жанна, над которой поначалу смеялась даже кухарка, забеременела от господина и он позаботился о том, чтобы беременность завершилась благополучно, а именно, рождением двух очаровательных девочек-близняшек, крепеньких, как их мать-крестьянка и угрюмых, как отец. Тогда-то, хотя дети и не оказались столь желанными мальчиками, даме Франсуазе пришлось покинуть замок. Тем вечером Аэлис хотела уехать с матерью, но её няня, Николь, схватила её и держала несколько часов в объятиях, вытирая ей слёзы. На следующий день Филипп Сент-Нуарский велел переселить Аэлис в северную башню, туда, где жили все взрослые женщины, включая саму Жанну, и их компаньонки, чтобы нянька могла заняться новорожденными. Кто ж виноват в том, что они не дожили и до пяти лет! Лихорадка унесла одну и не замедлила через пару недель прихватить и другую. Филипп Сент-Нуарский не распорядился вернуть Франсуазу и не прогнал Жанну. Воспоминание о разводе с первой женой было ему тягостно, но ведь, в конце концов, Жанна, родив один раз, вполне могла и ещё забеременеть.

В южной башне, как обнаружила ещё в детстве Аэлис, отец приказал разместить рыцарей, которые служили ему. Они представляли собой разношерстную группу: тут был и семнадцатилетний не нюхавший битвы юнец Иммануил и сорокадвухлетний пожилой ветеран Иоахим. Некоторые из них, местные уроженцы, едва наскребли денег на коня и седло и явились предлагать свои услуги к воротам замка. Они надеялись, что сеньор Сент-Нуарский возьмёт их под своё крыло, посвятит в рыцари, а это обходилось отнюдь недёшево, ведь для того, чтобы испытать судьбу на поле брани, нужны были два коня, двое оруженосцев, несколько сёдел, латы, несколько копий и мечей и, наконец, достаточно золота, чтобы ездить с турнира на турнир, пока не началась мало-мальски серьёзная война. Другие, те, кто мечтал не столько о подвигах, сколько о том, чтобы набить мошну, посвящали свою жизнь и своё оружие сражениям под знаменем сеньора, который платил им неплохое жалованье, хотя были и такие, кто довольствовался крышей над головой, да пропитанием. Наёмники, как их презрительно называли, и были причиной того, что Филипп Сент-Нуарский держал всё своё войско в одной башне. Выходить дозволялось лишь дежурной страже и дозорным. От юнцов, с детства чтивших штандарт Сент-Нуара, не стоило ждать ничего дурного, разве что ссор из-за какой-нибудь бедной, но благородной девицы, нуждавшейся в приданом и в муже, или беременности служанки, которую тут же выдавали замуж за кого-нибудь из крестьян-вассалов. Однако, увидев, как первый отряд профессиональных бойцов въезжает во двор верхом на гордых испанских жеребцах, уверенно утвердив ладонь на рукояти меча, в сопровождении оруженосцев, нагруженных копьями и булавами, Филипп Сент-Нуарский понял, что не стоит позволять им свободно разгуливать по замку и что надо как можно скорее найти им какое-нибудь занятие. Жестокая ирония заключалась в том, что мир, который обеспечивали наёмники своим присутствием, подталкивал их же к преступлениям, а то и к заговору.

Так что сеньор не задумываясь превратил южную башню в место самых лихих увеселений. Оттуда то и дело доносился смех, музыка жонглёров и песни трубадуров, которые неделями гостили здесь, развлекая воинов Сент-Нуара. Особое возмущение вызывало это у женщин, особенно у дам, проживавших в Сент-Нуаре, дальних родственниц господина, тех, что целыми днями ткали нежнейшие покрывала. Они сочли своим долгом обратиться к отцу Мартену и просить его, чтобы он напомнил сеньору Сент-Нуарскому о недавнем послании Папы Римского, в котором тот запрещал внебрачное сожительство и вообще любые интимные отношения между мужчиной и женщиной, кроме тех, что скреплены священными узами брака. Однако вскоре им пришлось отступить, потому как сама Жанна, супруга сеньора Сент-Нуарского, велела прекратить споры на эту тему, поддержав решение мужа. Без сомнения, как думали про себя многие, хотя и не решались говорить вслух, она так поступила потому, что сама недавно была одной из тех весёлых женщин, которые делили досуг с наёмниками.

Теперь, ценою долгих лет лишений и тяжкого труда мастеров-строителей, ценою усилий и пота крестьян Сент-Нуара, замок вырос и оказался центром скромной группы деревянных строений, глинобитных хижин, крытых соломой, хлипких палаток и мастерских ремесленников, с дырами в крышах вместо дымовых труб и немногочисленных более основательных деревянных построек, как, например, таверна, или даже каменных.

Заметив, что до ворот родного замка уже недалеко, Филипп Сент-Нуарский приосанился в седле, чтобы подданные видели во владельце земли, по которой ступают, воплощение благородства и достоинства, и взял за руку Жанну, воздавая ей эту честь, дабы пресечь пересуды, вечно преследовавшие его супругу. Он никогда не удостаивал взглядом принадлежавших ему крепостных Сент-Нуарских земель, но знал, что люди, замиравшие при его приближении, не сводят с него глаз. Нахмурившись, он пришпорил коня.

Охотники поднялись на холм, на котором стоял замок, и вскоре оказались у его ворот, с оглушительным скрежетом открывшихся перед ними по сигналу часовых. Во дворе, помимо знакомых торговцев, снабжавших кладовые замка, оказалось двое всадников, одетых в цвета сеньоров Суйерских: две скрещённые серебряные пики на багровом фоне. Они, должно быть, дожидались недолго: один из них ещё не спешился, а второй уже вёл коня к стойлу. Оба замерли, увидев сеньора, и тот, что был на коне, обратился к Сент-Нуару:

– Господин мой, я рыцарь Раймон, а имя моего спутника – Ги. Мы прибыли из земель Суйерских со срочным сообщением от нашего сеньора. Надеемся на ваше благосклонное внимание.

– Отложим дела, – ответил Сент-Нуар. – Вы, должно быть, провели в пути целый день, а то и больше, представляю, как вы устали. Отдохните, прикажите принести воды, освежитесь, встретимся вновь после того, как колокол возвестит час последней дневной трапезы. Тогда, без сомнения, мы сможем вас выслушать. Поскольку всадники в замешательстве переглянулись, Сент-Нуар добавил: – Идёмте, господа! Вечером у нас будет время поговорить.

Всадники поклонились и повели коней в стойло. Тем временем Сент-Нуар незаметно подал знак Озэру, чтобы тот подъехал.

– Проследи за ними, а то как бы гости не выкинули чего-нибудь неожиданного. Не к добру эти вести от старика Суйера: уж не натворил ли глупостей его несчастный отпрыск.

– Можете на меня положиться, сеньор.

Озэр развернул коня и поскакал рысью в сторону конюшен.

Аэлис поправляла причёску, а Николь, её старая нянька, иногда, как этим вечером, исполнявшая обязанности компаньонки, застёгивала один за другим крючки на её новом платье из мягкого зелёного муслина. Неподалёку от Сент-Нуара пролегали пути, которыми шли торговые караваны с Востока, и иногда, когда урожай и собранная подать позволяли, Филипп позволял себе роскошь приобрести дорогие товары, такие, как, например, эта материя, ласкавшая в этот момент кожу Аэлис. Рукава блио с прорезями на уровне локтя спускались до пола и сковывали движения, но внимательная и требовательная Николь была довольна производимым впечатлением:

– Вы такая нарядная, моя госпожа. Она ещё покружила около Аэлис, поправляя ей волосы, покрытые простой белой косынкой, и тонкую серебряную цепочку, охватывающую её талию, конец которой свисал почти до пола. – Сегодня ваш отец будет гордиться своей маленькой принцессой, а рыцари поумирают от любви к вам.

– Николь, ты неисправима, – Аэлис пыталась спрятать улыбку. – Ты будто забыла, что я помолвлена. К счастью, первенец сеньора Суйерского обручился со мною ещё четыре года назад, – проговорила она, припоминая те дни. – Он приехал сюда с отцом, старым Суйером, и свитой из двадцати рыцарей. Из двадцати рыцарей, Николь! Мне даже на минуту показалось, что один он не решился бы просить моей руки. Жиль такой нежный, даже робкий немного…

Она замолчала, видя, что Николь поджала губы. Жестом она позволила няньке излить в очередной раз поток обычных упрёков в адрес её суженого.

– Госпожа, вы ведь знаете, что я думаю об этом юноше. Уж извините, но не должен он был уезжать в этот проклятый крестовый поход, чтобы вы тут чахли в одиночестве. – Николь кипела от возмущения, продолжая одевать свою госпожу. – Четыре года! Да за это время дом можно было бы построить, в котором вы бы жили после свадьбы, а сеньор Суйерский даже не соизволил очистить от валежника то болото, которое ему взбрело в голову подарить вам. Я ничего не имею против славных рыцарей, которые отправляются воевать с сарацинами, Боже упаси. Наоборот! Но юноше, едва посвящённому в рыцари, не умеющему отличить лицо от изнанки, нечего делать среди настоящих мужчин. Сесть на корабль в этом венецианском порту, где полным-полно дурных женщин, когда его тут такая красавица дожидается!

– Ну хватит, Николь, – спокойным голосом произнесла Аэлис, давая понять, что мнения своего она не изменит. – Я тороплюсь. Заканчивай наконец. Не хочу опозданием дать повод Жанне упрекнуть меня при всех. То-то радость бы ей была.

Она поправила колье из сцепленных золотых колец, украшавшее её шею, и минуту задумчиво смотрела на деревянный медальон, висевший у неё на груди.

Зал был щедро освещён, горели, потрескивая, все факелы вдоль боковых стен. От жара факелов раскраснелись лица, деревянные ставни были закрыты и не выпускали из помещения тепло. Большой стол в форме подковы, стоявший в глубине, был накрыт белыми нитяными скатертями, во главе его сидел сеньор Сент-Нуарский и его супруга Жанна. За их спинами висел огромный гобелен, работа многих поколений ткачих, на котором изображены были сцены из жизни владельцев замка с давних времён и до нынешних дней: на последнем фрагменте нынешние сеньор и сеньора торжественно вступали на поляну, поросшую ярко-зелёной травой, где их ожидали многочисленные вассалы, чтобы приветствовать и воздать им почести. В противоположном конце зала пылал огромный камин, перед которым на полу лежала сухая солома, покрытая пышными мехами. Тут вскоре должны были появиться певцы, сказители и жонглёры, дабы развлечь господ рассказами о невиданных краях и фантастических тварях, героических битвах и воинах, чистых сердцем.

В тот момент, когда вошла Аэлис, рыцари, удостоенные чести разделить трапезу с семьёй хозяина замка, ждали знака, чтобы начать разливать вино, а между тем громко разговаривали между собой и оглушительно хохотали. Озэр и Л’Аршёвек сидели по правую руку от её отца, чуть дальше капеллан Мартен стоя раздавал ломти хлеба, на которые предстояло класть еду. По другую руку от Филиппа сидели оба посланца сеньора Суйерского; их легко было узнать, потому что это были единственные незнакомцы за столом, кроме того они были одеты в пурпур, тогда как в зале преобладал зелёный цвет.

– Ну вот, наконец! Моя дочь удостоила нас своим присутствием, – воскликнул довольный Филипп, хотя ирония и сквозила в его словах. – Не зря мы тебя ждали, Аэлис. Не будешь ли ты любезна спеть нам?

– Как всегда, отец, сердце моё тонет в волнах вашей нежности. Но нынче вечером мне не до песен, – ответила Аэлис с вежливой улыбкой, направляясь к своему обычному месту между отцом и Озэром. Он встал и подвинулся, чтобы она могла сесть, а она кивнула в знак благодарности.

– И как всегда, дочь, твои неисчислимые добродетели заставляют забыть о твоём несносном характере. К тому же – продолжал Сент-Нуар, – сегодня не только мы, твои родные, жаждем видеть тебя: тут и посланцы от твоей будущей семьи. Похоже, есть новости о Жиле. Ну, господа, – при этих словах он дал знак виночерпию наполнить резные деревянные бокалы, и слуги медленно направились к столу, неся огромные подносы с мясом и холодными закусками, – я слушаю вас. Надеюсь, ничего дурного не случилось с нашим столь любимым юношей?

Аэлис глянула украдкой на посланцев Суйера, сделав вид, что глубоко заинтересована вкусом сыра. Озэр, сидящий рядом с ней, казалось, был полностью поглощён пережёвыванием цыплячьей ноги в сметанном соусе с толчёным миндалём. Однако его кинжал, будто немое предупреждение, лежал перед ним на столе на видном месте.

Рыцарь, назвавшийся Раймоном, откашлялся, глотнул вина и ответил:

– Смотря, что считать дурным, сеньор. Наш господин велел передать вам следующее: как известно, уже четыре зимы минуло с того дня, как Жиль Суйерский обручился с вашей дочерью Аэлис с тем, чтобы впоследствии сочетаться с нею священными узами брака, как предписывает наша Святая Матерь Церковь. Однако прежде, чем это произошло, молодой Суйер внял призыву крестоносцев и, сознавая, какой непомерный груз грехов несём мы на себе в этом мире ещё со времён падения нашей нечестивой прародительницы Евы, решил отправиться в царство Иерусалимское чтобы отвоевать Святые Земли, до сих пор пребывающие в руках неверных. Это было обдуманное, хоть и непростое для понимания решение, и…

– Друг мой, – Филипп вытер губы краем скатерти и обмакнул испачканные жиром пальцы в стоявший перед ним на столе сосуд с водой, – хотя мы благодарны вам за это вступление, необходимое тем, кто не хранит памяти о произошедших событиях, должен сказать вам, что мои воспоминания о них весьма свежи и живы, так что можете говорить без обиняков. Скажите прямо, что у вас за новости.

Хорошо. – Рыцарь откашлялся и, глядя в свой бокал, произнёс: – Похоже, пришли печальные вести о нашем молодом господине Жиле. Во время стычки с бандой неверных по пути в Дамаск он был сражён коварным и трусливым врагом. Он погиб, и у нас есть тому неопровержимое доказательство: его безымянный палец с кольцом и печатью дома Суйеров, который один из этих грязных псов пытался похитить, но был отбит храбрыми рыцарями, сопровождавшими молодого господина. Итак, он мёртв, и эту новость мы с грустью вынуждены сообщить вам.

Гробовое молчание воцарилось в зале, Аэлис почувствовала, что на неё устремлены всё взгляды: кто-то смотрел выжидательно, кто-то с состраданием, а один из всех, без сомнения, Жанна, злорадно. Смерть жениха перечеркнула договор о родственном союзе между Сент-Нуаром и Суйером, так что предстояло вести переговоры о его перезаключении, если главы семейств ещё были в этом заинтересованы. Да, новость о гибели Жиля была действительно дурной, и не только для юноши, пролившего кровь в песках Иерусалима, но и для тех, кто, подобно Аэлис, пережил его, и чья судьба стала разменной монетой в борьбе за наследство. Она почувствовала, что заливается краской, и глотнула из бокала, общего с Озэром. Тот замер, видимо, ожидая реакции отца Аэлис. Сент-Нуар молчал, погружённый в раздумья, казалось, целую вечность, но наконец медленно заговорил:

– Рыцарь Раймон, это худшая новость из тех, что я слышал за последние несколько лет. Смерть нашего дорогого Жиля, которого я считал чуть ли не сыном, большой удар для меня. Я уверен, что сердце Аэлис разбито, – он остановил тяжёлый взгляд на дочери, которая сидела, опустив голову. Помолчав, Филипп произнёс твёрдым голосом: – Тем не менее, как глава семейства Сент-Нуар, я должен задуматься о будущем, встать выше страданий своей дочери и вашего господина и спросить себя, пусть со слезами на глазах, что станет с нашими домами, с нашими судьбами, с теми узами, которые мы считали нерушимыми, и которые были столь коварно разрублены клинком неверного. Будь проклят этот нечестивец – орудие нашего несчастья! И я спрашиваю вас, любезные посланники, – тут речь Филиппа стала мягкой, словно бархат, – не просил ли сеньор Суйерский передать нам ещё что-нибудь, что смягчило бы удар? Он не добавил ни слова? Неужели принесённая вами ужасная новость должна говорить сама за себя и быть единственной? Если мои чувства не лгут мне, сеньор Суйерский гораздо осмотрительнее и мудрее и знает цену своевременным решениям и верности слову в тяжёлые времена. Так что, любезные гости, говорю вам с полнейшей откровенностью, что ожидаю всем сердцем, разбитым, но открытым для вас, второй части вашего послания.

– Господин мой Сент-Нуар, моё уважение к вам безмерно, – рыцарь Раймон не смог скрыть восхищения. – В самом деле, сеньор Суйерский закалён во многих тяжёлых битвах, так что знает цену времени и важность данного слова. Так что не удивительно, что именно в этот горький час он просит присутствия вашего и вашей дочери, чтобы разделить его скорбь у пустой могилы сына, а также затем, чтобы поразмыслить о будущем. Разумеется, он приглашает вместе с вами стольких рыцарей, скольких вы сочтёте нужным, лишь бы они смогли разместиться под его скромным кровом. Это его слова, и мы попытались передать их со всей честностью и искренностью.

– Дорогие гости, вам это удалось. Я благодарю вас за то, что вы выполнили наказ своего сеньора, и принимаю его приглашение. Завтра на рассвете мы отправимся в ваш замок, ибо я не хочу терять времени больше, чем необходимо для того, чтобы снарядиться и подготовиться к путешествию. Дочь, как вы и предлагали, поедет со мной, также нас будут сопровождать мои доверенные люди, Озэр и Луи Л’Аршёвек. Как видите, я не склонен медлить с решениями, так что позвольте мне удалиться в свои покои, чтобы поразмыслить о гибели юного Жиля. А вам приятного ужина и располагайте моим гостеприимством.

Тут Сент-Нуар встал из-за стола, за ним последовали некоторые из присутствующих, тогда как остальные предпочли остаться и воздать должное угощению. Озэр и Луи, однако, последовали за своим господином без колебаний, вышла и Аэлис, стараясь не поднимать глаз, в которых любопытные взгляды, казалось, разглядели пару слезинок.

Сидя в огромном деревянном кресле, укрытом мехами и шерстяными одеялами, у камина в своей спальне, господин Сент-Нуара смотрел, как огонь пожирает поленья.

– И вправду жестокий удар, – произнёс он наконец. Никто из присутствующих не попытался ему ответить, да он и не ждал ответа. – Этот юноша и этот брак были залогом моей мирной старости, будь оно всё проклято! Столько лет отбиваться от банд грабителей, которые шастают по округе, так часто просить помощи у Суйера, что это уже становилось унизительным, и вот наконец когда, казалось бы, заключён такой надёжный союз… Проклятье! Мне всегда казалось, что у Жиля есть голова на плечах, и он сумеет сохранить её. Выходит, я ошибался.

Аэлис, очнувшись от апатии, подняла голову. Сцепив руки на коленях она, глядя на отца всё ещё остекленевшим взором, произнесла:

– Отец, прошу вас позволить мне уйти. Завтра нас ожидает долгий путь, я должна собраться. Здесь мне оставаться ни к чему, – добавила она.

– Ты ошибаешься. Именно тебе важнее всего оставаться здесь. И ты прекрасно знаешь, почему. Ты, конечно, не сын, которого я так ожидал от твоей матери, но что-то мне подсказывает, что ты – моей крови и не совсем глупа. Так что сиди здесь, пока я не отпущу тебя.

Он заметил, что губы дочери едва заметно дрожат, и сказал более мягким тоном:

– В конце концов, речь идёт о твоём будущем, дочь.

Аэлис ответила не сразу, она устало опустила глаза и наконец произнесла:

– Моё будущее, отец, в ваших руках. Надеюсь, вы будете столь добры, что сообщите мне о ваших решениях и пожеланиях, но умоляю, позвольте мне удалиться. Завтра я впервые отправлюсь в Суйер, и слишком тяжёлые чувства теснят мне грудь. Прошу вас, отпустите меня.

Сент-Нуар задумчиво поглядел на неё и в конце концов махнул рукой, уступая её просьбе. Он смотрел, как дочь встала и, молча поклонившись всем присутствующим, вышла в коридор. Похоже было, что девушка потрясена больше, чем следовало ожидать от невесты, которая четыре года не видела своего жениха. Сент-Нуар тяжело вздохнул. Меньше всего ему сейчас нужна была дочь, безутешно скорбящая о погибшем за морями возлюбленном.

У Озэра и л’Аршёвека, стоявших перед господином в ожидании распоряжений, ни один мускул на лицах не дрогнул. Жанна сидела у окна, изо всех сил стараясь сосредоточиться на рукоделии, а отец Мартен непрерывно бормотал молитву за упокой души юного крестоносца. Глава семейства откашлялся.

– Ну ладно. Завтра у нас будет много дел, и я не хочу, чтобы вы клевали носом. Но сейчас мне надо узнать ваше мнение. Старый Суйер тот ещё лис, но ясно, что теперь, когда союз наш распался, можно рассчитывать на два варианта: либо помолвка с другим юношей из той же семьи, либо – конец дружбе. Как он, по-вашему, поступит?

Сент-Нуар посмотрел в глаза Озэру, единственному, чьи слова ему важно было услышать. Тот ответил без колебаний:

– Он возобновит договор. Суйер, как вы и сказали, стар. Ему тоже не захочется вернуться во времена грабежей и неуверенности в завтрашнем дне, каких бы выгод ему ни сулил набег на монастырь или похищение зерна с нашей мельницы. Ему уже не до драк. Но я не могу с уверенностью сказать, что именно он предложит. Жиль его единственный сын. Было ещё двое, но один умер во младенчестве, а другой удалился в лоно Церкви. У него нет больше прямых наследников, и я сомневаюсь, что он предложит нам кого-нибудь из более дальних родственников. Он знает цену крови, – Озэр смолк так же внезапно, как и заговорил.

– Спасибо, мой добрый Озэр. От всего сердца рад, что вы рядом со мной. Вы будто прочитали мои мысли, я полностью с вами согласен. – Сент-Нуар встал, заключил Озэра в дружеские объятия, потом обратился ко всем: – Спокойной ночи. Отец Мартен, продолжайте молиться за душу бедного мальчика и не забудьте помянуть Сент-Нуар в ваших молитвах. А сейчас мы с супругой разрешаем всем вам удалиться. Идём, Жанна.

Взяв жену за руку, Филипп привлёк её к себе и поцеловал в губы, наслаждаясь свежестью её дыхания и юной улыбкой. Слуги быстро и умело загасили огонь в камине и оставили несколько свечей, при свете которых господа, всё ещё обнявшись, направились к кровати с соломенным матрасом, обшитым шерстью и мехами.

– А ты, дорогая, что думаешь обо всём об этом? – Филипп был по-настоящему влюблён в свою жену.

– Филипп, ты прекрасно знаешь, что мне об этом нечего сказать. Это дело сеньора Сент-Нуарского, – Жанна вздохнула, как будто ей было тяжело продолжать. – Хотя ты прав: надо добиться мира на нашей земле, и союз Суйеров с Сент-Нуарами мог бы стать первым шагом на этом пути. Жиль был славным мальчиком, но без сомнения найдутся другие кандидаты, так что можно будет сохранить договорённости. Может быть, какой-нибудь кузен. И Аэлис в конце концов станет хозяйкой замка Суйер. Не волнуйся, любимый. Давай я обниму тебя.

– Ты моё утешение, Жанна. Белые мягкие руки жены обвили его шею, и он склонил голову на её жаркое и нежное лоно.

– Любовь моя, я скажу тебе нечто, что разгладит морщины печали на твоём лице.

Муж, заинтригованный, поднял глаза.

– Няня говорит, что срок ещё очень мал, но предпочитаю, чтобы ты ни дня не оставался в неведении. У меня будет ещё один ребёнок, Филипп. Ещё один Сент-Нуар, твой отпрыск. Молю Бога, чтобы он дал нам мальчика, как ты хочешь.

Сент-Нуар вскочил, ликование переполняло его; он вмиг забыл обо всех несчастьях, о Суйере и его интригах. Ребёнок! Мальчик, продолжатель рода; хотя дочь, Аэлис, жила и здравствовала, он не был уверен, что род Сент-Нуаров не прервётся.

Жанна ласково погладила лоб мужа. Сын. И не один, если понадобится. Всё, что угодно, лишь бы наконец превратиться в единственную и неоспоримую хозяйку Сент-Нуара. Оставалось только молиться, чтобы настал день, когда заносчивая девчонка отправится в постель к любому, кто захочет её, будь это хоть сам Дьявол.

Глава вторая

Смерть Жиля не пробудила в ней никаких чувств. По правде говоря, она и в лицо его плохо помнила. Глаза у него были, кажется, миндалевидные, а перед отъездом он отрастил бородку, вероятно, чтобы слишком нежное лицо его выглядело посолиднее. Он был, без сомнения, блондин, ведь в деревянном позолоченном медальоне, первом и единственном подарке, который она получила от Жиля, хранилась одна светлая прядь. Дар оказался и последним. Думая об этом, она тоже ничего не чувствовала, однако делала то единственное, что могла делать: плакала о нём, так и не зная, любила ли его когда-нибудь. Всю ночь, с того мгновения, когда погас последний факел в замке, и до первого луча утренней зари и первого петушиного крика на птичьем дворе, она оплакивала его, орошая слезами подушку, кусая кулаки, впиваясь ногтями в нежную плоть предплечья, чтобы не закричать, чтобы не разбудить никого, она оплакивала его так, будто он был её супругом, а она – его вдовой. Хотя бы этим могла она воздать ему и его памяти за краткие дни, когда они вместе мечтали о будущем, не зная ещё, до чего оно шатко. А потом Жиль отправился воевать. Красный матерчатый крест был нашит на плече его походного плаща, он клялся искупить все грехи прежде, чем взойдет с нею на супружеское ложе.

Когда няня рано утром пришла собирать её в первое путешествие в замок Суйер – первую длительную и дальнюю отлучку из родного дома – Аэлис была уже умыта и одета: волосы заплетены в длинную косу, туника из толстой шерстяной ткани облегала фигуру, плащ покрывал плечи, ботинки были тщательно зашнурованы, в кожаную дорожную сумку уложено всё необходимое. Они обнялись. По глазам крепкой коренастой крестьянки было видно, что ей многое хочется сказать. Однако она не произнесла ни слова. Молча спустились они к конюшне, где дожидались остальные путники, Л’Аршёвек ещё клевал носом, зевал во весь рот и после каждого зевка откусывал громадный кусок хлеба, её отец и Озэр хмурились и тихо переговаривались. Оба поклонились, увидев её, а Луи помахал ей горбушкой и что-то промычал набитым ртом. Николь прищёлкнула языком в знак недовольства дурными манерами рыцаря и оставила Аэлис на попечение оруженосцев и стремянных, которые уже вели дорожную клячу-першерона для неё и destrier, боевых коней в доспехах, для мужчин. Ванблан, на котором обычно ездила Аэлис, отличный скакун южных кровей, на этот раз оставался на конюшне. Путь до Суйера был не дальний, но трудный, приходилось ехать оврагами, через поля и заросли, по разбитым древнеримским дорогам, по узким лесным тропам, перебираться через тихие прозрачные ручейки, прячущиеся в траве и незаметные, как вены задремавшего чудовища, так что кони, неожиданно попадая в них копытом, могли поскользнуться. Аэлис, вообщето, была уверена, что Ванблан и тут бы не оплошал, но не хотела подвергать его ненужному испытанию, хотя и знала, что ей будет недоставать его компании. Пережитое прошлой ночью, осталось позади. Сегодня будущее виделось ей простым и кратким: предстоял день пути, и все волнения были связаны только с предстоящим путешествием.

Когда они подъехали к воротам замка, крестьяне, тащившие на базар, который каждую среду организовывался во дворе замка, тяжёлые мешки, полные зерна, сыров и хлеба, замерли в восхищении перед величием господ, на благо которых трудились. Аэлис покраснела, сама не зная, почему, при виде чумазых физиономий с горящими любопытными глазами, при виде тел, прикрытых рубищами и грубо обработанными шкурами, небрежно подпоясанными верёвками, при виде грязных ног, плетущихся по дороге, не достойной того, чтобы на неё ступали копыта Ванблана. Кавалькада приблизилась к дощатому мосту через реку, стоявшему на каменных опорах. Стражник, огромный детина, задумчиво грыз яблоко. Увидев путников, он встрепенулся, вскочил, схватившись разом за кожаную суму, болтавшуюся у него на поясе, и за дубинку, лежавшую рядом, и уже открыл рот, чтобы затребовать пошлину за проезд по мосту с четверых всадников, но заметив герб Сент-Нуара, замер в глубоком поклоне. Филипп достал несколько провансальских денье из кошелька и кинул их стражнику. За холмами, поросшими частым лесом, в одном дне пути по старой римской дороге, известной теперь под именем пути Святого Иакова, лежала цель их поездки. Уже довольно давно слышен был только ритмичный стук копыт об изъеденные временем, покрытые глиной и поросшие травой плиты. Озэр скакал впереди, обнажив меч. Отец Аэлис ехал вторым, сама она – следом за ним, а Луи замыкал колонну.

– Ну и каков ваш приговор, сеньора?

– Не понимаю вас, Аршёвек, – Аэлис очнулась от задумчивости, едва ли не благодарная рыцарю за то, что он отвлёк её от мыслей.

– Мы миновали большую часть земель вашего отца и нашего покровителя и приближаемся к тем местам, которых вы, если не ошибаюсь, ещё не видели.

– Так что же?

– Вот и я спрашиваю: так что же? Разве вы не заметили в небе облаков необычной формы или деревьев, которых не встретишь в полях Сент-Нуара, а разве вода здесь журчит не громче? Ведь она ближе к своей конечной цели, к морю. Госпожа моя! Да ведь в этих краях даже монахи одеваются в иные цвета, чем отец Мартен… Хотя, честно сказать, небогатое облачение нашего святого отца приобрело с годами такой неопределённый буроватый оттенок, что ни обитатели Клюни, ни монахи Клерво не смогли бы с точностью определить, к тем он принадлежит или к этим.

– Вы совсем запутали меня своими словесами: они бредут такой тесной толпой и так прочно между собой скованы, что лучший нормандский кузнец был бы не в силах оторвать одно от другого, чтобы докопаться до смысла, – Аэлис одарила рыцаря самым наивным взором. – Разве не все эти славные мужи принадлежат к одной и той же Святой Церкви?

– Ах, госпожа, это в самом деле интересный вопрос. Не знаю, к одной ли Церкви они принадлежат, но, сказать по чести, никакие они не мужи, ведь послушание и молитвы занимают весь их ум и весь их… – Луи Л’Аршёвек оборвал свой монолог на полуслове и стал внимательно изучать спокойное с виду лицо своей собеседницы. Слишком сильно изогнутые, как бы с ироничным вызовом, брови, подтвердили его подозрения. Воистину, самообладанию этой девчушки можно было позавидовать. Не зря она носила имя Сент-Нуар. Он откашлялся и произнёс, не скрывая лукавства:

– Ваш падре, возможно, не понимает сам, какого цвета его облачение, но в том, как воспитывать своих подопечных, он, без сомнения, разбирается, госпожа моя.

– Знаете что, рыцарь мой? Кажется, я начинаю осознавать, в чём разница, о которой вы только что говорили. Есть нечто исключительное в этой местности: здесь все архиепископы каким-то чудом становятся воздержанными на язык.

Рыцарь от души рассмеялся и изобразил намёк на поклон. Озэр обернулся на шум, но тут же снова сосредоточился на дороге. Редко приходилось Аэлис видеть его таким угрюмым. И его, и отца. Ни один из них рта не раскрыл с тех пор, как они покинули пределы Сент-Нуара, оказавшись вне защиты его гарнизона. Повсюду было полно грабителей и разрозненных групп, отколовшихся от армий наёмников, опустошавших этот край в то время, как в недалёком прошлом король Генрих вёл ожесточённую борьбу против могущественных графов и баронов Анжу и Блуа. Теперь же, когда старый король заранее раздал наследство троим алчным сыновьям, ради умиротворения одаривая их землями и титулами, когда брачные союзы объединили бывших врагов, жизнь, казалось, вошла в мирное русло. Однако воины, брошенные своими начальниками, те, кому не было никакой выгоды в возделанных полях и богатых урожаях, и кто мог рассчитывать только на верный меч, продолжали нападать на замки своих прежних противников, унося в качестве трофеев монеты, мешки зерна и уводя пленных.

Аэлис, любуясь дикой красотой пейзажа, почти забыла о снедавшей её тревоге. Л’Аршёвек был прав: трава по краям дороги росла высокая, с крепкими и мощными стеблями, аромат колокольчиков и других лесных цветов, нежный и стойкий, будто укачивал её в спокойных объятиях. Но вот зазолотились поля, обещая обильную жатву, показалось деревянное колесо водяной мельницы, а это означало, что недалеко монастырь, где путники собирались заночевать перед последним, самым коротким отрезком пути к Суйеру. Древнеримская дорога, выложенная плитами, закончилась, так что теперь они ехали по узкой тропе среди леса Мон-Фруа, давшего имя монастырю. Аэлис не могла разглядеть ничего, кроме сплошных серых стволов в водопадах жёлтой, бордовой и тёмно-зелёной листвы, скрывавших от неё тайны леса. Ей вдруг захотелось направить коня к этой мрачной и безжизненной границе лесного царства, которое будто шептало ей на ухо, что она должна это сделать. Она помотала головой, медальон качнулся и мягко стукнул её в грудь, тихо напомнив, что надо ехать вперёд. Она вспомнила о том, как обеспокоен отец, вечно пекущийся о будущем семьи. Что-то неопределимое промелькнуло в её голове, какая-то мгновенная мысль, связанная с Жилем, с его медальоном, с рухнувшими планами, с разбитой жизнью, не с жизнью старшей и единственной дочери Сент-Нуарского патриарха, а с её жизнью, с жизнью Аэлис. Последний вздох лесного ветра прозвучал как прощание, ей показалось, что таинственные лесные духи прошептали её имя.

Долина Мон-Фруа3 оправдывала своё название. Стоило лошадям ступить на широкую дорогу, ведущую к воротам монастыря цистерцианцев, основанного аббатом Робертом, учеником знаменитейшего члена ордена Бернарда Клервоского, как навстречу им дунул холодный ветер. За величавыми дубами и кедрами показались стены, сложенные из светло-серого камня; с молчаливым достоинством возвышались башни монастырской колокольни. Деревянные створки были закрыты, дверной молоток отозвался сухим стуком, когда Озэр трижды ударил им в ворота. Новиций в белом наплечнике поспешно вышел им навстречу из узкой боковой двери. Озэр объявил:

– Филипп Сент-Нуарский и его спутники просят пристанища и защиты у аббата вашего монастыря.

Юноша энергично кивнул и побежал отпирать ворота. Несколько мирских братьев, работавших на огородах около главного здания, на мгновение подняли головы, заметив лошадей и всадников. Как только всадники спешились, двое новициев подошли, чтобы отвести лошадей в маленькую конюшню рядом с трапезной и кухнями. Один из них, самый молодой, покраснел, увидев Аэлис, но тут же отвернулся и занялся своим делом.

Главное внимание строители монастыря уделили возведению церкви и крытой галереи внутреннего двора, немало приложили они старания и при постройке зала капитула и мест уединения и размышления для членов конгрегации, да иначе и быть не могло: благородные цистерцианцы, прибывшие в Мон-Фруа для молитв и духовных трудов, мало времени уделяли мудрёным хозяйственным вопросам. Так что, хотя аббат-основатель располагал бесценными наставлениями почтенного главы ордена, процветание пришло только с избранием второго, нынешнего аббата, Гюга Марсийского, принявшего бразды правления и взявшегося за дело с жаром, подобным тому, что владел им в 1146 году, когда, будучи всего лишь 18 лет от роду, он призывал к крестовому походу против неверных и, не удовольствовавшись этим, сам в конце концов взошёл на корабль, взявший курс на Иерусалим. К счастью, те дни и тот неудачный поход, принёсший столько смертей и унижения христианским рыцарям, остались позади, и теперь под рукой Гюга монастырь переживал редкую пору благоденствия. После долгих лет междоусобной борьбы здешние земли в кои-то веки вкушали мир, и ни один сеньор не посягал на имущество ордена ни из нужды, ни ради наживы. Аббат употребил весь свой такт, ловкость и связи на то, чтобы обеспечить себе благодатный мир. Время от времени какая-нибудь партия отправленного на продажу товара загадочно исчезала или отряд рыцарей являлся и требовал десять мешков зерна или месячную выручку от аренды мельницы. Но это случалось всё реже, зато число мирских братьев, работавших на аббатство, за последние годы значительно выросло. Пришлось построить ещё одну трапезную, дормиторий и кухню для мирских братьев. А год назад появился и скрипторий, где те немногие, кто владел искусством иллюминирования рукописей, усердно переписывали фолианты, присланные на время из библиотек других монастырей ордена. Даже прошёл слух о возможном приезде в скромную обитель епископа Шартрского. Зная непредсказуемый нрав юного Гильома Белорукого, брата графа Шампанского, аббат гадал, радоваться ему или тревожиться. Однако и для огорчений были поводы: в последнее время местные молодые люди из тех, что не могли найти себе занятия, отправлялись в Компостелу или в Иерусалим вместо того, чтобы стучаться в ворота его аббатства с тем, чтобы принять духовный сан. Другие покидали Мон-Фруа и селились под защитой стен Шартра, Руана, Тура или Реймса. Времена менялись, без сомнения. Мощности водяной мельницы, которую строили без особой надежды, подчиняясь указаниям наставников из аббатства Клервоского, хватало, и даже с избытком, чтобы молоть зерно окрестных полей. Отец Гюг вёл переговоры с несколькими крестьянами и торговцами на ярмарках в Шампани, предлагая им пользоваться мельницей. За плату, разумеется. Он с удовольствием помассировал себе ногу. Одуряющий жар пустынь, окружавших Гроб Господень, не оставил у него по себе иной памяти, кроме лёгкой хромоты. Однако увечье оказалось весьма полезным приобретением: собеседники часто обманывались и недооценивали несчастного калеку или просто жалели его, так что переговоры вели не слишком бдительно, зачастую проявляли необдуманную щедрость, с чем добрый аббат и поздравлял себя. Хотя не все совершали подобную ошибку. Сент-Нуар взглянул на аббата с лукавой улыбкой и воскликнул:

– Мой славный аббат! С каждым моим посещением сего святого места я замечаю всё новые постройки, а ваше маленькое войско мирских братьев неизменно растёт. Так что и спрашивать не стану, как у вас идут дела. Не нужно особой проницательности, чтобы заметить: Мон-Фруа – богатая община…

– Ну что вы, что вы! – аббат сделал протестующий жест. – Мы, слуги Божьи, любим селиться, как вам известно, вдалеке от людских троп. Там где царит молитвенная тишина, не место богатству. Нам лишь бы поддержать своё существование. – Хотя на лице Сент-Нуара, пока он слушал аббата, не отразилось ничего, кроме глубочайшего почтения, аббат не обманывался на его счёт. Старый лис из замка Сент-Нуар был когда-то его головной болью. Теперь-то они могли сесть вместе за стол и выпить вина из монастырских подвалов. Аббат повторил: – Лишь бы выжить.

– Как всем нам, Гюг, как всем нам, – поспешно отозвался Филипп.

– Да. Ведь все мы дети Божьи.

Они надолго замолчали, пока мирские братья суетились вокруг стола, поднося хлеб и сыр. Вино и свежую воду аббат уже подал гостям. Бокалы были резного дерева, а пища – самая простая. Оба знали, что богатый монастырь мог позволить себе предложить и более роскошное угощение. Однако этот обед в какой-то мере представлял собою ритуальное действо: демонстрацию аскетизма. Аббат не намерен был щеголять клюнийской роскошью. Пусть ею упиваются монахи, носящие чёрное облачение, отступившие от строгих правил бенедиктинского ордена. Наконец двое мужчин остались наедине.

– До вас, должно быть, уже дошли печальные вести из Суйера, – сказал Филипп, сделав большой глоток вина, слишком щедро на его вкус разбавленного водой.

– Печаль переполнила мою грудь, когда мне об этом сообщили, – ответил аббат и добавил в раздумье, – Его чистая душа, без сомнения, нашла путь к вратам вечного покоя. Мне выпала честь быть наставником и исповедником несчастного юноши.

– Воистину несчастного. Нет большего несчастья, чем умереть, оставив за собой шлейф скорби и упрёков, – произнёс Филипп, нахмурившись.

– Ваши слова суровы, господин мой, – сказал аббат с мягким укором.

– Но разве иных слов и мыслей можно было ожидать от меня? Вам лучше, чем кому бы то ни было, известно, как бесконечные междоусобицы опустошили наши земли и обездолили наши семьи. Нам вечно не везло. – Он горестно покачал головой. – Не нашлось могущественного сеньора, графа или архиепископа, способного принести на нашу землю длительный мир. Никто не взял на себя заботы о наших несчастных краях, однако, хотя мы не богаты ни виноградниками, ни пшеницей, ни железом, ни солью, все хотели захватить нас, ведь мы оборонительный бастион между теми и этими. Мы прокляты, ибо вечно оказываемся между двух огней. И при том расположены далеко от портов, ярмарок и торговых путей… Нам досталась одна лишь роль – роль пешек в жестоких играх могущественных сеньоров, а тут ещё то и дело являются сборщики податей: мол, старый король Генрих нуждается в деньгах на оплату войска, чтобы в очередной раз сразиться со своими сыновьями, или граф Блуаский собрался выстроить новый замок на границе с Нормандией, или пришло время защищать в очередной раз Гроб Господень, и мы вытрясаем мошну, не зная, наполнится ли она вновь. Вот и всё. Слава Богу, с тех пор, как прекратилась явная вражда, и все стороны сумели, если не разрешить свои разногласия, то, по крайней мере, встать выше их, мы в конце концов дождались покоя. Ещё десять лет назад мне и в голову бы не пришло вывезти дочь за пределы семейных владений, да и вы не решились бы принять меня под своим кровом. И вот эта смерть… Накануне заключения прочного союза – результата тяжких переговоров, жизненно необходимого моей семье. Столько усилий впустую. И как это угораздило глупого мальчишку погибнуть в самое неподходящее время!

– Вы богохульствуете, Филипп, – сказал аббат с искренним чувством. – Жиль Суйерский погиб по Божьей воле, а её следует уважать. Но признаюсь, ваша досада придаёт мне уверенности. Ведь всё, что вы сказали, – доказательство горячего стремления к миру.

– У меня давно пропала охота завоёвывать чужие земли, – Сент-Нуар поднял глаза на своего собеседника. Аббат был смугл, ярко-голубые глаза придавали его лицу одновременно нечто ангельское и слегка пугающее. Старый рыцарь вздохнул, как будто сбрасывая с плеч тяжёлый груз. – Теперь мне бы только уйти с миром и спокойной совестью. Единственное, к чему я стремлюсь, – безопасность родных.

– Это делает вам честь, – сказал Гюг. – Дом Господень всегда готов выслушать кающихся и дать им приют и утешение.

– Истинно так, аббат, и когда придёт для меня день покаяния, я обращусь к вам. Пока же, – продолжил Филипп, – мне следует сосредоточиться на других делах, весьма далёких, как вам известно, от вопросов веры.

Аббат промолчал. Только прикрыл глаза, ожидая продолжения.

– Гюг, – в голосе Филиппа звучало почтение, которое испытывают лишь к самым старым и заслуженным противникам, – что с нами будет? Суйер рассказал вам, что он задумал? Во имя всех стычек, в которых я пролил кровь ваших монахов, прошу вас ответить честно.

Монах встал и, подойдя к очагу, произнёс тихим, но твёрдым голосом:

– Кровь. У нас всё сводится к крови. В сердце Жиля текла кровь Суйеров, и потому вы скорбите о его смерти. И при этом вам неведомо, был бы он вам хорошим наследником, имел бы потомство или в конце концов предпочёл бы вашей дочери молоденькую крестьянку. – Сент-Нуар приподнялся в кресле, побелев от гнева. Аббат остановил его взглядом. – Не важно. Жиль уже не в счёт. Вернёмся к вопросу о крови. Кто ещё, в ком течёт кровь Суйеров, жив? В чьих венах течёт животворный сок этого рода? У старого Суйера было трое сыновей: один умер, едва родившись, второй, Готье, постригся в монахи и теперь он – секретарь архиепископа Генриха из Бове. Честолюбивый и многообещающий клирик, но слуга Божий, связанный обетом безбрачия. Что до Жиля, – аббат перекрестился, – надеюсь, товарищи по оружию похоронили его по-христиански. Других Суйеров в наших краях нет, Филипп. Выбора не остаётся. Если, конечно, оба семейства по-прежнему желают альянса. – Он снова уселся и, наклонившись, пристально посмотрел в окаменевшее лицо собеседника, – А я советую вам продолжать начатое. Между Суйерами и Сент-Нуарами должно быть взаимопонимание. Если его не будет, мы обречены вновь вернуться в мрачные времена, о которых вы только что с такой горечью вспоминали. Случись так, и ваши владения погрязнут в нищете. А моя община утратит всё, что удалось скопить за столько лет и такими трудами. Орден не простил бы мне этого. Да и я сам себе не простил бы.

– Я понимаю, – Сент-Нуар горько усмехнулся. – Вы вечно печётесь о всеобщем благе, Гюг.

– Признаться, все мы нуждаемся в этом союзе, Филипп. И вы – более, чем кто бы то ни было. Если Суйер решит изменить условия, сохранив дух договора, я буду счастлив освятить этот брак и благословить объединение ваших семей.

– Благодарю за откровенность, аббат.

– Предчувствую, что нам предстоят трудные времена, Сент-Нуар. Я буду молиться за то, чтобы у нас хватило сил выдержать испытания, которые пошлёт нам Господь на нашем пути.

– На нашем пути к миру? – Сент-Нуар сделал глоток из своего стакана. – Нет, аббат. Бог, без сомнения, на стороне кротких и блаженных.

– Воистину.

– Воистину, братья. Господь всеблагой вознаградит нас реками, текущими мёдом и молоком в бескрайних вертоградах рая для избранных, – произнёс Луи, с иронией созерцая размоченный хлеб и остатки засохшей пищи, предложенные им мирскими братьями на ужин. Хорошо хоть в глиняном кувшине было вино.

– Разум твой явно скудеет, Луи. Реки, текущие мёдом и молоком – это рай для сарацинов. Не сбивай с толку бедных монахов, – пробормотал Озэр, пережёвывая жилистый кусок мяса. – Мы-то помним, чем кончился твой предыдущий припадок красноречия.

Они сидели напротив конюшни на кучах соломы, сваленных у задней стены кухни. Аббат предоставил им место в дормитории мирских братьев, но рыцари предпочли устроиться на ночлег поближе к лошадям и – что ещё важнее – поближе к оружию. Монастырь погрузился в тишину, ещё более глубокую, чем обычно, слышно было только, как рыщут ночные хищники в поисках добычи. Неподалёку дикий кот поймал мышь и теперь удовлетворённо ворчал, с жадностью вгрызаясь в тёплое ещё мясо. Сам окружающий воздух был пропитан чувством голода.

– Ты говоришь так, будто я совершил что-то чудовищное, compaign. Что плохого, спрашиваю я себя, в дивных историях о путешествиях и приключениях? – ответил Луи, устремив взор к горизонту. – Я допускаю, что ты прав, и Кокани не существует, что Кокань4 – выдуманное место, где сосиски растут на деревьях, а фрукты зреют на речном дне. Кстати, мне кажется, что так было бы куда правильнее, чем месяцами – как это и есть на самом деле – дожидаться урожая, и биться не на жизнь а на смерть, чтобы отвоевать у земли каждое зёрнышко. Я признаю, что Кокань не входит ни в тривиум, ни в квадривиум5. Однако это означает, – на этих словах Озэр повернулся на другой бок и со вздохом закрыл глаза, – это означает, что воображение не находит прибежища ни в риторике, ни в логике, а о чём это говорит, marйchal6? Да о том, что наступили мрачные и недобрые времена.

– Не называй меня так, Луи. Здесь не слишком жалуют военных в высоких чинах, а ты прекрасно знаешь, что честные монахи, проводящие столько времени в молчании, обладают куда более острым слухом, чем наш. Озэр приподнялся, вытянул ноги и обернулся к товарищу, в глазах которого так и прыгали смешинки. Он не мог удержаться и улыбнулся в ответ. Луи был сложной смесью мелкого жулика, монаха и рыцаря, и невозможно было угадать, какая из составных частей в данный момент взяла верх над остальными. – Напоминаю тебе, господин архиепископ, что в великолепном твоём рассуждении о земном рае, о твоей трижды проклятой Кокани, речь шла, в первую очередь, не о плодородных пашнях, не о реках, текущих молоком и мёдом. Ты яркими красками живописал пенистые пивные моря и тихие винные заводи, щедрых трактирщиц, не устающих наполнять стаканы, обнажённых, как Ева, и как Ева же, склонных пробовать запретные плоды и готовых на всё ради удовольствия и услады счастливых пилигримов, которые там обитают. Великолепная картина, скажу я тебе.

Л’Аршёвек состроил гримасу, изображая оскорблённое достоинство. Озэр добавил:

– Нет ничего похвальнее, чем воспитывать в детях любовь к ближнему, да только, боюсь, приходская школа – не лучшее место для подобных опытов. Также не слишком разумно с твоей стороны было разевать свой огромный рот именно в пасхальное воскресенье. Могу объяснить эту глупость только лишь похмельем, вызванным неумеренным потреблением ломбардского, которое тогда ты, помнится, предпочитал прочим винам. И это в тот самый день, когда нас посетил епископ Павии! Единственное, о чём я сожалею, что с тех пор нам ни разу не довелось попробовать этого чудесного вина, потому что в Ломбардию нам дорога заказана.

– Так нам же не привыкать, compaign. Сколько раз мы нахлёстывали коней, спасая шкуру! – внезапно Луи посерьёзнел. – Но мне уже стало казаться, что тот раз был последний. Тебе не надоело всё это, frater?

Озэр помрачнел, и мимолётное выражение покоя, появившееся было на его лице, вмиг исчезло:

– Не то слово. Нет ничего хуже, чем ждать, и ждать, и ждать…

– Девушка должна подыскать себе мужа, и как можно скорее. Ты знаешь об этом. Прекрасная дама Жанна не будет долго терпеть её присутствия в Сент-Нуаре.

– Филипп Сент-Нуарский настоящий мужчина. Он горой за своё потомство, – процедил Озэр сквозь зубы. – Он её не оставит.

– Ясное дело. – Луи вскочил. – Сент-Нуар защитит своё чадо. И, видимо, уж кого-нибудь для неё присмотрел. Скажем, почтенного сеньора, со средствами и без детей, у которого много земли и мало зубов. Блестящая партия.

– Да чтоб тебя черти забрали! Что мне, по-твоему, делать? Если девочка окажется в постели старого Суйера, то по крайней мере будет спать в тепле, – он посмотрел прямо в глаза своему другу. – А ты-то с каких пор заговорил голосом совести? Если её судьба так тебя волнует, сам на ней и женись! Скажи её отцу, чтобы отдал тебе приданое, и когда ты пропьёшь всё до последней монеты, таскай девчонку с собой из провинции в провинцию, чтобы помогала тебе воровать, когда выхода другого не будет, а там, глядишь, продашь её генуэзцам за овёс для своего коня. Ясно, что отцу её на это наплевать, лишь бы с плеч долой, – нижняя губа у него дрожала.

Внезапно в кухне послышался шум. Рыцари переглянулись и по безмолвному сигналу Озэра обнажили мечи и толкнули дверь. Посреди кухни крыса билась в зубах облезлой собаки, которую прикармливал повар. Облегчённо вздохнув, они опустили мечи и снова растянулись на своих соломенных лежанках. Помолчав, Луи произнёс:

– Прости, друг.

– Да не обращай внимания. Сам иногда не знаю, какая блоха меня укусила. Лучше помолись за нас, Архиепископ, чтобы не гореть нам всем в аду.

Аэлис мёрзла, стоя босиком на каменном полу коридора. На ней была только белая хлопчатобумажная ночная рубаха, и ветер сквозь арки доносил из внутреннего двора чистый запах сада. По одной из посыпанных белой галькой тропинок, ведущих к колодцу в центре двора, она вышла в сад, сама не зная, куда идёт. Главное было – идти куда-то, чтобы успокоить дыхание, чтобы бесшумно проскользнуть к себе в спальню незамеченной. Келья, где её поселили монахи по указанию аббата, располагалась на втором этаже, как раз над кухней. Хотя Аэлис и пыталась уснуть, беспокойство, терзавшее её всю дорогу, не давало ей сомкнуть глаз. По совету аббата она помолилась за спасение своей души. В Сент-Нуаре молитвы, возносимые отцом Мартеном в скромной часовне, обычно казались ей не более чем заученными наизусть ничего не значащими фразами, но здесь, среди суровых стен монастыря, под покровом тишины торжественным словам молитвы вернулся их первоначальный глубокий смысл. Впервые за много дней на Аэлис снизошёл блаженный покой. Перекрестившись, она вдруг почувствовала, что голодна, и с колотящимся сердцем спустилась в кухню, чтобы взять немного хлеба. Девушка знала, что ей не следовало выходить из кельи, но дома она привыкла ходить где захочет в любое время дня и ночи. В монастыре же следовало быть начеку и стараться не попасться на глаза монахам. Ей удалось незамеченной добраться до кухни. На большом деревянном столе она обнаружила спелые фрукты, наверняка отложенные поваром на варенье, судя по тому, какие они были сладкие. Она испугалась, услышав во дворе мужские голоса, но когда поняла, что это Озэр и Л’Аршёвек, уступила соблазну и подошла, почти не дыша, к окну, чтобы подслушать, о чём они говорят. Услышанное исторгло у неё невольный крик ужаса, встревоживший рыцарей. Ей едва удалось убежать. Два слова – Суйер и брак – раскалённым клеймом запечатлелись в её памяти и мгновенно стёрли едва обретённое ощущение покоя.

Она упала на колени у колодца и беззвучно разрыдалась. Запах чёрной земли и мокрой травы показался ей более острым и реальным, чем когда бы то ни было, как будто жизнь вокруг стала ярче и мощней в противовес её мрачной невольничьей судьбе. Надо было искать выход, ведь лучше умереть, чем оказаться взаперти за глухими стенами и стать такой же глухой и слепой к окружающему миру. Она сложила руки и прошептала те же слова, которые повторяла всего лишь час назад. Inviolata, integra et casta est Maria. Богоматерь Дева Мария, одна ты непорочная из женщин. O Mater alma Christi carissima. Стены колодца казались очень высокими, такими же, как Святое распятие, символ Бога в лоне Земли, символ Того, кому могла она вручить свою судьбу и позабыть обо всём, что случилось в последние часы. Quae sola inviolata permansisti. В Нём искала она силы для того, чтобы решиться жить или умереть. Te nunc flagitant devota corda et ora, nostra ut pura pectora sint et corpora. И пришёл ей ответ на её молитву. O benigna! O Regina! O Maria! Аэлис поднялась с колен и вытерла слёзы. Она заглянула в глубь колодца, где вода была так черна, что даже луна не отражалась в ней. И отправилась обратно в свою келью. Каждый шаг по каменным плитам, казалось, возвращал её к жизни.

– Вы не передумали? – спросил Филипп, опоясываясь мечом.

– Нет. И ответ мой будет неизменен, даже если вы спросите меня об этом в четвёртый раз, – добавил аббат.

– Жаль, что вам придётся претерпеть всё это, отец, – сказал Сент-Нуар, усмехнувшись сквозь зубы, – Но я благодарен вам за помощь.

– Не стоит благодарности. Возможно, вы ещё пожалеете о том, что я с вами.

Монастырь остался позади, а с ним приор и группа дрожащих монахов в белых одеяниях, вышедших проводить аббата в час, когда солнечные лучи ещё не успели упасть на дорогу. К путешественникам присоединился и молодой новиций, которому поручено было опекать и охранять в дороге старого аббата, хотя судя по тщедушному виду юноши, ему вряд ли случалось ранее покидать стены монастыря, и казалось, что его самого придётся защищать в пути чуть ли не от каждой мошки. В кожаной сумке юноша вёз с собой пучок травок для заживления ран, от боли в ногах, от коросты и прочих дорожных неприятностей; он цеплялся за узду коня своего наставника так отчаянно, будто прикосновение к этим ремешкам придавало ему сил. Аэлис чуть не рассмеялась, когда, напуганный громким ржанием коня, юноша споткнулся и упал ничком. Все его тщательно увязанные травы разлетелись по земле, и конь прошёлся по ним копытами, запачкав глиной. Новиций встал и растерянно оглянулся на своего аббата, а Л’Аршёвек тут же принялся с удовольствием над ним подшучивать:

– Мой добрый frater Рауль, я же говорил вам, что ни к чему брать с собой в графство Першское столько трав. В конце концов, – продолжал он, поглядывая искоса на Сент-Нуара, – оттуда либо вернёшься живым, либо уж никогда не вернёшься. И тут никакие снадобья не помогут.

– Аршёвек! – воскликнул аббат, едва сдерживая гнев, – Оставьте моего новиция в покое. Как вам не стыдно!

– Excusatio, дорогой аббат. Близость к замку наших добрых соседей Суйеров наполняет моё сердце радостью и заставляет умолкнуть столь часто звучащий в моей душе глас осмотрительности, – ответил Луи с ироническим блеском в глазах.

– Осмотрительность в вашей душе, Аршёвек, не назовёшь частым гостем, – проворчал аббат.

– Досточтимый аббат…

– Помолчите! – воскликнул Сент-Нуар. – Мы уже почти приехали. Приберегите пыл на будущее. Нам ещё найдётся, о чём поговорить, не беспокойтесь.

Хмурый патриарх, возглавлявший кавалькаду, обернулся на своих спутников, и, глядя на него, они заметно приуныли. Озэр не проронил ни слова с тех пор, как они выехали из Мон-Фруа, а теперь смолкли и все остальные. Не было слышно ничего, кроме глухого стука подков по бурой земле и шуршания приминаемой травы. Аэлис не смогла сдержать дрожи, когда силуэт Суйерского замка вдруг показался за поворотом.

Долина, по которой ехали всадники, имела вид обычный для графства, выросшего вокруг железных, медных и соляных приисков. То тут, то там в унылой дали возвышались красноватые холмы и тёмные трубы, из которых валили дым и пар от кузен и плавильных котлов. Не было ни засеянных полей, ни огородов, ни садов, ни сосновых рощ, а деревья, росшие по одну сторону дороги, скорее напоминали забор из голых стволов, где путнику негде было укрыться от дождя и от солнца. И именно тут, посреди чёрной равнины, на самом высоком холме, который только нашёлся в округе, и поселилось семейство Суйеров. Аэлис перекрестилась, подумав, что ад, вероятно, смахивает на это место. Однако она вынуждена была отметить для себя, что замок Суйеров с виду куда более внушителен, чем Сент-Нуар, хотя бы потому, что на подходе к нему приходилось принуждать коней карабкаться по крутой узкой тропе, и нужно было задрать голову, чтобы увидеть его надёжно охраняемые высокие каменные стены. Солнце уже стояло высоко, так что можно было оценить мастерство строителей и их познания в военном деле: большую часть дня, благодаря правильной ориентации построек, солнечные лучи должны были бить в глаза тем, кто захотел бы взять замок Суйер штурмом, как будто сам Господь был союзником тех, кто жил в нём.

Подъехав к воротам, Сент-Нуар приказал остановиться и громко заявил о своём прибытии:

– Сент-Нуар – Суйеру! Я явился принести соболезнования старому другу в связи с кончиной наследника. Отворите ворота! Я и мои спутники просим гостеприимства.

Озэр и Л’Аршёвек выпрямились в сёдлах, нарочно держа руки на виду, но ни на секунду не расслабляясь и не спуская глаз со стражников, охранявших огромные деревянные ворота. Дул сильный ветер, будто бичом хлеща гору и раздувая плащ Аэлис. Аббат смотрел вперёд, не разжимая губ, а его новиций бормотал молитву с таким видом, будто не надеялся пережить этот день. Сент-Нуар подождал и, видя, что в замке нет никакого движения, пустил своего коня в пляс на месте и обнажил меч. Аэлис задержала дыхание и показала жестами, что хочет что-то сказать, но аббат знаками велел ей молчать. Филипп поднял меч вверх, и лезвие ослепительно блеснуло прежде, чем с размаху вонзиться в глинистую почву чуть не на треть. Протекло несколько нескончаемых мгновений, наконец заскрипели петли, и ворота распахнулись. Глуховатый тусклый голос приветствовал их из полумрака внутреннего двора крепости.

– Всегда спокойнее видеть вас безоружным, Филипп. Спасибо, что пришли утешить меня в ужасном испытании, ниспосланном мне Господом.

– Ваши посланцы в точности повторили ваши слова, а я выполнил вашу волю, – сказал Сент-Нуар, твёрдо взглянув в глаза собеседнику.

Аэлис никогда не видела своего отца таким неприветливым, точнее, никогда его взгляд не был таким непроницаемым, будто сам он стал человеком-крепостью, несгибаемой и неприступной для чужой воли. Она почувствовала гордость за него, а собеседник, напротив, показался ей самым отвратительным старикашкой, какого она видела в жизни, кроме, разве что, прокажённых, которые в праздники толпились у сентнуарской часовни, выпрашивая милостыню. У этого не было гнойных язв на руках, и он не закрывал лица капюшоном, но кожа его напоминала сморщеный пергамент цвета миндального молока. На увядшем лице старика, словно на искорёженной маске, едва угадывалось смутное сходство с мягкими чертами его покойного сына Жиля. Кожа Жиля была мягкой и розовой, а кожа отца казалась жёсткой и холодной. Его губы и глаза – единственные цветные пятна на лице – отличались неприятным красноватым оттенком. Казалось, что кровь приливает к ним сильнее, что без сомнения указывало на чувственный темперамент. По крайней мере, так говорилось в книгах, запрещённых ей отцом Мартеном, которые Аэлис, однако, с увлечением листала в часы одиночества, отдыхая от прялки и веретена. Она опустила глаза, стараясь не думать об аппетитах этого бледного старца. Неожиданно он вдруг воспрял, будто напитавшись энергией от своих гостей, и приблизился к ним, опираясь на узловатую палку из тёмного дерева.

– Позаботьтесь о лошадях господ! Ну же, бездельники! Что вы стоите? Не позорьте мой дом своей медлительностью! – вскричал он.

Конюхи поспешили взять под уздцы лошадей, а слуги подхватили дорожные сумки и понесли их в покои. Аэлис никогда не видела, чтобы у кого-нибудь было столько слуг. Она знала, что Суйеры могущественнее её отца, но ощущать могущество так осязаемо – совсем не то, что слушать рассказы о нём.

– Прошу вас, – произнёс старик, – войдите в мой дом. Пусть он будет вашим так долго, как пожелаете, – он расхохотался. – Не принимайте этого на свой счёт, аббат. А то вы, пожалуй, можете поймать меня на слове.

– Я никогда не совершил бы такой ошибки, Ришер. Я слишком хорошо вас знаю, – произнёс аббат елейным тоном.

– Ладно, ладно. Вам давно уже не приходится жаловаться вашему доброму покровителю епископу Шартрскому, – перебил его Суйер. – Разве нынешние времена не почитаются у вас за чудо? Между нами наконец наступил мир, благодаря бесконечной милости Господа и ещё более бесконечным трудам его верного аббата. Монастыри вашего ордена растут кругом, как грибы, оплетая землю белой паутиной. А мои советники-священники только и знают, что подносить мне на подпись дарственные на земли и деньги для ордена цистерцианцев. Нет, аббат, жаловаться вам не на что, – повторил старик.

– Архиепископ будет рад узнать о вашей щедрости и богобоязненности. Я прикажу служить больше молебнов за спасение вашей души и душ ваших близких, – мягко ответил аббат. Слова его попали в цель: Суйер заморгал, вспомнив повод, по которому все собрались.

– Оставьте мою душу в покое. Прошу вас отслужить мессу по мальчику в моей часовне, раз уж вы здесь. Если бы это было возможно, я молил бы вас повернуть время вспять и вернуть мне моего единственного наследника. Но раз уж это невозможно, отслужите мессу и помолитесь, – пробормотал Суйер. Его бледная морщинистая кожа чуть потемнела от чувства смутно похожего на боль. Он взглянул на рыцарей, на Сент-Нуара и, наконец, на Аэлис. На лице его появилась гримаса, которая должна была, видимо, означать улыбку. – Ах! Простите мою нелюбезность, милая дева. Я вечно в одиночестве, не привык к компании, тем более, такой приятной, как ваша. Я тут заговорился, а вы стоите в грязи на ветру. Мои слуги о вас позаботятся, – опираясь на посох он сделал жалкую попытку поклониться.

Аэлис не знала, что ответить и ограничилась глубоким преувеличенно почтительным реверансом. Л’Аршёвек пришёл ей на помощь, радостно возгласив:

– Не одна только девушка замёрзла на этом чёртовом ветру. Неужто не найдётся доброго огонька, чтобы просушить наши кости?

Озэр молча посмотрел на него, взглядом как бы говоря: ты безнадёжен. Невозможно было объяснить Луи, когда следует вступать в разговор, а когда лучше воздержаться. Столько раз судьба его зависела от настроения собеседника, но Суйер, похоже, воспринял выступление рыцаря доброжелательно.

– Экий храбрец! И не удивительно: ведь он из вашей свиты, Сент-Нуар. Однако голову бы дал на отсечение, что это придворный шут, судя по его щегольскому наряду. Как бы то ни было, он прав. Пойдём в гостиную, там у камина вы восстановите силы.

И не теряя больше времени на разговоры, все направились в замок.

Глава третья

Глянув в широкое окно второго этажа, Аэлис увидела, как слуги озабоченно снуют туда-сюда по двору замка. Поварята волокли коровьи ляжки, бараньи ножки и огромные корзины из ивовых прутьев, полные яблок и груш. Тем временем эконом вручал кошельки торговцам, только что доставившим продукты. Дверь на кухню была открыта, и можно было разглядеть огромные, разложенные прямо на полу костры, на которых в огромных котлах варились соусы, супы и приправы. Помощники главного повара непрерывно помешивали варево. Мощный аромат кушаний доносился в столовую и щекотал ноздри едоков ещё до того, как блюда подавались на стол. Суйер знал, чем угостить путников после утомительного путешествия, пища и вино прекрасно восстанавливали силы. Теперь служанки торопливо выносили блюда с остатками жареного на вертеле мяса и миски с бульоном, а собаки с наслаждением принялись за кости. В очаге пылал огонь, и изображения воинов со шпалер, висящих на стенах зала, казалось, оживали в его отблесках. Пол устилали не солома и не опилки, а шкуры медведей, волков и неведомых Аэлис животных. Сам Суйер сидел, укутав колени чёрной блестящей шкурой с огромной зловещей мордой, похожей на кошачью, и холодными зелёными глазами.

– Это шкура пантеры, госпожа моя, – сказал старик, видя недоумение Аэлис. – Большой кошки, из тех, что водятся далеко за землями, где сражаются воины Господни. Я купил её у генуэзского торговца в Труа. Он клялся, что когда-то она принадлежала самому Александру. Я не поверил, но заметьте: шерсть до сих пор такая шелковистая, будто жизненные соки всё ещё струятся по её венам. Хотите убедиться?

Суйер взял свой бокал и осушил его одним глотком. Аэлис бросила робкий взгляд на отца. Сент-Нуар сидел в большом деревянном кресле и молча смотрел на хозяина дома. Будто верные тени, Озэр и Луи замерли за спиной своего господина, первый – выпрямившись, держа руку на рукояти меча, второй – лениво опираясь о каменную колонну, подпиравшую потолок. Рыцари Ги и Раймонд – гвардейцы Суйера, передавшие грустную весть о судьбе Жиля, – предпочли остаться снаружи, их едва было видно в проёме двери. Аббат сделал несколько шагов и, прежде чем заговорить, соединил кончики пальцев:

– Мы благодарны вам за гостеприимство, Ришер. Теперь, должно быть, пришло время помянуть вашего сына Жиля, – начал он осторожно.

Суйер злобно зыркнул на него своими красными глазками. Старый аббат не нравился ему. Приходилось терпеть святошу ради его покровителя, епископа Шартрского, брата графа Шампанского. Но в своём замке Суйер не позволял распоряжаться посторонним.

– Аббат, я мог бы многое вам напомнить, и в частности, что на поминках по моему сыну ваше дело – сторона. Мы с Сент-Нуаром разберёмся сами. Довольно и того, что я позволил превратить приватную беседу в ярмарочное представление. Так уж будьте любезны молчать, как и положено зрителям.

– Прежде, чем добрый аббат успеет оскорбиться, скажу, что слова ваши мудры, Суйер, – заметил Филипп Сент-Нуарский. – Я желаю выслушать вас и никого более.

– Вид двух мужей, прежде враждовавших, а ныне стремящихся к переговорам, наполняет моё сердце радостью, – пробормотал аббат. – Слава Господу.

– Слава, – отозвались хором все присутствующие. Дрожащий тонкий голос Аэлис прозвучал в диссонанс мужским голосам. Суйер поставил бокал на подлокотник кресла.

– Надо пересмотреть условия договора, – произнёс он невозмутимым тоном. – Вы должны увеличить приданое, Сент-Нуар. Выдать дочь замуж за наследника и за сеньора – не одно и то же.

– Я готов, – быстро ответил Филипп, – но земля, которую вы передали нам в дар при помолвке, останется за нами. Вряд ли эти болота для вас такая уж большая потеря, – добавил он, не скрывая иронии. И искоса глянув на Аэлис, закончил, – И не думаю, что злоупотреблю вашей щедростью, если попрошу назначить те земли, что граничат с монастырскими и с моими пшеничными полями, вдовьей долей Аэлис.

– Вы сами знаете, что просите слишком многого! Иначе к чему взывать к моей щедрости, – воскликнул Суйер, стукнув кулаком по столу. Никто и подумать не мог, что в нём столько энергии. Озэр едва заметно шевельнулся, а Луи отошёл от колонны. – Я вам говорю, что девчонка станет госпожой в этом замке. После моей смерти она унаследует всё. Вам ни к чему требовать её вдовью долю, и тем более требовать в этом качестве самые плодородные земли моих владений.

– Но вы ведь не забыли о своём сыне Готье? – мягко напомнил Сент-Нуар.

– Так он духовное лицо! От него толку не больше, чем от евнуха. Не будь на нём сана, стал бы я жертвовать удобным и размеренным образом жизни? – возразил Суйер. – Неужто вы думаете, что я жажду воспитывать малолетку? Кто знает, когда ещё мне достанется такой обед, как тот, что мы ели этим вечером? Слава Богу, есть у меня хорошие слуги, которые смогут кое-как подправить ошибки хозяйки-неумехи.

Сент-Нуар пропустил выпад мимо ушей. Без подобных провокаций не обходятся сложные и порой не слишком дипломатичные переговоры о союзе между семьями. Нельзя было терять голову: на карту поставлено будущее дочери и мир на землях графства. Он улыбнулся, успокаивая собеседника, и продолжал:

– Да, сейчас ваш сын Готье – священник, но кому ведомо, какие сомнения могут охватить и лучшего из слуг христовых, в какое искушение может впасть при виде столь завидного наследства бедный секретарь епископа, вечно пребывающий в шаге от роскоши, в которой купаются наши мудрые правители? Нет, Суйер. – Сент-Нуар откинулся в кресле, чувствуя себя победителем. – Я требую в качестве вдовьей доли те земли, о которых упомянул. Подумайте, ведь речь идёт о предосторожности, которая, окажись она даже и бесполезной, хотя бы успокоит душу отца, пекущегося об интересах дочери. Так не лишайте меня покоя.

– Ну ладно, ладно, – скрепя сердце согласился Суйер и добавил, пожирая глазами Аэлис, – Лучшие в мире земли за самую прекрасную невесту. Кстати, Аэлис – довольно необычное имя, Сент-Нуар. Иностранное, на мой слух.

– Моя первая жена была родом из Окситании. Там это самое обычное имя, – ответил Филипп и невольно стиснул зубы при воспоминании о Франсуазе.

– Ладно. Не важно. Женщины семейства Суйер всегда звались Изабель или Бланш. Такая у нас традиция, видите ли. – Старик прищёлкнул языком. – Ваша дочь может выбрать имя, которое ей больше по душе, хотя по цвету кожи я бы назвал её Бланш, Белянка. Да, Бланш де Суйер. Отлично звучит.

Сент-Нуар смиренно улыбнулся. Поменять дочери имя ради того, чтобы брак состоялся, пустяк, учитывая, сколько судеб зависело от этого союза. Он поднял свой деревянный бокал и сделал глоток. Аббат смотрел в окно, будто заворожённый красотой заката. Суйер поглаживал шкуру, лежавшую у него на коленях, будто гипнотизируя гостей.

Аэлис наблюдала за происходящим. Старая чёрная шкура подчёркивала бледность лица и красноту вокруг глаз Суйера, казалось – что это единый трёхцветный монстр, подобный грифам, гиенам и василискам, о которых ей столько раз рассказывал отец Мартен. Она проглотила слюну и собрала всю волю в кулак, чтобы совершить задуманное. Каждый ритмичный толчок в её груди отзывался эхом по всему телу, колени дрожали.

– Отец, – произнесла она громко и отчётливо.

Все удивлённо обернулись к ней. Луи поднял голову, как будто увидел щенка, вытворяющего на его глазах нечто забавное. Суйер поглаживал лоб и маленькие ушки пантеры. Озэр кинул быстрый взгляд на Сент-Нуара, который уверенно отозвался:

– Да, дочь.

– Нет. Я не к вам обращаюсь. Я хочу поговорить с аббатом. Мне надо кое-что сказать ему.

Аббат обернулся к ней, удивлённый. Сент-Нуар медленно поднялся с кресла. Он не понимал, что происходит, однако важнее всего было вновь овладеть положением. Суйер не произнёс ни слова, но его глаза жадно перебегали с одного лица на другое, пытаясь прочитать недосказанное по губам собеседников. Губы Аэлис не двигались, но её зелёные глаза пылали. Она тоже стояла, и вдруг как будто стала выше ростом, прямая, как струна. Озэр прикрыл глаза. Древние амазонки, должно быть, смотрели так на мужчин, поражая их стрелами.

– Без сомнения, мы так увлеклись своими делами, что нарушили ваш обычный распорядок молитв, и хорошо, что вы напомнили мне об этом, дочь моя. Ступайте в часовню с аббатом. Я разрешаю, – сказал Сент-Нуар. Мрачное выражение его лица не оставляло места сомнениям.

В этот момент Аэлис ещё могла отступить, но в её жилах текла та же кровь, что заставляла Филиппа навязывать всем свою волю. Она качнула головой, давая понять, что не уйдёт, и решительно вздёрнула подбородок.

– В часовню можно и не ходить. Но речь и в самом деле идёт о вопросах веры. – Она обернулась к аббату Гюгу, устремившему на неё проницательный взор. Девушка выдержала его взгляд и произнесла, пав перед ним на колени: – Я дала обет невинности, отец мой. Мне следует блюсти его, иначе я рискую спасением своей бессмертной души.

Всё, что последовало за этим, навсегда запечатлелось в памяти Аэлис хороводом бессвязных эпизодов: аббат поглядел на неё, протянул руку для поцелуя, и в его глазах она прочитала великую скорбь; Суйер разразился трескучим и неприятным смехом. Но чего она никогда не могла забыть – так это свирепой гримасы на лице отца, хватающего её железной хваткой за руку выше локтя и волокущего в спальню, которую Суйер предоставил гостям. Беспощадный, не слушая её жалоб, не удостоив её ни единым взглядом и не произнеся не слова, он захлопнул за собой дверь и швырнул её на пол. Аэлис упала рядом с деревянной лежанкой, покрытой соломенным тюфяком и замерла там, скорчившись, в молитвенной позе.

– Не объяснишь ли ты мне, что это значит? – спросил Филипп Сент-Нуарский. Он был взбешён. Дочь выставила его посмешищем перед будущим союзником и бывшим врагом. Нельзя было позволить себе роскоши казаться слабым, и тем более – уступить женщине из собственного рода.

– Говори! – приказал он.

– Мне нечего объяснять. Я решила вручить себя Господу. Я дала обет, не позволяющий мне взойти на брачное ложе ни с одним мужчиной, ибо я супруга Божья. Я так решила. Вот и всё, – сказала Аэлис, не оборачиваясь. Слова её звучали чуть слышно, но твёрдо.

– Нет, не всё: ты здесь ничего не решаешь, – гневно возразил Сент-Нуар. – Ты выйдешь замуж за Ришера Суйерского и станешь хозяйкой этих земель. Такова моя воля.

– Отец, не уговаривайте меня. Моя вера искренна и сильна. Оставьте меня!

Из окна доносились крики и хохот солдат, толпившихся без дела во дворе. Аэлис встала и подошла к отцу. Патриарх изменился в лице, увидев залитые слезами глаза дочери, и на мгновение в его взгляде мелькнула тень понимания.

– Знаю, тебе трудно. Жиль был славным мальчиком, и тебе нелегко смириться с его смертью. Но я также знаю, что ты достойная дочь своего отца и тебе по плечу стать хозяйкой Суйера. Ясно, что тебя охватывает робость при виде этого величественного замка и при мысли, что тебе придётся в нём хозяйничать, но здешние старожилы помогут тебе. Ты будешь самой уважаемой и почитаемой хозяйкой замка в округе. – Он помолчал и, не дождавшись ответа, добавил с явным облегчением, надеясь, что буря миновала: – Наш путь был долгим и утомительным, а я не позаботился о том, чтобы ты отдохнула. Слишком много переживаний за два дня, дочь моя.

– Оставьте меня, – повторила Аэлис упрямо. – Я не ваша. Я супруга Христова.

– Чёрт меня побери! – взревел Сент-Нуар, потеряв терпение. – Неблагодарная! Супруга Христова? А где был Христос, когда Жиль пытался уволочь тебя в пшеничное поле? Или ты только тогда обращаешь взор свой к Животворящему кресту, когда земной супруг – дряхлый беззубый старец? Глупая девчонка!

Аэлис смотрела на него изумлённо. Отец никогда не разговаривал с ней так, будто она одна из непотребных женщин, развлекавших ночами солдатню. В тёмных глазах Сент-Нуара читалось одно только раздражение. Однако он продолжил спокойнее:

– Ты разве не видишь? Мы явно в выигрыше! Старик Суйер протянет от силы несколько лет, ты не успеешь и глазом моргнуть, как станешь вдовой и владелицей его земель. За исключением того, что достанется в наследство его сыну Готье, а я уж позабочусь, чтобы его часть оказалась поменьше. И тогда-то ты будешь вольна делать всё, что тебе заблагорассудится: хочешь – венчайся с Христом, хочешь – с самим папой. Потому что мы, Сент-Нуары станем самыми могущественными и богатыми сеньорами графства Перш. И великие владыки, ставящие на кон корону, будут просить у нас помощи в каждой войне, а мы уж постараемся не остаться внакладе.

Он поднял руку, и на пальце блеснуло фамильное кольцо с отчеканенной на серебре башней Сент-Нуара. Чуть ли не молитвенный экстаз отразился на лице патриарха. Искренняя тревога за будущее семьи двигала всеми его поступками ещё с тех пор, как он внушил себе, что дама Франсуаза, мать Аэлис, не сможет родить ему больше наследников. Продолжить род, сохранить власть, собрать воинов под свои знамёна и защитить наследие семьи. Аэлис, растроганная, едва не кинулась ему в ноги и не попросила прощения за то, что делает. Она знала, что причиняет боль, что станет источником новых страданий для отца, но всё же предпочла остаться верной тому мгновению, когда, коленопреклонённая у высокого колодца в монастырском дворе, она дала себе слово не сдаваться, не позволять, чтобы иная воля, кроме её собственной, руководила её поступками, а потому пылко возразила:

– Я не хочу быть вдовой Суйера! Я не могу выйти замуж с мыслью о скорой смерти супруга, ибо каждая ночь в его постели будет шагом к моей собственной могиле. Не делайте меня такой. Умоляю вас, отец.

– Такой? Что ты хочешь этим сказать? Разве плохо сделать тебя независимой и богатой как можно скорее? Я желаю тебе только добра. – Сент-Нуар был близок к отчаянию. Его дочь оказалась такой же упрямой, как её мать, да и как он сам.

– Единственное, чего желаю я,– уйти в монастырь. Я попрошу аббата Гюга дать мне рекомендательное письмо в какое-нибудь аббатство его ордена, – заявила Аэлис, собравшись с духом. Она вытерла слёзы и с удивлением заметила, что отец смеётся.

– Аббата Гюга! Рекомендательное письмо! – Сент-Нуар от души веселился. Наивность дочери успокоила его. Далеко не всё было потеряно: Аэлис представления не имела, какие нити двигают поступками людей, да, в конце концов, он же отец ей. Порядок должен возобладать в мире.

– Милое дитя, аббат ничего подобного не сделает, разве что ты постучишься в его ворота с мешком золота под мышкой. Потому что монахи принимают лишь тех, кто может оплатить своё пребывание в монастыре, кто деньгами, а кто – трудом. Доить коров и выращивать овощи ты ещё не научилась, и сомневаюсь, что нашему доброму Гюгу покажется полезным твоё мастерство вышивальщицы, так что придётся нести деньги. Монеты, отчеканенные в Шампани или при дворе Антипапы, лиможские бокалы или арабские кинжалы, инкрустированные драгоценными камнями, меховые покрывала или реликвии святого Бернарда… так или иначе, деньги. Деньги, которых у тебя нет, однако твой многотерпеливый отец бьётся за то, чтобы они у тебя появились, как бы ты ни сопротивлялась. Когда ты станешь богатой вдовой Суйера, все монастыри от Брюгге до Сен-Жан-д’Акр распахнут перед тобой двери. Тогда-то ты поблагодаришь меня за заботу.

Сент-Нуар уже веселее взглянул на свою бледную дочь и решил, что на сегодня сказано достаточно. Утром ещё будет время уладить недоразумение с Суйером и скрепить договор. А пока бесполезно биться за то, чтобы вдолбить каплю здравого смысла в упрямую голову Аэлис. Он повернулся и вышел из комнаты, не оглядываясь. За дверью его дожидались Озэр и Л’Аршёвек.

– Озэр, стереги эту дверь. Ты мне жизнью за неё отвечаешь. Старый лис Суйер облизывался на девчушку чаще, чем гладил шкуру пантеры, в которую закутаны его ноги. – И добавил: – А ты, Луи, ступай во двор, и если кто попытается влезть в это окно или вылезти из него, убей, не раздумывая. Потом мы скажем, что ты осла от крысы не отличишь, не волнуйся.

– Да, сеньор, – отозвались рыцари в один голос.

Сент-Нуар удалялся по коридору. Двое друзей смотрели ему вслед, когда он вновь вошёл в зал, откуда вскоре раздались возгласы и смех.

– Так что я слепец, а ты – статуя. А за этой дверью невеста Христова, – промурлыкал себе под нос Л’Аршёвек. – Славная предстоит ночка.

– И молись, чтобы сумасшедшей девчонке не взбрело в голову учудить ещё что-нибудь, – отозвался Озэр, расстилая на полу плащ, чтобы не замёрзнуть на голых плитах. Он растянулся во весь рост у двери, а рядом положил меч в ножнах.

– Ну, во всяком случае, пока что свадьба со стариком вилами на воде писана, – сказал Луи. – Если что, считай, я этого не говорил, но она оказалась хитрюгой, хотя вмешивать Господа в дела людские всегда не к добру. Думаю, сам аббат лишился дара речи, хотя и закалён в боях с сарацинами Дамаска и с христианами Византии.

– Откуда она взяла этот обет невинности? – пробормотал Озэр, размышляя вслух. – Он ведь почти как папская грамота. Никто не смеет её пальцем тронуть, если она не отречётся от этой клятвы.

– Ошибаешься. Её ещё потащат в суд. К счастью, святые Отцы Церкви обойдутся без испытания огнём и водой, так что белоснежная девичья кожа останется нетронутой.

– Заткнись! Не каркай. – Озэр заворочался на жёстком полу. С этаким сумасшедшим под боком я в жизни не засну. – Марш на свой пост. Завтра нам придётся убраться домой, прежде чем Суйер устанет от роли гостеприимного хозяина, которую он исправно играл до сих пор.

– Слушаюсь, marйchal. И пусть тебе снятся темнокосые и зеленоглазые гурии. – Л’Аршёвек унёсся огромными скачками, на ходу отвесив глубокий поклон дверям зала, за которыми скрылся Сент-Нуар. Собаки приветствовали его дружным лаем.

– Я уж думал, ты не приедешь, сын.

– Пришлось дожидаться возвращения архиепископа, чтобы отпроситься.

– Ясно. Я мог бы лежать при смерти, заглядывать во врата рая, а ты не тронулся бы с места, пока твой прекрасный архиепископ не соизволит тебя отпустить. Удивляюсь, как ты ещё осмеливаешься дышать без его одобрения, – проворчал старик, делая глоток горячего миндального молока. Питьё оставило белесый след на его губах.

– Вам не видать врат рая, отец, – процедил сквозь зубы клирик. Вместо ответа старик Суйер вытер рот тыльной стороной ладони.

Готье Суйерский глядел на отца с презрением. В комнате, куда они удалились после ужина, горела тусклая масляная лампадка и в её призрачном свете налитые кровью глаза старика казались ещё более зловещими. Ещё б девице Сент-Нуар не возопить, что скорее она даст запереть себя в монастырь до конца жизни, чем выйдет за него замуж. Насколько мог судить Готье по беглому взгляду на неё и по пересудам прислуги, девушка была здорова и миловидна. Без сомнения, она мечтала о долгих страстных ночах в объятиях Жиля, а его отец слишком мало походил на её идеал. Он нахмурился. Несчастная судьба его незадачливого брата открывала для него определённую перспективу, пусть рискованную, но заманчивую. Готье принял сан, сознавая, что это единственная возможность избавиться от безжалостного ига патриарха Суйерского и его гнусной жадности. Он устроился писцом в соборную школу Реймса, понимая, что меняет власть тирана, чья кровь текла в его жилах, на власть неродных ему деспотов, однако дело того стоило. Он стал правой рукой архидьякона, а затем дорос до должности личного секретаря архиепископа Реймсского. С тех пор дело пошло как по маслу: чего стоит забраться на гору, если ты едешь на закорках брата короля Франции! Куда уж лучше! И, покуда жив был его брат Жиль, только так можно было добиться власти, земель, богатства, не рассчитывая на помощь семьи. Но тем не менее, несмотря ни на что Готье в душе всё ещё мечтал унаследовать когда-нибудь Суйерские владения, самому обладать собственностью, вместо того, чтобы управлять чужой. Смерть Жиля была добрым знаком. Готье удовлетворённо вздохнул. Теперь главное – чтобы старик женился на Сент-Нуарше. Если он этого не сделает, любая седьмая вода на киселе, а то и какой-нибудь обнаглевший вассал заявит свои претензии на наследство, ссылаясь на отсутствие наследников по прямой линии, и земли будут потеряны навсегда. Хотя чресла старика могли родить разве что мочу, надо было поддерживать иллюзию возможности появления на свет нового Суйера. Молодая здоровая жена – лучший способ доиграть этот фарс. Позднее, когда девчонка проведёт достаточно ночей под кровом отца и накопит столько злобы, что её очаровательные зелёные глаза, как гляделки старика, нальются кровью, союз с нею станет вопросом времени. Торжествующая улыбка появилась на его лице. Случается, что люди в страшных судорогах умирают от неизвестных болезней. Будет время выбрать недуг посимпатичнее. Что-нибудь мучительное и болезненное. Как бы то ни было, старик умрёт, и тогда Готье сможет сбросить, как докучную помеху, своё чёрное облачение, отрастить волосы и бороду и вновь почувствовать себя мужчиной. Как достойный муж, движимый чувством долга по отношению к семье, он покинет Святую Матерь Церковь, разумеется, против собственной воли, и женится на безутешной вдове. Род Суйеров станет самым могучим в графстве.

– О чём ты думаешь? Ты похож на кота, которому показали мышь, – спросил с любопытством Ришер Суйерский.

Готье моргнул и посмотрел на отца. Он позволил себе увлечься мечтами о блаженном будущем. Но ещё не время.

– Вы угадали, отец, – невозмутимо заметил он. – Я думал о зверушке, о дикой кошке из Сент-Нуара. Вы уверены, что стоит тратить время и деньги на тяжбу за неё? В наше время церковные суды куда менее решительны, чем в прошлом. Если девчонка будет настаивать на том, что дала обет, кто мы такие, чтобы сломить её волю?

Как он и ожидал, его притворное спокойствие заставило отца разбушеваться.

– Несчастный! Я всегда знал, что от тебя толку чуть, – бросил отец. – Тебе повезло, что святоши приняли тебя под своё крылышко, пока Жиль был рядом со мной. Но теперь тебе придётся забыть о манерах монашки. На карту поставлена честь! Сент-Нуар согласен с условиями, и я тоже. Следует исполнить договор.

– А то, что девчонка отнюдь не чучело, тут не играет роли.

– Разумеется, в этом смысле она меня не разочаровала. Твоя мать, обретшая вечный покой на кладбище при нашей часовне, была добрая женщина, но я, бывало, гляну ей в лицо – ну вылитое жвачное животное. Предполагаю, что у неё тоже сложилось определённое мнение о моих чертах лица, однако она имела милосердие держать его при себе. – Он заговорил тише. – Ты разве не понимаешь? Девчонка – это наш шанс.

– Что вы имеете в виду? – планы отца, впрочем, были как на ладони. Готье скривил рот.

– Сент-Нуар не способен повелевать даже девчонкой. Его собственная кровь бунтует против него. Он слаб. Зато у меня достанет решительности вынудить её к браку! Как только слух разнесётся по округе, можно созвать сеньоров и рыцарей, охочих до чужих земель, и захватить Сент-Нуар со всеми его плодородными землями, – Ришер Суйерский в запальчивости ухватился за посох, но с трудом встал с кресла. – Его не спасёт жалкая кучка наёмников, которых он держит в замке, какими бы свирепыми они ни были. И Суйер возглавит войско, которое сметёр с лица земли замок и покончит с этим родом! – Задыхаясь, он снова рухнул в кресло.

– Прекрасная идея. А я и не знал, что вы снова намерены взяться за грабежи и разбой. Должно быть, здоровье ваше изрядно поправилось, отец, – заметил Готье с иронией. Ришер бросил на него мрачный взгляд.

– Сукин сын. Ты прекрасно знаешь, что именно поэтому я тебя и вызвал, – процедил сквозь зубы Суйер.

– А я-то думал, что вы позвали меня, чтобы вместе преклонить колени и помолиться у могилы вашего сына, – ехидно ответствовал клирик.

– Молиться я буду, когда у меня кровь окончательно высохнет в жилах! – взорвался старик. Он кашлянул и харкнул на пол. – Чёрт возьми. Не зли меня, а то я задыхаюсь. Ты никогда не был дураком. Потому и ухватился за фалды епископа. Теперь мне нужна твоя голова и твой меч.

Готье отвернулся от отца и подошёл к окну. Взглянул во двор, где дремали слуги, а дежурные стражники собрались вокруг костра. Под одним из окон напротив кто-то сидел, прислонившись спиной к стене. Это был один из двух рыцарей из свиты Сент-Нуара. На коленях у него поблёскивал обнажённый клинок. Клирик задумчиво покачал головой. В конце концов, не в том ли смысл жизни, чтобы вовремя воспользоваться приливами и отливами, переменами в течении, и, похоже, ветер на этот раз дул в его паруса. Предложение отца приближало его ещё на шаг к вожделенной фамильной печати. Возможно, прольётся кровь, но так уж водится. А что до девушки, то люди женятся и выходят замуж каждый день. Браком больше, браком меньше…

– Согласен. Но вы кое о чём забыли, отец, – сказал Готье, оборачиваясь к старому Ришеру. Тот промолчал, и Готье продолжил, взвешивая каждое слово: – Церковь, по крайней мере, на словах, не допускает браков без взаимного согласия. И хотя девица была помолвлена с Жилем, ясно, что новый вариант её не устраивает. Не следует доводить дело до церковных судов, ведь судьи могут встать на сторону девушки. Присутствие аббата Гюга тут очень некстати. Однако он человек осмотрительный и если и станет действовать, то только будучи в безопасности и на своей территории. Для нас было бы лучше, чтобы брак фактически уже состоялся, так что стоит поторопиться, если мы хотим выиграть время.

Ришер Суйерский кивнул и прошипел злорадно:

– Чего же ты ждёшь?

Ещё бы день, подумал Готье, ещё бы один день.

Аббат встал, стряхнул с колен прилипшие соломинки и перекрестился. В последнее время ему стало тяжело молиться на ночь: суставы были уже не те, и влага с каменных плит и ночной холод проникали, казалось до мозга костей. Время не щадило его. Он вздохнул и бережно сложил свою псалтырь, маленькое чудо, сотворённое монастырским переписчиком. Мон-Фруа был делом всей его жизни, и, хотя иногда он скучал по солнцу иных земель, за стенами монастыря жизнь его текла счастливо. Он взглянул на кольцо, которое Аэлис Сент-Нуарская поцеловала, произнеся свою клятву.

– Рауль, – в голосе аббата слышалась печаль, – похоже, нам придётся покинуть этот замок раньше, чем предполагалось.

Новиций, встревоженный, поднял голову.

– Вы хотите сказать, что наша миссия завершена?

– Нет. Она едва начата.

– То есть…

– Собирай травы, Рауль. И отопри сундук с оружием. Оно нам пригодится.

Аэлис проснулась от непривычного стука шагов замковой стражи. В Сент-Нуаре один-единственный солдат обходил все узкие коридоры с зажжённым факелом и с коротким мечом на перевязи, и этого было достаточно, чтобы хранить покой внутри стен замка. За внешними зубцами стен – другое дело. Там отряды из двоих-четверых воинов всматривались в ночной горизонт, следя за любым движением со стороны леса или деревни. Поэтому, когда Аэлис услышала голоса у своей двери, она машинально оглянулась в поисках предмета, которым можно было бы воспользоваться как оружием: погасший факел, старый кувшин, даже небольшой сундук сгодился бы для того, чтобы швырнуть его в нападавших. В этом каменном мешке не было почти ничего. Кровать, на которой она спала, и деревянный стул, для неё неподъёмный. В углу стоял чёрный сундук, огромный, как надгробие. Она встала и попыталась открыть его. Безрезультатно. Крышка оказалась тяжёлой, как камень. Девушка прошлась по комнате, расстроенная. Помещение напоминало скорее не спальню для гостей, а мрачную келью, намёк на её будущее, не зависимо от того, останется ли она в Суйере или уйдёт в монастырь. Аэлис на цыпочках подошла к двери и прислушалась к громким голосам, доносившимся с той стороны. Она задержала дыхание, и только тогда расслышала голос Озэра, отвечавшего на вопросы стражников. Когда они отошли, Аэлис тихонько постучала в дверь.

– Озэр! Озэр! – шепнула она.

Несколько мгновений ей казалось, что она так и не дождётся ответа, и наконец:

– Госпожа, с вами всё в порядке?

– Да, да. Откройте, пожалуйста, дверь, – попросила Аэлис.

– Она не заперта. – Лицо Озэра показалось в полуоткрытой двери. – Что-нибудь стряслось? Позвать кого-нибудь из служанок?

– Нет.

Последовало долгое молчание. Озэр огляделся по сторонам. Стражники в любую минуту могли вернуться, и не стоило им видеть, что он суёт голову в спальню суженой господина. Забеспокоившись, он собрался было отойти и закрыть дверь. Аэлис воскликнула:

– Нет! Озэр… – пробормотала она почти без сил. – Мне очень страшно. Не оставляйте меня одну. Прошу вас.

– Вы не одна, госпожа, – ответил Озэр мягко. – Я буду охранять вашу дверь всю ночь, а Луи дежурит во дворе под окном. Ваш отец – в спальне, что в конце коридора. Вам ничто не угрожает, поверьте.

– Мне бы вашу уверенность. – Аэлис опустила голову и, когда вновь подняла глаза на Озэра, он всё ещё стоял перед ней в ожидании. Она заговорила, не задумываясь, будто слова обжигали ей губы: – Войдите, прошу вас. Охраняйте мой сон. Возможно, не скоро мне придётся опять насладиться покоем.

И, не ожидая его ответа, она подошла к кровати, легла и отвернулась к стене. Через мгновение она услышала звук закрывающейся за Озэром двери и шаги рыцаря. Он подошёл к деревянному стулу, оставил на нём кинжал и вещи, а сам лёг на пол. Между кроватью и своим плащом Озэр положил меч и закинул руки за голову, подложив ладони под затылок. На чёрном небе сверкали звёзды, луна изливала бледный свет, то и дело прячась за грозовыми тучами. Аэлис пробормотала:

– Спасибо, рыцарь. – Немного помолчав, она робко добавила: – Если бы у меня с собой были шахматы, я бы предложила вам партию по старой дружбе.

Ей показалось, что Озэр в темноте улыбнулся.

– Я с вами давно не играю, госпожа. Вы слишком многому научились, так что я рискую проиграть.

– Вы всегда говорили, что я должна сохранять хладнокровие и рассчитывать ходы заранее, – продолжала Аэлис.

– А вы меня никогда не слушались. Удивительно, что вы ещё помните мои уроки. – Озэр повернул голову и увидел черные волосы девушки, струящиеся по её спине. Её плечи вздрагивали. Она рыдала. – Госпожа!

– Я хорошо помню те дни, рыцарь. И никогда не забуду вашей заботы. Это были трудные времена. Только что уехала моя мать…– фраза потонула в рыданиях.

– Я знаю, – тихо произнёс Озэр.

– Мне так её недостаёт. Я бы хотела просить у неё помощи, хотела бы услышать её добрый совет. Вымолить у неё прощение за все грехи, – воскликнула Аэлис в отчаянии.

Озэр привстал и посмотрел на неё, заинтригованный.

– Грехи, говорите вы? – Его голос стал глуше. В комнате совсем стемнело. Луна скрылась, и в окно не проникало ни лучика света, слышны были только два голоса в темноте.

– Скоро меня будут судить и вынесут вердикт. Мне это не важно. Я соглашусь с любым решением судьи, я знаю, что душа моя черна перед очами Господа, – произнесла Аэлис очень серьёзно.

– Уж лучше ничего не говорить, чем говорить загадками. Вы пугаете меня, госпожа, – предостерёг её Озэр.

Аэлис горько усмехнулась.

– А вы, напротив, льстите мне. Эти времена созданы для вас и для вашего меча. Вам нечего бояться, пока он вам верен, пока он с вами, как сейчас. Но нет меча, что защитил бы меня. Я не могу просить о поединке, чтобы разрешить спор с врагами, тогда как они имеют право пытать меня раскалённым железом, чтобы проверить, правду ли я говорю. Но что значит боль, которую могут причинить мне пытки! – щёки Аэлис зарделись от волнения, пряди волос падали в беспорядке на лицо. – Я знаю правду: слова мои – трусливая ложь. Моя единственная защита – я сама. Единственная фигура на моей половине шахматной доски – королева без земель и солдат, и я буду защищать её из последних сил, всеми средствами, которые Господь дал мне, сотворив меня. И если, чтобы выжить, придётся осквернить рот лжесвидетельством, я принесу ложную клятву. Я признаюсь вам, что согрешила, потому что осознаю, что поступила плохо, да ещё и упорствую в своём заблуждении.

– Сколько огня в ваших словах и в вашей крови, – воскликнул Озэр, восхищённый помимо воли. – Отец гордился бы вами.

– Отец сейчас – мой главный враг, – ответила она в ярости.

– Это не так. Он делает для вас всё что умеет и может.

– Отцовская любовь сведёт меня в могилу заживо! – прошептала Аэлис. Ей нужны были слова поддержки. Она с мольбой подняла глаза. – Благословите меня, Озэр. Скажите мне, что понимаете, отчего я тоскую, и что не осуждаете мою ложь.

– Я не монах и в благословениях ничего не смыслю, – ответил он тихим голосом.

– Тогда как друг, если вы меня хоть чуть-чуть цените, – медленно проговорила Аэлис.

– Вы заблуждаетесь, госпожа, – решительно ответил Озэр. Аэлис разочарованно взглянула на него. Он добавил хриплым голосом: – Я высоко ценю вас.

Но я обязан хранить верность сеньору Сент-Нуара, давшему мне приют, коня и жалованье, когда у меня и плохонького меча не было, чтобы прокормить себя.

– Вы считаете, что я должна уступить воле отца? – голос девушки, казалось, доносится издалека, как будто она поставила жизнь на карту, и что это будет за карта, зависело от слов Озэра.

Он медлил с ответом, но потом произнёс серьёзно:

– Я верю в повиновение и верность.

Глубокое молчание воцарилось в комнате надолго. Озэр думал, что Аэлис уснула, сражённая усталостью после бурного дня. Он понял, что это не так, когда через некоторое время услышал вопрос, грустный и насмешливый:

– Так нет мне пощады, капитан?

Прежде, чем ответить, Озэр услышал скрип в углу, где стоял чёрный сундук. Рыцарь вскочил с быстротою молнии и откинул крышку, держа меч наготове. Он не увидел дна: под полом был прорыт туннель, выход из которого маскировал сундук. Вверх по лестнице поднимался монах в чёрном облачении с тонзурой в клюнийском стиле, увидев рыцаря, он вытаращил глаза от изумления, как будто не ожидал никого увидеть в конце туннеля.

– Иисус, Мария и Иосиф! – воскликнул Озэр как раз перед тем, как монах бросился на него с кинжалом, спрятанным под наплечником. Клинок задел руку рыцаря, но не ранил. Не раздумывая, Озэр взмахнул мечом и вонзил его в руку нападавшего. Монах истошно завопил:

– Стража, сюда! Ко мне! К Готье Суйерскому!

Глава четвертая

И тут отверзлись врата ада. Озэр отбился от раненого в руку монаха, который, забыв о ране, пытался пронзить его кинжалом в сердце. Аэлис бросилась к окну с криком:

– Луи Л’Аршёвек! За Сент-Нуар! Нас атакуют!

Озэр отбросил нападавшего, на этот раз ударив его в бок клинком плашмя, тот застонал от боли. Рыцарь пока старался не наносить монаху тяжёлых ран, но берёгся и сам. Однако кто бы мог подумать, что в тщедушном теле Готье Суйерского таится столько ярости? Казалось, гнев придал ему сил.

– Мужчина ночью в спальне – странная компания для девственницы! – крикнул он.

– Не в каждой спальне из-под земли являются монахи с кинжалами! – ответил Озэр, приседая, чтобы увернуться от клинка, метившего в горло.

Суйер весь сморщился и выгнулся дугой, уклоняясь от меча Озэра. Пожирая взглядом дрожащую фигурку, не отходящую от окна, он воскликнул:

– Не бойтесь, мы уж сделаем из неё порядочную женщину… У, пёс проклятый!

Луи Л’Аршёвек появился в окне и, кинувшись на Суйера, пронзил его клинком, шепнув на ухо:

– Куда простому монаху тягаться с ариепископом, глупец!

Одно нескончаемое мгновение Аэлис казалось, что Суйер умрёт на месте: кровь хлестала из его груди, как будто клинок пронзил ему сердце. Но когда Л’Аршёвек извлёк кинжал, она увидела, что удар пришёлся немного выше, в плечо, и, хотя Суйер морщился от боли, рана была неглубока.

– Да ты мясник, – заявил Озэр, притворяясь рассерженным.

– Я тоже рад видеть тебя целым и невредимым, – воскликнул Луи со смехом.

– Пока все мы живы, надо бы убраться отсюда, а то того и гляди…

В это мгновение дверь в комнату распахнулась, и в неё ввалились четверо стражников, вооружённых булавами, в шлемах, прикрывающих лицо, и одетых в пластинчатые бригандины и кожаные камзолы. При виде сцены, представшей их глазам, они замерли в зловещем молчании, ожидая приказов господина. Старый Ришер Суйерский протиснулся между ними, растолкав их своим посохом, и уставился на простёртого на полу сына.

– Идиот! – сказал он только, затем холодным взглядом обвёл троих сент-нуарцев и приказал: – Чтобы на ней – ни царапинки. Остальных – убить.

Четверо солдат с рёвом бросились на двоих рыцарей. Озэр вонзил меч в шею одного, и Луи тут же отобрал у него булаву и изо всех сил огрел ею по голове второго, но сам вдруг издал вопль, и Аэлис тоже вскрикнула: третий стражник сумел задеть Луи мечом, и сквозь его красный бархатный камзол из раны, длинной, как след от хлыста, засочилась кровь. Озэр, тяжело дыша, обрушил булаву на головы двух оставшихся солдат. Он подтолкнул друга к окну, пока тот был ещё в сознании, поднял меч, встав между бежавшими на помощь товарищам стражниками и Аэлис с Луи и прошептал сквозь зубы:

– По моему знаку прыгайте в окно и постарайтесь не свернуть себе шею!

– Нет! – воскликнула Аэлис, нахмурившись. – Я вас не оставлю.

– Вот адское отродье! – выругался Озэр. – Нашла время спорить! Раз драться не умеете, учились бы молчать. Делайте, что я говорю!

Зловещий звук прервал их спор. Внезапно один из солдат упал, обезглавленный. Из его горла хлестала кровь, заливая пол, на котором всё ещё валялся Готье. Ришер с трудом остановил своего солдата, собравшегося кинуться на новиция.

– Клянусь бородой святого Павла! – слабым голосом пробормотал Л’Аршёвек. – У меня видения.

Я вижу воина там, где раньше стоял сундук, и готов поклясться, что это наш учёный травник. Этот вооружённый призрак действительно Рауль?

– Ты не ошибся, Луи. Но для расспросов времени нет. Прыгай! – сказал Озэр, подсаживая товарища на подоконник.

Л’Аршёвек взобрался на него из последних сил и тяжело рухнул наружу, рассудив, что упав с пятнадцати пье высоты, может сломать руку, но вряд ли покалечится более серьёзно. Он приземлился на бок и ушибся, но выжил. Сдавленный вскрик – и вот рядом с ним Аэлис, она приземлилась стоя и тут же подняла глаза к окну. Несколько мгновений не было слышно ничего, и девушка посмотрела на Луи умоляющим взглядом. Тот пробормотал:

– Mon compaign скоро к нам присоединится.

– Молю, чтобы Господь тебя услышал, Луи, – тихо проговорила Аэлис. Несколько бесконечных мгновений, спрятавшись в тёмном углу двора, Аэлис и Л’Аршёвек ждали затаив дыхание. Вдруг послышался мерный стук копыт: приближалась группа всадников. Аэлис вцепилась в раненого Л’Аршёвека, но тот едва дышал. Он вынул кинжал и, не говоря ни слова, отдал его Аэлис. Наконец всадники оказались перед ними; Аэлис не могла различить их лиц, но тот, что скакал впереди, был одет в цвета Суйеров. Воздух вокруг беглецов стал неподъёмным и вязким, как будто неизбежность всей своей тяжестью обрушилась на них. Аэлис, забыв препоручить себя Святой Деве, стиснула в кулаке рукоять кинжала. Глаза она опустила, чтобы не выдать своего присутствия испуганным блеском глаз. Копыта вороного уже топтали подол её рубашки. Она посмотрела вверх и обнажила клинок, который передал ей Л’Аршёвек. За её спиной прозвучал насмешливый голос раненого:

– Озэр, ей богу, ты стареешь. Десять лет назад ты бы не заставил ждать себя так долго.

Всадник, сидевший на вороном коне, наклонился вперёд, опираясь кулаками на шею лошади, и Аэлис убедилась, что Озэр был, помимо прочего, ранен в лицо и шею, так что волосы его стали красными, и одежда пропиталась кровью. Смотрел он так мрачно, что сердце Аэлис сжалось. Она взглянула на остальных всадников и по настороженным голубым глазам узнала аббата Гюга и его молодого новиция, только теперь он больше походил на воина и сжимал в руке длинный меч, с которого капала кровь. Он вёл в поводу ещё двух коней, и поперёк седла одного из них лежало недвижное тело. Аэлис зажала рот рукой, чтобы не закричать, узнав отца. Озэр спешился и сжал её руку.

– Он жив, но мы ещё в опасности. Соберитесь с силами. Мне понадобится ваша помощь и помощь Луи.

Аэлис кивнула, проглотив слёзы, подступившие к глазам, и вместе с Озэром дотащила кое-как раненого рыцаря до коня, на котором лежал её отец. Л’Аршёвек, то теряя сознание, то приходя в себя, сумел взобраться в седло.

– Аэлис, сядьте позади аббата Гюга. Накройтесь вот этим плащом. – Девушка, вся дрожа, взяла из его рук попону из грубой коричневой шерсти. Озэр пристально посмотрел на неё и добавил, обращаясь к остальным: – Мы должны как можно скорее добраться до леса.

– Вы с ума сошли! – воскликнул новиций недоверчиво. – Как вы собираетесь выбраться из замка? Неужели надеетесь, что перед вами распахнут ворота?

– Вам ли, мудрый травник, – ответил Озэр, с иронией глядя на окровавленный меч Рауля, – вам ли, внезапно превратившемуся из монаха в воина, сомневаться в том, что чудеса возможны? Следуйте за мной и рот на замок.

Всадники, во главе с Озэром, осторожно двинулись вперёд через двор. Вторым, сжав губы, ехал аббат Гюг с каменным лицом. Поводья он держал одной рукой, другая же покоилась на рукояти меча, спрятанного под сутаной. Аэлис, сидя верхом по-мужски, обхватив старого монаха за пояс, поджимала слишком явно белеющие в темноте ноги: плащ оказался коротковат. К счастью, под капюшоном было не разобрать, женщина она или мужчина. Новиций привязал к своему седлу поводья коня Л’Аршёвека, старавшегося из последних сил держаться прямо; почти безжизненные руки Сент-Нуара при каждом шаге ударяли коня по рёбрам. Слуги, жившие в замке, без сомнения встревоженные криками и звуками битвы, бросились на помощь своему господину, в двери кладовой и кухни высовывали носы только несколько малышей, детей прислуги. Их серьзёзные глазёнки молча следили за передвижением всадников и с любопытством поглядывали на недвижное тело, свисавшее с седла коня, замыкавшего процессию. Увидев двор в первый раз, Аэлис подумала, что он раза в три больше, чем в Сент-Нуаре, но теперь, под оглушительный топот стражников, бегущих вдоль бойниц по стене замка, и видя, какой медленной, почти торжественной поступью движется Озэр, она решила, что это не двор, а безбрежная пустыня. Капитан гвардейцев Сент-Нуара проследовал к огромным воротам, в которые они вьехали меньше суток назад. Двое стражников, обычно гревшихся по ночам у костра, на этот раз стояли, загораживая ворота и выставив копья. Тот, что был выше ростом, при виде кавалькады крикнул:

– Ни с места! Нынче ночь не для прогулок. В замке предатели, и приказано никого не выпускать без разрешения господина Суйера.

– Ну так и следуй приказу, но к нашему делу он не имеет никакого отношения, – отрезал Озэр.– Мы везём к лекарю раненого, с каждой минутой кровь его становится всё более мутной. Отвори ворота!

Стражник хмуро разглядывал ряд фигур, выстроившихся перед ним. Он презрительно сплюнул на землю, прежде чем ответить:

– Тот, кого вы везёте, скорее нуждается в святом причастии, чем в услугах травника. И здесь в замке есть отличные камины, у которых его можно было бы уложить. Мне нужны более веские причины, чтобы пропустить вас, – и он сжал зубы, а товарищ его обнажил меч.

Озэр рассмеялся, и на мгновение Аэлис показалось, что он сошёл с ума. Спина аббата стала прямой и жёсткой, как доска, новиций дышал едва ли не громче, чем сопел его конь.

– Добрый стражник, вы хоть и глупец, да верный слуга своего господина! Поцелуйте его кольцо и пропустите меня в конце концов. Я должен как можно скорее вернуть фамильную печать, а то сеньор Суйер не сможет ни продать ничего, ни купить, ни подарить, и вот тогда-то вы узнаете, что такое гнев истинного воина! – с этими словами он небрежным жестом протянул руку, и на ней блеснуло золотое кольцо с печатью дома Суйеров: стоящий воин, вонзивший в землю меч.

Детина уставился на драгоценность, выпучив глаза, и, глотая слюну, склонился для поцелуя. Тем временем его товарищ поспешил распахнуть ворота, подавшиеся со стариковским кряхтением, и пробормотал:

– Вы уж простите, господин. Времена смутные… Бандиты не дремлют…

– Так и есть, друг мой, но с такими сторожами, как вы, этому замку ничто не грозит, – воскликнул Озэр, пришпоривая коня и проезжая в ворота. За ним последовали аббат, новиций и Л’Аршёвек.

Они скакали всю ночь без остановки в кромешной тьме, положившись на инстинкт лошадей, и ориентируясь по воспоминаниям. В конце концов, когда тьма по одну сторону от дороги стала совсем уж непроницаемой, Озэр понял, что они достигли леса. От остановил коня и крикнул:

– Привал! Всем к лесу!

Лошади поднялись по пологому склону в чащу, и тут всадники спешились, привязав лошадей к высоким стволам. Озэр утер лицо свежей листвой. Влага, скопившаяся на них, смыла засохшую кровь с его неглубоких ран, но он знал, что ему надо как можно скорее обратиться за помощью, хотя уже перестал ощущать боль от более глубоких. Аббат Гюг помог спешиться Аэлис, а брат травник занялся ранеными, стараясь очистить их раны как можно лучше. Аэлис встала на колени рядом с отцом и взяла его за обе руки. Они были холодны. Лицо человека, которому она всего несколько часов назад бросила вызов, сейчас было бледным и безжизненным. Из его шеи и груди по рваной рубахе, поблёскивая, струилась алая кровь, и только поэтому Аэлис поняла, что он ещё жив. Она склонилась и, рыдая, обняла его.

Аббат Гюг отвёл взгляд от этой сцены и посмотрел на Озэра, прислонившегося к дереву, прикрыв глаза, как будто в дрёме.

– Побег организован блестяще, капитан.

– Спасибо, – процедил Озэр сквозь зубы, не пошевелившись.

– Вам, должно быть, пришлось приложить все силы, чтобы убедить сеньора Суйера одолжить вам кольцо, – бросил аббат небрежно.

Озэр открыл глаза, глянул на аббата и ответил с иронической гримасой:

– К сожалению, помешала спешка, – и добавил: – Старик упрям, так что встал между моим мечом и кольцом.

– Ради святого Бернарда! Уж не убили ли вы главу дома Суйеров… – воскликнул аббат в ужасе. При столь хрупком и неустойчивом мире в графстве его жителям только и не хватало, чтобы на них обрушился гнев покровителя Суйеров, Ротру Першского. Аббат облегчённо вздохнул, когда Озэр отрицательно покачал головой.

– Лишившись руки, люди обычно выживают… если рана быстро затягивается, конечно, – сказал Озэр, не сводя глаз с Сент-Нуара. Аббат перевёл дух. Рука – это тоже немало, но Суйер мог согласиться забыть об этом, если бы получил обещанное и какую-нибудь мельницу впридачу. Монах вздохнул и, скорее по привычке, перекрестился.

Новиций подошёл к нему, вытирая руки куском полотна, пропитанным кровью.

– Оба могут выдержать переезд; Сент-Нуар куда более плох, но он сильный. Однако отправляться в путь надо сейчас же.

Озэр кивнул и, стараясь не глядеть на Аэлис, произнёс:

– Лучше нам разделиться. Мы повезём домой Филиппа Сент-Нуарского. А вам, аббат, и Раулю надо возвращаться в Мон-Фруа. Сопровождать вас мы не сможем. Вы ведь понимаете, аббат?

– Разумеется, – ответил Гюг.

– А девушка отправится с вами, – добавил Озэр. – Ей сейчас лучше находиться под защитой монастыря.

Аэлис бросила на него мрачный взгляд и, гордо шагнув к капитану и аббату, заговорила:

– Погодите! Вы слишком поторопились, принимая решения за меня. Никто не может помешать мне остаться с отцом.

Мужчины переглянулись. Аббат откашлялся, а Озэр ответил:

– Я догадывался, что вы не захотите оставить отца.

– Что делает честь вашему уму. – Так что же? – отозвалась Аэлис.

– Сожалею.

– О чём?

Здоровой рукой Озэр дал девушке хорошую затрещину, и она упала, как подкошенная. Сзади раздался слабый смешок.

– Твои отношения с малышкой развиваются стремительно, compaign.

Озэр не прореагировал ни на шутку Л’Аршёвека, ни на красноречивый взгляд шокированного новиция. Аббат Гюг, напротив, даже глазом не моргнул. К нему и обратился Озэр:

– Сент-Нуар будет щедр к Мон-Фруа, если вы позаботитесь о его дочери.

– Сын мой, у служителей Церкви всегда найдётся приют для обойдённых Фортуной. Не стоит… – и он махнул рукой.

Озэр усмехнулся:

– Я и не говорил, что стоит. Но обещаю, что так и будет. А если вы не выполните вашего долга … – он взглянул на аббата, синие глаза которого сверкнули в темноте, как льдинки. – Ныне вы служитель церкви, а прежде служили мечу. Слова излишни.

Камин пылал, пожирая поленья из древесины каменного дуба, которые слуга то и дело подбрасывал в огонь. В ржавом котле кипела вода. Дымились два котелка поменьше, подвешенные на одном крюке, запах ромашкового отвара и отвара из успокаивающих трав наполнял большой зал замка Суйеров. Испуганная служанка в который раз прополаскивала окровавленные тряпки, а потный кузнец, держа наготове раскалённый металл, молча ждал приказов аптекаря Ранульда. От воплей Ришера Суйерского можно было оглохнуть.

– Отец, если вам не жаль моих ушей, то хоть ради чести нашего имени, держите себя в руках! – вскричал Готье в раздражении.

Он бросил мутный взгляд на аптекаря, продолжавшего прижимать зеленоватый пластырь к порезу, оставленному мечом Озэра на его плече. Клирик не мог шевельнуть рукой, острая боль не давала забыть о том, кто нанёс эту рану. Отцу пришлось, однако, ещё хуже. С едва скрываемым презрением сын слушал стоны и крики старика, чья правая кисть ещё валялась в луже крови у дверей зала, там, где Озэр с боем прорывался к раненому Сент-Нуару, боясь, что того прикончат. План провалился: не удалось ни лишить жизни Филиппа Сент-Нуарского, ни захватить его единственную дочь. Готье закрыл глаза, припоминая, как всё было. Капитан самоотверженно защищал своего господина, шут, дравшийся с ним бок о бок, тоже был на высоте. И этот бешеный новиций, разящий мечом не хуже тамплиера, оказался неприятным сюрпризом, картой, припрятанной в рукаве проклятого аббата. Все ещё заплатят за своё предательство, придёт время. Он плюнул:

– Уберите эту грязь! – и указал на отрубленную руку. Ришер Суйерский завопил вдвое громче, когда аптекарь приказал кузнецу снова прижечь рану калёным железом. Отвратительная вонь горелого мяса смешалась с запахом отваров. Пот струился по лицу старика, перекошенного больше обычного. Он был мертвенно бледен. По его знаку служанка поднесла бокал вина к его губам. Вино потекло ему в горло, но часть пролилась на пол.

– Идиоты. Вы все идиоты, – пробормотал Ришер. Казалось, он вот-вот потеряет сознание, но сила его желчной крови не дала ему этого сделать. – Тебе всего и надо было, что справиться с девчонкой. С девчонкой! Сразу видно, что ты в жизни не держал в руках меча.

– С девчонкой в комнате был Озэр! Эта сучка якобы давшая обет Христу оставаться непорочной, уже нашла того, кто согреет её ложе, даже прежде чем вы успели повести её к алтарю, – злобно прошипел Готье.

Он не знал, был ли темперамент девушки причиной присутствия Озэра в спальне, или тот выполнял приказ господина, охраняя свою подопечную, но ему нравилось терзать отца обидными речами. Если бы не рана, он сам прижигал бы калёным железом руку Ришера Суйерского. Старик запрокинул голову, и на мгновение все в зале замерли, будто дожидаясь безвременной кончины хозяина. В конце концов от открыл маленькие глазки и знаком попросил ещё вина. Готье вскочил: тревога не давала ему усидеть на месте. Уходило драгоценное время. Все слуги и воины замка чувствовали, что старик Суйер долго не протянет. И, как и они, все стервятники графства уже получили весть через своих шпионов. Может быть, в этом самом зале они и соберутся, чтобы решить, как отобрать у него то, что всегда ему принадлежало. Надо было обезопасить себя. В присутствии свидетелей, и чтобы комар носа не подточил. Смягчив выражение лица, он обратился к отцу:

– Воистину в нашем роду у всех горячая кровь! У нас у обоих тяжёлые раны, и оба мы должны за многое отомстить… И вместо того, чтобы решить, как действовать, мы теряем время на ругань. – Готье проследил за тем, какое действие оказали на отца его слова. Тот навострил слух, пробормотав что-то одобрительное. Старик ждал. Готье продолжил: – Несколько дней назад нас оглушила весть о гибели Жиля. Я единственный сын, оставшийся у вас, отец. Я в вашем распоряжении и перед всеми, живущими в замке, готов повторить эту клятву: я не оставлю оскорбления безнаказанным, во имя и ради чести нашего рода.

Он тяжело опустился на колени перед стариком, который не сводил с него глаз, выпрямившись в кресле. Готье осторожно взял искалеченную руку отца и изобразил, что целует культю, не касаясь её губами. Когда он поднял глаза, Ришер откашливался в платок, и Готье успел заметить кровь в мокроте. Он опустил голову, чтобы скрыть ликующую улыбку. Ждать придётся недолго. Теперь осталось только услышать ответ старика. Когда Готье вставал, кузнец поспешил ему на помощь, а аптекарь осмотрел его рану, чтобы убедиться, что она не открылась. Он слегка кивнул в знак благодарности. В конце концов, прислуга первой поняла, что власть меняется, и спешит встать на его сторону, подставляя паруса новому ветру.

Ришер Суйерский тоже когда-то знал толк в ловле попутного ветра. Он больше страдал не от того, что потерял руку, а от того, что означала эта рана: открытое столкновение с Сент-Нуаром началось с его поражения. Будь он лет на двадцать моложе, скакал бы уже, сжимая рукоять меча, чтобы с боем вернуть обещанное ему: девушку и земли, которые давались за неё в приданое – и доказать капитану Озэру, что тоже умеет владеть закалённым клинком. Служанка подала ему ещё вина, жгучего, как боль в руке. Он вздохнул. Оставалось утешаться вином: моложе на двадцать лет не стать, а единственный сын – мастак бормотать молитвы за колоннами епископского дворца и договариваться о цене со строителями соборов и торговцами пшеницей. Он прищёлкнул языком. Нельзя допустить, чтобы святоша без труда вновь стал полноценным Суйером. Руку он, может, и потерял, но рассудка не лишился.

– Сын мой, – сказал он Готье, внимавшему со смесью предупредительности и обожания на лице. – Сын мой, – повторил он, – ты вернулся ко мне в миг позора. Я был горд, что архиепископ оказал тебе доверие и поручил вести счета, но не стану отрицать, что без тебя в замке образовалась пустота, которую Жиль не сумел заполнить.

«Да потому что погиб! Треклятый старикашка, – с ненавистью произнёс про себя Готье, – ты ведь намекаешь на то, что, будь он жив, мне в нашей мерзкой семейке рассчитывать было бы не на что». Однако он овладел собой и продолжал прямо смотреть в глаза старику. Очередное унижение – цена, которую придётся заплатить за то, чтобы услышать остальное. Ришер тоже это знал.

– Благодарю тебя за клятву и надеюсь, что ты с честью выполнишь её, хотя она и уведёт тебя с пути служителя Господня, которую ты выбрал несколько лет назад. Я поговорю с епископом. Во-первых, не стану требовать назад того вклада, который сделал, когда ты ушёл в монастырь, и распоряжусь, чтобы Церковь получала половину арендной платы за буковый лес в качестве компенсации за потерю тебя. – Он помолчал. Надо было перевести дух. – Поручаю тебе вернуть похищенную печать Суйеров, привезти её мне и положить к моим ногам. Также ты должен привезти назад мою суженую, Аэлис Сент-Нуарскую, и меч, которым было совершено преступление: меч капитана Озэра. Когда эти три дара будут передо мной, и не раньше, ты получишь печать и станешь властителем замка Суйер.

Ришер машинально встал, опираясь на жуткую культю, забыв о боли, и вид стоящего старика, превратившего искалеченную руку в опору, производил сильное впечатление. Аптекарь сглотнул, служанка перекрестилась, а кузнец пал на колени. Готье, к досаде своей, не мог не восхититься: у старика был кураж. Он быстро обдумал ситуацию. Для него она была не так уж плоха. Вожделенного наследства, как это ни печально, можно было добиться, только выполнив три взаимосвязанных условия, что, возможно, было связано с риском, но он верил, что при поддержке достаточно многочисленного вооружённого отряда сможет сломить сопротивление крохотного гарнизона Сент-Нуара и забрать то, что требуется. Позднее можно будет решить, что из этого вручить отцу, а что оставить себе. К тому же, вполне вероятно, что старый Филипп уже скончался, и замок без хозяина сдастся на милость завоевателя. На его лице появилась довольная улыбка. В первую очередь надо распространить весть о том, что он собирается преследовать Сент-Нуара, чтобы все знали: кто не с Суйером, тот против него. А потом обрушиться на Сент-Нуар и захватить эту «вечную девственницу». Он подал знак служанке и вскоре рыцарь Ги уже стоял перед ним в ожидании распоряжений.

– Скачи немедленно в замок Ножен-ле-Ротру. Граф должен узнать о том, что произошло.

Ей снилось, будто она бежит по соляной равнине, лежащей на пути в замок Суйер, изо всех сил спасаясь от толпы всадников в капюшонах, звонящих в колокольчики, какие положено носить прокажённым, и колотящих в бока лошадям белыми, изъеденными болезнью ногами. От холода кожа её покрылась мурашками, во рту пересохло. Когда она открыла глаза, то увидела сводчатый белокаменный потолок кельи. Сквозь узкое длинное окно лился утренний свет, и она поняла, что находится в Мон-Фруа. Снова ей пришлось подчиниться чужой воле. Аэлис зевнула, протёрла глаза. Она лежала на тюфяке из некрашенной шерстяной ткани, набитом соломой. Кто-то снял с её ног ботинки и аккуратно поставил их у двери. Она привстала, огляделась и подумала: по крайней мере от Суйерского кошмара её отделяют многие лье. И, возможно, лучше укрыться за стенами цистерцианского монастыря, где её никто не будет искать хотя бы пару дней, а за это время она успеет прийти в себя, набраться сил и отправиться домой, в Сент-Нуар. Ей не хотелось признавать правоту Озэра, хотя она чувствовала, что побуждения у него были самые благие. Более того, это был умный тактический ход: беглецам лучше разделиться, чтобы сбить преследователей с толку. Бросить её в пути, чтобы спасти господина. Воспоминание об отце, истекающем кровью, заставило её содрогнуться, и она вскочила с лежанки. Надо было узнать, как он, поговорить с аббатом. Она умылась водой из глиняной миски, стоявшей рядом с ботинками. Причесалась, как могла, поправила цепочку на талии и толкнула тяжёлую дубовую дверь. Оглядевшись, в одном из концов длинного коридора она обнаружила широкую лестницу. Спустилась, ища выхода во внутренний двор, с которого можно было бы разглядеть покои аббата, но вместо этого оказалась под прицелом нескольких пар удивлённых глаз. Запах малахитовых чернил, шафрана и других трав, варящихся на огне калефактория, не давал дышать. Перевести дух можно было разве что около больших окон (без стёкол, разумеется), освещавших рабочие места переписчиков. Она находилась в скриптории, и монахам, разумеется, непривычно было видеть юную деву, расхаживающую между их драгоценных манускриптов. Аэлис смотрела на них, не зная, что сказать. Её желудок, лишённый пищи с прошлого вечера, решил самостоятельно высказаться, и громкое бурчание раздалось под сводами зала. Монахов такое явное проявление человеческой слабости заставило залиться краской, а двое самых старых постарались спрятать улыбку. Лицо Аэлис тоже стало малиновым. В таком положении их застал Рауль.

– Госпожа, я могу проводить вас в столовую мирских братьев, – тихо пробормотал он за её спиной.

– Спасибо, – благоразумно ответила она.

Уничтожив большой ломоть хлеба, пропитанного мёдом и кружку козьего молока, Аэлис обрела голос:

– Чем закончилось путешествие? Я ведь почти ничего не помню, – усмехнулась она.

Монах посмотрел на неё искоса, как будто боясь, что её белая кожа произведёт на него слишком сильное впечатление.

– Мы погрузили вас на моего коня, после того как вы… ослабели. Потом скакали без остановки, пока не прибыли в монастырь. Аббат велел мне стеречь вас, пока он не сможет с вами поговорить. Он занят делами Мон-Фруа; здесь ничего не делается без его советов и указаний.

Аэлис смотрела на новиция. Он только что произнёс самую длинную фразу, которую она от него слышала за всё время знакомства. Она с любопытством рассматривала ссадины на его лице, следы вчерашней стычки, и спрашивала себя, что заставило его прийти к ним на помощь. Но прежде – самое главное.

– Как себя чувствовал мой отец? Вы сказали, он выживет.

– Вчера он ещё был жив, хотя едва дышал. Всё зависит от того, насколько быстро его привезли в Сент-Нуар и хорошо ли там о нём заботятся.

– В том, что привезли его быстро, мы можем не сомневаться. Озэр, если надо, пролетит над горами, – воскликнула Аэлис, не задумываясь. Она сама удивилась собственной уверенности, но у неё не возникало ни малейшего сомнения, что так и будет.

Лицо Рауля окаменело. Он сказал:

– Вы забыли, что капитан Озэр везёт раненых, и, как бы ему ни хотелось взлететь, у него камень на шее. Мы договорились, что, как только они прибудут, пришлют нам весточку.

Их разговор был прерван появлением двоих мирских братьев, возвращавшихся с реки и из ближайших мастерских. Они несли овечьи кожи, ещё пахнущие известью, готовые для раскроя, чтобы стать страницами новых манускриптов, и большой тюк только что выстиранных зольным мылом ряс. На их лицах отразилось удивление, когда они увидели женщину в своей трапезной, но Рауль был одним из приближённых аббата, и мирские братья удалились, не сказав ни слова. Аэлис поняла, что её присутствие – исключительный случай в жизни монастыря, и приняла решение. Ей не хотелось чтобы из-за помощи, которую аббат оказывал отцу, у него были неприятности. Она вышла из трапезной в узкий коридор, который соединял помещения, предназначенные для мирских братьев и внутренний двор. Надо попросить у аббата коня и вернуться в Сент-Нуар одной. Рауль шёл за ней.

– Госпожа, не знаю, куда вы идёте, но аббат приказал мне следить, чтобы с вами не случилось ничего дурного. Мне было бы проще выполнять его приказ, если бы вы не покидали территории монастыря.

– Опять запреты, новиций? – отозвалась Аэлис. И пошла вдоль каменной стены по направлению к церкви.

– Просьбы. Мольбы, – поправил он её. – Просьбы людей более мудрых, чем вы. Девушка обернулась к нему, не скрывая раздражения.

– Я начинаю уставать от этой странной жизни, которую едва знаю, – воскликнула она. – Особенно, если советы мне дают те, кто прикидывается монахом днём и оказывается солдатом ночью. Вы и для этого найдёте объяснение?

– Моё послушание состоит в защите аббата, – ответил Рауль.

– Да? Но вы почему-то забыли сказать об этом с самого начала, – саркастически заметила Аэлис.

– В тот момент разумнее было промолчать, – ответил новиций, краснея.

– Вижу, что монастырская жизнь, такая непорочная и ясная, становится в некоторых случаях смутной и загадочной, если вам это в данный момент подходит, брат-воин, – сказала Аэлис. – Так почему же мне не брать с вас пример? Я хочу к отцу, и теперь, когда непосредственная опасность миновала, рассудок не советует мне оставаться.

– Рассудок редко даёт советы, дитя моё, – сказал аббат. Он неожиданно появился в дверях церкви и уже устало хромал по направлению к ним. – Он всего лишь указывает нам пути и чертит карты. Неблагодарная задача человека – решить, по которым путям идти и вступать ли на запретные.

Аэлис обернулась и бросила изучающий взгляд на аббата, фигура которого ясно очерчивалась на фоне освещённой церковной двери. Не смотря на хромоту и слабость, казалось, что душа его пребывает в полной гармонии с тихим журчанием фонтана посреди внутреннего двора, и смуглый цвет его лица сливался с цветом каменных стен. Этот человек, без сомнения, вдохнул жизнь в монастырь; она никогда не смогла бы сделать столько, ни для Бога, ни для людей. Ей всего лишь хотелось самой выбирать свой путь, и, найдя его, возможно, так же беззаветно посвятить ему жизнь, как аббат – своему ордену. Или просто продолжать жить и искать. Она не могла отделаться от воспоминания об отце и от ощущения, что ей обязательно надо оказаться рядом с ним. Убеждённость, что её дочерний долг – следовать за отцом, придавала ей сил.

– Аббат Гюг, – сказал Рауль с облегчением, – мы вас искали.

– Вы, Рауль, возможно и искали меня, – ответил аббат добродушно, – но Аэлис из Сент-Нуара искала ворота.

– Это правда. Поймите: мой долг – быть с отцом, – ответила девушка.

– Нет, ваш долг перед самой собой оставаться живой и здоровой. И это ваш долг не только перед собой, но и перед теми, кто сражался за вашу жизнь, и один из них – ваш отец, – возразил аббат с внезапной твёрдостью в голосе. Он смягчил тон и добавил: – Ждите, пока прибудет вестник из Сент-Нуара. Прошёл уже целый день с тех пор, как мы разделились. Через несколько часов мы узнаем, стоит ли отправляться в путь…

– Узнаем, умер мой отец или нет, – взорвалась Аэлис. – Как бы то ни было, Озэр и его гвардия защитят Сент-Нуар, и там, рядом с ними, моё место. Ни одни стены не защитят меня так надёжно, как стены моего дома.

– Ах, да вы ещё под впечатлением прошлой ночи, когда всё решали звон мечей и кровь, оросившая землю, – вздохнул аббат. – Жизнь, к счастью, этим не ограничивается.

– Что вы имеете в виду? – спросила Аэлис.

– Пойдём в мои покои, дочь моя. Ваши кости моложе моих, мне надо сесть. Рауль, оставьте нас, – приказал аббат.

Существование отдельных покоев аббата свидетельствовало о том, что не вся жизнь цистерцианцев сводилась к аскезе и затворничеству, особенно, с тех пор, как труд мирских братьев превратил орден белых монахов в один из самых богатых и могущественных во Французском королевстве. Однако по-прежнему колонны внутренних дворов цистерцианских монастырей возводились прямыми и лишёнными всяческих украшений, а нефы их церквей заливал ровный прозрачный свет, не проходящий сквозь тысячи разноцветных стёклышек. Единственное место, где пробивались робкие признаки процветания, были покои, в которые вошли Аэлис и аббат, его официальная резиденция, где он принимал гостей наивысшего ранга, не привыкших к суровой монастырской дисциплине. Здесь, в скромной кладовой у аббата было достаточно вина и пищи, чтобы подкрепить силы усталого епископа или графа. Он даже мог предложить им посидеть у камина, а не у общей жаровни и поставить перед ними пюпитр, на котором они могли бы писать свои послания и приказы. Пока аббат наливал разбавленное водой вино в два деревянных бокала, Аэлис с любопытством осматривала комнату; в углу, в шкафу, укрытые хлопчатобумажным холстом, лежали книги, и было их столько, сколько она ни разу в жизни не видела. Корешки из тёмной кожи, казалось, скрывают все тайны мироздания.

Садитесь, госпожа, – сказал аббат, указывая ей на одно из деревянных кресел, стоявших у огня.

Аэлис взяла бокал из рук старца. Отблеск пламени, тепло которого было так кстати в столь ранний утренний час, падал на длинные и узкие каменные плиты пола. Аэлис решила, что лучше помолчать. Без сомнения, аббат собирался увещевать её, как это делали все, и она приготовилась выслушать его. Смирившись с неизбежным, она сделала глоток из бокала.

– Что вам известно о вашем мире, Аэлис?

Девушка удивлённо подняла взгляд. Старик стоял спиной к ней.

– Я вас не понимаю, отец.

– Я имею в виду эти земли, замки, стоящие неподалёку от Сент-Нуара, я имею в виду вашего отца и его воинственное семейство. Что вы знаете? Что он рассказывал вам? – он обернулся к ней и снисходительно взглянул на неё. И не ожидая ответа, продолжил: – Я угадаю. Ничего. Абсолютно ничего.

– Я знаю достаточно, – сказала Аэлис, надувшись, как маленькая девочка.

– Достаточно знаний не бывает, – ответил старик. Он серьёзно взглянул на неё, взвешивая то, что собрался сказать. Он не знал, правильно ли поступает, но ему было ясно, что воля девицы из Сент-Нуара не столь податлива, как воля других юных дев, чьё замужество означало более чем просто брак, и необходимо было убедить её. Он мысленно пожал плечами: ну не удастся, так не удастся. Всегда можно найти другой выход. Это был ещё один урок, извлечённый им из пребывания на Святой Земле.

Он заговорил, обдумывая каждое слово:

– Сент-Нуар и Суйер – владения, которые отличаются одно от другого, как день и ночь: первое богато пшеницей, водой и пастбищами, из недр второго добывают иное богатство: медь, железо и соль. Ваш отец и старик Суйер отличаются не меньше, ведь у первого есть супруга, способная дать многочисленное здоровое потомство, тогда как второй потерял любимого сына, а жены у него нет, – он помолчал, чтобы убедиться, что Аэлис слушает его со всем возможным вниманием. От упоминания о прежнем суженом глаза её наполнились влагой, но это не были слёзы тоски. Аббат продолжил: – Однако обоими владеет одна страсть: сделать свои семьи самыми могучими в графстве. Это желание до сих пор вело к постоянным стычкам между ними, к тому, что они то и дело мерялись силами, тратя свои сбережения и создавая слабое и ненадёжное равновесие. Мы в Мон-Фруа всегда с опаской следили за стычками между Сент-Нуаром и Суйером: мы боялись, что один из них наконец одолеет другого, и тогда вспыхнет огонь мести. В каком-то смысле, хорошо, что ни один не брал верх, и тем более хорошо, что, приближаясь к закату жизни, оба, Суйер и Сент-Нуар, пожелали мира. В противном случае графство Першское ждали бы печальные последствия. Ведь мир не кончается этим крохотным скромным клочком земли. Как наш орден следил за стычками между Суйером и Сент-Нуаром, так же наблюдал за ними и некто более могущественный, чем мы. Знаете, почему? – Аэлис отрицательно покачала головой. – В это странное время, в которое вам суждено жить, наш король Людовик VII существует в тени своего собственного вассала, более могучего и богатого, чем он. Я говорю об английском короле Генрихе Плантагенете. Его владения во Франции, благодаря браку с Алиенорой Аквитанской, прежней супругой Людовика существенно превосходят размерами земли, прилегающие к Иль-де-Франс. Окружённый врагами, Людовик был вынужден искать союзников, где только можно. Потому он женился на Адели, дочери могущественного графа Тибо Блуаского, и отдал ему руку своей дочери Аделаиды, тогда как другая его дочь, Мария, также прижитая с Алиенорой – жена Генриха Шампанского, брата Тибо. Понимаете?

Аэлис растерянно моргала.

– Боюсь, я не успеваю следить за ходом вашей мысли, – призналась она.

– Потому что трудно проследить за нитью паутины, – пробормотал аббат почти про себя. – Паутины, тщательно сплетённой безвластным королём, чтобы защититься от ударов тех, кто хотел бы сломить его. Так заключают мир и развязывают войны: с мечом в одной руке и брачными узами в другой. И в то же время Генрих Плантагенет тоже слаб. Разве может быть силен король, вынужденный глядеть во все глаза на четыре стороны света, чтобы убедиться, не изменили ли его вассалы? На севере – его собственная земля, Англия, но и там Шотландия и Уэльс то и дело затевают мятежи. И двух лет не прошло, как он подавил один, и, хотя его сын Иоанн Безземельный там наместник, на всю страну можно ручаться за верность королевской семье всего лишь четырёх городов. К югу – бароны его своевольной супруги; как и она сама, Аквитания не в восторге от власти Плантагенета. На западе – беспокойные бретонцы, всегда готовые воевать; а на востоке – интриги графа Фландрского, пытающегося натравить всех остальных баронов королевства на того, кто ему не по вкусу. Нелёгкие времена и для королей, и для их вассалов.

– Но при чём тут я? – лекция аббата начинала утомлять Аэлис. – Что мне за дело до интриг сильных мира сего, когда мой отец при смерти и всего в одном дне пути отсюда? И кому дело до хозяев замков?

– Никому бы и не было дела, если бы Сент-Нуар и Суйер не граничили и с империей Плантагенета, и с землями, подчинёнными Людовику, – воскликнул Гюг Марсийский с той же страстью, с какой прежде обезглавливал неверных у врат Иерусалима. Заворожённая блеском его глаз, Аэлис взяла свой бокал обеими руками и сделала большой глоток. Аббат, казалось, не видел её. – Никому бы не было дела, если бы судьба не распорядилась так, что Сент-Нуар и Суйер без конца воевали, и эта вражда оказывалась так выгодна всем, ведь они обращались за помощью то к одной, то к другой стороне. Никому бы не было дела, если бы между двумя семьями установился длительный и прочный союз, позволявший обоим замкам жить в мире, если бы обе крепости были неприкосновенны, ворота – заперты, ведь именно эти замки контролируют въезд и выезд из Нормандии во Французское королевство и не позволяют анжуйцам и капетам атаковать друг друга через эту лазейку, это единственная земля, имеющая хозяев, которую оспаривают друг у друга уже многие годы оба короля. Никому не было бы дела, если бы господа Суйера и Сент-Нуара присматривали бы друг за другом. Никому, если бы не было безвластия, если бы никто не в состоянии был бы склонить весы в пользу одних или других. Так что до сих пор никому и не было дела до вас. Но сегодня глаза всех, кто защищает границы того и другого королевства устремлены сюда. Многие хотят, чтобы состоялась свадьба, о которой договорились Суйер и Сент-Нуар, ибо она гарантирует нейтралитет обеих семей ещё на одно поколение вперёд, и приложат всё усилия к достижению этой цели. Вы привлекли к себе внимание сильных, а это всегда рискованно.

Аэлис смотрела на него с изумлением и ужасом. Она представляла себя пешкой на шахматной доске, но ей и во сне не могло привидеться, что короли, слоны и ладьи были и в самом деле реальными фигурами, а если так, она пропала. Она постаралась унять дрожь в руках. Голос аббата едва доносился до неё.

– Дочь моя, понимаешь ли ты теперь, почему тебе лучше остаться здесь на некоторое время? В этом монастыре тебя никто не станет искать. Сент-Нуары никогда не покровительствовали нашему ордену, мало кто может вообразить, что потерянное сокровище – здесь.

У Аэлис кружилась голова, свет из окон, казалось, затопил комнату, ослепляя её. Она закрыла глаза, а когда открыла их, смуглое морщинистое лицо старика показалось ей маской.

– А вы, аббат Мон-Фруа, чего добиваетесь вы?

Монах встал. Его белое облачение казалось одним из камней в стене комнаты.

– Я? Для себя ничего, всего – для конгрегации. – Он остановился. – Вы нездоровы?

– Спать хочется… – пробормотала Аэлис – и потеряла сознание.

Толкнув входную дверь в покои аббата, Рауль увидел, что девушка лежит на полу перед камином, всё ещё с деревянным бокалом в руке. Розовое вино пролилось на её белое льняное платье. Он бросил на аббата вопросительный взгляд. Тот, сидя за столом, скреплял своей печатью какое-то послание.

– Она спит. У нас есть несколько часов, – сказал Гюг, не вдаваясь в объяснения. Новиций кивнул, почтительно опустив глаза. – Следи, чтобы никто не выходил из моих покоев и не входил в них. Никто не должен её видеть, ты понял?

– Да, отец мой.

– Возьми письмо. Отправь монаха, которому доверяешь, в Труа, и пусть передаст его лично в руки.

– Да, отец мой.

Рауль повернулся, чтобы идти, но замешкался у двери, в сомнениях. Аббат встревожился.

– Что с тобой?

– Её уже видели, отец мой.

– Что ты имеешь в виду? – Гюг Марсийский медленно встал, опираясь обеими руками о столешницу.

– Перед девятым часом она спустилась в скрипторий, и переписчики…

– В скрипторий? – недоверчиво воскликнул аббат. – Ты позволил ей войти в скрипторий?

– Я ей не позволял, – слабо запротестовал Рауль. – Она сама туда пошла.

– Отлично. Отлично. Если сама пошла, то нам не о чем беспокоиться, так ведь? – раздражённо бросил Гюг. – Может, она ещё куда-нибудь сама пошла? Руководить хором, например, пользуясь тем, что наш кантор, мучимый зубной болью, вынужден был отправиться в лазарет?

– Ну…

Аббат готов был испепелить Рауля взглядом. Вспомнив совет аптекаря, обеспокоенного его внезапными вспышками гнева, которые могли плохо отразиться на здоровье, он принялся читать «Отче наш». Остановился на словах «in caelo et in terra7». Новиций дрожал, как осиновый лист. Аббат жестом велел ему следовать за собой. Юноша набрался смелости:

– Затем я проводил её в трапезную мирских братьев, потому что она была голодна. И тогда, пока она завтракала, несколько мирских братьев… – он глубоко вздохнул и выпалил, – принесли туда кожи и облачения и видели её. Они тут же вышли, – добавил он скороговоркой и искоса глянул на аббата. Тот снова сел за стол. Вернее, рухнул, уронил голову на руки, пальцы которых были соединены, как будто для молитвы. Рауль однако подозревал, что он не молится. Через некоторое, показавшееся ему бесконечным, время, аббат заговорил:

– Позаботься о том, чтобы письмо дошло до адресата. И, Рауль, сразу же возвращайся и с этого мгновения не оставляй её одну. Ни на секунду. Ясно тебе?

– Да, аббат, – пробормотал новиций.

Когда юноша затворил за собой дверь, аббат встал, налил себе бокал вина, на этот раз не разбавив его водой и не подсыпав наркотика, который добавил в питьё Аэлис. Он посмотрел на спокойное лицо девушки, выпил вино залпом, и тепло, разлившееся в горле, возродило его надежды на лучшее. Вести из Сент-Нуара не замедлят прийти.

Рено, гигантский страж южной бойницы замка Сент-Нуар, с трудом поднялся, держа в правой ручище обкусанную куриную ножку, и, продолжая жевать, с любопытством уставился в даль. Миндальный соус стекал по его подбородку, а одна капля упала на кожаный панцирь. Только он собрался перекусить, как заметил тучу пыли, которая приближалась со стороны гор по дороге на Суйер. Всадников, судя по всему, было немного, но они во весь опор неслись к замку. Группа уже миновала посёлок, и когда он смог различить цвета всадников, то завопил во всю силу своих лёгких девиз семьи:

– «Сент-Нуар навеки»! Нас атакуют!

Потом он затрубил в рог и бегом спустился по левой лестнице. Запыхавшись, подбежал к воротам, где уже ждал отряд солдат. Кузнец вышел, вооружённый тяжёлой дубиной с железными заклёпками, и даже грумы схватили копья и щиты. Послышались удары металла о металл: всадник бил в ворота, но не тараном, а своим мечом. Воины удивлённо переглянулись, ведь прежде нападающие на Сент-Нуар не имели обыкновения стучаться в ворота. Рено поднялся в надвратную башню и увидел, что всадник упал без сил с коня на землю, всё ещё сжимая в руке меч. Перекинутые через седло второго коня, два тела оставляли за собой кровавый след. Солдат перекрестился и закричал:

– Открывайте, открывайте скорее! Дорогу хозяину замка! И приведите священника!

Дама Жанна с горечью всматривалась в бледные черты своего супруга. Владелец земель Сент-Нуара оставался без сознания, пока Мартен осторожно накладывал мази, чтобы снять отёк вокруг ран, особенно вокруг сквозной колотой раны на груди. Меч пронзил грудь и вышел со спины. Клирик приказал, чтобы в зал принесли побольше сена и соломы и постелили около очага, посчитав, что не стоит нести раненого по крутой лестнице в супружескую спальню. Вместо этого надо было скорее начать лечить его прямо здесь. На потный лоб мужа Жанна положила кусок белого льняного полотна, смоченного холодной водой, следуя советам монаха, а он смочил пересохшие губы Сент-Нуара подогретым вином и настоем розмарина. Патриарх не реагировал, и Мартен в отчаянии смотрел на простёртое перед ним тело: он бы многое отдал за то, чтобы исцелить господина. Нужен был цирюльник, человек знающий толк в крови и флегме, в надлежащем их соотношении, умеющий вскрывать нарывы. А его оружие – Библия, псалтырь, а не пестик и ступка, не хирургические инструменты. Если бы он знал, что делать, даже решения Турского Собора8, запретившего священнослужителям заниматься медициной, не помешали бы ему спасти сеньора. Слеза покатилась по его щеке. Заметив её, Жанна даже не попыталась скрыть презрения:

– Брат Мартен, не думаю, что ваша скорбь пойдёт больному на пользу. Филипп должен прийти в себя. Сделайте для этого всё, что необходимо, – она обернулась и взглянула на двоих, лежавших дальше от огня, как им и было положено по рангу. Прищёлкнула языком и добавила: – И помолитесь ещё, чтобы эти не принесли нам в дом какой-нибудь заразы. От них и прежде было мало пользы.

– Госпожа, я предложил бы вам самой помолиться в часовне о скором выздоровлении вашего супруга. Если только вы не соизволите разделить мои бдения и провести ночь здесь, – ответил монах, возмущённый холодностью Жанны. Она изогнула бровь и, не проронив ни слова, вышла из зала, волоча по полу длинные рукава своего блио. Мартен ополоснул руки водой и продолжал чистить рану в груди, рану, которая больше всего тревожила его. Он предпочитал оставаться с ранеными один, и чтобы ему помогали только слуги, при всём их невежестве и предрассудках, чем чувствовать, как Жанна заглядывает ему через плечо, считая часы до того, как муж проявит признаки жизни, вернее, признаки смерти. Пусть это звучит чудовищно, но Мартену и в самом деле начинало казаться, что дама Жанна желает трагической развязки, и именно то, что Сент-Нуар никак не умрёт, вызывает её тревогу. А то с чего бы она надела этот головной убор из красного бархата шитого золотом, подобный венцу королей и императоров.

– Чтоб ей состариться в ожидании, – услышал он свой собственный злобный шёпот.

– Вы со мной говорите, отец? Вздрогнув от неожиданности, Мартен посмотрел на раненого господина, но тот оставался недвижим. Монах перекрестился и вынул чётки. Без сомнения, голос был знаком небес, указующим на скорое выздоровление Сент-Нуара.

– Отец, мне что, к Сатане воззвать, чтобы вы наконец обратили на меня внимание? – вновь раздался голос за его спиной. Мартен открыл глаза и обернулся. Л’Аршёвек приподнялся, опираясь на деревянную банкетку. Мартен покрыл ему рану на руке двойным слоем льняного полотна, пропитанного отваром обезболивающих трав, привязав его шнурком, чтобы не сполз.

– Лежите тихо! А то снова откроется этот жуткий разрез, что у вас на плече, – монах заставил воина снова лечь и улыбнулся с облегчением: – Рад, что со мной разговаривал не Сатана, к тому же, приятно убедиться, что вы идёте на поправку, Луи.

– Спасибо, брат. Клянусь, что я тоже рад. Когда отворились ворота, я было подумал, что святой Пётр явился встретить нас, странно только было, что от него пахло курицей и миндалём, – Луи оглушительно расхохотался, и острая боль пронзила его плечо. Он заметил строгий взгляд монаха. – Простите, отец Мартен.

– У тебя, Луи, язык слишком длинный, а разум коротковат, – сказал Озэр, открывая один глаз и пытаясь улыбнуться.– Но сегодня я вознесу благодарственный молебен за то, что Господь решил вновь спасти твою шкуру, уж не знаю, зачем.

– Очевидно, ему известно, что у меня слишком много грехов, и если я умру, не успев искупить их, отправлюсь прямиком в ад.

– Да, так оно и есть.

Озэр повернул голову и спросил у священника:

– А как наш господин Филипп? Пришёл в себя?

– Нет. – Мартен не смог скрыть озабоченности. – Не знаю, что делать. Не решаюсь пустить ему кровь, ведь я не цирюльник, а те снадобья, что у меня есть, похоже, не действуют.

Озэр встал и в два прыжка оказался рядом с Сент-Нуаром. Он положил руку на лоб господину и осмотрел рану.

– Он весь горит, и компресс не помогает. А рана не затягивается. Она зияет так же, как когда этот пёс Готье вонзил в него кинжал.

– Монах? – спросил Л’Аршёвек. – А казалось, он вообще лишён мужских признаков… – Он вновь поймал осуждающий взгляд отца Мартена.

– Видно, не совсем, раз сумел удержать кинжал. Но у нас ещё будет время поговорить, – сказал Озэр и указал на раненого. – Сейчас самое важное – он. Отец, вы должны вызвать хирурга. Почему, кроме вас, все бросили раненого хозяина замка? Вы ведь не заупокойную служите: здесь должно быть человек пять в вашем распоряжении. А где же дама? – тон Озэра сделался совсем уж мрачным.

Мартен отвёл взгляд и ответил:

– В часовне, молится, по крайней мере, я на это надеюсь.

– Она всегда была очень набожна, – произнёс Л’Аршёвек елейным голосом.

– Замолчи, Луи! – сказал Озэр. – Сейчас не до шуток.

– Как же вы правы, мой капитан, – сказала Жанна льстивым тоном. Если она и заходила в часовню, её молитва была короче некуда, сказал себе отец Мартен, потому что теперь она была уже не в красном, а в скромном белом льняном платье, а жемчуга исчезли из её кос, теперь спрятанных под белым головным убором. У неё был вид ангела, спустившегося с небес, хотя в руках она несла сосуд, пахнущий вином и серой. Мартен сморщил нос. Он слышал о многих снадобьях, приготовляемых на основе демонической субстанции, но ему и в голову не приходило, что дама Жанна умеет готовить что-то подобное. Дама ухитрилась рассмеяться так, что это не походило на оскорбление её лежавшего без чувств мужа.

– Отец Мартен, вы уж простите меня. Я предпочла сходить на кухню и приготовить снадобье, чтобы сбить жар у моего супруга, вместо того, чтобы пасть к ногам Господа, скорбя о том, что я не могу быть полезной ему, – тон её был нежен, но слова оставили горький осадок в душе монаха. – И сердце моё возрадовалось оттого, что к рыцарям возвращаются силы.

– И не пристало никакой заразы! – со смехом добавил Л’Аршёвек.

– Госпожа, признаюсь, мне возвращает надежду ваше присутствие рядом с господином Филиппом. Ваши заботы, без сомнения, принесут ему большую пользу, – произнёс Озэр почтительным тоном.

Дама Жанна вгляделась в его лицо, но не нашла на нём ни следа издёвки или подозрительности. Она бысто присела в реверансе и встала на колени в изголовье раненого. Трое мужчин смотрели на белую фигуру, склонившуюся над телом Сент-Нуара. Озэр и Л’Аршёвек переглянулись и решили посекретничать.

– Надо послать гонца в Мон-Фруа. Если всё благополучно, Аэлис через два дня будет здесь, – сказал Озэр.

– Хочешь, чтобы я поехал? – спросил его Луи.

– Нет, ты слишком слаб, да и мне не до скачек.

Но лучше бы посторонним не знать, что дочь Филиппа одна путешествует по графству. Суйеры не замедлят явиться.

– Ты преувеличиваешь. Им тоже нужно время, чтобы залечить раны и собраться с силами, как и нам, – возразил Л’Аршёвек.

– Ты забываешь об этом, – Озэр поднял мизинец, на котором сияло золотое кольцо с печатью Суйеров. Он перевернул печать к ладони и драгоценность снова превратилась в безобидный с виду золотой ободок. – Нам надо готовиться к войне.

– Проклятье. Как будто у нас во Франции ещё недостаточно войн, – пробормотал Л’Аршёвек. – Однако ты прав. Надо послать кого-нибудь в Мон-Фруа. Кого бы ты хотел отправить?

Вместо ответа Озэр взглянул на отца Мартена, и тот, почувствовав, что на него смотрят, в свою очередь взглянул на них вопросительно.

– Что-то случилось, рыцари?

– Воистину, добрый отче, мне кажется, что случилось очень многое. Или вам мало? – Л’Аршёвек рассмеялся и, подмигнув, подал монаху знак, чтобы тот подошёл. Когда он приблизился, рыцарь взял его за руку и шепнул на ухо: – У нас для вас поручение, друг Мартен.

Глава пятая

Замок Сен-Жан не был ни летней резиденцией, ни зимним дворцом властителя графства Першского. Он был мощной крепостью, выстроенной для войны. Возведённый на вершине горы, как было принято в прежние времена, он господствовал над пятью равнинами страны и над столицей графства, Ножентом-ле-Ротру, и контролировал дороги, ведущие в крупные соседние города, Шартр и Тур. Тому, кто вздумал бы обозревать окрестности с одной из его семи белокаменных башен, удалось бы разглядеть далёкие горизонты английской Нормандии и графства Мэн. Главное здание, квадратная башня, семьдесят два пье в длину, пятьдесят два в ширину и девяносто семь в высоту, была самым внушительным каменным сооружением, которое крестьяне Ножента видели когда-либо в своей жизни. А семь крепостных башен и стены, возведённые прежними сеньорами в неспокойном прошлом веке, только укрепляли в мысли, что графы Першские – самые могущественные в округе. На самом же деле хозяева замка отчаянно боялись нападения, потому и возвели стены толщиной десять пье, а если считать вместе с контрфорсами, так и все пятнадцать.

Посреди крепости был вырыт колодец на случай осады, а вокруг стен – сухой ров глубиной тридцать пье – верная смерть для всякого, кто приблизится к замку с враждебными намерениями.

А такие в прежние времена не переводились. Ясно, что угроза всё ещё была вполне реальной, и когда Ги, рыцарь из гарнизона Суйеров, въехал во двор в сопровождении двух стражников, встретивших его на подъёмном мосту, он увидел, что грумы замачивают невыделанные медвежьи и волчьи шкуры в вёдрах с водой. Потом этими шкурами застелят уязвимую деревянную крышу главной башни, чтобы во время возможной атаки лучники врага не подожгли её горящими стрелами. Вонь от мочёных шкур стояла невыносимая, а от жары она ещё усиливалась. Ги мысленно успокаивал себя: хотя до него доходили слухи о крутом нраве Ротру, сейчас он приехал к нему как союзник и находился под покровительством Суйера, так что бояться было нечего. Впрочем, сказал он себе, Суйеры по сравнению с графом – всё равно что мошка в сравнении с конём, судя по количеству мечей, сложенных в оружейной.

Граф Першский сорвал красную ленточку и развернул письмо. Он бросил взгляд на мелкие вычурные закорючки текста. Затем одним ударом прихлопнул овода и в упор поглядел на гонца. Воин Суйеров, как ни пытался он замереть и затаить дыхание, невольно задрожал крупной дрожью. Ротру удовлетворённо усмехнулся. Такими все и должны являться к нему: запуганными, хнычущими, как груднички, молящими о пощаде. Граф был не столько жесток, сколь предусмотрителен. Чем сильнее страх, тем меньше вероятность нападения. Он встал – приятно лишний раз убедиться, что при каждом твоём движении, собеседник содрогается от ужаса – и подошёл к щиту, висящему на одной из стен зала. Там был изображён его отец, Ротру II Великий: всадник в стальном шлеме, верхом на коне, с обнажённым мечом в левой и щитом в правой руке. Нынешний граф сумел стать более могущественным, чем его родитель: у него было больше замков, он имел земли даже в Англии, его кузен был архиепископом Руанским, а отчимом, Роберт, граф Дрё, – братом короля Франции. Не менее знатной особой была и супруга графа, Матильда Блуаская. И всё равно он знал, что за глаза его называют Ротру III Младшим. Он нахмурился. Виноват ли он, что родился позднее, чем столь неустрашимый воин, не раз имевший случай поразить врагов своим мечом. В войнах, которые ныне вели короли Франции и Англии, Ротру III досталась не слишком почётная роль, что-то вроде хозяина постоялого двора: то Людовик VII просил у него убежища на неделю, а то и того хуже, на месяц, то Генрих II гулял в волю по его владениям. Ротру не нравилось, как расточительно обходился французский король с его пшеницей и прочими запасами, но, в конце концов, граф Блуаский был прямым вассалом Людовика, а его дочь принесла неплохие земли в приданое. Зато уж старый лис Генрих играл с ним, как кошка с мышью, то угрожая отобрать ренту от поместий в Солсбери, то приглашая к своему вечно странствующему двору в Лондон, но неизменно используя его как гонца для передачи посланий королю Франции. И сколь могущественны ни были договаривающиеся стороны, он оставался при них слугой, не имеющим права голоса, подобным тому, что ожидал сейчас его распоряжений. Граф с завистью смотрел на всадника. Придёт день, и тот помчится во главе войска, чтобы сокрушить своих противников. Ротру подошёл к двери, где дожидалась стража:

– Вызовите Варина, – и снова сел, приняв самую величественную позу, какую только смог, дабы потрясти воображение обливающегося потом молодого воина. В это время года графство Першское, поросшее густыми лесами, превращалось во влажную вязкую лужу, и даже воздух казался тяжелее. Толстый кафтан из красной шерсти, в который был одет гонец, не слишком подходил для здешнего климата. Ротру пригубил воды с мятой и мёдом и по-кошачьи облизнулся.

– Жду приказаний, мой господин.

Перед ним стоял Варин Волчий Глаз, сенешаль и командир дружины германцев, выходец из земель Священной Римской Империи. Был он соломенный блондин, длинноволос, как принято у него на родине, ростом выше шести пье, силы неимоверной: ухватив за череп, мог легко поднять одной рукой воина в воздух, а другой – отрубить ему голову любимым своим боевым топором. Ротру слепо доверял ему, а причиной было событие, после которого он и получил своё прозвище. Однажды во время охоты на волчью стаю, державшую в страхе всю округу, один из волков набросился на Ротру и оторвал бы ему руку, если бы Варин со своим топором не пришёл на помощь господину. На миг показалось, что зверь насмерть растерзал воина: его лицо сплошь было залито кровью, так что не поймёшь, жив он ещё или мёртв. Но вскоре стало ясно, что убит не воин, а волк, а верный Варин поплатился глазом: через всё его лицо, через пустую глазницу пролёг розовый шрам, ото лба, через щёку и до шеи. Волчий Глаз прозвали его с тех пор, Ротру ел с ним из одной тарелки, пил из одного бокала и, хотя не прочь был оказать ему и эту высшую почесть, не спал с ним в одной постели только потому, что Матильда возражала: при виде изуродованного лица воина её бросало в дрожь. Что ж, тем лучше: ведь такова и была его миссия, внушать ужас от имени графа. И для этой миссии годился он, как никто другой. Серый шерстяной плащ Варина пошёл нервными волнами. Ротру улыбнулся, довольный. Его волкодаву не терпелось броситься за дичью.

– Следуй за гонцом в его замок. Там переходи в распоряжение Готье Суйерского. Надо поймать одну беглянку. Он скажет, что делать. Постоянно держи меня в курсе, – он взглянул на свои ногти. Они были чёрные, и он вспомнил, что его утончённая супруга морщит нос, когда видит их такими. Надо как-нибудь на днях искупаться.

Варин поклонился и вышел. Воин Суйеров последовал за ним, бледный, как мел.

Ротру III почувствовал себя достойным славы предков. Теперь можно принять эмиссара английского короля.

Голова у неё болела так, как будто по ней изо всей силы ударили. Аэлис привстала, чувствуя себя совершенно разбитой. Что произошло? Она помнила только огонь камина, вино и убаюкивающий голос аббата Гюга. Девушка настороженно огляделась: комната была та же, где она лишилась чувств, но прошло уже несколько часов. Свет, проникавший через окно, был какой-то мертвенный, сквозняк, просачивающийся сквозь камни стен, обжигал вечерним холодом. Она ощупала шею, руки и ноги, чтобы убедиться, что не поранилась, падая. Потом встала и нервно прошлась по келье. Она чувствовала себя зверем в клетке, ей не терпелось узнать новости из Сент-Нуара. Время утекало сквозь пальцы, и кто знал, какие новые потери принесёт с собой ночь. Аэлис не знала, что делать, и собственная нерешительность раздражала её. Быть бы мужчиной, носить бы на поясе меч вместо серебряной цепочки. Тогда ничего бы не стоило оседлать коня и скакать в Сент-Нуар, и делать всё, на что будет её воля. Она пала на колени перед деревянным распятием, висевшим на стене, и помолилась, прося прощения за грех гордыни и ища ответа. Вдруг послышался тихий стук: кто-то постучался в дубовую дверь. Аэлис прислушалась.

– Госпожа. Моя госпожа.

Она чуть приоткрыла дверь и убедилась, что это новиций Рауль. Молодой человек вошёл с деревянным подносом, на котором стояли две миски. Одна была полна овса, а другая – козьего молока, в которое был накрошен чёрный хлеб. Да к тому ещё два стакана с пивом. Новиций поставил поднос на стол аббата, осторожно, чтобы ничего не пролить, и, робея, обернулся к Аэлис. Она мрачно смотрела на него.

– Аббат поручил мне заботиться о вас, – сказал Рауль. – Вот ужин, который я сумел раздобыть. Келарь смерил меня взглядом с ног до головы, когда я унёс миски, не сказав ему, для кого, – его веселье было явным и заразительным. К облегчению новиция, настроение Аэлис при виде пищи улучшилось. В конце концов, она смирилась с тем, что придётся ещё немного задержаться в монастыре, не важно, по воле аббата или по вине обстоятельств. Лучшее, что она могла сделать – это набраться сил перед тем, как придётся отправиться в путь. Присев на лежанку, Аэлис взяла миску из рук Рауля. Некоторое время они ели молча. Аэлис выпила немного пива, тёплого и горького напитка, который никогда ей не нравился. Недовольная гримаса, появившаяся на её лице, рассмешила новиция. Аэлис вскочила и стряхнула крошки с платья. На её скромном белом блио были заметны следы тяжёлого пути: длинные рукава запачкались и порвались. Подол был заляпан глиной. Она вспомнила о плошке с водой, стоявшей у двери кельи, в которой она проснулась. Одним прыжком Рауль оказался между нею и дверью. Он уже не смеялся.

– Брат Рауль, – властно скомандовала Аэлис, – я вам приказываю пропустить меня.

– Госпожа, ради вашей безопасности, заклинаю вас, не выходите из этой комнаты, – ответил Рауль.

– Ради моей безопасности? Неужели и в этих стенах мне есть чего опасаться?

Новиций, как представлялось усталой от борьбы Аэлис, преисполненный излишнего рвения, пытался добиться, чтобы она как можно меньше перемещалась. Она добавила:

– Послушайте, добрый брат, я всего лишь хочу добыть воды и немного мыла, чтобы выстирать одежду и не опозориться перед тем, кто приедет за мной из Сент-Нуара. Не такое уж это опасное намерение, вам не кажется?

Не ожидая ответа, она попыталась открыть дверь, но остолбенела, когда новиций железной хваткой взял её за руку выше локтя и отвёл обратно к лежанке, на которую и толкнул без церемоний. Сидя на лежанке, не в силах вымолвить ни слова, она смотрела на покрасневшего Рауля.

– Извините. Госпожа, я настаиваю, это приказ самого аббата. Я велю, чтобы кто-нибудь из мирских братьев принёс всё, что вам надо, но сам не имею права оставлять вас одну ни на минуту, – он прикусил нижнюю губу.

– Славный брат Рауль! Воистину, ваша преданность долгу похвальна, – на лице Аэлис страх сменился облегчением, что встревожило новиция, хотя он сам толком не понял, почему. – Думаю, есть выход, при котором каждый из нас сумеет выполнить свой долг. Почему бы вам не пойти со мной за тем, что мне нужно? Если аббат не желает оставлять меня без присмотра, то, следуя за мной по пятам, вы безупречно исполните его пожелание, а я не буду чувствовать себя пленницей в стенах этого святого монастыря. А когда я вернусь в Сент-Нуар, не премину заказать молебен в благодарность за заботу, которой окружили меня братья цистерцианцы из Мон-Фруа в час нужды и горя.

Тонкий намёк на будущую благодарность, которой Аэлис из Сент-Нуара собиралась облагодетельствовать Мон-Фруа, не прошёл незамеченным, ведь Рауль, хоть и был всего лишь новицием, получил хорошее образование, изучал тексты античных классиков (те из них, что одобрены Святой Матерью Церковью, за исключением нескольких страниц из Овидия, прочитанных им ночью тайком при свече), к тому же он был совсем не глуп. С таким же успехом, как заказать благодарственные молебны за Мон-Фруа, Аэлис, если её что-либо не устроит, могла подать официальную жалобу епископу Шартрскому, которому подчинялся монастырь. Рауль сознавал, что жалоба была бы принята неблагосклонно, но, кто знал, куда в конце концов выведет кривая церковного суда. Он взвесил все за и против: злоупотреблять принуждением по отношению к дочери столь знатного господина, как Сент-Нуар, и избежать её жалоб невозможно. На стороне девушки было явное преимущество. Да и в конце концов, единственное, чего она хотела – умыться, и Бог, без сомнения простит ему, если он позволит ей небольшую прогулку. Он вздохнул и тихо проговорил:

– Лучше всего нам пойти в трапезную мирских братьев. Там сейчас, наверное, никого нет, все в церкви на вечерне.

Аэлис поняла, что победила. Эта маленькая победа наполнила её сердце детской радостью: за столько времени впервые ей не пришлось уступать. Она распрямила спину, как будто ей предстояло дефилировать на виду у всего королевского двора Франции, и вышла из кельи в сопровождении смирившегося новиция. Они молча шли по коридору, предназначенному для мирских братьев, и дошли до трапезной, которая и в самом деле была пуста. Рауль подошёл к шкафу кладовой и достал из кармана рясы тяжёлую связку ключей. Выбрав один из них, он открыл шкаф. В нём хранились соль, мёд, немногие специи, которыми повар приправлял постную пищу братьев, и мыло. Завтра придётся поговорить с келарем, чтобы он не думал, что мыло украли. Он отдал кусок мыла Аэлис, а она взяла кувшин с водой с длинного стола, за которым обедали мирские братья.

– Теперь нам надо вернуться, – сказал Рауль.

Девушка замерла, как будто ей явился святой или, скорее, как будто она узрела злого духа. Её глаза возбуждённо блестели, а бледные щёки порозовели. Она пристально смотрела в угол зала, и Рауль не мог понять, что такого удивительного было в стопке ряс, сложенных рядом с корзиной для грязного монашеского белья. Он испытал искушение выругаться: нельзя было терять времени, каждый миг, проведённый в общих залах и коридорах, таил в себе опасность. Он позвенел ключами, чтобы привлечь внимание девушки. Она обернулась, посмотрела на него, и выражение её лица так взволновало его, что он испугался. Во взгляде Аэлис читалась смесь странной решимости с чем-то вроде стыда. Рауль выронил ключи.

– Проклятье! – воскликнул он. Придётся прочесть лишний раз Pater Noster за сквернословие. Он наклонился, чтобы подобрать ключи, и стал шарить по холодным терракотовым плитам пола: в трапезной было темно. Найдя ключи, он собрался было выпрямиться, но вдруг услышал сухой стук. Потом вода из кувшина растеклась по его одежде, а осколки посыпались на пол. Последнее, что он услышал, были лёгкие быстрые шаги, будто рысь или пантера искала выход из клетки.

Готье Суйерский натянул сапоги и подпоясал длинную хлопчатобумажную рубаху кожаной лентой, к которой был приторочен меч. Прикосновение к коже холодных металлических колец кольчуги, что он надел на голое тело под рубаху, было ему непривычно, но приятно. Надев кожаный камзол, он накинул на плечи бордовый шерстяной плащ, отороченный мехом белого волка, и застегнул перламутровую пряжку на груди. По пути в парадный зал, где его ждал посланник Ротру Першского, слушал с удовольствием, как звенит меч, ударяясь о кольчугу. Румяная смуглая служанка столкнулась с ним на лестнице, торопливо поклонилась и прошла мимо. Готье с наслаждением потёр подбородок. Строгая монашеская дисциплина не позволяла предаваться плотским чувствам, и он послушно изгнал их из своего сознания; теперь он обещал себе, что с этих пор начнёт брать от жизни вдвойне. Но сначала отомстит Сент-Нуару. Впрочем, это тоже относится к удовольствиям.

Так, ухмыляясь и ощущая, что бодрый дух вернулся к нему, он предстал перед Варином из Лонрэ, сенешалем Ротру Першского. Его сеньор, граф, живо отозвался на послание Суйеров. Глядя на зверовидного гиганта-германца, замершего перед ним, Готье понял, что врага такого иметь было бы опасно. Тем лучше, сказал он себе. У него и жестокости хватит, и рука не дрогнет, когда придёт время решать те задачи, которые на него возложит Готье. Он начал с традиционной формулы вежливости:

– Варин Волчий Глаз, моё сердце переполнено благодарностью к нашему господину графу Першскому. – Германец не переменился в лице, только перевалился с ноги на ногу. – Нас оскорбили, и мы обязаны отомстить. Ты готов?

Варин ответил без колебаний:

– У меня в распоряжении пять человек и достаточно времени. Приказывайте.

Готье был удовлетворён. Так всё и должно происходить, и так отныне будет. Если этот человек хотя бы наполовину так грозен, как кажется, они не только захватят Сент-Нуарскую предательницу (а в его сознании всё, что произошло две ночи назад в замке, было ни чем иным, как предательством), но Готье ещё вдобавок станет самым приближённым вассалом графа Першского, и Суйеры будут командовать сражениями между баронами Французского королевства. А после этого (в конце концов, почему бы и не помечтать) Ротру Першский женат на представительнице рода Блуа, кровной родственнице короля, однако ещё пару поколений назад её предки были нищими норманскими рыцарями, наёмниками, как тот, что стоял перед ним, призванными, чтобы защищать монастыри от викингов.

– Сначала мы должны захватить Аэлис, первородную дочь владельца Сент-Нуара. Сам хозяин – тяжело ранен. Чего бы мы ни сделали, чтобы сократить его мучения в этом мире, всё будет мало. – Он криво улыбнулся. – А ещё у меня счёт к капитану его гвардии. Так что его оставь мне.

Варин невозмутимо взирал на Готье Суйерского. Мужчины, с которыми ему довелось сражаться, те, что не умирали от первого же удара топора, те, что не удирали, визжа, как свиньи, не были такими белолицыми и не имели таких тонких дамских рук, как его нынешний собеседник. Ну, в крайнем случае можно придумать что-нибудь, чтобы он не мешался под ногами. Варин из Лонрэ почтительно поклонился и пошёл за своими бойцами. Он тут же выкинул Суйера из головы: имелась дичь, которую следовало поймать.

Брат-кантор Фульше чуть ли не бежал по галерее внутреннего двора к церкви. Вот-вот зазвонят к повечерию, а он заболтался с братом-аптекарем, выпросив у него настой коры бука на сладком вине вместо отвратительной примочки из лука и куриного жира, которую тот предлагал поначалу. У аптекаря было особое пристрастие к использованию лука в своих снадобьях, но Фульше категорически отказался терпеть жуткую вонь, которую извергал бы во время пения псалмов, если бы прикладывал луковую кашицу к зубам. Он ускорил шаг: братья, должно быть, уже собрались на хорах в ожидании кантора: он должен был руководить их пением во время ночной службы. В нише у дверей стоял армарий, в котором хранились священные книги. Он собирался открыть его, чтобы достать антифонарий, когда заметил, что в глубине галереи молча замер один из братьев. Низкорослый, тщедушный, мальчишка, должно быть, хотя без сомнения старше пятнадцати лет, потому что по уставу в монастырь давно уже не принимали облатов9. Ряса с капюшоном, которую ему выдали, была широка, а рукава длиннее на целую пядь, чем требовалось. Подол волочился по полу. Черты лица его выражали смирение: опущенные глаза, молитвенно сложенные руки, склонённая голова. Юный брат, без сомнения, новиций, дрожал, явно нервничал. Фульше показалось странным, что аббат ни словом не упомянул о том, что в братстве появился новый член. Правда, с тех пор, как кантор мучился адскими зубными болями (потому что без сомнения сам дьявол наслал их на него в наказание за сквернословие), ему было не до мелких монастырских новостей. От бесконечных примочек, отваров и настоев он потерял бы счёт времени, если бы не благословенные колокола, отбивающие часы.

Фульше смотрел на новичка благосклонно. Когда он сам поступил в монастырь Мон-Фруа в качестве новиция, он так же, между молитвами, дрожал и замирал от восторга перед красотой Творения. Ведь нет сцены более возвышенной, за исключением видения Богородицы с младенцем на руках, чем хор братьев-цистерцианцев в белых одеждах, поющих псалмы recto tono10 во славу Господа. Он поманил новиция пальцем, чтобы не прерывать сосредоточенного молчания, показывая знаками, что тоже направляется на службу. Новиций не поднял глаз, но, помедлив, последовал за ним. Фульше взял антифонарий и через дверь, предназначенную для монахов, вошёл на хоры. Новиций шёл за ним. Через несколько минут голоса братьев уже трижды гармонично выводили начальные слова службы. «Domine, labia mea aperies, et os meum annuntiabit laudem tuam»11, а Фульше, как руководитель хора, приступил к третьему псалму, как предписывали правила устава святого Бенедикта. «Domine quare multiplicati sunt hostes mei multi consurgunt adversus me.» Господи! Как умножились враги мои! Многие восстают на меня!12 Стихи псалма свободно текли с уст Аэлис, служба несла ей покой и утешение. Падре Мартен обучил её начаткам латыни так что монахи ничего не заподозрили. Сердце её уже не колотилось так бешено, она перестала дрожать, а холодный пот, стекавший по спине, под рясой виден не был. Девушка глубоко вздохнула и наконец осмелилась оглядеться по сторонам. Она оказалась в последнем ряду хора, к счастью, вдали от главного алтаря, где аббат Гюг на скромном возвышении совершал мессу. Над алтарём возвышался процессуальный крест с распятием, единственное изображение Христа во всей церкви. Остальные стены огромного зала были пусты, но это не помешало Аэлис испытать изумление и восторг перед величественным сооружением, внутри которого она находилась. Гигантский свод, оканчивающийся стрельчатыми арками, возвышался на тридцать пье, этот тёмный, как ночь, потолок опирался на стройные колонны, подобные кипарисам, и казалось чудом, что они выдерживают тяжесть переплетающихся арок, нависающих над головой. Сначала Суйер, теперь Мон-Фруа. Все пути, которые прошла она с тех пор, как покинула родные стены замка Сент-Нуар, оставляли в душе её сильные и живые впечателения, будь это мелодичное пение монахов-цистерцианцев, которые, закончив славословие, сейчас приступили к предначинательному псалму, или ночь отчаянного бегства из Суйера, даже чёрная шкура пантеры на коленях у омерзительного Ришера – всё навсегда заняло своё место в её воспоминаниях. До чего же чудны пути твои, душа человеческая: несмотря на то, что ноги Аэлис вели её в Сент-Нуар, и она готова была спешить туда хоть пешком, хоть ползком, если придётся, чтобы узнать, как там отец, в последние дни память её сохранила гораздо больше событий, чем все, что накопила она в унылые часы ожидания в башне за изучением тривиума с отцом Мартеном или за прялкой, свивая в бесконечные нити хлопковое волокно и спрашивая себя, вернётся ли когда-нибудь Жиль из священного похода.

Вдруг пение прервалось, и аббат, отслужив мессу, приступил к чтениям. До окончания службы ещё оставалось время, но Аэлис поняла, что пора искать выход. Она не заметила Рауля среди монахов, собравшихся в церкви, и предположила, что он ещё не пришёл в себя от удара, но как только очнётся, поднимет тревогу или известит аббата, что одно и то же. Аэлис и думать не хотелось о том, на что способен Гюг Марсийский, если что-то идёт не по его воле. Она незаметно обернулась, чтобы увидеть ту часть церкви, которая оставалась у неё за спиной. Сзади располагался ещё один ряд монахов, так что выйти она не могла. Она догадалась, что это специальный ряд для стариков и больных: они устроились кто на лавках, кто на тюфяках, смотря каким недугом страдали. У одного на голове была повязка, у другого почти не осталось зубов, третий прикрывал рот рукой, чтобы защитить братьев от своего зловонного дыхания. Ещё дальше стена затвора отделяла хор монахов от хора мирских братьев, а в глубине виднелась дверь. Однако на неё рассчитывать не стоило. Аэлис от этой двери отделяли от силы десять пье, но всех бы удивило, если бы монах пошёл к скамьям мирских братьев, да ещё и во время службы.

Прозвучали слова благословения и воцарилась мёртвая тишина. Чтения закончились, кантор встал, и хор запел славословия. Аэлис в отчаянии взглянула на алтарную часть. Она обнаружила там три выхода: ту же дверь, через которую вошла и которая, как она знала, вела на восточную галерею внутреннего двора, прямую лестницу, вырубленную в западной стене, которая без сомнения вела на второй этаж в общий дормиторий монахов, и распашную дверь с широкими створками справа от алтаря. Было слишком рискованно возвращаться во внутренний двор, и тем более идти в дормиторий: число лежанок соответствовало количеству монахов, так что её бы моментально обнаружили, и спрятаться было бы негде. Пришлось на свой страх и риск выбрать третью дверь. Девять призываний наполнили эхом центральный неф. «Kyrie, rex genitor ingenite, vera essentia, eleyson.»13 Аэлис вытерла потные ладони изнанкой рукавов рясы. Сердце её опять забилось как пойманная птица. Девятое «Господи, помилуй» показалось ей бесконечным. «Kyrie, expurgator scelerum et largitor gratitae; quaesumus propter nostrasoffensas noli nos relinquere, O consolator dolentis animae, eleyson»14. Едва последнее eleyson слетело с губ монахов, аббат, не теряя ни секунды, спустился с алтарного возвышения и вышел через дверь, ведущую во внутренний двор. Некоторые из братьев в первых рядах обменялись недоуменными взглядами, остальные тем временем, повинуясь уставу, привычно построились по двое и стали подниматься по лестнице утрени, ведущей в их дормиторий. Аэлис вместо того, чтобы присоединиться к ним, задержалась около одного из боковых алтарей в поперечном нефе. Она стояла на коленях, склонив голову, и была уверена, что ни один из братьев не решится прервать её молитву, но долго оставаться там она не могла. Судя по тому, что ей удалось увидеть в монастыре, каждый шаг монахов был расписан заранее, будто па красивого безмолвного танца, и не было предусмотрено никаких незапланированных пируэтов вроде одиноких монахов, бродящих по коридорам церкви. Она покосилась на дверь, через которую собиралась выйти. Из-под неё едва пробивался свет, возможно, она вела прямо за стены монастыря. Знать этого наверняка она не могла. Монастырь представлял собою бесконечный лабиринт дверей и загадочных коридоров, и не у кого было спросить дорогу, так что оставалось полагаться на удачу. Последняя группа монахов поднялась по лестнице утрени, а мирские братья уже ушли с задних хоров. Аэлис вскочила и в три прыжка оказалась у двери, скрытой за выступом стены. Она прижалась к стене и осмотрела створку двери. Без сомнения, створка была дубовая и весила столько же, а то и больше, чем двери келий. Аэлис осторожно толкнула створку. К счастью, петли не скрипели, и деревянная створка легко подалась. Холодный воздух ударил в лицо девушке, наполнив сердце надеждой. На мгновение ночь ослепила её, но скоро глаза привыкли к темноте. Перед собой она увидела каменную статую ангела, вооружённого мечом. Сделав шаг вперёд, упала ничком на холодный камень. Это была могильная плита. Она оказалась на кладбище. Надо побороть страх: бояться нечего, это освящённая земля. Она перекрестилась и глубоко вздохнула. Осмотрела камни, расположенные в правильном порядке, скошенную траву. На могильных холмах росли мальвы и лилии. Она посмотрела в дальний конец кладбища. Услышав шёпот реки, тихий, как кошачье мурчание, она пошла на этот звук и вскоре нашла то, что хотела. Крошечное деревянное строение казалось игрушечным по сравнению с внушительной церковью, из которой она только что вышла, но холодной ночью оно показалось ей гостеприимным, как замок из волшебной сказки. Она примостилась между деревянными мотыгами и мешками с семенным зерном и постаралась уснуть. Скоро зазвонят к заутрене.

– Что значит «её здесь нет»?

Мартен в упор смотрел на аббата и новиция. Первый смиренно вздохнул и знаком велел Раулю рассказать монаху из Сент-Нуара, как именно сбежала Аэлис. Заканчивая рассказ, новиций добавил жалобным голосом:

– Я пришёл в себя, когда два мирских брата плеснули мне в лицо холодной водой.

– Как только Рауль сообщил мне о случившемся, я принялся искать по всему монастырю, стараясь по возможности не привлекать внимания, разумеется, – вмешался аббат. – Но с наступлением темноты пришлось прервать поиски. Здесь множество мест, где можно спрятаться: ферма, лазарет, амбар, винный погреб, кузница и мастерские, что у реки. Достаточно только отойти от галереи. Завтра утром мы снова обойдём всю территорию монастыря и, обещаю вам, найдём беглянку.

– Но пока дитя остаётся в одиночестве и бесприютности, без крыши над головой, – воскликнул Мартен, едва скрывая возмущение, несмотря на всё своё уважение к монахам-цистерцианцам и к аббату Гюгу в частности.

– Брат Мартен, поверьте мне: во-первых, Аэлис уже не дитя, во-вторых, ей ничто не грозит, – перебил его аббат. Мощный удар по голове, полученный моим новицием, доказывает, что она прекрасно умеет постоять за себя. И пока она не вышла за стены монастыря, с ней ничего плохого не случится.

– Но можете ли вы быть уверены, что она всё ещё здесь? – спросил монах.

– Если я в чём и уверен, то только в том, что в этом мире нельзя быть уверенным ни в чём, – пробормотал аббат. И добавил, видя изумлённые глаза монаха: – Разве что в одном: что бы ни случилось, на всё воля Божья.

Все трое одновременно перекрестились. Гюг, откашлявшись, произнёс:

– Но расскажите же нам, что происходит в Сент-Нуаре. Как Филипп? – он достал из шкафа и налил разбавленного вина, тем временем брат Мартен, обессилев от волнения, рухнул в кресло перед очагом. Он покачал глоловой:

– Ему не лучше. Рана в груди обширна и никак не закрывается. Жар не спадает, губы пересохли и потрескались. Когда я уезжал, дама Жанна собиралась послать за лекарем из Шато-сюр-Об.

Аббат сел напротив Мартена и протянул ему стакан. Монах всю жизнь провёл на службе у Сент-Нуаров, и Филипп лично избрал его для заботы о духовном здоровье своей семьи.

– Что с нами будет, аббат? – Мартен посмотрел на бывшего крестоносца, ища в его голубых глазах подсказку. – Что мне делать?

– Молиться, – ответил Гюг Марсийский. Взгляд его был полон сочувствия. – Что ещё поделаешь?

– Вы бывший воин, вам ли меня не понять! – с горечью отвечал отец Мартен. Облачение давит на меня сейчас, будто каменное, аббат. Я бы отдал что угодно за то, чтобы быть врачом или уметь обращаться с оружием. Ведь так я в час нужды принёс бы больше пользы моему господину.

– Ваш господин – Господь Бог, брат, не забывайте об этом, – ответил аббат. И добавил: – Не терзайте себя. У вас ещё будет случай доказать свою верность. Он всегда приходит, ждём мы его или нет.

Аббат отвернулся к зарешеченному окну, за которым виднелись поросшие лесом холмы, окружавшие Мон-Фруа. Гибель молодого человека в заморских землях запустила неумолимый механизм, управляющий жизнью и смертью, готовый перемолоть судьбы многих жителей графства. Каким-то жизням суждено прерваться, каким-то – необратимо перемениться. Ему было понятно, чувство бессилия, которое сейчас испытывал брат Мартен, он понимал, что вера монаха пошатнулась при созерцании бессмысленной смерти, которая, казалось, имела источники более отдалённые, более ненадёжные и неустойчивые, чем твёрдая Божья воля. К несчастью, аббат уже даже не мог разделять этих сомнений. Тот кошмар, свидетелем которого он стал в Иерусалиме, не шёл ни в какое сравнение ни с одной семейной драмой и, вместе с ответами, стёр все вопросы. Однако для тех, кто страдал, подобно брату Мартену, не существовало ничего, кроме боли и вопросов к судьбе, и скорбь ложилась чёрной тенью на их горизонты. От горячего сочувствия, которое он испытывал к монаху, аббату полегчало на сердце. Он принял решение.

– Рауль, собери наши дорожные сумки. Мы отправимся с братом Мартеном в Сент-Нуар и окажем помощь даме Жанне.

Брат Мартен склонил голову и пробормотал благодарственную молитву.

– А как же Аэлис? – воскликнул Рауль, не сдержавшись.

Под орлиным взором аббата новиций инстинктивно опустил голову.

– Хочешь поймать оленя, заставь его выйти из укрытия.

– Иногда я вас не понимаю, отец мой, – сокрушённо проговорил новиций.

– Это старая охотничья поговорка, – воскликнул Гюг, настроение которого явно улучшилось.

– Ясно, отец, – пробормотал Рауль.

Мартен смотрел на обоих монахов. Глаза аббата Мон-Фруа в лунном свете казались небесно-чистыми, а тёмные зрачки новиция отливали мрачной чернотой. Брат Мартен увидел в том Божье знамение: судьба Сент-Нуара скоро переменится.

Майское утро выдалось ясным. Аббат и брат Мартен позавтракали хлебом со свежим сыром и мёдом. Рауль приготовил сумку с провизией в дорогу. Их уже ждали осёдланные кони, приор, нервничая, ходил кругами вокруг Гюга.

– Не начать ли нам расследование? Возможно, его украл один из вновь прибывших мирских братьев.

Аббат с равнодушным видом пожал плечами.

– Подумаешь, нож садовника. Может быть, его унесли на кухню, а может, аптекарь взял, чтобы покрошить лук. Не переживайте, найдётся.

Приор разинул рот от удивления. Озорной блеск мелькнул в глазах аббата. Приор опомнился и перешёл в наступление:

– Вы ещё не установили цену на воск в этом сезоне.

– Добавь двадцать су к прежней, – Гюг подтянул подпругу своего коня и проверил узду.

– А если явится хозяйка Эрлизана и захочет поговорить с вами о своей старой мельнице?

– Ты примешь её и скажешь, что аббат в отлучке.

– Господи, Господи, – бормотал приор с убитым видом. Вдова из Эрлизана славилась крутым нравом: говорить с нею уже было испытанием, а перечить – того хуже. Видя, что Рауль и Мартен садятся на коней, приор в отчаянии добавил: – Вернётесь-то вы когда?

– Мы едем к тяжелораненому. Сколько мы будем отсутствовать, зависит только от воли Божьей, – ответил аббат. Вскочив на коня, добавил задумчиво: – Может, недели две, может, и дольше.

Лицо приора исказила гримаса отчаяния.

С другого берега реки, протекавшей через земли Мон-Фруа, Аэлис наблюдала за отъездом троих всадников. Когда они выехали за монастырские стены, она смогла разглядеть их лица и, узнав брата Мартена, почувствовала, как сердце у неё в груди встрепенулось от радости. Наконец-то знакомое лицо, наконец кто-то из Сент-Нуара! Она сдеражала первый порыв: не бросилась навстречу всадникам, не обнаружила себя, не стала задавать вопросов об отце. Аббат Гюг ехал рядом с монахом. Тут же был и новиций, которого позавчера она оглушила так, что он рухнул на пол без сознания. Она не была уверена, что, увидев её, они не попытаются водворить её обратно в монастырь, в чистую белую келью, не запрут в четырёх каменных стенах так, что уже не вырвешься. Она увидела, что группа всадников пустилась в путь по тропинке, ведущей к римской дороге. Стараясь не оцарапать щиколотки о кусты ежевики, которыми порос дикий берег, она последовала за всадниками. Нож, обнаруженный в сарае, где она накануне переночевала, был привязан верёвкой к поясу. Не меч, конечно, но с ним она не чувствовала себя совсем уж беззащитной перед всяким встречным, желающим навязать ей свою волю.

Озэр и Л’Аршёвек вошли в зал, когда поварята укладывали на козлы длинные и широкие деревянные доски, которые должны были служить столами. Большие факелы из тряпок, пропитанных жиром, горели на стенах, распространяя сильный запах горелой свинины. Носились туда-сюда слуги, занятые подготовкой банкета: одни несли деревянные бокалы и тарелки, другие наполняли вином и водой кувшин за кувшином и поддерживали огонь в камине, следя в то же время за тем, чтобы он не разгорелся слишком сильно, а то как бы гости не задохнулись в дыму. Такое иногда случалось в замках, в которых окна закрывались ставнями, как в Сент-Нуаре.

– Дама Жанна, без сомнения, лезет из кожи вон, чтобы оказать гостям наивысшие почести, – воскликнул Л’Аршёвек, делая большой глоток вина из кувшина. – Хорош пир: хозяин наверху при смерти, а его убийцы уничтожают запасы его кладовых этажом ниже.

– Пока придётся соблюдать приличия, – мрачно проговорил Озэр. – Увидим, соизволят ли дорогие гости оказать хозяевам почтение или обнажат меч.

Л’Аршёвек рассмеялся. Озэр недоуменно посмотрел на него.

– Что, чёрт возьми, с тобой происходит? Ты что, окончательно свихнулся?

– Ручаюсь, это и вправду, как говорят утончённые придворные, век вежливости! И подумать только, что мы дожидались во дворе с оружием наготове, одной ногой в стремени, выпятив грудь, готовые разорвать во имя чести в клочья Суйерских захватчиков! И вот наша безутешная Пенелопа спускается с башни, чистая, словно царица фей, рассыпается в красноречии, велит греть воду для омовения усталых воинов, и мужи, явившиеся сюда в жажде кровавой схватки, тут же превращаются в безвольные куклы в её нежных руках, а затем – в безобидных щенят, и при этом ей не приходится ткать никаких гобеленов. И ныне мы, – добавил он, вновь становясь серьёзным и утирая слёзы, выступившие на глазах от смеха, – готовы разделить пищу земную и духовную с теми, кто недавно нанизывал нас на вертелы, как тех свиней, которых мы вечером съедим. Ну что, compaign, как тут по-твоему не умереть со смеху?

– Смейся, если хочешь. Мне не до смеха. – Озэр стиснул зубы и продолжал озабоченно: – От кровопусканий, которые этот городской невежда сделал Филиппу, у него ослабло дыхание и побледнели щёки. Каждый раз, когда он достаёт бритву, чтобы сделать очередной надрез, я готов воткнуть ему её между глаз. Если так будет продолжаться, раненому не протянуть и до послезавтра.

– Это точно, – так же серьёзно отозвался Л’Аршёвек. – Но мы тут ничего поделать не можем:

так распорядился уважаемый лекарь, а скорбящая супруга слушается во всём его указаний. Разве такое послушание не похвально?

На мгновение воцарилось молчание, и друзья обменялись выразительными взглядами. Капитан тяжело опустился на скамейку.

– Боюсь, Аэлис уже не застанет Филиппа в живых, – пробормотал Озэр. – Хоть бы Мартен привёз её поскорее из Мон-Фруа. Не следует дочери пребывать среди чужих, когда её отец испускает последний вздох. Возможно, я ошибся…

Он не закончил фразы и склонил голову, опечаленный. Л’Аршёвек внимательно посмотрел на друга. У капитана был непростой характер, но он не имел обыкновения предаваться грусти и меланхолии. Странно было видеть его таким, но, в конце концов, уточнил для себя Луи, не так уж и странно: ведь именно в этих переменах настроения, идущих от сердца, и состояла жизнь человеческая во все времена. Луи помолился за то, чтобы Аэлис Сент-Нуарская и в самом деле поскорее вернулась в замок, живая и здоровая. Но делал он это скорее ради своего товарища по оружию, чем изза едва живого Филиппа. Сделав вид, будто не слышал слов своего друга и не обратил внимания на унылое выражение его лица, он снова отхлебнул из кувшина и сказал с иронией:

– Ты видел германца, которого приволок с собой Готье? Он ростом не менее шести пье, а с топором, так и все восемь. Славный телохранитель у нашего клирика. Этот Суйер младший – просто завзятый рыцарь! Меч в ногах заплетается, того и гляди носом землю пропашет, – добавил он с насмешкой. – Не то что германец: у того хоть и один глаз, но куда ногу поставить и куда меч вонзить, он знает точно.

– Если придётся скрестить клинки, одолеть этого варвара будет непросто. К тому же, он одет в цвета графа Першского. Готье не терял времени даром, – задумчиво произнёс Озэр.

– Да и дама Жанна тоже, – сказал Луи каким-то особым тоном.

Он смотрел через плечо Озэра и, когда тот обернулся, то понял, что имел в виду Л’Аршёвек. В окно он увидел, как дама Жанна в сопровождении Готье Суйерского прогуливается по двору, опираясь на его руку, будто они двое хозяин и хозяйка замка. Они шли, не замечая, что на них смотрят.

– Клирик пылает, как костёр в ночь на святого Иоанна, и сразу видно, что за факел его воспламенил, – отметил Луи с тенью веселья на лице.

– Сейчас не до шуток, – воскликнул Озэр, резко отвернувшись. Его зрачки почернели от гнева. – Этот факел пожирает остатки жизни Филиппа.

– Озэр! – капитан так вцепился в рукоять меча, что костяшки пальцев у него на руке побелели. Л’Аршёвек схватил его за локоть, в отчаянии шепча: – Не марай клинок кровью гарпии. Посмотри, какой отряд явился из Перша, а этот дурак вокруг неё так и вьётся, так что тронь хоть волосок на её голове, и раньше, чем петух успеет пропеть, белобрысый громила и его отряд не оставят от тебя и мокрого места.

– Спасибо, что веришь в меня, – пробормотал с сарказмом Озэр.

– Подумай, чёрт возьми! Когда вернётся девушка, тебе будет чем заняться, – нетерпеливо воскликнул Луи. – Я не имею в виду её щиколотки. Наследницу Сент-Нуара надо будет хранить и защищать от всяких зол, в том числе, от собственных родственников. Не трать силы на змею: скоро нам предстоит сразиться со стаей волков.

Озэр, обдумывая слова друга, постепенно пришёл в себя. На лице у него появилась смиренная улыбка, и Луи понял, что настроение у капитана стало такое, как всегда. Тот похлопал его по спине и воскликнул:

– А я-то и забыл, что в перерывах между студенческими попойками и песнями вагантов ты постигал в Париже тайны схоластики и успел изучить все достоинства сдержанности, – и добавил: – Спасибо, Луи.

– Не благодари меня. Если моя голова всё ещё на плечах, то лишь потому, что ты когда-то вовремя выхватил меч. Если я и забочусь о том, чтобы тебе не переломили хребет, так это только ради собственной шкуры. – Л’Аршёвек широко улыбнулся. Тем не менее беспокойство не оставляло его. Под сводами замка сгустилась слишком тяжёлая туча корысти, непримиримой вражды и железной воли. Такая смесь могла в любой момент привести ко взрыву.

Няня вошла в зал. Подошла к рыцарям и пробормотала сквозь слёзы:

– Он велел позвать вас:

Озэр посмотрел на Л’Аршёвека и спросил матрону:

– Как он?

– Он сильный, как мой покойный муж, но и тот вынужден был уступить Христу, который пожелал забрать его после семидневной лихорадки, источившей его тело. – Глаза у няни покраснели, голос прерывался.– Только и делает, что спрашивает о дочери.

Капитан сжал губы. По его лицу трудно было догадаться о том, какую он испытывает муку, но глаза его горели, словно чёрные факелы. Л’Аршёвек перекрестился, прежде чем вслед за Озэром ступить на каменную лестницу, которая вела на верхний этаж башни.

Покои Филиппа Сент-Нуарского напоминали не столько спальню больного, сколько часовню, где проводят бдения накануне похорон над покойником. От многочисленных горящих свеч воздух отяжелел, и, стоило закрыть глаза, как начинало казаться, будто ты в церкви. Напротив кровати висел огромный крест, чтобы страдалец мог лицезреть Христа, как только откроет глаза. На столе стояла белая фаянсовая чаша, измазанная кровью, лежали стилеты, которыми лекарь делал надрезы. Сам он дремал перед большим котлом, дымящимся на раскалённых углях. Рядом стояли лоханки с горячей водой, лежали чистые тряпицы, которыми слуги смачивали лоб больному, а дальше – та пища, которую организм его соглашался принимать: бульон из белого мяса, пшеничный хлеб, накрошенный в кипячёное молоко, сладкое вино, чтобы утишить боль. Озэр подошёл к Сент-Нуару; Л’Аршёвек остановился на несколько шагов позади и стал наблюдать за ними. Патриарх был бледен, как привидение. Глаза его были широко раскрыты, он не сводил их с креста. Когда Озэр наклонился к нему, Филипп Сент-Нуарский перевёл взгляд на него и, узнав, вцепился в его руку из последних сил.

– Сеньор, – сказал Озэр, опускаясь на колени рядом с кроватью.

– Озэр… – пробормотал тот. – Конец нашим сражениям, капитан. Сент-Нуар судорожно сглотнул и попытался сдержать гримасу боли.

– Вы ещё повоюете, не хуже, чем в юности, – ответил Озэр, хотя горло его перехватило.

– Я умираю. – Сент-Нуар закрыл глаза и заговорил так, будто был где-то далеко. – Моя кровь, Озэр. Позаботься о моей крови.

– Вы не умрёте неотмщённым, – процедил Озэр сквозь зубы.

– Нет! Довольно смертей. – Филипп приподнялся на локте, но тут же снова упал, корчась от боли. Рана на его груди превратилась в едва затянувшуюся огромную язву. – Защити Сент-Нуар.

– Обещаю, мой господин, – ответил капитан.

– Жанна ждёт ребёнка. – Сент-Нуар попытался улыбнуться, хотя сломанные рёбра причиняли ему неимоверные муки. – Может быть, будет мальчик… мужчина, который сможет защитить замок.

Л’Аршёвек вопросительно взглянул на матрону Николь, стоявшую в углу. Та утвердительно кивнула. Озэр поднялся с колен; лицо его стало бесстрастным. Он вновь превратился в солдата, ожидающего приказа.

– Позаботься о ней! Защити моих близких, – воскликнул Сент-Нуар, и возглас его перешёл в стон. Как все некогда сильные мужчины, внезапно потерявшие власть над собственным телом, Филипп предпочёл бы смерть беспомощности. Он был бы рад отдаться холодному дыханию, ласкавшему его лицо по ночам, если бы не Жанна и Аэлис. Если бы не две женщины, в руках которых, несмотря на все его молитвы о сыне, были сейчас ключи к выживанию его рода. Единственное, что мог сделать Филипп Сент-Нуарский, – дать им последние наставления, на которые они могли бы опереться, когда его не станет; а дальше – оставалось только надеяться, что слуги не растащат всё его имущество и одежду хотя бы до тех пор, пока священник не свершит над ним последние таинства. Он прикрыл глаза, стараясь отогнать эти мысли. Озэр стоял перед ним, но Филипп не знал, сколько ещё сможет говорить с ним, пока от боли вновь не лишится сознания. Каждое слово, казалось, слетая с губ, вырывало у него кусок внутренностей. – Жанна. Моя супруга и мать моих наследников, – произнёс он с трудом. – Повинуйся ей. Поклянись, что ты ей поможешь. Поклянись!

Ни один мускул на лице капитана не дрогнул. Он опустился на одно колено, обнажил меч и поставил его вертикально на остриё между собой и раненым, поцеловал крест, образуемый клинком и рукоятью и ледяным тоном произнёс:

– Клянусь, что буду оберегать вашу супругу и потомство от любого зла. Няня разрыдалась, а Сент-Нуар снова окунулся в туман лихорадки. Теперь он был в мире с собой. Озэр встал. Лицо его казалось таким же каменным, как стены спальни. Он направился к двери и, проходя мимо Л’Аршёвека, произнёс бесцветным тоном:

– Идём. Мы должны быть на пиру. Дама Жанна нуждается в нас.

Она с наслаждением погладила мягкую волчью шкуру, которой был оторочен плащ – подарок Готье Суйерского. Она накинула его на плечи, и отсвет бордовой ткани придал её бледному лицу и светлым волосам сходство с геммой, оправленной в золото. Жанна была ослепительна и знала об этом. Она рассмеялась от удовольствия. Какие же все дураки, какие дураки эти мужчины, явившиеся к ней с железными мечами, не способными противостоять её главному оружию – хитрости. Всего несколько дней назад, когда стража заметила группу воинов под знамёнами Суйеров, она на миг ощутила панику. Ужас охватил её при мысли, что она потеряет всё, добытое с таким трудом, что враг сотрёт с лица земли не только замок и посевы Сент-Нуара, но и её жизнь, жизнь Филиппа и всех остальных. Она задрожала, но тут же решила взять себя в руки, впилась ногтями в ладони, и боль привела её в чувство. Тогда она принарядилась и сошла вниз, навстречу банде убийц, молясь о том, чтобы хоть в комнибудь из них обнаружилось не сердце, не жалость, но слабость, которую она так хорошо научилась замечать в мужчинах, та самая, которую она знала за Филиппом Сент-Нуарским: желание обладать ею как женщиной, необоримая потребность находиться рядом с нею, вдыхать её нежный запах, не зная о том, что она сама готовила настой из цветов и тщательно перегоняла его каждое утро, и о том, что Жанна, как и цветы, просыпалась каждое утро с единственным желанием, остаться красивой и выжить. Стоило ей увидеть Готье Суйерского, как она поняла, что битва выиграна заранее. Первым делом она униженно преклонила колени перед всадником, потому что знала, что ему это понравится, и он тут же проявит великодушие по отношению к ней, как и положено рыцарю. Чем больше ему захочется притвориться человеком достойным, тем старательнее он будет имитировать благородство. Именно из-за того, что он не рыцарь, он станет вести себя по-рыцарски. На это делала ставку Жанна. И выигрывала.

По крайней мере, пока выигрывала. Доказательство – этот плащ на её плечах. Во время прогулки Жанна взялась испытывать степень своего влияния. Ей хотелось понять, хрупка ли ещё её власть, или уже можно позволить себе просьбы и, что важнее, получать то, о чём просишь. Достаточно было провести рукой по перилам, вздохнуть и взмахнуть ресницами, в знак обещания будущих жарких ночей, как огромный противный кадык Готье Суйерского заходил ходуном, и она получила в подарок плащ как знак его добрых намерений. Невообразимо, но этот идиот не понимал, что ставит на карту куда большее, чем любовную интрижку: в нынешней ситуации объявить о добрых намерениях по отношению к хозяйке замка означало подвергнуться графскому суду по обвинению в вероломстве, если в конце концов он всё же решит напасть. Но глупость противника была Жанне на руку, и нынче вечером судьба ей улыбалась. Она подумала о муже, лежавшем при смерти. Брак с Сент-Нуаром был в самом деле идеальным. Она беременна от Филиппа, а значит он предоставил ей лучшую защиту, о которой может только мечтать супруга: у неё под сердцем драгоценная будущая жизнь. И, судя по его состоянию, он окажет ей ещё одну любезность: оставит её вдовой, свободной и могущественной. И если удастся избежать повторного брака, она сама будет полноправной владелицей замка и богатых земель, имеющих важное стратегическое значение. Но это – в будущем. Пока что остаётся только молиться о том, чтобы Господь послал Филиппу скорую смерть и избавление от мучений. В конце концов, она за многое была благодарна ему. Могла позволить себе быть великодушной.

Жанна готова была снова улыбнуться, но неприятная мысль пронеслась у неё в голове. Аэлис. Здесь она или нет, так или иначе, она дочь Филиппа. И то, что она женщина, не мешает ей быть полноправной наследницей, тем более что сын ещё не родился. Жанна нахмурилась. Хоть бы монах никогда не привёз её домой; хоть бы она утонула в реке или заблудилась в лесу, где её сожрали бы дикие звери. Волчий воротник коснулся её уха, мех согревал шею. Жанна задумчиво провела языком по губам. Когда Аэлис явится, она решит её судьбу. Пока можно позволить себе роскошь думать, что девушка мертва. Сейчас полно других забот. Готье Суйерский попросил оказать ему честь и отужинать с ним и с его людьми этим вечером. Пока он ещё не осмеливался просить её разделить с ним ложе. Но он не замедлит и с этим, и Жанне понадобится вся её изворотливость, чтобы убедить его не торопиться, подождать немного ради приличия. Она не жаждала, чтобы его отвратительный язык как можно скорее коснулся её кожи. Ещё повезло, что Суйер – бывший клирик. Ей прежде никогда не приходилось встречать мужчину, столь свято чтившего заповеди Святой Матери Церкви.

Холодная вода потекла по затылку Готье, и он чертыхнулся, ощутив, как озноб пробежал по позвоночнику. Потом он тщательно умыл лицо и руки, протёр зубы пастой из сельдерея, чтобы освежить дыхание. Сегодня вечером предстоит сидеть рядом с дамой Жанной всего в пяди от её тела, пить из её бокала… А позднее, возможно, они прилягут на меха, которые ласкают каждую ночь её жемчужную кожу, Готье испытает наслаждение, которое сулят ему её взгляды. Он едва сдержался, чтобы не застонать, представив себе, что почувствует, лаская кожу Жанны. Даже до принятия сана, когда не проходило и ночи без того, чтобы в его постели не оказалась очередная пухленькая забавно повизгивающая служанка, он не встречал такой женщины, как Жанна. Она отличалась ото всех, кого он видел, в том числе и во дворце архиепископа, когда богатые дамы являлись с визитом к прелату и выходили из своих карет, тщательно закутанные в расшитые плащи и в перчатках из нежной телячьей кожи. Жанне не нужны были украшения. Чудодейственная смесь девственной невинности и грешного соблазна. То, что она познала брачное ложе, делало её в глазах Готье ещё более желанной и царственной, умопомрачительно прекрасной. Готье мог оценить её чистоту, но мог и удовлетворить её. Как он приехал в замок, так с тех пор глаз с неё не сводит, а разум его, обычно столь холодный и рассудительный, кипит, будто в лихорадке, подобной той, что пожирает несчастного Сент-Нуара. Он выплюнул кусочек сельдерея, застрявший в зубах и улыбнулся. Этой ночью Жанна станет его дамой.

Варин из Лонрэ боевым топором отрубил голову крысе, которая спокойно прогуливалась по комнате. Зверёк распался надвое, как хлебный мякиш, и маленькая струйка тёмной и вязкой крови брызнула из его шеи. Готье затошнило. Присутствие германца досталяло ему чрезвычайные неудобства. Единственный голубой глаз на этом слегка розоватом лице всегда выражал почтение, однако в поведении посланника Ротру проскальзывала дерзость. К тому же, при виде германца всплывало смутное воспоминание о долге, о котором сам же он столь громогласно и красноречиво вещал, когда вдали показались башни Сент-Нуара, и который состоял в том, чтобы водрузить своё знамя над ненавистным замком и обезглавить всех его обитателей. Ведь отец ждал его в Суйере с обещанными дарами: с юной Аэлис, своим кольцом и мечом Озэра. Ещё хуже, что Ротру Першскому требовался замок Сент-Нуар для каких-то собственных целей, и время подходило к концу. Напрасно Готье пытался убедить себя, что на самом деле делает всё для осуществления этих целей, потому что, если он возьмёт в жёны даму Жанну (после смерти Филиппа, разумеется, подумал он и перекрестился), замок перейдёт в его владение безо всяких усилий, а главное, без боя, а тогда уж он сможет распоряжаться и отрядом, и судьбой Аэлис, и Озэра и кого вздумается. Сравнивая себя с германцем, Готье обнаружил, что во многом ещё остаётся священником, потому и старается всячески избежать кровопролития. И особенно, если меч придётся обнажать самому.

Варин из Лонрэ не способен был оценить такие тонкости. Возможно, потому, что его топор всегда был обнажён, и он был готов использовать его везде, где тот мог бы пригодиться. Германец нетерпеливо отшвырнул дохлую крысу ногой и сказал только:

– Ну что, пошли?

Готье Суйерский ответил ему кивком, который должен был по его замыслу выглядеть величавым. Он погладил ладонями свой камзол из чёрной выделанной кожи и накинул плащ, целиком сшитый из тёмного меха и волочащийся за ним по полу. Меч казался чуждым и неудобным отростком, о который он то и дело спотыкался. Варин последовал за ним. Ещё будет время выполнить обещанное.

В парадный зал проникали запахи жареного мяса и густого бульона и смешивались с едким дымом очага и свечей, во множестве расставленных по углам. Слуги разделывали на деревянных досках, чтобы не терять драгоценного сока, и разносили жареных каплунов с имбирно-коричным соусом и жареной печенью, которая тоже входила в состав блюда. Стоящие в стороне котелки издавали ни с чем не сравнимый горький аромат vert jus, напитка из яблочного сока с желтками, хлебным мякишем и вином; под конец принесли пирог с форелью, покрытый «позолотой» из смеси мёда с яйцом. Когда вошли Озэр и Л’Аршёвек, многие рыцари замка уже сидели за столом. Там был юный Мануэль и закалённый в боях ветеран Франсуа. Уселись и гвардейцы графа Першского. Два отряда разместились один напротив другого, и воины глядели друг на друга с немой ненавистью. Варин из Лонрэ сел по правую руку от Готье Суйерского, а тот занял место рядом с дамой Жанной, усевшейся во главе самого большого стола. Если бы Филипп Сент-Нуарский чудом выздоровел и спустился в зал к гостям, в этой компании едва ли нашлось бы место хозяину замка. Л’Аршёвек горько усмехнулся, подумав, что это невозможно. Нелепый банкет был чем-то вроде досрочных поминок по хозяину дома. Луи сомневался, что виновник торжества был в состоянии присутствовать на празднестве, да и вообще он едва ли знал, что за фарс разыгрывается двумя этажами ниже.

– Deo Gratias15, – вздохнул он тихонько.

Друзья собрались сесть в конце главного стола рядом с гвардейцами Сент-Нуара, поближе к даме Жанне, которая привествовала их кивком, но прежде пристально оглядела с явным сомнением. Озэр в свою очередь поклонился, и Л’Аршёвек поклонился вслед за ним. Ковриги чёрствого хлеба, на которые гости клали еду, лежали перед ними, слуги лили всем на руки воду с лимонным соком, чтобы пальцы стали чистыми и душистыми перед тем, как коснутся мяса. Воин Суйеров вынул кинжал, отрезал ножку каплуна и вырвал из бедра здоровенный кусок зубами. Вдруг воины Сент-Нуара застыли в глухом молчании. Озэр тут же понял, что происходит: Benedicite16 не было произнесено, как положено, а без этого ни один христианский воин, а эти головорезы были самыми что ни на есть истыми христианами, не должен был касаться ни пищи, ни питья. Дама Жанна не подумала о том, что из-за отлучки брата Мартена замок остался без священника, так что некому было провести краткую благодарственную церемонию, которой все ждали. По правде говоря, хозяйка замка, замершая сейчас в растерянности, пребывала в неведении относительно того, с каким трудом уживались под её крышей воины, призванные под разные знамёна, сидящие сейчас за пиршественным столом и вынужденные сдерживать свой пылкий нрав и не взрываться по любому поводу. Озэр сжал зубы. Так не однажды начинались войны, войска бросались в бой из-за случайной капли дождя, из-за слабого дуновения ветерка, чреватого бурей. Напряжение последних дней угадывалось в покрасневших лицах и косых взглядах в сторону мечей, пока лежащих в ножнах. Заскрипела скамья, и все угрюмо покосились в ту сторону, готовые чуть что опрокинуть столы с изысканными кушаниями и дать волю враждебным чувствам. От ужаса захныкал какой-то поварёнок и раздался звук затрещины, которую отвесил ему слуга более высокого ранга. Потом наступила гробовая тишина.

Озэр встал, стараясь держать руки на виду. В глазах его читалась твёрдая решимость. Этим вечером войны в Сент-Нуаре не будет. Завтра – как Богу угодно.

– Монаха сегодня нет с нами. Но с вашего позволения предлагаю вам услуги нашего доброго Аршёвека. – он посмотрел в лица солдат, всех по очереди, и последним – в покрасневшее до малинового цвета лицо наглеца, всё ещё державшего в руках куриную ножку, с которой капал жир, и добавил: – Он не священник, но ручаюсь, что он единственный из нас, чьи ноги ступали по плитам собора. За исключением, – произнёс он с глубоким поклоном в сторону того, о ком говорил, – за исключением молодого сеньора Суйерского.

Он поднял голову и ещё раз оглядел присутствующих. Никто не выдержал его взгляда. Никто, кроме Варина из Лонрэ, который всем видом своим как бы хотел показать, что на этот раз уступает, согласен соблюдать правила поведения, установленные на этот вечер, хоть и неохотно, но склоняет голову перед авторитетом капитана. Насторожившиеся было воины расслабились. Опасность миновала. Луи встал, взял со стола кубок и начал произносить торжественные слова молитвы, по крайней мере те из них, что помнил, проклиная про себя находчивость своего лучшего друга. Жанна бросила долгий взгляд на Озэра, который успел уже сесть на своё место, и спросила себя, в чём причина перемены в отношении к ней капитана. Не так давно он избегал смотреть на неё, вежливо кланялся при встрече, но в его жестах и поступках не было и следа того уважения и преданности, которые он только что явил. Причина, впрочем, была не так уж важна. Главное, теперь она могла рассчитывать на его поддержку и, если удастся, превратить его в своего верного сторонника. Такие воины на дороге не валяются. Тем не менее, прогнав мысли об Озэре, она встала, подняла деревянный бокал, полный анжуйского вина. Жанна не смогла предвидеть инцидента, вызванного отсутствием монаха, потому что не чувствовала никакой потребности благодарить Бога за пищу, которой обязана была Сент-Нуару. Так будет и впредь: молитвы – это дело церковников. А нынешний вечер принадлежит ей.

– Друзья, защитники, – она посмотрела на Готье и улыбнулась ему. Он покраснел, казалось, до мысков сапог, – угощайтесь, ешьте и пейте! Позднее придут жонглёры. Они прибыли издалека, чтобы веселить нас. За Сент-Нуар и за Суйер!

Крик, вырвавшийся из двадцати глоток, отозвался под сводами зала. Молчали только Озэр, Л’Аршёвек и Варин, которые пристально рассматривали друг друга из-за своих бокалов. Казалось, их молчаливый тост – за рай, в который попадают воины. Один из солдат Сент-Нуара, Мануэль, залпом осушил бокал и воскликнул:

– Ну и наглость: объдинить оба имени в одном тосте.

– Молчи, Мануэль. Здесь не место, – сказал Озэр, услышав его слова. Он глянул на гвардейцев Суйера, сидящих рядом. – Не то что у стен, у кувшинов – и у тех есть уши.

– Я просто хотел сказать, что у нас был и более подходящий священник. Ты уж не обижайся, Архиепископ, – насмешливо заметил юноша. – Этот Суйер только что расстался с облачением каноника! Мне один из его гвардейцев рассказывал.

– Тоже мне новость, – тихо ответил Луи. – Но должен тебя предупредить, что тон твой не совсем подходит для места, где не менее десятка клинков только и ждут, как бы пронзить тебя, если будешь продолжать в том же духе.

– Не думал, что ты трус, Аршёвек, – юноша покраснел и жилы у него на шее вздулись.

– Не думал, что ты идиот, – вмешался Озэр. – У тебя мозги-то есть? Этому кривому монстру достаточно малейшего повода, чтобы обрушить на тебя свой топор.

– GroBer Gott! Вы, кажется, только что оскорбили меня, рыцарь? – спросил Варин притворно шутливым тоном.

Все трое разом обернулись. Германец стоял во весь рост по другую сторону стола, покачивая топором и глядя на них с весёлой злобой. Было видно, что он специально подслушал их разговор. Варин явно жаждал пустить в дело своё оружие, отхватить чью-нибудь голову, и ему представился для этого идеальный повод. Шумное сборище постепенно затихло. Никто точно не знал, что произошло, поняли только, что в этом замешаны командиры обоих отрядов. Воины встали, чтобы получше разглядеть, чем дело кончится, так что вооружённая стычка казалась неизбежной. Л’Аршёвек в отчаянии смотрел на Варина. Происходило именно то, чего Озэр пытался избежать.

– Простите, капитан, – пробормотал Мануэль.

– Брось, мальчик, – сказал Озэр, не сводя глаз с германца. – Чему быть, того не миновать.

– Варин из Лонрэ, призываю вас сесть и дать нам возможность насладиться ужином, – напыщенно возгласил Готье Суйерский, бросив успокаивающий взгляд на даму Жанну.

Она замерла в предчувствии ответа Варина, который не заставил себя ждать. Он с размаху вонзил в стол, отделявший его от Озэра, свой топор, ловко перемахнул на другую сторону и вот уже рыцари стоят лицом к лицу. Каждый пытался на глаз оценить силу другого. Озэр положил руку на рукоятку меча, Варин уже обнажил свой. Они готовы были скрестить оружие, когда твёрдый и спокойный голос разнёсся под сводами зала:

– Рыцари, разойдитесь! Приказываю именем Христа Спасителя и Святой Матери Церкви.

Голубые глаза аббата Гюга спокойно оглядывали всех присутствующих, за его спиной прятался перепуганный брат Мартен, Рауль стоял с аббатом рядом. Л’Аршёвек почувствовал огромное облегчение, увидев аббата, и понял, что с ними нет девушки, лишь когда Озэр бросившись прочь от германца, накинулся на аббата с вопросом:

– Где Аэлис?

Глава шестая

Эй, ты! – проревел стражник, не обращая внимания на то, что человек перед ним – в рясе. И подошёл, сжимая в одной руке копьё, а в другой кожаный щит с гербом Сент-Нуара.

Аэлис застыла в толпе бродячих торговцев, крестьян и прочего торгового люда, теснившегося у ворот замка, ожидая, когда они отворятся, чтобы предложить на продажу плоды своих трудов эконому Сент-Нуара. Рядом с ней беззубая развязная тётка, с ног до головы одетая в чёрное, ухмылялась солдатам, подыскивая среди них клиента. Солдат бесцеремонно отодвинул её в сторону и встал напротив Аэлис, глядя на неё сверху вниз. И тогда вдруг воскликнул удивлённо:

– Клянусь костями святой Екатерины! – и тут же перекрестился и сказал: – Извините, брат. Я не разглядел… Но почему же вы ждёте у этого входа? Здесь, – он бросил взгляд на женщину в чёрном, смачно сплюнувшую в этот самый момент, – ходят все подряд. А вам надо было спросить даму Жанну. Она бы вышла к вам.

– Я плохо знаком с семьёй, – ответила Аэлис, изо всех сил стараясь басить и хрипеть. – Не знал, к кому обратиться.

– Ну ладно, не важно. Вас ждут. Вам вот в эту дверь, видите? – сказал он, указывая на ворота поменьше.

Аэлис знала этот вход: его использовали тогда, когда кому-нибудь из прислуги надо было выйти из замка, чтобы не заставлять стражников ворочать тяжёлые дубовые створки почти в десять пье высотой, защищавшие главный вход во двор Сент-Нуара. Ей ничего не оставалось, как идти туда: стражник любезно, но настойчиво выталкивал её из толпы торговцев, недовольно ворчавших из-за непредвиденной задержки. Идя к двери, она услышала, как стражник прикрикнул на недовольных:

– Шайка нечестивцев! Монахов – и тех не уважаете.

Тётка смачно выругалась и тут же получила по физиономии от стражника. Её визг утонул в галдеже ожидавших очереди, чтобы войти в замок.

Аэлис остановилась перед входом, и стоявший у дверей стражник, наблюдавший всю сцену, дал ей знак войти. Аэлис скрестила руки на груди, спрятав их под широкие рукава, и изо всех сил сжала кулаки, набираясь решимости. Пусть переодетая монахом, она переступала порог родного дома, замка, в котором выросла, тут ей нечего бояться. Если обман её будет обнаружен, она признается, кто такая и скажет, что боялась за свою жизнь из-за того, что её преследуют Суйеры, что и подвигло её на не слишком правильное с точки зрения христианства решение выдать себя за монаха. Она подозревала, что это недостаточно основательное оправдание, учитывая тот факт, что женщине одеваться в мужскую одежду – грех, не говоря уже о том, что она притворялась не просто мужчиной, а монахом, служителем Господа. Во время Карнавала брат Мартен морщил нос при виде детей, замотанных в медвежьи шкуры и рычащих в подражание этой и другим кровавым бестиям, как он обычно говорил. Что же он мог подумать о ней, узнав от аббата, что ради рясы, которая сейчас её защищала, она оглушила новиция так, что он лишился чувств, и украла нож? Она тряхнула головой и решительно направилась ко входу в башню. Стоит только подойти к главной башне, сами родные стены приведут её к тому, кто поможет ей. Аэлис раза два подняла глаза, переходя двор, чтобы убедиться, что никто не обратил внимания на молодого монаха. Она не ошиблась: все были заняты, спешили куда-то, в замке царило необычное оживление. Трубы над кухней непрерывно дымили, слуги носились туда-сюда с горшками, прикрытыми тканью, через которую просачивались запахи кушаний и специй, соусов и приправ. Группа провинциальных жонглёров в самых нарядных и ярких костюмах, дожидалась, встав в кружок и перекидываясь для разминки стихотворными строками, а на конюшне грумы заготавливали свежую солому, чтобы накидать на пол и набить матрасы на ночь. В замке, без сомнения, что-то праздновали. Сердце Аэлис радостно забилось. Отец оправился от ран, и в честь него устроили праздник! Она ускорила шаг, торопясь вновь увидеть его, и когда подошла к дверям башни, лицо её сияло, так что пришлось взять себя в руки и придать ему серьёзное выражение. Судя по тому, что до сих пор ей приходилось видеть, монахи не выказывали радости столь явно. Она посмотрела на стражников, и радость в её душе сменилась страхом: на их кожаных доспехах красовалась эмблема Суйеров.

Она испугалась, что ужас в глазах может выдать её, но повернуться и пойти прочь было бы ещё опаснее. У неё задрожали колени, но она заставила себя идти вперёд. Оба стражника уже заметили её, и один выплюнул кусок яблока, который только что откусил, а второй оторвался от дверного косяка, выпрямился и сказал:

– Добро пожаловать, брат.

– Храни вас Бог, – пробормотала Аэлис, не глядя на них.

– Поднимайтесь тут, – ответил воин, указывая на узкие ступени винтовой лестницы, которая, в отличие от главного входа, ведущего в парадный зал, вела в верхние комнаты башни.

Аэлис на миг замерла. Присутствие этих солдат в дверях её дома казалось ей немыслимым. Она ещё дрожала, но нельзя было бродить по замку, не разобравшись, что к чему. Наконец она решилась спросить:

– Сент-Нуар принял воинов Суйера под свой кров? – и добавила, видя удивление стражников. – Мне радостно видеть, что наконец мир воцарился между двумя семьями.

Если она ждала какой-то реакции, то уж никак не хохота, которым солдаты оглушили её. Это встревожило её ещё больше, чем если бы они сдёрнули с неё капюшон и обнаружили бы, что перед ними девушка. Тот, что всё ещё держал в руке половину яблока, ответил, толкнув локтем в бок своего товарища:

– Сент-Нуар и Суйер, конечно же, помирились, да, Жан? – и снова рассмеялся. – И скоро Суйер получит роскошный дар!

– Заткнись, дурень! – ответил товарищ, сопроводив свои слова энергичным тычком и указав подбородком на Аэлис. – Ты что, не уважаешь монашеского облачения? К тому же, – добавил он, – глянь, какой он беленький да гладенький. Явно свежепосвящённый новиций.

Что-то такое было в его тоне и в выражении румяного лица, отчего кровь в жилах Аэлис стыла больше, чем от грубой жизнерадостности его товарища. Что бы ни творилось в замке, не стоило пытаться выяснить это у солдат. Надо было разузнать всё самой. Склонив голову, она быстро прошла между ними и направилась к узкой винтовой лестнице, оставив их позади.

После того, как она две ночи подряд следовала за аббатом и его спутниками, стараясь не сбиться с пути, и спала урывками под бескрайним звёздным небом, мощные каменные стены замка показались ей стенами склепа, а редкие истекающие воском свечи в маленьких нишах почти не разгоняли мрак и не помогали избавиться от ощущения удушья. Каждый шаг отзывался в мозгу погребальным колокольным звоном, и сколько она ни старалась убедить себя, что здесь, в родном доме ей ничто не грозит, пустота в груди всё ширилась. Она попыталась найти рациональное объяснение присутствию вражеских воинов в замке. Возможно, старик Ришер послал их с тем, чтобы они потребовали исполнения обещания и привезли её к нему. Её отец, должно быть, отчаянно пытается договориться, предотвратить столкновение между двумя дружинами, отправив тем временем отряд на её поиски, и потому вынужден принять посланцев в замке и позволить встать на страже в его дверях. Слёзы подступили к глазам Аэлис; отец, должно быть, истерзан сомнениями, вынужден один противостоять угрозам, и всё по её вине. Отказавшись выйти замуж за Суйера, она не подумала о последствиях, поставила свои желания выше интересов семьи. Тем не менее, даже сейчас, одинокая, усталая и голодная, поднимаясь по бесконечной винтовой лестнице, она подумала, что если бы могла повернуть время вспять, отменить последние несколько дней и по волшебству оказаться вновь в замке Суйеров в тот самый миг, когда встала и объявила о своём несуществующем обете безбрачия, она опять повторила бы всё шаг за шагом. И снова ударила бы тем же самым кувшином бедного новиция Рауля, подумала она и перекрестилась. Ей было любопытно, что рассказал аббат Гюг о её бегстве из монастыря. Она пожала плечами. Мудрый аббат сумеет примирить хозяев двух замков и расскажет только то, что посчитает нужным. За те немногие часы, которые они провели вместе, думала Аэлис, она нашла в нём если не союзника, то хотя бы сочувствующего. Судя по слабому свету в конце лестницы, она приближалась к покоям верхнего этажа. На душе у неё полегчало. Они с отцом поговорят, найдут какой-нибудь выход, и ей не придётся делить ложе с отвратительным Ришером Суйерским. Не зря же они перенесли столько страданий.

Она вошла в комнату. Первое, что бросилось ей в глаза, был огромный деревянный крест, висящий на стене. Раздался протяжный стон, казалось, будто Иисус заплакал. Но звук шёл с широкого ложа, стоявшего напротив креста. Аэлис подошла, и её сердце на мгновение остановилось: она узнала отца. Она бросилась к нему и упала к его ногам.

– Отец! – воскликнула она в ужасе. – Отец, ответьте мне!

Филипп Сент-Нуарский был бледен как мел. Его веки не дрогнули. На шее, когда-то мощной, как у быка, выступили узлы и вены. На обнажённой груди, казалось, единственной ещё живой части его тела, зияла огромная гноящаяся рана, из которой сочилась горячая сукровица. Аэлис осторожно встряхнула руки отца, забинтованные в тех местах, где хирург делал надрезы для кровопускания. Он по-прежнему не реагировал. Только когда девушка прижалась нежной щекой к горячему лицу Филиппа, суровые черты которого потеряли резкость, она заметила, как пересохшие губы больного запечатлели едва заметный поцелуй у неё на лбу. Она подняла глаза, стараясь сдержать слёзы, и пробормотала:

– Отец, простите меня.

Филипп Сент-Нуарский открыл глаза. Веки его поднимались с таким трудом, как будто монеты – плата Харону за переправу – уже лежали на них, а впереди плескался Стикс. У него уже почти не было сил, он не чувствовал ни рук ни ног. Ему могли ампутировать руку или ногу, пока он лежал в жару, и он бы не заметил. Боль от ран тоже не ощущалась. Он был беспомощен, как грудной ребёнок. Впервые в жизни Филиппу пришлось сдаться, бороться он больше не мог. Ему оставалось только молиться о том, чтобы милосердная смерть поскорее пришла на смену этой унизительной агонии.

Кто-то рыдал, вцепившись в него, он узнал черты своей единственной дочери.

– Аэлис! – произнёс он взволнованно.

– Что я наделала, отец! – всхлипнула девушка.

– Дочь моя… – Филипп провёл пальцами по голове Аэлис. – Я рад тебя видеть. Ты невредима, – он замолчал и глубоко вздохнул.

– Вы умираете, и я не достойна жизни, – сказала Аэлис, опустив голову.

– Не говори так, – ответил Филипп. Он видел лицо дочери, как в тумане. – Просто пробил мой час.

– Я клянусь, отец… – начала Аэлис. Она хотела обещать ему, что никогда больше не ослушается его, никогда не сбежит и поклясться Богу, что, если он сохранит в живых отца, всё станет опять так, как было раньше, до того, как они отправились в Суйер. Хотела сказать, что ради этого готова выйти замуж не то что за Ришера, а за самого Дьявола. Что она похоронит себя под камнями Суйера, только бы отец скакал, как прежде, во главе своих гвардейцев, объезжая земли Сент-Нуара, а потом, возможно, как раньше, по вечерам у огня, слушать его рассказы, пока глаза не начнут слипаться. Аэлис стиснула зубы, чтобы снова не заплакать при нём.

– Аэлис. Моя драгоценность, гордость моя, – он закашлялся и выплюнул сгусток крови. – Ты совсем не такая, как я… Ты похожа на мать. Нельзя мне было допускать, чтобы она уехала.

Аэлис побледнела при упоминании о матери, которую она считала давно умершей. Боль потери всё ещё была настолько невыносима, будто тысяча голодных крыс впились зубами в её внутренности. Она бросила взгляд на искажённое страданием лицо Филиппа Сент-Нуарского и с трудом взяла себя в руки. Ей хотелось навсегда запечатлеть каждое слово отца в душе, выгравировать раскалённым железом боли, и никогда не забывать этот миг. Она услышала шум за спиной, но не оторвала взгляда от лица раненого.

– Мама очень вас любила, – сказала она тихо. – Я уверена.

– Я знаю. Она была такая нежная. Уезжая, плакала… – Глаза Филиппа увлажнились. В воспоминаниях, слава Богу, он мог видеть её, как наяву, как будто она ещё рядом с ним. Высокий чистый лоб, решительный взгляд, когда она верхом на самой прекрасной лошади Сент-Нуара отправлялась в ссылку на юг, в сопровождении охранников. Подъехав к воротам, она обернулась и взглянула на него своими огромными ясными глазами. Она предупреждала его. «Я не смогу с собой справиться, Филипп. Я знаю, что не смогу. Мне надо будет взглянуть на неё в последний раз». Ручка Аэлис изо всех сил вцепилась в его руку, когда дама Франсуаза беззвучно произнесла «прощай» и исчезла за дубовыми воротами Сент-Нуара.

Филипп замолчал. Деревянный крест странно блестел, как будто распятого тоже мучил жар. Что случилось? Рука Аэлис лежала в его ладонях, как в то утро десять лет назад, но той девочки уже не было, губы девушки шевелились в непрерывной молитве, лицо её исказилось от слёз и страданий. Он попытался утешить её, сказать, что они обе всегда останутся в его душе, что Жанна – хорошая жена, но любил он Франсуазу. Язык его прилип к пересохшему нёбу. Христос с распятия открыл глаза и протянул ему свой терновый венец. Лоб его горел. Вкус крови наполнил рот, и первые слова «Отче наш» замерли на губах и умерли вместе с ним. Когда Филипп Сент-Нуарский смежил веки, его дочь Аэлис сняла с его указательного пальца кольцо с фамильным гербом и, поцеловав, спрятала в складках своей рясы.

– Я требую, чтобы этого богохульника убрали с глаз моих! – визжал Готье, указывая на новиция.

Рауль невозмутимо глянул краем глаза на аббата, и тот спокойно произнёс:

– Рауль всего лишь исполняет свой долг, когда берётся за меч. Он охраняет меня и заботится о том, чтобы со мною ничего не случилось. Ну, ну, сеньор Суйер. Разве не пристало и мне, старику, иметь скромную свиту, когда архиепископы держат целое войско и украшают щиты воинов своим гербом?

Аббат бросил проницательный взгляд на покрасневшего Готье. Правду сказать, за столь короткое время этот доблестный муж успел перенять все пороки и привычки своего отца, думал Гюг; без сомнения, дерзость и гнев, переполнявшие его сейчас, были присущи ему от природы, только до времени не проявлялись. Тем лучше, что он снял с себя сан. Когда аббат оставил Готье в Суйере, он был ещё если не братом по ордену, то по крайней мере сыном той же Церкви, а в Сент-Нуаре, в одежде рыцаря, напоминавшей на нём нелепый маскарадный костюм, он был похож на ребёнка, играющего в короля, напялив деревянную корону. От взора аббата не укрылось и то, что Готье сидит во главе стола рядом с дамой Жанной, похожей на кошку, облизывающуюся на миску молока, хотя кто поймёт этих женщин с их капризами и уловками. Хозяйка замка с довольным видом оглядывала то оторочку своего блио, то мрачные лица, окружавших аббата и Готье мужчин, как будто всё это была сценка, разыгранная для её забавы жонглёрами. Гюг Марсийский тяжело вздохнул. Возможно, когда объявится Аэлис, всё придёт к счастливому завершению, и дело обойдётся без стычек, но в этот миг роль миротворца давила на него, как могильная плита. Готье Суйерский всё ещё изрыгал проклятия, больше и больше распаляясь:

– Довольно я терпел этот фарс! Сначала соплячка позорит нас под нашим же кровом, кувыркаясь в постели с собственными подданными, – он с ехидным видом указал на Озэра. Тот, покрывшись мертвенной бледностью, схватился за эфес меча, а Л’Аршёвек и аббат преградили ему путь к горлу Готье. Молодой господин Суйерский изобразил презрительную гримасу, и лицо его сморщилось, как морда горгульи. Будто мелькнула тень старого Ришера.

– Видите? Никто не проявляет сдержанности, осмотрительности и благородства, проповедуемого отцами церкви. Затем, когда я являюсь с целью мирно увещевать её, чтобы избежать несчастий и позора для обоих домов, и передо мной раскрывается порочная природа этой гарпии, на которой хотели женить моего отца, некий новиций поражает меня мечом! Говорите, что хотите, аббат. Ни один суд, ни придворный, ни церковный, не признает за вами правоты. – Готье сделал глубокий вдох. Варин из Лонрэ и Озэр, возможно, могли рассчитывать на свои мечи и верных товарищей, за старым аббатом маячила тень Сито – колыбели цистерцианцев, но Готье Суйерский прожил восемь лет под безмолвным игом самого грозного архиепископа Франции, ненавидя его за жестокость и служа ему за его могущество, и многому научился. Он покажет им, как смываются пятна бесчестья. – Требую немедленной выдачи Аэлис Сент-Нуарской, которую вы, без сомнения, прячете, препятствуя совершению брака, о котором имеется законная договорённость, скреплённая со стороны обеих семей подписями и печатями несколько лет назад; требую ареста капитана Озэра и Рауля, новиция ордена цистерцианцев, за преступное нападение на монаха дома Генриха, архиепископа Реймсского, с отягчающим обстоятельством в виде пролитой крови, а также возврата печати Суйеров, отобранной у меня в моём собственном замке. А в благодарность за великодушие дома Суйеров, не разрушивших до основания этот замок, не обезглавивших всех его обитателей и не посыпавших солью землю, на которой он стоял, требую руку дамы Жанны Сент-Нуарской с тем, чтобы взять её в жёны. Клянусь обратиться со всем этим к королю, если вы не выполните мои требования! – добавил он, сверкая гневным взором. – Однако мои воины позаботятся о том, чтобы правосудие свершилось ещё до официального решения, если вы ослушаетесь меня.

В то время как Готье изрыгал угрозы, воины той и другой стороны встали друг против друга, сжав в руках мечи и кинжалы, а Варин с довольным видом покачивал своей секирой. Готье положил руку на плечо дамы Жанны, а Озэр и Л’Аршёвек взвешивали ничтожные шансы на то, что в неизбежной стычке никто не погибнет. На банкете присутствовала большая часть воинов Суйеров и Сент-Нуаров. Их привлёк вид и запах мяса, сырого и варёного, которое слуги таскали по двору из кладовой на кухню. Однако вино и кушанья не погасили в них боевого пыла, скорее, наоборот, разожгли его. Снаружи остались только несколько человек сторожить ворота. Будет бойня, но другого выхода нет. Подняв меч, Озэр двинулся на Готье.

– Довольно вам, банда нечестивых! – мощный рёв аббата отозвался во всех уголках зала, заставив замереть в воздухе поднятые мечи. Гюгу был слишком хорошо знаком овладевший всеми азарт. Воины, стосковавшиеся без войны, бойцы, перед которыми не поставлена достойная цель, уставшие соблюдать приличия и хранить мир. После знатной еды и питья, чем ещё потешить душу воину, как не зрелищем падающей с плеч головы врага? Он тоже был таким, как они, до того, как отправился за море освобождать Святую землю, до того, как надышался сухим и горячим ветром чужбины и вонью сотен сложенных штабелями мертвецов, гниющих на солнцепёке. Пока война была всего лишь фантазией, пока она не стала реальностью, не превратилась в гору кровавых тел. После той бойни он принял сан, чтобы, творя мир, противостоять смерти. К сожалению, люди склонны следовать своим инстинктам, ведущим их к погибели. Он грозно прорычал: – Слушайте и повинуйтесь Святой Матери Церкви, или – клянусь – я предам вас всех анафеме, кости ваши будут гнить на солнце и никто не прочтёт самой жалкой молитвы за спасение вашей пропащей души, пусть даже мне понадобится десять лет, чтобы убедить папу в том, что вы не заслуживаете христианского погребения!

Дрожь пробрала все тридцать душ, находящихся в зале при этой угрозе. Сколько бы Церковь ни сетовала на падение нравов, на ереси и недостаток веры у людей, всё же несомненно, что каждый уважающий себя христианин жил в страхе лишиться спасения души и в ужасе перед жуткой перспективой гореть в вечном адском пламени. Аббат убедился, что, за исключением германца, глядящего ему прямо в глаза с недовольной и скептической миной, все опустили оружие. Один воин упал на колени и начал молиться, скоро к нему присоединились другие. Возможно, будь на месте аббата сам святой Бернард, по его слову часть присутствующих прямо отсюда отправилась бы завоёвывать Иерусалим. Но Гюгу Марсийскому было довольно и того, что он этим вечером предотвратил стычку, казавшуюся неизбежной. Он облегчённо вздохнул и спокойно проговорил:

– Готье, ваше возмущение оправдано и ваши просьбы разумны. Однако это не значит, что они могут быть немедленно исполнены, потому что, сколь бы правым вы ни казались, существуют обстоятельства, проливающие достаточный свет на это недоразумение. – Готье поднял брови, пытаясь изобразить сарказм, в то время как Озэр смотрел на аббата выжидающе. Тот поднял указательный палец: – Хочу представить вам Рауля Марсийского из Ордена Храма Иерусалимского, каковой орден, как вам известно, оказывает помощь крестоносцам, сражающимся за весь христианский мир. Брат Рауль находится под покровительством ордена Сито и поклялся защищать мою жизнь даже ценой своей. – Он сделал паузу, чтобы его слова проникли в недоверчивые души солдат, не сводивших взгляда с юного тамплиера. – Второе: нападение со стороны рыцаря Озэра.

– Если вы позволите… – попытался вмешаться Озэр.

– Нет, не позволю. Повторю, если вы не расслышали: я запретил всем и каждому шевелиться под страхом того, что душа ослушника будет обречена на вечные адские муки. Хотите гореть в аду, рыцарь? – резко оборвал его аббат. Озэр сжал губы, отрицательно помотал головой и скрестил руки на груди. Гюг Марсийский продолжал с лёгким намёком на иронию: – Нападение со стороны рыцаря Озэра. Без сомнения, у вас не было времени, господин Готье, подумать, прежде чем говорить. Да, ваша кровь пролилась, это верно. Вы были в священническом облачении, это так. Характер архиепископа Генриха из Бове мне известен, и я осознаю, что столь достойное сожаления событие его возмутит. Монах, предательски и безжалостно атакованный среди ночи!

Готье помрачнел и нахмурился. Он чувствовал, куда клонит старик, и если бы дело приняло такой оборот, пришлось бы возвратиться в Суйер с пустыми руками, и он ярко представил себе, какими проклятиями осыплет его отец. И вправду, как и боялся Готье, голос аббата становился всё более ласковым и вкрадчивым, покуда он подходил к группе воинов, в которой находились Суйер, Озэр и Л’Аршёвек, и бормотал, не сводя с него голубых глаз:

– Вы ведь понимаете меня, не так ли? Брат короля не сможет, да и не захочет понять, что вы делали в покоях девушки на выданье, и зачем клирику пробираться тайными ходами, вооружившись мечом, когда он под защитой родных стен. И пусть нрав архиепископа переменчив, не думаю, что он сочтёт нужным оказывать вам своё покровительство, когда вы как раз перед тем, как просить его, сняли с себя сан и бросили службу. Говорят, что с тех пор, как вы покинули его, он сменил уже двух секретарей, причём последний ускакал из Реймса во всю прыть в чём был, поклявшись никогда не возвращаться.

Аббат одарил собеседника ангельской улыбкой. Тот вздрогнул, услышав, как Озэр не торопясь изрекает:

– Сожалею, что вы потеряли свою печать, Готье. Следовало бы вам бережнее относиться к принадлежащим вашей семье священным реликвиям, – капитан скорчил презрительную гримасу. – А что до руки дамы Жанны, то прежде надо дождаться кончины господина Сент-Нуарского, с вашего разрешения. Я слышал, что Церковь не считает сарацинские обычаи достойными уважения. К тому же, дама Жанна, как видите, преисполнена скорбью.

Он обернулся к Жанне, и, к его удивлению, оказалось, что лицо её и в самом деле бледнее обычного, не смотря на вино, выпитое этим вечером. Он пристально смотрела вперёд, не прислушиваясь к беседе аббата и рыцарей, со смесью надежды и тревоги на лице, и когда Озэр проследил за её взглядом, он понял, что всё кончено.

Няня Николь с заплаканными глазами слегка присела перед дамой Жанной и пробормотала:

– Наш господин Сент-Нуар скончался, госпожа.

В Сент-Нуаре, в отличие от других домов, не принято было, чтобы слуги раздевали господина и забирали себе его одежду прямо на одре смерти, хотя обычай этот был весьма одобряем учёными монахами, ибо наглядно демонстрировал всякому, что люди, какими бы богатыми и могущественными ни были они при жизни, являются на суд Божий нагими и с одним лишь достоянием – собственной душой. Так что дама Жанна смогла организовать торжественную раздачу вещей покойного мужа рыцарям, которым он особенно доверял. Как только тело было облачено в чистый белый саван, Жанна раскрыла сундук, где хранились плащи для верховой езды, накидки, меха и длинные рубахи, принадлежавшие Филиппу, и стала раздавать их тем двадцати мужчинам, которые всего несколько минут назад готовы были ринуться в бой, защищая Сент-Нуар. Она пристально разглядывала каждого, сознавая, что с этого момента и до того, как у неё появится муж, её безопасность зависит от этих воинов. Последним подошёл Озэр, ему достался самый драгоценный предмет – белая меховая накидка, которую Филиппу пожаловал в знак уважения граф Шампанский. Жанна вручила рыцарю дар молча, опустив глаза, но после ещё несколько мгновений рассматривала капитана, изучала линию его губ, морщины на лбу; другие вдовы составили удачную партию, выйдя замуж за сенешалей своих покойных мужей. Она снова склонила голову, полная сомнений. В этот момент Жанне нужна была уверенность, что воины будут слепо повиноваться ей, ведь им она собиралась доверить свою жизнь. Пока она не полностью уверена в Озэре, предложение Готье остаётся лучшим выбором. Она стиснула зубы. Придёт время, когда Фортуна обернётся к ней лицом. Тогда она сможет потребовать верности от своих солдат. И первым, кто должен будет доказать ей свою преданность, будет капитан её гвардии.

Аббат выступил вперёд, чтобы помолиться за душу умершего. Все присутствующие склонили головы и эхо молитвы наполнило зал. Тихое бормотание пробежало по замку, как усталый ветер в поисках пристанища.

Глава седьмая

Попытавшись вытянуть руки, она поняла, что не может шевельнуться не от усталости, не со сна, от которого только что пробудилась, а из-за прочных верёвок, которыми кто-то ловко обмотал её щиколотки и запястья. Аэлис, как следует проморгавшись, в полном мраке смогла различить только узкую горизонтальную щель в стене и чуть пониже – толстые металлические кольца, вмурованные в каменную стену, с которых свисала длинная цепь, к последнему звену которой прочным узлом была привязана верёвка, та же, что впивалась ей в кожу. Она была пленницей в собственном замке. Аэлис ещё раз попыталась освободиться, но стало только больнее рукам в тех местах, где в них впивались верёвки. С огромным трудом ей удалось встать на колени. Влажная солома на полу невыносимо воняла, а из угла доносился подозрительный писк. Изо всех сил извиваясь, она сумела встать на ноги, привалившись к стене. Цепь была длинная, но в застенке едва хватало места, чтобы сделать четыре шага. Аэлис стала коекак передвигаться вдоль стены. К счастью, на ней всё ещё была толстая ряса, так что острые камни не ранили её. В конце концов она добралась до той щели, что заметила сразу, заглянула в неё и первое, что увидела, были обёрнутые в тряпичные онучи ноги грумов и подкованные копыта лошадей. Девушка опустила голову и нахмурила брови. Видимо, она оказалась напротив конюшни, чуть ниже уровня пола, в какой-то темнице, выдолбленной в скале, на которой был построен замок Сент-Нуар. На миг отчаяние овладело ею. Но что же придумать, чтобы снова сбежать? И ещё важнее – узнать, чья она на этот раз пленница.

Последнее, что она помнила, были слова отца на смертном ложе о Франсуазе, его супруге, и истина, открывшаяся ей: её мать на самом деле не умерла, но была устранена со священного и важнейшего пути продолжения рода Сент-Нуаров, чтобы уступить место даме Жанне, здоровой крестьянке, способной родить хозяину наследников. Сильных парней, которые бы научились орудовать мечом, а не бесполезных девчонок, вроде неё, подумала Аэлис, горемычная вечная пленница, связанная по рукам и ногам и верёвками, и чужими обещаниями, которые обязана была выполнять, навеки обречённая на неволю. Она рухнула на колени и, борясь со слезами, проговорила:

– Отец мой, мама, душа моя пуста, и я устала.

Вдруг послышались приближающиеся шаги. Аэлис вскинула голову и огляделась, ища хоть что-нибудь, чем можно было бы защититься. Нож, украденный в монастыре, пропал бесследно, в кармане рясы не было ничего, кроме маленькой псалтыри для ежедневного употребления. Она поняла, что пропала, когда дверь отворилась, и на пороге появился соломенноволосый блондин, такой огромный и такой свирепый, каких она сроду не встречала. Однако Варин из Лонрэ улыбался.

Аббат рухнул на деревянный сундук и, с трудом расстегнув крючки, стянул с ног сапоги. Рауль посмотрел на обожжённые солнцем сморщенные руки, на нахмуренные брови Гюга Марсийского, а потом на Озэра и Л’Аршёвека. На деревянной доске у огня ктото из слуг оставил горячее вино и мёд, остывшие остатки мяса, политые миндальным молоком. Новиций ещё раз взглянул на двух воинов, хранивших молчание, как и аббат, и снова перевёл взгляд на угощение. Уже несколько дней он питался одними орехами, запивая их водой из родников, и его желудок напомнил об этом, издав громкий стон. Пристыженный, он забился в угол и стал ждать. Аббат Гюг подошёл к огню и сел рядом с Озэром. Глядя прямо перед собой, он сказал:

– Бывало, что Филипп посягал на собственность монастыря. Однако потом он возвратил нам всё с избытком дарами и милостыней. Мне будет не хватать его искренности. – Он обернулся к Озэру. – Теперь, почтив память славного мужа, мы обязаны исполнить его волю.

Л’Аршёвек заёрзал на стуле и уставился в пол. Он услышал, как Озэр бормочет сквозь зубы:

– Если кто-то знает, какова его воля, горю желанием её выслушать.

Аббат поднял взгляд на недвижный профиль капитана и подумал устало, что, возможно, когда-нибудь люди, оказавшись на краю пропасти, поймут, что надо склониться перед волей Господа и перед своей судьбой, вместо того чтобы сопротивляться ей, отчаянно дрыгая лапками, как ошалелые муравьи, перед тем, как захлебнуться в капле воды. Или, возможно, научатся водить корабли против течения и перебираться на спасительный берег, веря в то, что переживут битву. Гюг Марсийский тяжело вздохнул. Уже давно вера его была подобна камышу на болоте, и он не знал, под каким ветром склониться. У него оставались силы всего лишь для одной последней миссии. Он протянул руку и разлил вино, уже остывшее, по деревянным бокалам. Озэр принял из его рук бокал с любезным поклоном. Рауль жадно выпил. Л’Аршёвек, воспользовавшись паузой, вскочил и воскликнул:

– Не знаю, как ты, Рауль, а я умираю с голоду. Позволит ли тебе аббат совершить вместе со мной налёт на кухню? – Луи и Гюг переглянулись, что не укрылось от внимания Озэра. – Обещаю, что он будет есть только варёное мясо, аббат; живая плоть, виляющая бёдрами не смутит его чистую душу. Я ему не уступлю ни одной!

Гюг из Мон-Фруа благосклонно кивнул; юный новиций вскочил и в два прыжка оказался за дверью.

– Ох уж эти мне тамплиеры! – насмешливо заметил Луи. – Вечно им надо поспеть вперёд всех.

И пошёл за ним, бросив прощальный взгляд на двоих, оставашихся в зале, замерших, точно статуи перед горящим очагом. Когда смолк звук шагов, Озэр бесстрастно произнёс:

– Давайте без проповедей, аббат. Ни я не расположен их слушать, ни у вас сил нет, чтобы их читать, – он отхлебнул из бокала, потянулся и мрачно добавил: – Представим себе, что всё уже сказано, и дадим отдых нашим усталым костям. Я знаю, о чём вы хотите меня просить, а вы знаете, каков будет мой ответ.

– Благодарю вас за любезность, – с иронией отозвался Гюг. – Но боюсь, что есть некие слова, которые должны быть произнесены и эхо которых должно отразиться от этих стен, чтобы они подействовали.

– Какие, например? – спросил Озэр, сжав обе ладони в один каменный кулак. – Верность, долг, честь? Мне пришлось прожить много жизней, с тех пор как я впервые взял в руки меч, и уверяю вас, что эти слова чем дальше тем больше теряют яркость и силу, и их юношеская заносчивость со временем превратилась в рассчётливость и смирение. Им нечем особо гордиться, мой добрый наставник, – заключил он с сарказмом, и голос его приобрёл металлические нотки. – Не надейтесь на то, что они пройдут перед вами победным маршем, как в те времена, когда были честны.

– Напротив, вы полагаете, что я выживший из ума старец, если думаете, что я поверю, будто вы последние десять лет прожили в Сент-Нуаре исключительно ради пятнадцати денариев в год и прокорма одного коня. Ну да ладно, – смирившись, согласился аббат. Он подобрал рукава сутаны и помолчал, прежде чем продолжить: – Оставим абстракции. Обратимся к вещам практическим. Вы верите, что Аэлис жива?

Разъярённый Озэр вскочил, как подброшенный пружиной. Его бокал упал в огонь и мгновенно вспыхнул там, озарив измученное лицо капитана. Аббат невозмутимо продолжал:

– Возможно, лес поглотил её, она стала очередной его жертвой: множество людей и животных гибнет там каждую ночь. А может быть, ей удалось набрести на какую-нибудь хижину, хозяева которой согласились не выдавать её первому же сеньору, который потребует её выдачи, в обмен на стряпню, помощь в жатве или прядение жёсткого и колючего хлопка. Или вот наиболее вероятный вариант: банды разбойников, которыми кишат окрестности, захватили её в плен, и она уже гденибудь на корабле, направляющемся в соседние порты, где будет выгодно продана покупателям, высоко ценящим белую холёную кожу.

– Вы безжалостны, – бросил Озэр.

– Жалость – роскошь, позволительная воину. Я посвятил себя делу мира, а он жалости не знает, – ответил аббат, вдруг почувствовав себя совсем дряхлым. Голос его смягчился: – Будет вам, Озэр. Я знаю вас много лет, и вы всегда были верны своему господину. Теперь, когда он умер, он сам и его семья нуждаются в вас больше, чем когда бы то ни было. Замок, в котором из хозяев осталось только две женщины, скоро окажется в руках первого желающего, который явится с вооружённым отрядом и постучит в эти ворота. Сент-Нуару нужны мужчины, сыновья, способные отобрать штандарт у завоевателя.

– У вас есть Жанна, – глухо проговорил Озэр. – Она женщина сильная и тоже молодая. Разве её не достаточно, чтобы наплодить целый выводок? Зачем вам ещё и девушка?

– Вы же знаете, что дама Жанна ничего не стоит, – терпеливо объяснил аббат. – Она не благородных кровей, у неё нет семьи, у которой она могла бы просить защиты. Теперь, когда она лишилась защиты Филиппа Сент-Нуарского, всякий может обвинить её в колдовстве или в нарушении законов морали, или даже в том, что она еврейка. Чтобы получить во владение эти земли, многие готовы на всё. – Гюг положил руку на плечо Озэра, уверенный, что лишь повторяет то, о чём обоим давно известно. Аэлис Сент-Нуарская – дочь знатной дамы из семейства, проживающего на юге, среди её родни графы и бароны, а семья Филиппа ценима королями и Церковью за то, что защищала это место от любых хищных лап. В жилах Аэлис течёт кровь этого семейства, и только с её участием можно добиться мира. Вы должны уберечь её от любой напасти и выдать замуж за одного из Суйеров. Это ваш долг, рыцарь Озэр. – Аббат опустился рядом с воином на колени, а слова, между тем, продолжали слетать с его пересохших губ: – И ради того, чтобы избежать кровопролития в вертоградах моего монастыря, прошу вас и заклинаю именем Филиппа Сент-Нуарского привезти обратно в замок единственную наследницу вашего господина в надежде, что этой земле будет дарован покой.

Озэр опустил голову, чувствуя себя побеждённым. Аббат встал и оставил его одного в большом зале, напротив гобелена, изображавшего счастливый союз Филиппа и дамы Жанны. В углу гобелена было выткано изображение белокожей и темноволосой девочки, и даже на ковре лицо её было серьёзным и задумчивым. Два лёгких стежка зелёной нитью изображали глаза Аэлис Сент-Нуарской, и воспоминание об этом лице и взгляде, полном скорби, как горячее масло, обожгло вены Озэра. Слёзы подступили к его глазам и гневом приисполнился его дух. Он выхватил меч и нанёс удар.

Л’Аршёвек застал его на том же месте несколько часов спустя. Воин сидел, привалившись к стене, рядом валялся опрокинутый бокал, голова упала на грудь. Он был безоружен.

– Озэр, – окликнул его друг.

Через пару секунд, не открывая глаз, Озэр отозвался:

– Пошёл вон, архиепископ.

Его голос доносился будто из глубокого колодца. Луи осмотрел зал: деревянное кресло в углу было изрублено в щепки, гобелен – весь разодран, клочья его валялись на полу. Казалось, тут бились два великана: один – из дерева и железных гвоздей, другой – из шерстяных ниток и дублёной кожи. Л’Аршёвек бросил взгляд на руки Озэра и увидел, что на костяшках пальцев запеклась кровь. Друг сел рядом с капитаном. Помолчав ещё немного, Озэр пробормотал:

– Готовь отряд. Завтра на рассвете отправляемся на поиски Аэлис.

– Хорошо, – кивнул Луи. Потом откашлялся и добавил: – Похоже, не нам одним на месте не сидится. Среди гостей заметно движение.

– Чёрт бы их побрал. – Через минуту капитан спросил: – Что за движение?

– Приказали почистить сёдла, запасаются свежей соломой. Похоже, собрались возвращаться в Суйер.

Озэр привстал и почесал голову. У него болело всё тело, как будто он сражался с самим Цербером, но надо было сосредоточиться. Капитан медленно поднялся, опираясь на меч. Посмотрел на Луи озадаченно:

– Возвращаться с пустыми руками? Не похоже на Суеров. Ты уверен?

– То есть видел ли я своими глазами, как Готье скачет верхом по двору, размахивая рукой? Нет, не видел. Но все пожитки его свиты свалены в кучу перед конюшней, а половина суйерской гвардии сторожит их.

– А вторая половина где? – спросил Озэр, смывая кровь с рук вином из бокала. Он тихо выругался: ссадины щипало. – Те враги, что на виду, меня не волнуют, другое дело – те, что прячутся. Этот германец, к примеру. Даже несчастный Готье опасен, когда бродит по замку непривязанным.

– На каждом этаже башни дежурит стража. А ты что предлагаешь? Прицепить им всем колокольчики, чтобы знать где они шастают? – ответил Луи.

– Неплохая идея, хотя я предпочёл бы привязать их к здоровенному камню, из которых строят соборы, да отправить на дно колодца. Озэр вложил меч в ножны и направился к двери, знаком дав понять другу, чтобы следовал за ним. – Пока что обойдём замок. Хотелось бы мне знать, каким душегубством занят этот варвар.

Варин Волчий глаз покачивал клинком секиры перед глазами Аэлис Сент-Нуарской. Девушка сглотнула слюну и сжала губы; всё ещё стоя на коленях, она пыталась сохранить хоть какое-то жалкое достоинство и проявляла храбрость, какую Варин мечтал бы встретить у воинов, рядом с которыми нёс службу у разных господ. Он прищёлкнул языком, и его единственный голубой глаз пробежался по утончённым, хотя и несколько грязным и покрытым синяками чертам её лица. Фигуры её было почти не разглядеть под монашеским одеянием, но чёрные пряди волос, выбившиеся из-под капюшона и обрамлявшие овальное лицо, были хорошо видны.

– Жаль. Были бы у тебя золотистые волосы… – пробормотал германец с едва заметной ухмылкой.

Когда воин распахнул дверь, камера наполнилась отвратительной вонью. Так пахнет влажное тело, с которого не стёрли ещё вражескую кровь. Но только при взгляде на его лицо у Аэлис вырвался крик отвращения. Не возможно было не обратить внимания на пустую глазницу, на отвратительный красный шрам и рядом – глубоко запавший голубой глаз. Она отвела глаза, но Варин уже всё понял. Он знал, что люди всегда смотрят на его глаз. Только одни смотрели дольше, другие отворачивались скорее. Он встал на колени рядом с Аэлис, положил ей ладонь на затылок и приблизил своё изуродованное лицо к её лицу. Она бешено отбивалась, зажмурившись.

– Смотри на меня, – приказал Варин. – Ну. Так ты сможешь лучше запомнить в лицо того, кого будешь ненавидеть до конца дней, – и добавил с особым выражением. – Это придаст тебе сил.

Аэлис открыла глаза и едва сдержала вопль ужаса.

Варин Волчий Глаз улыбался, оправдывая своё прозвище, и с наслаждением искал на лице девушки выражение страха, как будто в страхе жертвы он черпал силы для того, чтобы продолжать терзать её. Чем больше она сопротивлялась, тем сильнее сжимали его стальные руки её запястья, чуть не ломая хрупкие кости пленницы. Аэлис перестала сопротивляться и расслабилась так, будто тело её стало жидким. Она подумала о воде, спокойно текущей между скал прокладывая себе русло. Пристально глядя в здоровый глаз мучителя, она начала тихо молиться. Варин не изменился в лице. Он убил многих мужчин и женщин, моливших о пощаде в тот миг, когда он обрушивал на них удар своей секиры. Он слышал всякие мольбы. Эта ничем не отличалась. Да её ещё и не надо было убивать, а только дождаться ночи и передать Готье и воинам; тогда уж их заботой будет стеречь её. А жаль: у девушки красивая шея. Варин был бы не прочь добавить зарубку на древке секиры в честь девицы Сент-Нуарской. Девушка всё ещё молилась, и хотя подобные застенки были хорошо защищены толстыми стенами, вырубленными в скале, германец приказал:

– Молчи. Ты не умрёшь. Но твои дурацкие молитвы мне наскучили. Аэлис в робкой надежде подняла голову и попыталась угадать выражение этого загадочного одноглазого лица. С вызовом она повторила молитву. «Obsecro te, Domina Sancta Maria, Mater Dei, pietate plenissima, summi regis filia».17 Варин раздражённо отвернулся. Хорошо бы Готье не слишком медлил.

– Клянусь вам, – повторил Готье Суйерский.

Дама Жанна отвернулась, чтобы скрыть злобное ликование, отразившееся на её лице. Возможно, в конце концов, ей удастся избежать неприятного союза и постоянных покушений на скромные богатства Сент-Нуара. Она снова повернулась к Готье и пронзила его взглядом своих миндалевидных глаз.

– Где она была? Как вам удалось её схватить?

Готье широко улыбнулся, довольный, как кот перед кринкой молока.

– Да она дурочка. Вернулась в замок, Бог ведает, как, и двое из моих людей обнаружили её.

– И правда, какая глупость.

Дама Жанна напрягла все свои умственные способности. Теперь, когда девчонка объявилась, свадьба её со старым Суйером – дело решённое, и не о чем беспокоиться; она уже не единственная разменная монета в семействе и стала неуязвимой для вражеских атак, потому что, помимо собственной дружины, может с уверенностью рассчитывать на поддержку Суйеров. Но нельзя же вечно зависеть от посторонних. Если она мудро распорядится своими козырями, то сумеет превратиться в полноправную хозяйку Сент-Нуарского замка и взять себе мужа рангом пониже, чтобы заручиться его верностью и защитой, которая в дальнейшем ей понадобится. Нужен муж, которого выберет она, Жанна, а не тот, кто выберет её. Нужен муж по её вкусу, готовый выполнить любое её желание, и чтобы ей не приходилось склоняться перед его волей. На её губах появилась блаженная улыбка. На самом деле она уже знала, кого выберет, надо только запастись терпением и подождать. Голос Готье Суйерского, прозвучавший за её спиной, показался неприятнее обычного:

– Когда всё это закончится, я вернусь к отцу с двумя совершёнными помолвками. Аэлис – ему в жёны, а мы поженимся с тобой. – Он подошёл к Жанне и с силой сжал её плечи. – Будем жить в этом замке, и нарожаем кучу мальчишек. Я жду не дождусь, Жанна.

Он впервые произнёс её имя, и Жанне показалось, что мерзкий слизень прополз по её шее. Она постаралась прогнать с лица гримасу презрения. Всегда в таких случаях у неё сам собою морщился лоб. И морщины эти уродовали её. Каждый вечер, смотрясь в гладкую серебряную пластину, она замечала, как морщины становятся всё глубже. Она обернулась к Суйеру и, с продуманным сладострастием приоткрыв губы, произнесла после паузы, которая показалась ему нескончаемой:

– Я также желаю, чтобы эта свадьба скорее состоялась, Готье.

Суйер сжал зубы. Ему понадобится вся сила воли, которую он воспитал в себе годами целибата, чтобы не лишиться рассудка от страсти. А может быть, сгодится и помощь какой-нибудь капризной служанки, сказал он себе, в миг просветления. Но главное сейчас – доставить Аэлис в объятия Ришера.

– Я обо всём позабочусь. Сегодня же ночью она отправится в Суйер; я сам буду сопровождать её, чтобы предотвратить любые инциденты. И тут же вернусь к вам, чтобы требовать вашей руки.

Он выскочил из комнаты, как молния, спотыкаясь по дороге о меч. Дама Жанна едва сдержалась, чтобы снова не сморщиться в презрительной гримасе.

Варин в бешенстве обернулся к Аэлис. Латинские фразы не перестали литься из уст девушки. Эти песнопения сводили его с ума, ему казалось, что на стенах камеры вырисовываются фигуры ангелов и демонов. Он не знал, сколько времени они дожидаются Готье, но ему казалось, что прошла целая вечность. Германец сжал свою секиру и поднёс её огромный клинок к шее девушки.

– Заткнись. Сколько можно повторять!

Озэр и Л’Аршёвек обменялись отрицательными жестами. Последний этаж башни также был пуст. Стражники обошли все бойницы и не обнаружили ни одного воина Суйера.

– Но где-то же они должны быть, – сказал Луи, поглаживая кинжал.

– Пойдём вниз. Если они седлают коней, возможно, кто-то стоит на страже у конюшни.

Друзья осторожно спустились по лестнице и вышли на оружейный двор. Спрятавшись за бочками, они стали наблюдать за грумами, которые чистили коней и подкармливали их морковкой и сладкими яблоками. Другие грумы начищали воском сёдла из прочной кожи, а двое самых молодых складывали солому в большие снопы и перевязывали их верёвками, складывая на телегу, стоявшую в двух шагах от главных ворот. Там наконец обнаружилась пара стражников Суйера, развлекавшихся игрой в кости и прихлёбывающих из кружки дымящуюся жидкость, чтобы согреться: когда садилось солнце, с ближних гор на Сент-Нуар начинал дуть холодный ветер. Озэр прошептал:

– Слишком они спокойны. Это ж не монастырь.

– Точно. А одноглазый варвар так и не кажет своей уродливой рожи.

Внезапно долгий и пронзительный визг разорвал вечернюю тишину. Озэр и Л’Аршёвек тут же бросились к конюшням, откуда он раздался, но там только клевали носом грумы, утомлённые работой, да мирно мурлыкали кошки с кухни.

– Что это было? – Воскликнул Луи, озираясь. – Откуда?

Озэр не ответил. Он осматривал каждую пядь конюшни, поднимая кучи соломы и наваленных сверху одеял, переворачивая каждое седло, сдвигая подковы, лежащие по углам. Когда была изучена каждая пядь, капитан бесцеремонно вышвырнул слуг за дверь и обошёл по периметру всю конюшню, в поисках невидимой для Л’Аршёвека приметы, которая могла бы помочь в его поисках.

– Озэр, что ты, чёрт возьми, делаешь?

Капитан обернул к нему своё потемневшее лицо и ответил, опускаясь на колени:

– Ты разве не узнал её? Это она! Она здесь!

Несколько мгновений во дворе царило молчание, и даже слуги не смели подойти к двум воинам, замершим посреди конюшни, один – на коленях, другой – онемев от удивления. Постепенно ночь вновь обрела голос, послышался звук шагов, сдавленные смешки из-за стен, крик ночной птицы, летающей в поисках добычи. Слабое бормотание, глухое, но настойчивое, слышалось в темноте, как будто тучи шептали о надвигающемся дожде. Постепенно звук перешёл во всхлипывания, а они – в рыдания. Кто-то плакал. Озэр поднял голову, как зверь, вынюхивающий след в предгрозовом воздухе, и пополз к каменной стене конюшни, той, что была одной из стен замковой башни. Он начал скрести землю подковой, первым, что попалось под руку, и позвал Л’Аршёвека:

– Луи! Иди сюда, помоги мне!

Солдат подошёл и понял, что обнаружил его капитан. Копая клинком кинжала, Л’Аршёвек сумел расширить узкую щель между камнями, которая вела, как он догадался в подземный каземат, откуда доносился жалобный женский голос. Озэр отдирал от стены большие куски глины и клочья соломы и подковой колотил по стене, чтобы привлечь внимание пленницы. Когда отверстие достаточно увеличилось, Озэр просунул в него руку и прошептал:

– Госпожа! – и ещё тише: – Аэлис…

Рыдания мгновенно прекратились. Огромные зелёные глаза, затуманенные страхом, показались за решёткой. При виде рыцарей Аэлис радостно воскликнула:

– Озэр! Луи!

Капитан молчал. Своими испачканными пальцами он коснулся щеки девушки. Вдруг она отвернулась и пробормотала в ужасе:

– Скорее! Выведите меня отсюда! Это чудовище может в любую минуту вернуться.

– Кто вас запер?

– Не знаю, я никогда его раньше не видела, – ответила Аэлис. – Отвратительный тип, по лицу сразу видно, что у него гнилая душа. Он одноглазый и…

– Этот пёс! – сплюнул Озэр. – Варин. Черти бы его забрали! Идём, Луи, надо найти вход в подземелье. Дай ей твой кинжал.

Воин так и сделал. Озэр обернулся к Аэлис и спросил:

– Продержитесь до нашего прихода?

– Сейчас, когда вы здесь, у меня появилась надежда,– пробормотала девушка.

Капитан протянул руку и хотел коснуться её чёрных волос, но там, где раньше была густая шевелюра, осталось всего несколько прядей.

– Во имя неба, госпожа, что с вами стряслось? – прошептал Озэр.

– Он не может отрубить мне голову. Ему не велено. – Аэлис глубоко вздохнула. – Но он не захотел лишить себя удовольствия, не испытав остроту своей секиры. Он говорит, что теперь может сделать на древке зарубку в мою честь.

Капитан молча встал. Его лицо было мрачнее ночи, рука, в которой он сжимал меч, побелела, но не дрожала. Л’Аршёвек молча последовал за ним. Войдя в просторный вестибюль башни, они увидели Готье Суйерского, который, кутаясь в плащ, спускался по лестнице в кладовую. Озэр и л’Аршёвек, не глядя друг на друга, бросились в подземелье, месть направляла их клинки.

Готье Суйерский спускался по серым каменным ступеням в задумчивости, не обращая внимания на мышей, сновавших у его ног. Важно, чтобы пленницу никто не обнаружил, но вывезти её из замка незамеченной можно, только если она без сознания, иначе позовёт на помощь стражу Сент-Нуара. Он пожал плечами. Отец не обидится, если суженую ему доставят с парой лишних синяков. Подойдя к едва различимой железной двери, во влажной стене подвала, он взялся за кольцо и громко стукнул им два раза. Раздался звук приближающихся неторопливых шагов, и петли скрипнули. В застенке воняло потом и гнилью. Готье демонстративно прикрыл рот рукой, тем временем Варин из Лонрэ с довольным видом отошёл в сторону, чтобы продемонстрировать свой трофей. Аэлис уже не была связана по рукам и ногам. Вместо этого Варин надел ей на щиколотку железное кольцо, цепь от которого уходила в стену, так что девушка была надёжно к ней прикована. Готье разинул рот. Длинные чёрные локоны валялись на полу. Волосы у девушки были обрезаны как у приговорённых к отсечению головы, только кое-где остались длинные пряди. Аэлис выдержала взгляд Готье, и тот, выразительно глянув на Варина, отвёл его в дальний угол камеры, где Аэлис не могла их слышать.

– Ты с ума сошёл? Ты ведь мог убить её.

– Я своей секирой никогда не промахиваюсь, – ответил Варин. – Убивать её я не собирался, если бы хотел, убил бы.

– Проклятый варвар, – пробормотал Готье. И продолжил шёпотом: – Не важно. Отцу придётся смириться или подождать, пока отрастут. Сейчас проблема в другом: надо вывезти её из замка сегодня же ночью, не теряя времени.

– Это-то не проблема, – ответил Варин. – Как только прикажете, я засуну ей кляп в рот и отвезу в то место, которое вы мне назовёте. После этого она ваша, а я волен вернуться к своему господину.

– Ладно. Ладно, – повторил Готье, чтобы набраться смелости. Он поднял взгляд, встревоженный. – Погоди-ка! Ты что имеешь в виду?

– Нет, что вы имеете в виду? – спросил Варин с металлом в голосе. Он старался не показывать, до чего противно ему подчиняться приказам Суйера. Если уж слушаться этого недорыцаря и дальше, то уж на то должна быть достаточно веская причина.

– Ротру предоставил тебя в моё распоряжение и только он может приказать тебе покинуть меня. И до того, как эта ненормальная не обвенчается с моим отцом, ты не сможешь считать себя свободным.

Он собирался продолжить, но тут Варин услышал визг железных петель и обернулся. Глядя на Готье, он прижал палец к губам, давая ему понять, что надо вести себя тихо, и подошёл к Аэлис. Затем одним рывком отодрал клок от подола её рясы и заткнул им девушке рот. Он медленно подошёл к двери, взял в руки секиру, стоявшую у стены и начал покачивать ею, чтобы разогреться, а потом, дважды прокрутив её над головой, обрушил резкий удар на створку двери, отчего гул разнёсся по всему подземелью замка. На чёрной поверхности появилась глубокая зарубка, и Варин сразу же обрушил на дверь второй удар, уже не такой сокрушительный. За дверью царило гробовое молчание.

– Дурак! – произнёс Готье. – Это всего лишь мыши.

Германец не обратил на слова Суйера ни малейшего внимания и толкнул дверь секирой. Когда дверь открылась, в свете пропитанного маслом тряпичного факела, освещавшего коридор, можно было заметить едва различимые тени, скользящие по стенам. Варин усмехнулся: подозрения его подтвердились.

– Они здесь. Я слышу их дыхание.

Тщетно Готье изо всех сил вглядывался в коридор. Он ничего не видел, кроме отблесков факела на вырубленных в скале стенах. Вдруг он услышал шорох медленно и осторожно обнажаемого клинка. У него вырвался крик ужаса, и он неловким движением обнажил свой меч. Железная узорчатая рукоятка была тяжела для него, клинок слишком длинный, неудобный. У него не хватало сил удерживать меч одной рукой, и клинок с глухим стуком упал на пол. Из коридора донёсся издевательский смех. Варин покосился на нелепую фигуру, и на лице его тоже отразилось презрение. Он крикнул:

– Подобно крысам прячетесь вы в темноте, и вы и есть крысы, если не выйдете на бой, как пристало воинам!

– Замолчи! – взмолился Готье. – Из-за тебя нас прикончат!

– Напротив. Благодаря мне вы останетесь живы, – отрезал Варин, вращая секиру над головой. Ритмичный посвист лезвия, рассекающего воздух, был прерван резким ударом металла о металл, когда на пути секиры возник меч. Варин во мгновение ока отпрыгнул назад и приготовился к отражению атаки. Озэр наступал. Дрожащий свет факела озарил его лицо, на котором читалась твёрдая решимость. Вслед за ним л’Аршёвек тоже обнажил клинок и мрачным взглядом окинул Аэлис, сидящую на цепи с кляпом во рту.

– По-моему, дружище, эти двое – твари, не заслуживающие того, чтобы жить, – произнёс он неторопливо.

– На этот раз, Луи, не стану с тобой спорить.

В едином порыве оба воина бросились каждый на своего противника. Готье Суйерский жалобно заскулил, когда л’Аршёвек кинулся на него с мечом наголо. Напротив, Варин из Лонрэ с диким рёвом размахнулся секирой и обрушил её на плечо Озэра, который мгновенно увернулся и, в свою очередь, попытался достать мечом грудь противника. Не смотря на то, что Варин был крупным и рослым, двигался он ловко, а его секира так и мелькала в воздухе. Озэр снова и снова отскакивал, уворачиваясь от атак германца, но запястья того гнулись так, будто в них не было костей, секира описывала стремительные круги над его головой и по бокам, будто наделённая собственной жизнью зловещая мельница с железными крыльями, готовая смолоть каждого, кто рискнёт приблизиться. Озэр старался больше атаковать со стороны выбитого глаза, но будто сам дьявол наделил варвара способностью видеть пустой глазницей: Варин уворачивался от ударов и отделывался лёгкими царапинами. Толку от атак было мало, капитан лишь всё больше и больше выбивался из сил. Усталость противника не укрылась от внимания Варина, и он с ужасающим рёвом кинулся на Озэра с удвоенной энергией. Секира всем своим весом обрушилась на плечо Озэра, который едва успел пригнуться, чтобы спасти руку. Из раны, которую варвару всё же удалось нанести, начала сочиться кровь, на глаза капитана как будто упала пелена. Он всхрипел, как конь, и вперил взгляд в единственный глаз германца, бормоча сквозь зубы:

– Клянусь Сент-Нуаром и честью, ты не уйдёшь отсюда, не испробовав моего клинка!

Варин прочно стоял на ногах, вращая секиру обеими руками, рот его скривился в гримасе бешенства. Наконец молниеносным ударом Озэр достал руку наёмника, нанеся ему неглубокую, но обильно кровоточащую рану. Варин теперь сжимал секиру одной рукой, но всё так же пытался обрушить её на плечо Озэра, чтобы отрубить ему руку. Озэр, уворачиваясь, завертелся волчком и воспользовался инерцией, чтобы нанести удар по правой ляжке германца. На этот раз Варин не смог удержаться на ногах и рухнул, пронзённый болью. Из раненой руки хлестала кровь, окрашивая прелую солому цветом бургундского вина. Капитан занёс над германцем меч, и Варин, пылая гневом, поднял голову. На его изуродованном лице появилась зловещая ухмылка, и он, волоча ногу, но не выпуская секиры из рук, подобрался к Аэлис, сидевшей на цепи с кляпом во рту в углу застенка. Прежде, чем он успел схватить её, прозвучал насмешливый голос:

– Боюсь, ничего не выйдет, Hund der Hцlle18.

Л’Аршёвек с силой надавил отточенным концом клинка на спину Варина. Тем временем, тяжело дыша, на помощь спешил Озэр. Краем глаза капитан заметил жалкую фигуру Готье, забившегося в угол и сжавшего губы. Он презрительно сплюнул и подал знак л’Аршёвеку, чтобы тот отошёл. Тот, продолжая держать меч в пяди от шеи германца, сделал шаг в сторону. Аэлис сжалась в комочек и замерла, тяжёлое железное кольцо уже оставило на её ноге тёмную отметину. Озэр наклонился и осторожно освободил её от кляпа, разомкнул кольцо и взял девушку на руки. Обернувшись, он встретился взглядом с единственным глазом Варина, излучавшим такую ненависть, которую суждено испытывать только побеждённым, страстно мечтающим о новой схватке. Капитан вынес из застенка свою драгоценную ношу и двинулся по коридору к лестнице, ведущей на первый этаж, а л’Аршёвек прикрывал его с тыла. Пройдя несколько шагов, они услышали, как Готье прокаркал охрипшим голосом:

– Вы уносите то, что вам не принадлежит! Вы обязаны вернуть мне её! Клянусь, Озэр! Я добьюсь, что вас заставят это сделать!

Его вопли отдавались эхом по всему коридору. Озэр медленно обернулся и замер, устремив взгляд в тёмный тоннель, с бесчувственным телом Аэлис на руках, которая в конце концов потеряла сознание. Потом он двинулся к выходу. Время, за которое они дошли наконец до просторной прихожей, показалось им вечностью. Пропитанные маслом факелы, укреплённые на стенах, уже едва теплились: до рассвета оставались считанные часы, а зажгли их на закате. Стражник у входа спал сном праведника, в башне едва слышался шёпот сквозняков, бродивших по коридорам и закоулкам лестницы, пока двое мужчин усталым шагом поднимались по её ступеням. В конце концов они добрались до верхнего этажа и л’Аршёвек толкнул дверь. Похоже, комната была пуста. Сбоку от окна, такого узкого, что лунный луч едва пробивался через него, лежал набитый утиными перьями тюфяк, принадлежавший когда-то даме Франсуазе. Напротив окна в самом тёмном углу стоял шкаф с одеждой и прочими вещами. У шкафа в большом глиняном кувшине поблёскивала вода. Озэр положил Аэлис на тюфяк. Л’Аршёвек в тревоге всматривался в её лицо.

– Она ещё не очнулась.

– Дышит – и то уже хорошо, – ответил Озэр, глядя на спокойное лицо девушки. Он готов был остаться здесь навеки только ради того, чтобы всю жизнь смотреть на неё. Л’Аршёвек положил руку на плечо Озэру, тот отозвался: – Ты прав, надо привести её в чувство.

Они мгновение помолчали, и Луи тихо произнёс:

– Пойду за помощью.

Озэр рассеянно кивнул и присел на лежанку, впитывая глазами облик Аэлис. Лицо у неё было овальное, совершенной формы, черты его не обезобразила даже грязь и следы страданий, избороздившие её чело. От её прекрасных чёрных волос осталось только несколько длинных прядей там, где Варин не смог бы обрубить их своей секирой, не ранив жертву, и проплешины там, где её лезвие выполнило свою задачу. Озэр взял одну из прядей и пропустил её между пальцами. Приглядевшись, он заметил несколько небольших ранок, видимо, потёртостей от верёвок, появившихся, когда она пыталась освободиться от них, или царапин, нанесённых, когда она отбивалась от похитителей. Они не были опасны, всего лишь царапины и ссадины – немые свидетели тяжёлого пути домой, в Сент-Нуар, проделанного Аэлис в одиночестве. Капитан оторвал лоскут от своей рубахи и смочил его водой из кувшина. Потом медленно и очень осторожно провёл влажной тканью по лбу, щекам и шее Аэлис. Он выжал тряпочку так, что несколько капель упали на пересохшие губы. Он убедился, что девушка дышит ровнее. Казалось даже, что она задремала, утомлённая недавними перипетиями. Озэр обнажил кинжал.

Через несколько мгновений Аэлис открыла глаза и сглотнула слюну. У неё болело горло и саднили царапины. Её разбудил тихий, но несмолкающий и раздражающий шум, похожий на старушечье бормотанье. Она хотела повернуть голову, но сильная рука не дала ей двинуться.

– Если вы пошевелитесь, я порежу вам шею, и поверьте, у меня нет такого намерения, – процедил сквозь зубы капитан. Точным движением, твёрдой рукой он срезал последнюю прядь волос Аэлис. – Вот теперь можете шевелиться.

Девушка приподнялась, опираясь на локоть и в отчаянии застонала не только от боли, которую причиняло каждое движение, но и от вида жалких чёрных прядей, валявшихся на полу вокруг её лежанки. Она провела рукой по голове и ей показалось, что она гладит стриженую овцу.

Озэр отложил кинжал и сказал извиняющимся тоном:

– Сейчас вы по крайней мере не напоминаете помешанного, госпожа. Он встал, поднёс поближе кувшин с водой и приказал:

– Наклоните голову. – Аэлис так и поступила, и Озэр вылил ей половину воды на затылок, энергично растирая шею.

– Никогда не думала, что моё тело способно выдержать столько боли, – пробормотала девушка, растирая затёкшие руки.

– Вы дочь отважного мужчины и достойной женщины, сила обоих – в ваших венах, – сказал Озэр.

При упоминании отца девушка подняла голову. Её удивлённые глаза наполнились безутешным горем.

– Я видела, как он умирал, Озэр.

– Завидую вам, госпожа. Когда я подошёл к его телу, душа уже покинула его, – сказал он.

– Кончина его была мирной, по крайней мере, так бы мне хотелось думать, – проговорила Аэлис, переживая заново те страшные минуты и говорила медленно, как будто каждое слово влекло за собой непомерный груз воспоминаний. Она посмотрела на капитана, будто ожидая от него ответа. – Отец сказал что-то странное о моей матери. Мне даже поверилось, что она жива, что смерть её была обманом. Вы думаете, я брежу? У меня ещё болит голова, и если я встану, ноги подкосятся, и я упаду на колени, как младенец. Скажите мне правду, Озэр. Только вам я могу доверять. Есть ли у меня ещё кто-нибудь живой из кровной родни, у кого я могла бы просить защиты? Помогите мне, прошу вас.

Голос её всё слабел и постепенно перешёл в слабый жалобный стон, подобный стону раненого зверя, и Озэр отошёл на несколько шагов от лежанки, на которой Аэлис казалась такой слабой и беспомощной. Именно тогда, когда будущее стало неумолимо враждебным, прошлое тоже постучало в ворота несчастного замка Сент-Нуар, желая терзать своими призраками души тех, кто жил там. Капитан провёл рукой по лицу, всё ещё измазанному кровью, стараясь стереть стоящие у него перед глазами умоляющее лицо дочери и глубокий нежный взгляд матери, дамы Франсуазы, когда-то покинувшей замок, чтобы уступить место новой избраннице своего любимого.

Лгать приказал Филипп Сент-Нуарский, и, как все его категоричные приказы, этот безропотно исполнялся всеми насельниками замка, включая слуг, которым истина была без сомнения также известна. Всем остальным просто сказали, что дама Франсуаза умерла от лихорадки, от горя, как говорили некоторые, сгорела за неделю. Неделя потребовалась, чтобы собрать её дорожный сундук, отправить срочные послания нужным людям и организовать на рассвете в сопровождении немногочисленной свиты её отъезд на юг.

– Девочке придётся нелегко, это точно. Но она вырастет более сильной, – сказал Филипп Сент-Нуарский, чрезвычайно довольный собой. – Как же так, Озэр? От плаксы-няньки, от отца Мартэна, каждый раз пристающего с поучениями, как только мы сталкиваемся в коридоре… от кого угодно я ожидал упрёков. Но уж никак не от тебя, закалённого борца за идеалы христианства! – Он рассмеялся, видя смущение юного воина. – Я вот что придумал, капитан Озэр. Раз ты так жалеешь девчонку, поручаю тебе заботиться о ней. Сделай из неё достойную представительницу рода Сент-Нуаров, девушку, в чьих жилах течёт горячая кровь. Другие научат её прясть, ткать, шить, дадут коекакие знания латыни. Но как же я повеселюсь, видя, как мой молодцеватый капитан нянчит малышку! – Видя, как воин изменился в лице, Филипп добавил уже серьёзнее: – И береги её как следует, Озэр. Береги.

Слова Сент-Нуара звучали в душе капитана все годы, пока Аэлис была ребёнком, когда он учил её играть в шахматы, когда видел её серьёзное личико, склонившееся над доской в размышлении над неожиданным дебютом. Позднее пришло время для занятий боевыми искусствами. Кончено, он не мог научить её всем хитростям схватки, ведь не подобает девице владеть оружием лушче, чем владеют им его солдаты. Тем не менее, его уроков оказалось достаточно для того, чтобы девушка научилась защищаться от бандитов и злодеев, которых немало встречалось на дорогах. Впрочем, пока она не подросла, ей было запрещено кататься верхом без сопровождающих. Приказ сент-нуарского патриарха обрёл в глазах капитана иной смысл, когда неожиданно глаза Аэлис стали зелёными и глубокими, а талия – тонкой. Озэру по-прежнему нравилось заботиться о ней, но тут его боевое искусство приносило мало пользы. Мир вырос и изменился вместе с девушкой, и теперь он мало чем мог помочь наследнице замка. Нынче разыгрывалась шахматная партия между гигантами, и рыцарь был в ней всего лишь пешкой среди королей и ферзей. Но глаза девушки были так же зелены и бездонны, и они были полны отчаяния, когда она снова взмолилась:

– Озэр, ответьте мне, сжальтесь.

«Береги её», – всё ещё повторял в его душе Филипп, когда он ответил, всё ещё отвернувшись от неё:

– То, что свершилось, было сделано для вашего блага.

– Так значит это правда? – переспросила она недоверчиво.

– Да.

Аэлис молчала, и он обернулся. Девушка снова рухнула на лежанку, поражённая истиной, которая лишь слегка начала ей приоткрываться. Она схватилась за голову, и устремила на рыцаря вопросительный взгляд.

– Так где же она? Вы обязаны сказать мне это. Сейчас, как никогда.

– Я расскажу всё, что знаю, когда вы немного успокоитесь, – ответил он сухо.

– Вы скажете мне всё, что мне необходимо знать, сейчас же! – воскликнула она повелительным тоном.

– Вижу, вам лучше, госпожа, – послышалось от двери. Л’Аршёвек спокойно вошёл, неся на подносе еду и горячее вино, за ним следовала няня Николь, выражение лица которой при виде Аэлис сменилось с устало-счастливого на испуганное. В приоткрытую дверь просунулась голова новиция Рауля.

– Девочка моя! Кто это с тобой сотворил? – няня бросилась к Аэлис. Прежде, чем та успела ответить, Николь вытерла слёзы и сказала: – Не важно, это не важно. Лежи, лежи. Я тебя умою и позабочусь о тебе, девочка моя. Тебе надо отдохнуть.

– Подождите, Озэр! – воскликнула девушка.

Капитан, который было собрался уходить, обернулся и встретился глазами с незнакомым ему доселе взглядом Аэлис. На измученном лице зелёные, как озёра, глаза пылали, будто охваченные огнём.

– Вы должны мне партию в шахматы!

– Когда вам будет угодно, – ответил он.

Девушка рухнула на лежанку, будто всё остальное было ей безразлично, и Николь начала осторожно протирать ей руки.

Л’Аршёвек и капитан направились к двери. Луи пробормотал:

– Соберись, compaign. Нас ожидает целая делегация.

– И кто во главе? Кривой или крыса, которую он величает начальником?

– Озэр сплюнул кровью и утёрся рукавом. Новиций Рауль, стоявший на пороге, громко кашлянул, указывая на дверь.

– Похоже, вы только что из схватки, капитан, – спокойно произнёс аббат Гюг. – Предлагаю вам пройти со мной в парадный зал. Там нас ждёт хозяйка замка с угощением, которое поможет вам восстановить силы.

Л’Аршёвек переглянулся с другом и ответил за него:

– Аббат, он слишком устал. Нужно ли оказывать такую любезность простому вояке? Достаточно дать ему спокойно выспаться.

– Ах, так в том-то и вопрос, Луи, – стальные глаза аббата сверкнули. – Мы хотим поговорить о причине, по которой капитан так переутомился этой ночью. О внезапном и благословенном появлении юной наследницы Сент-Нуара и о ранах, которые нанёс вам некто неизвестный, а также о происшествиях, случившихся этой ночью под крышей замка, – выражение его лица смягчилось. – Обещаю, что скоро вы сможете отдохнуть, но вы знаете, что разговор должен состояться, не правда ли, Озэр?

– Аббат, клянусь, придёт день, когда я перестану вам повиноваться, – мрачно произнёс капитан.

– Надеюсь, что к тому дню я уже, к счастью, отправлюсь к праотцам, – сказал аббат, переступая порог парадного зала.

– Николь, расскажи мне о матери, – попросила Аэлис. Нянька, растерявшись, застыла на месте.

– О даме Франсуазе? – произнесла она с нескрываемым уважением и поспешила добавить: – Что же вам рассказать? Она была настоящая госпожа, достойная ступать по белому мрамору и носить богато расшитые платья. Она умерла, когда вы были совсем дитя, она очень вас любила.

– А что ещё? – спросила девушка.

Николь растерянно заморгала и принялась тереть особенно трудно поддающуюся корку на колене Аэлис. Та решительно сжала зубы и повторила:

– Что ещё, Николь? Это всё, что можно сказать о моей матери? Величественная госпожа, прекрасная тень? – она помолчала, ожидая ответа няньки. Так как ответа не последовало, Аэлис продолжала с едва сдерживаемой яростью: – Фикция, прекрасная ложь, призрак, созданный трубадуром? Скажи хоть слово правды! Расскажи, как она проявляла свою любовь ко мне, как читала мне Библию, как оберегала мой сон. У меня ничего не осталось, кроме чужих воспоминаний, и даже они оказываются порой ложными. Матрона смотрела на Аэлис в замешательстве. Девушка выдержала взгляд и пробормотала: – Расскажи, как она умерла, Николь. Опиши ту последнюю ночь. Подари мне ещё одно воспоминание, за которое я могла бы ухватиться. Я сегодня видела, как умирал отец. Мне надо знать, какими были последние часы моей матери.

– Матерь Божья, сколько яда в вашей душе! – воскликнула в ужасе нянька, перекрестившись. – Не требуйте этого от меня, не просите. Я знаю, что не вы терзаете меня сейчас, не со своего голоса поёте. Вас слишком потрясла смерть отца, дитя моё. Странный день выдался сегодня в Сент-Нуаре.

– Поверь, Николь, уже несколько дней, как жизнь моя стала странной, – сказала Аэлис, прикрывая глаза. – Дни длинны, а ночи и того длиннее, жизнь ничуть не похожая на ту, которая была мне знакома. Этот дар судьбы, от которого я не могу отказаться, увит ядовитым хмелем, полон низости, мелочности и бесконечной лжи. Я не могу больше этого выносить. Сжалься, ты ведь меня растила, и я до сих пор верю, что ты меня искренне любишь. Скажи, как умерла мама.

Девушка говорила быстро и горячо, как будто боялась, что не успеет договорить. Она встала с лежанки, схватила няньку за запястье с такой силой, что та зарыдала, не столько от боли, сколько от безжалостных слов, а особенно оттого, что девушка, произнесшая их, была другой, незнакомой Аэлис, раненой так тяжело, полной такого страдания, какого ни одна телесная рана не способна причинить. Николь плакала, вспоминая нежный голос дамы Франсуазы и думая о том, как бы та была огорчена, увидев свою дочь такой, какой она стала. Твёрдой, как алмаз, холодной и жёсткой, как ледяная фея из тех, что водятся в лесных чащах. Няня пробормотала:

– Не могу, детка, – и заметив выражение лица Аэлис, быстро добавила: – Я не могу говорить с вами о её смерти.

– Но скажи, почему, – настаивала девушка, готовая напряжённо ловить каждое слово няни.

– Дама Франсуаза не умерла, когда вы были малышкой, – сказала няня, опуская глаза. – Она уехала. Покинула замок по соглашению с вашим отцом, чтобы освободить его и позволить жениться на Жанне. Это было несправедливо, но такое между мужчинами и женщинами случается, детка. Такова жизнь.

– Такова жизнь, – повторила Аэлис бесцветным голосом. Она перестала так сильно сжимать запястье Николь и спросила: – Куда она уехала?

– На юг. К родным, которые обещали приютить её.

– Куда? Как называется это место? – спросила девушка.

– Не знаю, милая, – пробормотала Николь. – Кто я такая, чтобы это знать?

– А кто может знать? Кто скажет мне? – в голосе девушки слышалось нетерпение.

– Может, кто-то знает, да не захочет сказать тебе.

– Уверяю тебя, он скажет. Кто это такой?

Николь взглянула в зелёный костёр, которым, не смотря на усталость, пылали глаза Аэлис, и поняла, что девушка всё выяснит, хотя бы даже ей пришлось убить человека ради того, чтобы узнать правду.

Взгляд дамы Жанны остановился, не без удовольствия, на исцарапанных руках Озэра и на его длинной рубахе, разорванной в тех местах, куда достала секира Варина. Вид у рыцаря был самый жалкий, но даже и сейчас он вёл себя далеко не смиренно: во всём его поведении читалась та отстранённая и холодная любезность, которую он всегда проявлял по отношению к супруге Филиппа Сент-Нуарского. Л’Аршёвек же занялся вином и так по-хозяйски наполнял бокалы, будто сам был владельцем погреба.

– Вот, один для нашего доброго аббата, два для нас с Озэром, ибо мы их честно заслужили, а вы, госпожа, не желаете ли выпить? Ну, это, пожалуй, чисто риторический вопрос, из тех, что нынче в моде в соборных школах Парижа и Шартра. Разумеется, желаете! – он рассмеялся, и струя горячего вина с мёдом потекла в бокал. Этот бокал он подвинул к даме Жанне, та не притронулась к нему. Луи, улыбаясь, настаивал: – Ах, госпожа, поверьте, вы отказываетесь испить нежнейший нектар! Вам, Рауль, не знаю, что и предложить. Пьёте вы вино, как это принято среди солдат, или предпочтёте немного козьего молока с размоченным мякишем? – юноша недовольно изогнул бровь, но принял бокал с вином, протянутый рыцарем.

Аббат также взял свой бокал, но не пригубил его, а поставил вновь на длинный стол и откинулся в кресле. Деревянная спинка скрипнула, вслед за тем на мгновение в зале наступила тишина. Озэр стоял, уставившись в огонь, а Л’Аршёвек наслаждался вином с таким видом, будто до мрачного выражения лица друга ему дела нет. Рауль сидел напротив, погружённый в раздумья. Наконец прозвучал голос аббата:

– Так вот, капитан, скажите мне, что произошло этой ночью. Озэр усмехнулся, как будто услышал чтото чрезвычайно забавное, и ответил:

– Вы хотите, чтобы я рассказал вам всё от начала до конца, аббат? История может оказаться слишком длинной и скучной. Возможно, вы хотели услышать только конец её.

– Вы ошибаетесь, капитан, – отрезал аббат. – Конец мне как раз известен.

– Ну если так, слушая мой рассказ, вы только зря потеряете время, – ответил капитан, пожимая плечами и отворачиваясь к огню. – Если в истории нет загадки, какой в ней толк?

– Иногда полезно знать, что движет людьми, – сказал аббат.

– Знать, что их мучит – так точнее, – пробормотал себе под нос воин. И добавил с нарочитым пафосом: – Достаточно сказать, что этой ночью непримиримые враги сошлись в схватке и нанесли друг другу множество ран, но погибших, хвала Господу, не оказалось, – он глотнул вина из своего бокала и продолжил: – К тому же наследница замка жива и здорова, и теперь ваша желанная разменная монета у вас в руках. Позвольте же считать мою миссию законченной и разрешите удалиться. Если вы будете настаивать, чтобы я продолжил рассказ, я, скорее всего, поставлю под угрозу спасение своей души.

Гюг Марсийский на мгновение заколебался. Сент-Нуарская ночь оказалась полна таких опасностей, что куда до неё было глухим переулкам Парижа или Сен-Жан-д’Акр. Хорошо хоть по крайней мере, что, по словам капитана, обошлось без смертей, и всё закончилось благополучно. Возможно, лучше сохранить покров тайны на ночном происшествии. Аббат не строил иллюзий; он догадывался и о том, чьё оружие скрестилось, и о причинах схватки. Его волновала прежде всего затаённая ярость, которой здесь дышали, казалось, сами стены. Во всём замке не было ни одной души, пребывавшей в покое. Гюг слишком хорошо знал, что тоска и тревога рождают лишь горечь, а дети её – темны и жестоки и служат смерти. Если повезёт и, разумеется, если на то будет воля Божья, уточнил он про себя, все одержимые гневом души, теснящиеся здесь под одной крышей, будут вскоре разлучены, и каждый отправится своей дорогой. Не впервые молчание и скрытность для ран оказываются полезнее бальзама. Он кивнул:

– Ступайте, рыцарь Озэр, отдохните.

Капитан поклонился со столь явным облегчением, будто получил благословение от самого Христа, и подал знак л’Аршёвеку. Оба молча покинули зал. Рауль остался в ожидании приказаний аббата.

– Ступай в наши покои и приготовь отвар трав, Рауль. Я скоро буду, – аббат глянул на долговязую фигуру своего новиция и подумал, что, видимо, одна душа, пребывающая в мире с собой, в замке всё же есть.

Визгливый голос дамы Жанны вывел его из задумчивости.

– Так что же, всё остаётся по-прежнему?

– Ну, если вы так это называете… – ответил Гюг устало.

– Аббат, прошу вас, не играйте со мной в кошкимышки. Мне не хватает терпения разгадывать загадки, а особенно в нынешнем положении, – проворчала она.

Аббат вместо ответа поклонился. Жанна отвернулась от него и задумалась, стоит ли сказать правду этому монаху, такое влияние имевшему на всех. Никто в замке не знал, что она ждёт ребёнка от Филиппа, а она даже не представляла, каким образом можно извлечь выгоду из этого события. Лучше уж молчать. Возможно, Готье расхочется защищать её, если он узнает, что она носит под сердцем не его дитя; а может, наоборот, будет рад объединить свой род с последним отпрыском патриарха Сент-Нуарского. Одно было ясно: она с ума сойдёт, если в ближайшее же время не отыщет того, кто сможет вывести её из этого неопределённого положения. Жанна устало нахмурилась. За неё никто не дрался бы так, как дрались за эту избалованную девчонку, которая только и умеет, что жаловаться на свою судьбу. Рассчитывать на то, что будет и дальше жить в замке, который привыкла считать своим, она могла, только обретя поддержку, милость или сострадание достаточно сильного покровителя, ведь мужа не стало. Встретить бы такого, у кого, помимо острого меча, ещё и приятная внешность и покорный нрав. Жанна горько вздохнула. Жизнь молодой вдовы нелегка. Она снова обернулась к аббату с приветливой улыбкой:

– Такая тоска охватывает меня при мысли о моей падчерице и будущем наших земель, что ваш совет был бы для меня благословением.

Гюг Марсийский, глядя на нежную линию рта дамы Жанны, понял, почему Филипп Сент-Нуарский изгнал свою кроткую законную супругу ради объятий горячей крестьянки, оказавшейся на его пути и в его постели. Однако Филипп не сумел заметить ни почти неощутимую деформацию светлых бровей, выдающую гневливость и вспыльчивость обожаемой невесты, ни лживость, о которой свидетельствовала линия шеи, длинной и напряжённой, как струны лиры. Аббату случалось встречать красивых женщин и мудрых дам, гулящих девок и монахинь, юных дев с глазами древних старух и старушек, в лицах которых было море живости и веселья. А на шпалерах, которыми были увешаны стены епископского дворца, он видел тысячу и одно изображение Евы, и они были очень похожи на ту, что сейчас беседовала с ним.

– Мой совет, госпожа, – сказал он, старательно подбирая слова, – состоит в том, что вам следует позаботиться о будущем Аэлис, которое уже предопределено. Пусть всё идёт так, как задумал ваш покойный муж. И больше ничего не предпринимайте.

Он подчеркнул последние слова, впившись строгим взглядом в залившееся краской лицо Жанны, которая ответила ему самым благодарным взглядом, будто только такого совета и ожидала. Аббат протянул руку, и Жанна склонилась, чтобы поцеловать его кольцо и получить благословение. Не смотря на то, что были соблюдены все правила вежливости и выказаны все положенные знаки уважения, Гюг, выходя, ощущал на себе свирепый взгляд женщины настолько отчётливо, будто ему в спину упирались два кинжала.

Жанна дождалась, когда аббат исчез в темноте коридора и, когда уверилась, что она совершенно одна, дала волю своему раздражению, швырнув бокал полный вина на пол. Вино растеклось по камням и впиталось в трещины мгновенно, как и её надежда обрести союзников. Готье-то, конечно, останется при ней.

Она взяла со стены факел и отправилась в спальню. Толкнув дверь, дама увидела, что служанка уже приготовила кое-какую закуску: яблоки и сыр, кусок ржаного хлеба с мёдом и кувшин козьего молока. Она надкусила красное яблоко, сбросив рубаху, упала на кровать и собралась положить надкусанное яблоко обратно на поднос, как вдруг чья-то рука железной хваткой обхватила её запястье, и она почувствовала холод кинжала у самого горла. Жанна едва сдержала возглас удивления, услышав голос, предупреждавший:

– Если хоть пискнете, отрежу голову на месте.

Готье Суйерский спал и видел хороший сон. Во сне он возвращался в отцовский замок женатым на даме Жанне и вручал Ришеру его суженую. В результате этого двойного союза он превращался в единственного наследника Суйеров и Сент-Нуаров. На лице его застыло выражение абсолютного счастья, а из уголка рта тянулась тонкая нитка слюны. Глядя на него, Варин в очередной раз подумал, что его господин Ротру выбрал странного исполнителя для столь деликатной миссии. Германец этой ночью не спал: недавняя схватка была всё ещё свежа в его памяти. Он протирал свою секиру от следов крови Озэра. Капитан – настоящий вояка. Не раз судьба дарила Варину возможность сразиться с достойным противником, и Озэр был одним из таких. Германец жаждал вновь скрестить с ним оружие.

Гюг с трудом поднялся с колен после молитвы.

– Вы верите, что они поженятся? – спросил Рауль.

Аббат с любопытством взглянул на новиция, прежде чем ответить:

– Да, сын мой. И молись за то, чтобы этому ничто не помешало.

– Я так и сделаю, отец, – сказал новиций с притворной покорностью.

– Одному должно свершиться, другому – нет, такова воля Божья. Разве не этому тебя учили в монастыре?

– Именно этому, отец. Да вот только… – он не решался продолжать.

– Что? – Гюг раздражённо обернулся. Меньше всего ему было надо, чтобы его послушник поддался сомнениям.

– Дама Аэлис – несчастная девушка. И трудно будет выполнить волю Божью, – пробормотал Рауль.

– Тем выше будет наша заслуга как добрых христиан, сын мой, – ответил аббат, показывая, что беседа закончена. Надо бы уделять новицию больше внимания. Тот поджал губы, перевернулся на другой бок и попытался уснуть. Это было непросто: стоило закрыть глаза, как перед ними возникало бледное лицо с пылающими зелёными глазами.

Озэр перевернулся на соломе, едва прикрывавшей каменный пол, и застонал: всем своим весом он придавил свежую рану. Луи лежал рядом с ним на полу коридора, меч был у каждого под рукой. Капитан старался уснуть и забыть недавние события. Странно, что он едва мог вспомнить выражение лица кривого германца в тот момент, когда вонзил ему меч в ляжку, зато каждый жест Аэлис будто раскалённым железом запечатлелся в его памяти. Вспомнив девушку, рыцарь ощутил укол вины, в ушах его всё не смолкали слова аббата, полные неприятной истины. На самом-то деле Озэр мог и без монаха понять, где правда. Без сомнения, он никогда не смог бы обеспечить наследнице Сент-Нуара то положение, которого она заслуживала. Их судьбы были предрешены много лет назад, ещё до их рождения, и ничто не могло изменить их. Он искал счастья на поле брани, а ни у одного солдата не было ни жены, ни дома, куда бы он мог вернуться, только право на достойное погребение, да прочитанную второпях молитву случайных товарищей по оружию. Озэр снова заворочался и в очередной раз застонал от боли. Его плечо казалось твёрдым, как доска.

– Compaign, ты вертишься, как ветряная мельница. И надеюсь, ты стонешь не от любви к прекрасной даме, потому что звуки, которые ты издаёшь, больше смахивают на мычание течной коровы, – сказал Луи и добавил: – Не вертись – и будет не так больно.

– Думаешь? – отозвался капитан.

– Ну, в этом случае хоть кому-то удастся заснуть нынче ночью, – заметил Луи.

– Архиепископ, дай мне только оправиться от ран, и ты у меня получишь знатную трёпку.

– Жду с нетерпением этого знаменательного дня. Ну а пока не шуми так, а то крысы набегут к нам в угол в поисках весёлой компании.

Тишина в замке Сент-Нуар воцарилась вновь всего за несколько часов до рассвета.

– Ты змея, – прошептала Аэлис.

– Ты с ума сошла! – в ярости прошипела Жанна, стараясь высвободиться. Остриё кинжала сильнее надавило на горло.

– Советую тебе для твоего же блага ответить на мои вопросы.

– Вопросы? Да это я должна требовать, чтобы ты…! – незаконченная фраза перешла в глухой стон, когда Аэлис переместила кинжал от шеи к щеке Жанны. Жанна с трудом сглотнула и произнесла елейным тоном: – Сжалься, дитя, вспомни, кто я и кто ты. Твой отец…

– Не смей! Ты не достойна произносить его имя, – воскликнула Аэлис. – Ни его имя, ни имя моей матери.

– Франсуазы?

– Рассказывай о моей матери, – потребовала Аэлис с таким же лихорадочным нетерпением, с каким она говорила с няней Николь. О том, что произошло после разговора, она помнила смутно: её собственные поступки виделись ей будто в тумане тоски и усталости, страха и гнева. Николь оставила её одну, тихо закрыв дверь, будто задвинув крышку гроба. Аэлис даже не пыталась обмануть себя: она понимала, что уснуть ей не удастся. Ярость кипела в её жилах, ярость такой силы, какой она до сих пор не испытывала, и несправедливость предстоящего ей брака с ненавистным Суйером встала перед ней со всей ясностью, вздыбилась, будто обезумевший конь, толкая её на поиски пути к свободе. Она поднялась с постели, решившись во что бы то ни стало вырвать у мачехи правду, и, ступив босыми ногами на пол, внезапно ощутила холод металла. Это ощущение придало ей смелости и надежды. Кинжал Озэра, тот самый, которым он обрезал ей остатки волос. Нарочно ли рыцарь оставил его или забыл, Аэлис не знала. Без колебаний она схватила кинжал, крадучись добралась до спальни Жанны, и вот эта женщина дрожит, перепуганная её угрозами, а Аэлис впервые за много дней чувствует, что вновь оседлала свою судьбу.

– Ладно, начну я, – сказала она с нарочитым смирением. – Моя мать была хозяйкой замка, но ты сумела пленить отца. К счастью для всех дама Франсуаза освободила вожделенное место: её унесла лихорадка… – Аэлис нахмурилась, будто в недоумении. – Погоди! Версии не сходятся. Я слышала, будто мать моя жива и всё ещё где-то во Франции. И будто ты знаешь, где.

Аэлис ещё сильнее сжала руку Жанны, которую до сих пор так и не выпустила, как та ни отбивалась. Кинжал с каждым рывком пленницы всё приближался к щеке.

– Так скажи мне это!

Кинжал переполз к шее, будто наделённый собственной жизнью, и кончик его начал медленно впиваться в белое тело. Жанна замерла, едва осмеливаясь дышать. Набухла алая капля, и Аэлис поднесла окровавленный кинжал к глазам Жанны.

– Это всего лишь царапина. Но я могу и поглубже. Жанна еле слышно что-то пробормотала.

– Неужто ты обращаешься к Господу? Не знала за тобой такой привычки, – бросила Аэлис. Едва слышным голосом Жанна взмолилась:

– Сжалься.

Аэлис нетерпеливо топнула ногой.

– Сжалюсь, если ответишь!

– Я беременна, – прошептала Жанна.

– От какого-нибудь вонючего батрака, я уверена, – ответила Аэлис. Однако сомнение поселилось в её груди, комок страха встал в горле.

– От Филиппа! – ответила Жанна, слёзы потекли по её щекам, и она впилась ногтями в руку девушки. – Если ты причинишь мне боль, ты безжалостный монстр, братоубийца!

– Брат он мне только наполовину, – пробормотала Аэлис пересохшими губами.

От усталости глаза её на мгновение закрылись, и в этот момент Жанна собралась с силами, пользуясь тем, что хватка Аэлис ослабла, вырвала руку и быстро отскочила в сторону. В мгновение ока она оказалась перед девушкой и выхватила у неё оружие. Аэлис пробормотала:

– Ну не змея ли ты после этого? Скользкая и коварная.

Жанна с отвращением взглянула на бритую голову Аэлис и прошипела, вложив в свои слова весь яд, копившийся в её сердце:

– Наконец-то разобрались, что в глубине души ты ведьма и поступили с тобой, как подобает. Да всё равно. На рассвете Готье и Варин увезут тебя туда, где тебе место: в Суйер. И я наконец от тебя избавлюсь!

– Готье и Варин… – повторила Аэлис, и в глазах её сверкнула искра понимания. – Ты знала, что меня взяли в плен и держали в этой гнусной щели. И ты позволила это!

– Ну, в конце-то концов, это же мой дом, – сказала Жанна, пожимая плечами. Откуда им было знать, которое из подземелий самое глубокое? Ясное дело, я им помогла. Мы исполняем волю твоего отца, а ты – гнусная бесстыдница. Надеюсь, старик будет регулярно сечь тебя, чтобы выбить своеволие из твоей душёнки, и сделает из тебя под конец послушную жёнушку.

– Такую, как ты, Жанна? – презрительно бросила девушка. – Когда я пришла сюда пару ночей назад, отец лежал при смерти в одиночестве, а ты устраивала пир и потчевала наших врагов.

– Дура! Думаешь, жизнь – сплошное удовольствие? – взорвалась Жанна, подходя ближе и сильнее сжимая кинжал. – Отец не сумел воспитать тебя, берёг от жизни, окружал людьми, которые только и стремились к тому, чтобы сделать твоё существование простым и беззаботным, будто ты принцесса. Очнись! Наш несчастный клочок земли на границах королевств то и дело становится разменной монетой в междоусобицах и военных союзах. Твоя ценность в том, что ты единственная из рода Сент-Нуаров, оставшаяся в живых, и любой из важных господ будет рад взять наследницу в жёны. Мне повезло меньше. Мне приходится строить свою судьбу собственными руками. Твоя мать… – Аэлис пристально взглянула на неё; Жанна злорадно улыбнулась и продолжала, не скрывая презрения: – … была такой же рохлей, как ты. Она согласилась исчезнуть в тот момент, когда ещё могла выиграть. Я ночь за ночью отвоёвывала у неё мужа, а она палец о палец не ударила. Она не заслуживала своего счастья. Потому и потеряла всё.

Собравшись с последними силами, со страшным, нечеловеческим, гортанным рыком, в котором выплеснулась вся усталость и боль последних дней, Аэлис вскочила, схватила кувшин с молоком и запустила его в лицо Жанне. Молоко ослепило её. Тут же Аэлис накинулась на мачеху, повалила её на пол и выбила из руки кинжал. Та пыталась вырваться, но поскользнулась на пролитом молоке. Аэлис заломила ей руку назад, Жанна застонала не столько от боли, сколько от бессильной ярости и унижения. Девушка схватила кинжал и опять поднесла его к самой щеке Жанны. Та злобно ухмыльнулась.

– Ты можешь угрожать мне, но тебя уже услышали. Коридор вот-вот наполнится солдатами, тебе не сбежать. И первым примчится Озэр, он поклялся мне в верности и выполнит любой мой приказ, даже если я велю бросить тебя в тот же подвал, из которого тебе удалось вырваться.

– А тебе ни к чему красивое личико, чтобы благополучно разродиться братом. Так что выкладывай всё, иначе ты будешь вспоминать обо мне каждый раз, как посмотришься в зеркало, – произнесла Аэлис зловещим шёпотом. Ей не хотелось думать о только что услышанном от Жанны. – Скажи, куда удалилась моя мать.

Жанна почувствовала на шее её дыхание: будто мстительная Парка дышала ей в затылок. Дама Жанна пробормотала себе под нос какое-то слово, должно быть, название. Через миг она почувствовала, что её рука свободна, и только звук торопливых шагов напоминал о том, что минуту назад здесь была Аэлис. Потирая саднящее запястье, Жанна рухнула на кровать, проклиная всех Сент-Нуаров вместе взятых.

– Что это было? – Рауль вскочил, отворил дверь, держа меч наготове. Аббат заковылял вслед за ним, накинув поверх тонкой рубахи одеяло. Из холодного коридора доносился лишь еле уловимый шорох: в замке по ночам копошилась масса мелкой живности, но звука человеческих шагов или человеческой речи слышно не было.

– Что происходит, Рауль? – спросил аббат сонным голосом.

– Я слышал крик, – ответил новиций, вглядываясь в дальний конец коридора.

– Крик, – повторил Гюг, протирая глаза. – Будь мы в другом месте, я бы сказал, что тебе послышалось, но здесь… Кто кричал, мужчина или женщина?

Прежде чем Рауль успел ответить, из-за угла выбежал Готье Суйерский в сопровождении Варина из Лонрэ, который сжимал свою секиру. Красивый чехол из выделанной кожи висел у него на поясе. Оба остановились при виде новиция и аббата, и Готье спросил:

– Вы тоже слышали?

– Новиций утверждает, что слышал, – ответил аббат. – Где кричали? Мы должны убедиться, что под этой крышей не совершилось очередного несчастья.

– Не сумею ответить… Может, справа. Или наоборот. – Готье нахмурился, припоминая. Оглядев застывшие лица окружавших его мужчин, добавил: – После вчерашней стычки я спал, как мёртвый. Это Варин разбудил меня.

Он покосился на германца и тот разлепил губы:

– Кричала женщина.

– Хорошо. Это сужает круг поисков. – Аббат обернулся к Раулю и приказал: – Проверь, всё ли в порядке с Аэлис. Мы пойдём к даме Жанне, а потом, убедившись, что обе хозяйки замка невредимы, пройдёмся по покоям служанок.

Новиций склонил голову и исчез в коридоре, скудно освещённом факелами. Аббат в сопровождении Варина и Готье отправился в другой конец коридора. Каждый шаг отзывался эхом по всему замку, в котором царила теперь глубокая тишина.

Кроме шелеста одежды и позвякивания мечей ни единого звука не слышалось в коридоре, как будто вся живность, вечно копошашаяся по углам, замерла в ужасе.

Когда они наконец подошли к спальне дамы Жанны, то обнаружили, что из-за приоткрытой двери доносятся гневные голоса. Прежде чем аббат успел ему помешать, Готье Суйерский с силой толкнул деревянную створку, восклицая:

– Вам нечего бояться, Жанна. Я с вами.

– Вы меня так успокоили, – весело отозвался Л’Аршёвек, развалившийся в кресле. Дама Жанна лежала на кровати, бледная, как молоко, всё ещё разлитое по полу. Рядом с нею стоял Озэр со странным выражением лица, на котором, среди прочего, читалось беспокойство.

Готье медленно залился краской и пробормотал:

– Вы не могли бы, госпожа, объяснить мне, что здесь происходит?

– Я всё вам объясню, – ответил Озэр, не сводя глаз с аббата.

– Как жаль, compaign. Мой рассказ был бы без сомнения в сто раз забавнее, – подмигнул Луи.

– Не сомневаюсь, – ответил капитан, и, не теряя времени, начал рассказывать: – Мы услышали крик, думаю, как и все присутствующие. Откуда он донёсся, мы не поняли, но, пробегая по коридору, обратили внимание на звук шагов кого-то, спасавшегося бегством. Мы попытались задержать беглеца, но он оказался проворнее.

– Он покосился на аббата, губы которого сжались в твёрдую прямую линию.

Готье в ярости воскликнул:

– Сюда осмелился проникнуть мужчина?

– Да нет, ваша драгоценная пленница, – визгливый и раздражённый голос дамы Жанны донёсся с кровати. – Вы что, сами не видите?

– Аэлис? – недоверие отразилось на лице Готье. Он расхохотался. – Вы не сумели догнать эту соплячку?

Озэр не обратил внимания на издёвку Готье и продолжил рассказ:

– Подойдя к спальне дамы Жанны, мы увидели, что дверь открыта и обнаружили, что она лежит без чувств. По всей видимости, – он помолчал, потом продолжил: – Аэлис напала на неё и угрожала убить.

Присутствующие на несколько секунд смолкли, пытаясь осмыслить слова Озэра. Наконец аббат прервал молчание:

– Но почему, госпожа? С какой стати ей на вас покушаться?

– Она, разумеется, ненавидит меня, – ответила Жанна. Её глаза сверкали, как болотные огни, а слова чуть ли не с бульканьем срывались с губ. – С первого дня, когда я заняла место её матери. Она дурная христианка. Не мирится со своей участью и выступает против нашей воли, тогда как мы желаем ей только добра. Жажда мести кипит в её крови. О Боже! Она вонзила мне в шею отвратительный кинжал и чуть не вырвала руку из сустава.

При этих словах она показала покрасневшую руку, на которой ещё виднелись следы стискивавших её недавно пальцев, и алую царапину на своей белоснежной шее. Кодык в горле Готье заходил ходуном.

Аббат почувствовал внезапную усталость, придавившую его к земле подобно могильному камню. Так тяжела оказалась ответственность за устройство судьбы Аэлис. Он мысленно перекрестился; при первой возможности надо отправиться на исповедь. Пока же придётся нести этот крест. Он обернулся ко всем присутствующим и, глядя им прямо в глаза, сказал:

– Мы по-прежнему ничего не знаем. Надо найти её.

Он пристально вгляделся в застывший профиль Озэра, прислонившегося к деревянной колонне, на которую опиралась арка окна. Тот незаметно кивнул и сказал вдруг охрипшим голосом:

– Я соберу отряд из пяти человек и обыщу до рассвета весь замок, но только в пределах стен. Если она рискнула покинуть замок ночью, то, скорее всего, далеко ей не уйти.

Все по одному удалились в свои покои. Готье церемонно раскланялся, прежде чем выйти, приволакивая ноги, будто приговорённый. Снова отцова невеста просочилась у него между пальцами, как вода из ручейка. Он бросил последний взгляд на стройную фигурку, распростёртую на кровати, и приободрился. Слабая наивная девчонка не сможет долго скрываться; она справилась с хрупкой и нежной Жанной. Но он-то покажет Сент-Нуарше, что такое настоящая борьба. Они с Варином, сказал он сам себе, преподнесут ей хороший урок.

Л’Аршёвек дожидался Озэра в коридоре напротив двери. Капитан вышел последним. Аббат стоял в дверях, казалось, погружённый в раздумья, устремив взгляд на серые прожилки каменной стены. Жанна провожала ледяным взглядом уходящих в темноту мужчин.

Аэлис дрожала от холода. Она стояла, прижавшись к стене, и тонкая хлопчатобумажная рубаха не спасала её от сквозняков, гулявших ночью по закоулкам каменных коридоров замка. Переживания последних часов сломили её дух. Она была голодна и почти совсем обессилела; ей хотелось плакать, но она всё ещё сжимала в руке кинжал Озера, и это помогало держаться: ведь именно благодаря этому оружию ей удалось на короткие мгновения ощутить свободу. Не хотелось задерживаться мыслью на осознании собственного могущества, пьянящей волной захлестнувшего её, когда она вонзила кончик лезвия в шею Жанны. Позднее можно совершить церковное покаяние, где-нибудь подальше от каменных стен и железных цепей, таящихся за каждой дверью дома, который прежде она считала родным. Сейчас молиться не время. Однако она перекрестилась. Вдруг послышался голос:

– Госпожа.

– Кто вы? – в отчаянии прошептала Аэлис, всё ещё сжимая кинжал. – Друг или враг?

– Детка! Не признала няню?

Николь, укутанная в длинный тёмный плащ и с факелом в руке, вышла из тени, и Аэлис увидела её пухлое озабоченное лицо. Девушка, схватив няню за руки, разразилась горькими слезами, так давно копившимися у неё в душе. Нянька, не забывая озираться по сторонам, пыталась утешить её.

– Ничего, ничего. Всё уладится, – она указала в дальний конец коридора, чёрный, точно вход в пещеру, и добавила: – Надо спуститься в кладовую, детка. На этом этаже нас живо найдут.

Аэлис облегчённо кивнула. Няня погладила её по голове, и обернула тёплой тканью, ещё хранившей её запах. Они вдвоём осторожно спустились в вестибюль, Николь освещала дорогу, держа факел в одной руке, а другой обнимая за плечи Аэлис. Солома, которой был устлан пол, шуршала у них под ногами, как будто задавшись целью выдать их преследователям. Наконец они оказались на кухне. Тысяча запахов, один аппетитнее другого, ударили в голову Аэлис. На большом столе были разложены продукты, приготовленные для завтрака: хлеб, миски с молоком, фрукты и сыр. Николь усадила Аэлис на одну из скамей и придвинула миску. Девушка жадно припала к ней, пролив немного молока на рубаху. Она подняла свои огромные зелёные глаза, и женщины весело переглянулись, на мгновение показалось, что всё по-прежнему, что Аэлис всё ещё маленькая девочка, с наслаждением уничтожающая лакомства, которые Николь тайком приносила ей из кладовой (сладкие фиги и засахаренные груши или орехи, протёртые с мёдом). Они рассмеялись, но тут же смолкли, боясь разбудить кого-нибудь. Не так просто было забыть о том, что всё теперь иначе: глаза Николь снова погрустнели.

– Вам бы надо найти другую одежду, детка. Эта от холода не спасает, – сказала Николь, вставая и отворачиваясь, чтобы спрятать отчаяние.

Она открыла один из сундуков, полный скатертей и салфеток, и, порывшись среди тряпок, извлекла пару сандалий из кожи ягнёнка. Потом сняла с себя плащ, пару раз встряхнула его, вытрясая пыль, и растянула в длину. Затем положила его на скамью, а рядом поставила сандалии.

– Он принадлежит отцу Мартэну, это его дорожная одежда. Плащ – из хорошей фламандской шерсти, тёплый и прочный. Вы можете носить его днём и укрываться им ночью. – Мудрые глаза Николь остановились на девушке, прежде чем она добавила, не скрывая волнения: – В дороге всё пригодится.

– Спасибо, Николь, пробормотала Аэлис. – Я тебе этого никогда не забуду.

Няня и девушка горячо обнялись. Разжимая объятия, Николь прошептала сквозь слёзы:

– Когда доберётесь до цели, поцелуйте руку за меня моей госпоже, детка.

Аэлис с силой сжала руки няни и кивнула. Она накинула плащ на плечи – и тут же мятая ткань прогнала холод и страх, слишком давно угнездившиеся в её душе, она затянула завязки сандалий и привязала к поясу торбу, в которую Николь положила сыру, хлеба и небольшую псалтырь.

Она заставила себя не оглядываться, проходя через двойную каменную арку кладовой. Просторный вестибюль башни был пуст, и из-за дверей уже доносился запах земли и неба, деревьев и рассвета, ожидавших её по ту сторону ворот. При входе стоял на часах стражник, вернее, спал беспробудным сном, ритмично похрапывая. Аэлис остановилась. Выйти так, чтобы воин не поднял тревоги, было почти невозможно; однако он спал так сладко, что стоило рискнуть. Она шагнула вперёд и вдруг застыла, похолодев. Кто-то шёл по лестнице.

Рауль Марсийский заметил её, войдя в вестибюль, и светильник, которым он освещал себе дорогу к кладовой, дрогнул от сквозняка, гулявшего по залу. Он крепче сжал в руке масляную лампу. Девушка обернулась к нему, не пытаясь спрятаться; новиций явно волновался. Аэлис не знала, сколько времени он стоит неподвижно, и не понимала, почему до сих пор не поднял тревогу. Знала она только, что надо пользоваться любой возможностью, пока она не упущена. Рауль очень медленно поднял руку и мгновение, показавшееся вечностью, держал её поднятой. Аэлис ощутила на лице бледный свет наступающего дня, родившегося где-то там, за оружейным двором. Она набрала полную грудь утреннего ветерка, полного неясных обещаний, и бросилась бежать к воротам замка Сент-Нуар. Рауль всё ещё смотрел ей вслед, когда её хрупкая фигурка исчезла за горизонтом, в той самой точке, откуда ей на смену явилось восходящее солнце.

Глава восьмая

В лето Господне 1174 года леса севера Франции, возможно, уже не были столь бескрайним и надёжным убежищем для тех, чья свобода висела на волоске: беглых слуг, бандитов, грешников и прочих несчастливцев, но ветви ясеней и буков, крепких дубов и стройных берёз, достигавших в высоту сорока локтей и выше всё ещё заманивали в чащи не одну душу, скрывавшуюся не без облегчения под завесой зелёных и красных, мягких и жёстких листьев, произраставших на стволах и ветвях, столь настойчиво изничтожаемых королями, знатью и епископами ради строительства дворцов и крепостей. Дороги, построенные римлянами, огибали широкие косогоры, становившиеся всё круче и переходившие в тёмно-зелёные склоны и вершины. Углубиться в бескрайнюю чащу можно было только по тропинкам, вытоптанным теми, кому лес был единственным пристанищем.

Однако клирик, шагавший по узкой тропке, ведущей на запад от Мортаня, был не из таких. У его пристанища имелось иное название, хоть и не было оно именем ни деревни, ни города, ни реки, ни долины; Вальтер Мап знал, что его право на крышу над головой и мягкую постель зависит от воли, точнее, от каприза Генриха Плантагенета, короля Англии и суверена Шотландии, Ирландии и Уэльса, не говоря уж о прочих его владениях, расположенных на континенте. Если бы не его щедрость, которую злые языки именовали безумием, старый Генрих сохранил бы за собой ещё и титул герцога Бретани и Аквитании, но года два назад, поражённый тяжким недугом, он поддался внезапно нахлынувшим угрызениям совести и уступил своему сыну Ричарду наследство его матери Алиеноры, тогда как его первенец, Генрих Младший, был коронован королём Англии, а его другой сын, Джеффри, получил герцогство Бретанское. Придворные качали головами: две короны на одно королевство – где это видано! И в самом деле, с каждым днём сосуществование двух королей в одном королевстве казалось всё более абсурдным. Генрих Младший горько жаловался на своё положение, сетовал на то, что коронация его ничего не стоила без земель и ренты, без армии и практически без власти. Шпионы, нанятые отцом, доносили, что жалобы сына достигли ушей короля Людовика VII, и что тот готов воспользоваться скулежом этого щенка в своих секретных целях. Ричарду не нужен был никто посторонний, чтобы настроить его против отца: ему достаточно было несколько дней провести под крылом своей матери королевы Алиеноры. Иоанн был из всех самым смирным, меньше всех донимал отца и выглядел вполне довольным положением наместника Шотландии, и именно поэтому Вальтер опасался его даже больше, чем неистового Ричарда. В конце концов, у того были свои счёты с отцом, который уже несколько лет удерживал при себе невесту сына, непонятно почему откладывая свадьбу, которая должна была соединить любимого отпрыска Алиеноры с дочерью Людовика VII, положив таким образом конец разногласиям двух самых могущественных королевских домов христианского мира. Иногда, когда упрямство Генриха особенно раздражало, и единственным способом избежать бестактности была уединённая молитва в запертой изнутри келье, а потом, после нескольких глотков доброго эля, ещё более горячая молитва, Вальтер приходил к элементарному выводу, что искать мира, не в характере непостоянного и вспыльчивого Генриха, и что, напротив, будто внутренний зуд подталкивает его постоянно к стычкам и войнам. Тем не менее, несмотря на яростный нрав и склонность монарха к сквернословию, Вальтер уже десять из своих тридцати четырёх лет отдал службе единственному земному владыке, выше которого лишь Царь Небесный.

– И я-то уж знаю, который из двух доставляет мне больше хлопот, – проворчал он устало и вытер обильный пот со лба и висков. Вальтер поднял глаза, заслонив их от безжалостного полуденного солнца, чтобы разглядеть, сколько ему ещё осталось идти до вершины горы, где, если верить приблизительной схеме, которую набросал для него каноник из Ножан-сюрМарн, находился ближайший родник. Утолив жажду из родника Мортань, он там же переночует, и у него даже хватит времени поискать каких-нибудь ягод, а если повезёт, то можно найти и колоду с мёдом, чтобы хоть чтото добавить к чёрствому хлебу, только и оставшемуся у него от дорожных запасов. Проклятые французские леса, похоже, больше ничем его не порадуют: только крохотные плоды размером с мышиный глаз, да мёд, который сторожат, кажется, самые крупные и злые пчёлы во всём мире. Ни следа фруктовых деревьев, ни мяты, чтобы заварить вкусный лечебный отвар. Даже родной Херефорд не настолько дик. Бесплодная земля эта Франция; единственное, чего здесь хватает по признанию самого короля Людовика VII – это хлеб, вино, да веселье. Куда ж деваться! Клирик подтянул верёвку, которой был подпоясан, оперся на посох и продолжил путь, не ведая о глазах, следивших за ним с безопасного расстояния. Усталые шаги клирика нарушили лесную тишину. Треск сломанной ветки вспугнул стаю птиц, и она взвилась в небо, заслонив его подобно грозовой туче.

Аэлис зашла в ручей, и холодная вода обожгла её натёртые ступни. С трудом брела она вдоль русла, пока не добралась до истока, где крошечный водопад срывался со скал. Сандалии она оставила на берегу, накрыла их аккуратно сложенным плащом и спрятала под ним свои скудные пожитки. Под скалой ручей образовал неглубокое озерцо, от силы четыре локтя глубиной; девушка набрала в грудь побольше воздуха и с головой погрузилась в ледяной покой. Шум течения заворожил её. Когда она открыла глаза, солнце спряталось за высокими кронами буков, её била дрожь, но чувствовалось, что ноги опять наливаются силой. Она протёрла глаза и машинально попыталась поправить волосы, но тут вспомнила всё. Внезапно среди блаженства и покоя этого лесного уголка её вновь настигли страхи прошедшей ночи, она вспомнила, как, задыхаясь, мчалась к неведомой судьбе, прочь от того, во что верила, что считала своим домом. Ноги – свидетели: бегство оказалось непростым. Хотя на них были лёгкие сандалии, камни кое-где поранили ступни. Плащ оказался прекрасной защитой: было видно, что кое-где он порвался, зацепившись за колючие ветки, изогнутые сучья, застряв в густых зарослях кустарника.

Уносясь без оглядки от Сент-Нуара в сторону леса, которым поросли соседние горы, Аэлис не успевала задуматься о том, что будет делать, когда наконец скроется в его чаще. Было уже темно, когда девушка наконец добралась до первого ясеня на кромке леса. Она упала на ложе из мха и опавших листьев, стараясь не замечать, что муравьи, гусеницы и прочая мелкая живность щекочет ей руки и ноги, зажмурилась и не открывала глаз, пока сон не сморил её. На следующий день её разбудил луч солнца, пробившийся сквозь зелёный купол, сплетённый из ветвей могучих дубов и изящных буков, чьи стройные стволы поднимались, казалось, к самому небу. Аэлис улыбнулась: ей показалось, что ветви деревьев под ветерком потягиваются спросонья, как она потягивалась, зевая.

В пути ей удалось заморить червячка куском сыра и половиной ковриги, приправленной муравьиной кислотой заблудившегося в котомке муравья. Лес казался иным миром Аэлис, вырвавшейся из-за каменных и деревянных стен Сент-Нуара. Там всё было неподвижно, но освещено громадными факелами, заставлявшими плясать тени. Тут неподвижность была только кажущейся, ведь под каждым листом таилось по тысяче жизней, и Аэлис чувствовала, как они ускользают из-под её ног. Согласно своей природе одни крошечные существа бежали, семеня ножками, другие – мягко покачивались под свист ветра, хранимые листвой от солнца, которое, просачиваясь сквозь неё, не жгло, но мягко источало свет на всех. Аэлис опустилась на колени, чтобы рассмотреть цепочку красных муравьёв, тащивших крошечные кусочки букового листа, чтобы завалить ими вход в своё гнездо. Не в первый раз ступала её нога на лесные листья и травы, на влажную почву, слой которой уходил на такую глубину, что она казалась порождением сердца Земли, но странно было думать, что теперь лес стал её единственным убежищем. Дрожь пробежала по позвоночнику, то ли от страха, то ли от волнения при мысли о предстоящем долгом пути. Но тут тучи закрыли солнце и похолодало.

Она шла всё утро и вдруг услышала журчанье воды. Свежесть, разлившаяся в воздухе и ковёр из мха, покрывший землю, говорили о близости источника, к радости Аэлис, начавшей испытывать жажду. Но она и не подозревала, что источник окажется в самом красивом и удивительном месте, которое ей только приходилось видеть, более удивительном, чем соляные и рудные копи Суйера, более прекрасным, чем бесподобный в своей строгой красоте Мон-Фруа. Маленький водопад, высотой с ребёнка, падал в небольшую спокойную заводь, из которой вытекал ручеёк. На самом деле это было не озеро, ведь вся вода этой заводи поместилась бы в двух деревянных ушатах по три локтя каждый. Но то ли из-за солнечного сияния, отражённого водопадом, то ли из-за тихого журчания ручейка, источник казался порождением тех сказок о феях и колдунах, которые так любили рассказывать трубадуры. Аэлис замерла на мгновение, как будто боялась разбудить здешнюю русалку. Маленькая малиновка прилетела, села на берегу и покрутила клювом вправо-влево, будто приглашая девушку погрузиться в сказку.

Аэлис вышла из воды, мокрая рубаха облепила её тело. Холод пробирал до костей. Она сняла рубашку и повесила её сушиться на ветвях, потом растянулась на земле, подстелив плащ и устремив глаза к небу. Возможно, таков рай: место, где нет ни стен, ни людей, где ни одна душа не знает вашего имени и никто не желает вам зла. Мягкие солнечные лучи осушили её кожу, но по жилам не разлилось тепло, от которого стало бы легче на душе. Когда она закрыла глаза, всё пережитое предстало перед её внутренним взором, будто в театре теней.

– Оставьте меня в покое! – воскликнула она.

Призраки унеслись с насмешливым свистом. От её крика проснулись и защебетали птицы. Аэлис села и провела ревизию своих скудных пожитков: сыр и хлеб начали покрываться плесенью. Кинжал сверкал, красивый и опасный. Она взяла в руки оружие, которым угрожала Жанне. Много раз Аэлис рассеянно наблюдала за тем, как Озэр отрезал им кусок мяса или ломоть хлеба для неё. Это был простой кинжал, из полированного железа, отделанный белым перламутром, с единственным камнем зелёного цвета посередине рукоятки. Она снова положила оружие рядом с котомкой. Затем открыла псалтирь, надеясь найти какой-нибудь отрывок, чтение которого утешило бы её. Вдруг из книги на мягкий мох упало что-то довольно тяжёлое. Несколько мгновений Аэлис разглядывала этот предмет в немом удивлении. Это был резной деревянный медальон отделанный сусальным золотом, который Жиль подарил ей на прощание. Боже, почему Николь решила, что это украшение понадобится ей в дороге? Оплакивать Жиля у неё уже не доставало сил, тем более теперь, когда надо было беречь их для долгой дороги. Она взвесила в одной руке кинжал, в другой – медальон. Похоже, весили они одинаково, как и воспоминание о тех двоих, от кого она их получила. Однако медальон был деревянный; Аэлис, движимая любопытством, открыла его. Поверх пряди волос, перевязанной ленточкой, лежала стопка из пяти монет. Аэлис взяла одну: это был денарий шампанской чеканки, с портретом с одной стороны и графской печатью с другой. Она рассмеялась, впервые за много дней, рассмеялась счастливым смехом.

– Ты слышал?

– Да. Он где-то рядом.

Они затаились, пригнувшись. Наконец тот, что был выше ростом, крикнул:

– Давай!

Двое громил выскочили из зарослей и бросились на путника, сбив его с ног. Он отбивался, но один ухитрился собственным посохом жертвы прижать его шею к земле. Второй закричал:

– Прекрати драться, чёрт тебя дери! Убивать тебя нам ни к чему, но ради твоей сумки, клянусь, можем и прикончить. – И приказал: – Ослабь нажим, чтобы он мог говорить.

– Я монах, я дал обет бедности. У меня ничего нет, но готов отдать вам всё, что имею, – пробормотал Вальтер Мап, глядя в глаза громиле. Тот был измождён и грязен, и огромный шрам – немой свидетель сложных отношений с висилицей – украшал его шею. Из одежды на нём была только рубаха, да штаны из некрашенной шерсти. Он был босой. Алчность явно читалась в его глазах, когда клирик встретился с ним взглядом.

– И обувь гони, – сказал разбойник. – Но сначала посмотрим, что у монашка в сумке.

Резким движением тот, что удерживал Вальтера, сорвал с его плеча котомку и швырнул её сообщнику. Тот вытряхнул всё содержимое на землю и начал рыться в нём, издавая время от времени то разочарованные, то восторженные возгласы, в зависимости от того, что обнаруживал:

– Посмотрим-посмотрим. Книженции… Ну, это никому не нужно. Два яблока! Куча пергамента… – он вонзил зубы в красное яблоко под жадным взглядом товарища и в конце концов воскликнул, вскочив на ноги: – А вот и кожаный мешочек, звенящий, как колокола самого рая!

Он тут же подбросил кошелёк в воздух несколько раз и вытряхнул содержимое на ладонь, показывая добычу товарищу, который расхохотался и, толчком в спину поставил Вальтера на колени.

– Спасибо за щедрость! А теперь…

Его товарищ хихикнул, глядя, как клирик послушно развязывает кожаные шнурки своих добротных сандалий. Вальтер старался не терять из виду остатки пожитков, вытряхнутых из котомки разбойниками. Однако жертва была уж слишком спокойна, тогда как обычно те, кого грабили, либо тряслись и стонали от страха, либо отчаянно отбивались, и это насторожило того, что пожирал яблоко. В глазах его зажглись искры недоверия и он сказал:

– Что-то больно ты смирный, монах.

– Следую заветам Христа, – ответил Вальтер.

– В чём дело? – уловив настроение сообщника, второй разбойник замахнулся посохом.

– Он прячет от нас самое ценное, точно тебе говорю, – заявил первый. – Глянь, мы его обдираем, как липку, а он и глазом не моргнёт! Не верю я ему.

И он снова принялся перебирать рассыпанное содержимое котомки. Присев, взял один из свитков, сломал печать и попытался разобраться в написанном. Вальтер смотрел на него со смесью жалости и некоторой озабоченности: практически исключено, что эти несчастные смогут расшифровать послания, ну разве что Фортуна вовсе отвернётся от Вальтера Мапа. И он не ошибся: неграмотные, видя загадочные, бессмысленные для них значки, всегда ощущают бессилие, а то и бессильную злобу. Уж лучше бы ему оказаться неправым, но увы! Да тут ещё и второй бандит принялся подначивать первого:

– Да ты ведь говорил, что целых десять букв разумеешь!

Первый, залившись краской, вскочил, смял пергамент и швырнул его в лицо Вальтеру:

– Колдун проклятый! Наверняка это рецепты адских снадобий. Потому он и не сопротивляется: стоит нам зазеваться, и он отправит нас прямиком в ад каким-нибудь заклятьем! – Сообщник смотрел на Вальтера, вытаращив глаза, тогда как первый всё больше распалялся: – Мы наткнулись на еретика – точно тебе говорю. А то и на ученика самого дьявола. Нельзя отпускать его.

На лице его отразилась мрачная решимость, глаза удовлетворённо поблёскивали. Тот, что держал посох, сделал шаг вперёд, следуя немому приказу главаря, и Вальтер отполз назад, насколько смог, а потом встал, готовясь защищаться. Он давно уже путешествовал и где только не побывал: нельзя же было допустить, чтобы два проходимца расправились с ним на вторую неделю его пребывания во Франции. Он никогда не отличался ловкостью во владении мечом, но собирался дорого продать свою жизнь, как и подобает верному слуге короля.

Всем своим видом давая знать, что настроен решительно, Вальтер поднял голову, пошире расставил ноги для устойчивости, а руки выставил вперёд, готовясь при первой возможности выхватить посох у нападавшего. Так и случилось: не ожидая, что под рясой священника может оказаться человек достаточно сильный, второй разбойник замахнулся посохом, держа его за конец, и, ловкий, как белка, Вальтер тут же ухватился за другой конец и одним рывком подтянул палку к себе. Хотя грабители и остались без оружия, они оба одновременно кинулись на Вальтера, и пока один пытался отобрать у него посох, второй обрушил град ударов на грудь, плечи, лицо и прочие, ещё более болезненные части монашеского тела. Вальтер тоже не терялся и лупил их палкой куда попало, но ясно было, что его положение проигрышное. Вдруг один из грабителей завопил от боли и схватился за ногу. Другой смотрел на него, не понимая, кто его ударил: ведь Вальтера в это время волтузил он сам. Товарищ снова взвыл, на этот раз хватаясь за спину. Рядом упал камень, будто с луны свалившись. Главарь, а это именно он подвергся загадочному нападению, завопил:

– Он колдун! Он пытается прикончить меня! Ты что, не видишь?

Второй всё так же недоверчиво на него уставился, но тут же и сам схватился за голову. А когда он убрал руку, Вальтер увидел на лбу у него свежую рану, крови из которой вполне хватало, чтобы залить глаза и ослепить его. Ещё один камень, размером с кулак, валялся у его ног. Раненый теперь тоже вопил, а град камней с новой силой обрушился на грабителей. Не долго думая, разбойники бросились наутёк вниз с горы. Вальтер смотрел им вслед. Когда их топот затих, монах всё ещё стоял, поражённый, не в силах понять, что произошло. Он взял один из камней, задумчиво взвесил его на ладони. Да, Господь иногда творит чудеса, чтобы помочь своим чадам, но долгая жизнь при дворе научила Вальтера тому, что чаще Провидение всё же выбирает более прозаические пути. Он положил посох на землю и стал осматривать свои пожитки. К счастью, грабители не успели забрать сандалии: лишиться их было бы для него самой чувствительной потерей, ведь до ближайшего постоялого двора дня два пути. Но в первую очередь вниманием его завладел помятый пергамент. Он поднял послание с земли, снова скатал и слюной попытался склеить печать. Надо бы добыть где-то воска, чтобы вернуть письму первоначальный вид, ведь сломанная печать лишает документ силы. Он подобрал Библию и псалтирь, остальные свитки и снова сложил их в котомку. Туда же бросил и яблоко, которое не успели надкусить. Тут за спиной его послышался шум, и он потянулся за посохом. А обернувшись, увидел, что в нескольких шагах стоит и смотрит на него человек в низко надвинутом капюшоне. В руке незнакомец сжимал камень, на поясе у него висел кинжал. Вальтер внимательно рассмотрел незнакомца; росту в нём было отсилы пять пье, и он казался тощим, как тростинка. Едва ли у него были дурные намерения, однако на всякий случай Вальтер не выпускал из руки посоха.

– Я должен поблагодарить вас за помощь, друг.

Незнакомец в ответ молча склонил голову. Вальтер тем не менее старался поддержать беседу:

– Если вы согласитесь посидеть со мной у костра, я смогу более основательно выразить свою благодарность. Скоро начнёт темнет, а после захода солнца воздух в здешних лесах холодный, как дыхание умирающего.

– Да, я знаю, – ответил незнакомец. Осторожно шаг за шагом приближаясь к Вальтеру, он разжал кулак, и камень упал на землю.

Клирик наконец смог хоть смутно разглядеть его лицо. Это был всего лишь мальчишка, узколицый, с тонким профилем, но черты его разглядеть не удавалось: щёки и лоб были измазаны глиной. Однако глаза светились чистым зелёным сиянием, и были чрезвычайно выразительны, хоть он и отводил взгляд. Капюшон был надвинут глубоко, сам он ходил ссутулившись, тем не менее Вальтер заметил, что его правая рука всё ещё напряжена, и он старается держать её поближе к рукояти кинжала.

– Садитесь, – сказал Вальтер, собирая сухие ветки и шишки, чтобы развести огонь. Он указал на свою котомку: – У меня осталось всего одно яблоко, оно ваше.

– Я не могу лишать вас единственного, чем вы можете подкрепиться, – ответил юноша. Он открыл свою собственную сумку и положил на листья обглоданный кусочек сыра. – Или хотя бы дайте мне возможность внести свою долю.

– Да уж, богатые мы путешественники! – со смехом воскликнул Вальтер, вставая на колени, чтобы соорудить костёр. На шее у него на цепочке висел железный пузырёк размером с мизинец; он открыл его, капнул какой-то жидкости на кончик пальца и подержал его над кучей веток. Потом достал из кармана рубахи два сероватых камня. Юноша в капюшоне настрожился. Вальтер заметил это и сказал: – Не пугайтесь. Смотрите. – И несколько раз энергично стукнул одним камнем о другой, пока не высек искру, от которой верхние ветви удивительно быстро занялись. На лице юноши отразилось изумление. Вальтер улыбнулся и воскликнул: – Учтите, я не колдун, а то ещё пожалеете, что спасли меня от тех двоих проходимцев. Эти камни называются кремнями, у них есть свойство воспламенять древесину, особенно, если её смочить маслом. Вот и всё. Но в наше время древнюю мудрость зачастую принимают за колдовство, а то и вовсе пренебрегают ею, предпочитая ей выдумки шарлатанов и лгунов.

Юноша взял один из камней и стал с интересом его рассматривать, а Вальтер тем временем раздувал слабый пока ещё, новорожденный огонёк, удивляясь своей внезапной общительности. Он слишком давно путешествовал в одиночестве. Только этим можно было объяснить пространную речь, обращённую к только что обретённому спутнику, наверняка бедному сироте без родных и друзей, который едва ли был способен понять чудовищную иронию мира, вновь после долгого забвения открывающего для себя гигантов прошлого, не для того, чтобы вскарабкаться на их плечи и увидеть далёкие горизонты, как про то писал Иоанн Солсберийский19, а для того, чтобы ощутить своё превосходство над ними, и затем вновь погрузить их в болото забвения, где им и предстоит навеки остаться под слоем невежества и заурядности.

Клирик непроизвольно качнул головой, будто пытаясь прогнать волну меланхолии, готовую захлестнуть его дух. Когда-нибудь, сидя у настоящего очага и подкрепляясь горячим ароматным кушаньем, он ещё найдёт время поразмыслить о скорбях людских. Ну а пока надо сосредоточиться на цели путешествия и позаботиться в первую очередь о том, чтобы добраться до неё целым и невредимым. Он отказался от предложенного эскорта, сказав, что, путешествуя таким образом, привлёк бы слишком много внимания. Мысль о том, что неплохо бы проделать часть пути в обществе юного незнакомца, была, без сомнения, необычна, однако Вальтер с удивлением заметил, что всё более укрепляется в ней. Часто те, кому мы больше всего доверяем, подводят нас, тогда как помощь приходит оттуда, откуда мы менее всего её ждём, что и доказало ему только что Провидение.

В слабом свете костра Вальтер попытался рассмотреть своего нового товарища. Тот не был похож на браконьера, гоняющегося за зайцами и прочим зверьём, но без сомнения ему пришлось провести несколько ночей под открытым небом, потому что он казался привычным к звукам леса и не оборачивался всякий раз на стрёкот сверчка или шум крыльев взлетающей птицы. Едва ли мальчишка, бродивший по лесу в одиночестве среди ночи, мог быть благородного происхождения, хотя Вальтер заметил, что плащ, покрывавший его от макушки до тонких щиколоток, был из чёрной шерсти высокого качества, не укрылось от его глаз и красивое серебряное кольцо на правой руке юноши. Парень заметил внимательный взгляд клирика и, запахнув плащ, поджал губы. Вальтер любезно произнёс:

– Не назовёте ли вы мне своё имя?

– Можете называть меня Сильва20, – сказал юноша, и шутливая искорка сверкнула в его глазах. – Я тёзка леса, в котором мы встретились.

– Занятное имя, но хранить тайну – ваше право, – отозвался Вальтер. – Зато я откроюсь вам со всей искренностью: меня зовут Вальтер Мап, я странствующий монах родом из Уэльса. И если бы не ваша твёрдая рука и зоркий глаз, возможно, меня уже не было бы в живых.

– Вы преувеличиваете, – пробормотал юноша, покраснев от смущения.

– Возможно. Как бы то ни было, вы окажете мне честь, если согласитесь разделить со мною часть пути, – предложил клирик. Юноша ещё шире раскрыл свои огромные глаза и поднёс руку к шее, где висел медальон, как будто эта безделушка могла подсказать ему верное решение. Вальтер продолжал: – Местность здесь безлюдная и, как оказалось, опасная для бедного монаха, чье единственное оружие – Библия.

Вальтер всё более недоумевал, видя странное поведение юноши, и спрашивал себя, не с сумасшедшим ли имеет дело, не с добрым ли и безобидным безумцем, лишённым напрочь здравого смысла. Он пытался разобраться в том, что выражает лицо юноши. Кажется, изумление с крошечной долей надежды. Решив во что бы то ни стало убедить его, возможно, потому, что встреча с бандитами ярко продемонстрировала ему, насколько опасно путешествовать в одиночестве, а возможно, и просто из нежелания оставаться наедине со своими мыслями, Вальтер настаивал:

– Ну! Не станете же вы утверждать, что у вас срочные дела, и вам надо в другую сторону. Я встретил вас на вершине горы и предполагаю, что вы собирались с неё спуститься. Я просто предлагаю сделать это вместе.

Мальчик, то ли чтобы скрыть своё замешательство, то ли чтобы потянуть время, спросил:

– А куда же вы отправитесь потом?

Вальтер притворился, что глубоко задумался, потом взмахнул в воздухе веткой, как бы рисуя арку, и ответил:

– Потом! Хорошее слово. Франция полна реликвий, которые я хотел бы увидеть собственными глазами, прежде чем умру: Тур, Пуатье, Париж, Шартр, даже отдалённые часовни юга по слухам богаты фрагментами Животворящего Креста и костями святых обоего пола, которые излечивают от ревматизма, зубной боли и более серьёзных недугов. Туда и отправлюсь! – закончил он с театральным жестом.

– Вы хотите посетить все эти места? – спросил потрясённый юноша. Вальтер кивнул, забавляясь восхищением собеседника.

– Мой аббат поручил мне везде, куда бы я ни пришёл, добывать копию самого красивого и полезного манускрипта из аббатства или собора, в которые я зайду, чтобы принести их, вернувшись, в нашу конгрегацию. Так что мой долг – посетить столько земель, сколько Господь пожелает расположить на моём пути и сколько сил Он мне отпустит, чтобы исполнить мою миссию.

– Завидую вам, – угрюмо пробормотал юноша. – Вы вольны, как птичка.

– Без сомнения, вам не приходилось ещё ни преодолевать под дождём до трёх лиг, ни ночевать в таких дырах, в которых сам Дьявол – и тот задержал бы от страха своё смрадное дыхание, – воскликнул Вальтер. И добавил добродушно: – Вы завидуете мечте. Явь имеет с нею мало общего, друг мой Сильва.

– Может быть, но любопытно, что мудрые предостережения всегда исходят от тех, кто уже вкусил свободы, тогда как те, кто её лишён, всё так же жаждут её вкусить, – живо отозвался мальчик.

– Ну так чего вы ждёте? Вступайте на путь, против которого вас пытаются предостеречь, но идите не один, чтобы избежать тех несчастий, о которых твердят нытики, – сказал Вальтер, вскакивая с места. – Хватит разговоров. Если вы чувствуете себя отдохнувшим, идёмте вместе, посмотрим, что там, за горой. Скажу вам, чтобы вам было спокойнее: у меня с собой карта.

Он протянул юноше руку, и тот, чуть ли не машинально, ухватился за неё. Встав, юноша вновь вдруг почувствовал некоторое замешательство. Но тут же подхватил котомку и затянул завязки на сандалиях. Он поднял голову, прикусив нижнюю губу и, понаблюдав какое-то время за монахом, тщательно готовившемся к продолжению путешествия, сказал в конце концов:

– Должен вас предупредить. – Клирик пристально посмотрел на него, ожидая продолжения. Сильва торопливо заговорил: – Возможно, я не лучшая компания для вас, меня преследуют враги. Не хочу причинить вам зла.

– Благодарю вас за эти слова, Сильва. Предупредив меня, вы поступили благородно, – ответил Вальтер, и глаза его лукаво блеснули. – Но вот что мне пришло в голову: если мы отправимся в путь вдвоём, а не поодиночке, мы собьём преследователей с толку. Как вам кажется? А по дороге вы поведаете мне о своих несчастьях.

– Отец, думаю, мне никогда не встречался монах, подобный вам, – воскликнул юноша с облегчением. – Но всё же я предпочитаю умолчать о своих неприятностях.

– Хвала вашей предусмотрительности. А теперь пошли, а то как бы ваше благородство не сослужило вам дурную службу, и нас бы не настигли ваши Эринии.

Вальтер Мап вонзил остриё посоха в жёсткую французскую землю и пустился в путь, в сторону Мортаньского склона. Он обернулся и увидал, как юноша бросает прощальный взгляд на лес, из которого только что вышел.

– Сильва! – позвал клирик. – Вы идёте?

Стройная фигурка подняла руку в прощальном жесте, будто желая послать последнее прости невидимым созданиям, обитавшим среди дубов и вязов и в реке, весело бежавшей по расщелинам с горы. Ну а потом Аэлис надвинула капюшон, повернулась и зашагала следом за валлийцем.

По другую сторону горы четверо всадников двигались на запад и как раз подъезжали к мосту через Луару. Они ехали друг за другом, не разговаривая, и складки их коричневых плащей покрывали бока благородных скакунов, а капюшоны прикрывали лица, так что праздный крестьянин, если такие вообще существуют на свете, прервав свою работу, чтобы рассмотреть чужаков, только бы и понял, что это четверо вооружённых до зубов всадников, потому что к стременам, поясам и подпругам были прикреплены мечи, кинжалы, кнуты и дубинки. Никаких других выводов сделать было невозможно, однако и этого было достаточно, чтобы понять, что у всех четверых цель одна. И наблюдатель едва ли рисковал ошибиться, предположив, что эта общая цель была как-то связана с кровопролитием, что во Франции, ведущей долгую войну с Платнагенетом, прерываемую лишь краткими перемириями на Пасху да на Рождество, было делом обычным.

Вдруг всадник, возглавляющий колонну, поднял голову, и капюшон соскользнул с его головы, обнажив почти целиком обритый череп, если не считать нескольких прядей на макушке. Густые брови подчёркивали суровость его облика, в зрачках таился холод. Он поднял руку, подавая знак, чтобы остальные остановились, прислушался, потом махнул, давая понять, что всё спокойно. Трое его товарищей перевели дух, и вся группа двинулась вперёд, по направлению к Труа.

Прячущийся под мостом Рауль Марсийский тоже ослабил хватку на рукоятке меча.

– Что вы сказали? Повторите, – велел Ротру, вперив гневно сверкнувший взор в аббата Мон-Фруа, стоявшего перед ним, тогда как сам граф Першский в неудобной позе сидел на грубо сколоченной скамье перед очагом в парадной спальне замка Суйер.

Гюг подождал, когда граф дожуёт изюм, вымоченный в вине и меду, который ему только что поднесли. Ротру пребывал в скверном расположении духа. Путь был тяжёлым и утомительным. На повозку внезапно обрушился ливень и, хотя графство Першское по праву гордилось своей древесиной и лошадьми, граф почувствовал, что пора бы уже начать путешествовать в закрытой карете вроде тех, на которых ездят епископы и принцы. А так Ротру пришлось провести грозовую ночь под защитой двух шерстяных одеял, наспех закреплённых слугами на четырёх подпорках. На следующий день от одежды несло овцой и жутко болела спина. А тут ещё и это. Монах повторил свою последнюю фразу:

– Отряд выехал два дня назад и ещё не вернулся.

Сладость изюма не могла пересилить горького чувства, вызванного этой простой фразой. Ротру наморщил лоб и бросил неприязненный взгляд на лежанку, где полусидел Ришер Суйерский, то кашляя, то глотая вонючий бульон, который подносила ему дрожащая служанка, старавшаяся незаметно увернуться, когда обрубок стариковской руки, покрытый кожаным чехлом, чтобы скрыть ужасную рану, оказывался слишком близко от её юбки. Ротру снова остановил взгляд на аббате, казалось, единственном, кто был способен дать вразумительные объяснения.

– Вы сами-то понимаете, что означают ваши новости? – спросил он, беря очередную изюмину. Аббат не ответил. – Продолжайте.

– Простите, граф, но это всё. Когда мы поняли, что Аэлис Сент-Нуарской удалось скрыться, то решили вернуться в Суйер и сообщить господину Ришеру эту печальную новость и, разумеется, принять какоелибо решение, – ответил Гюг. – Не смотря на то, что мои обязанности призывают меня вернуться в Мон-Фруа, я решил сопровождать молодого Суйера и воинов. По пути мы также не обнаружили ни следа Аэлис. По прибытии сюда было решено, что присутствие Готье в Суйере не обязательно, так что он может присоединиться к отряду, отправленному на поиски девицы, хотя сам он хотел остаться, так как обеспокоен здоровьем и благополучием отца. – Аббат склонил голову, оборотившись к ложу Ришера, никак однако не выделив его имя интонацией. Широкая кровать заскрипела, так, что, казалось, это скрипят зубы её хозяина. Гюг продолжил: – Как только решение было принято, участники экспедиции, взяв с собой всё необходимое, отправились обследовать окрестности. Я остался здесь, дабы утешить страждущего и дождаться возвращения рыцарей. Ваш приезд был для нас неожиданной радостью, хотя, как видите, вы застали нас не в лучший момент, ибо мы пребываем в полной растерянности.

– Господин мой, я обещаю, что доставлю вам девчонку… – начал Ришер, привставая на кровати.

Ротру презрительно перебил старика:

– Скажите, Ришер, вы и вправду оставили в живых того, кто оттяпал вам руку? Должно быть, кровь у вас с годами стала жиже. Поверьте, не стоит обещать того, чего вы не можете исполнить иначе как руками вассалов.

Граф поднял руку, призывая к молчанию, и Ришер тут же закрыл рот, хотя его ядовитая кровь кипела от ярости. Прошло довольно много времени, прежде чем Ротру заговорил. Он смотрел в огонь очага, но когда поднял глаза, по спине аббата Мон-Фруа пробежали мурашки. Жестокая гримаса, искривившая его губы, и ледяное пламя, сверкнувшее в его глазах, не предвещали ничего хорошего. Поначалу голос Ротру был мягок, как зелёный бархат, покрывавший его плечи.

– Мой тесть Тибо призывает меня к себе. Он говорит, что война неизбежна, и что королева Алиенора разослала письма верным людям и собрала силы всех сыновей против своего бывшего мужа короля Генриха. Он также говорит мне, что даже в мятежных провинциях юга сеньоры сражаются с наёмниками короля. Граф Блуаский призывает меня в свой замок, чтобы я засвидетельствовал ему свою верность. – Ротру сделал паузу и подошёл ближе к постели стонущего Ришера. – Верность, которую я поклялся хранить ему несколько недель назад в письме, заверяя его, что с честью буду держать слово, которое дал ему, беря в жёны его дочь, и что графство Першское целиком в его распоряжении. Я сказал, целиком, и он знает, как и я, что речь шла обо всех замках моего графства, в том числе и о Сент-Нуаре, возможно, не самом богатом, зато удачнее всех расположенном. А теперь что сказать ему? Что не могу сдержать слова, потому что одна несчастная девчонка водит за нос отряд закалённых в боях воинов? Я мог бы оказаться по правую руку от сильного мира сего в тяжёлые времена, а вы вместо триумфа готовите мне погибель! Клянусь, я сам бы отрубил вам руку, Ришер, если бы меня не опередили ваши враги. Но не забывайте, что другие части тела пока ещё при вас, – прошептал граф на ухо старику, раздражённо стукнув по чаше, которую всё ещё держала перед больным служанка. Бульон разлился по матрасу и по полу. – Хватит обжираться, мерзкий мешок бесполезных костей! Что до вас, – сказал он, обращаясь к аббату, – то я прекрасно помню, что мы никогда не делили трапезу и не придерживались одного и того же мнения, но считаю вас человеком неглупым. Разве что годы, проведённые в заморских странах, превратили ваши мозги в кисель.

– Ничто не мешает вам взять приступом Сент-Нуар и преподнести его в качестве трофея графу Блуаскому, – заметил аббат с едва заметной тенью сарказма.

– Вам прекрасно известно, что сейчас я не могу позволить себе терять время и силы своих солдат на завоевание этой развалюхи! – взорвался Ротру, злясь на себя самого. Его отец так бы и сделал, да и все прочие предки – тоже. Они без раздумий забрали бы силой то, что считали своим. Но они сражались мечом, а Ротру для укрепления власти приходилось прибегать к уговорам и договорам. Открытых столкновений допускать было нельзя, и проклятый аббат прекрасно знал об этом. – Для того и служат союзы, чтобы сберечь деньги и избежать кровопролития. Кроме того, как долго я бы смог удерживать этот замок? Стоило бы мне воздвигнуть свой штандарт на самой высокой его башне, тут же разнёсся бы слух, что Сент-Нуар, точно зрелый плод, сам просится в руки тому, кто сумеет взять его.

– В таком случае, нам остаётся только ждать и молиться, – ответил Гюг Марсийский, опуская глаза, будто в размышлениях о наставлениях Господа. Прежде,

чем Ротру успел раскрыть рот, он добавил: – Однако в замке Сент-Нуар остаётся некто, с кем вы могли бы вести переговоры о временном союзе, безусловно, непрочном, но в данном случае представляющем определённую ценность.

Ришер Суйерский приподнялся на ложе, опираясь забинтованной культей, лицо его налилось кровью и стало того же цвета, что бордовая ткань, укрывавшая его ноги, и воскликнул, вложив в слова свои весь яд, которым пропитан был его язык:

– Не хотите же вы оскорбить графа намёком на то, что грязная крестьянка, сумевшая вскарабкаться на ложе Филиппа, имеет достаточно чести, чтобы держать данное ему слово? В конце концов она всего лишь…

– Почтенная вдова, – оборвал его Гюг Марсийский и добавил тоном, который, если бы не ангельское выражение его лица, можно было бы принять за ехидство: – К тому же, Ришер, я бы на вашем месте не говорил так о даме, которую Готье скорее всего намерен в один прекрасный день поселить под вашей гостеприимной кровлей. Если вы позволите мне быть откровенным, нам, тем, кто присутствовал при зарождении их нежных чувств, очевидно, что дама Жанна обрела достойное место в сердце вашего сына.

Ротру Першский расхохотался, впервые за всё то время, что он пребывал в Суйере, и это было верным знаком перемены к лучшему в его настроении.

– Ну вот и хорошо. Безутешная вдова у нас имеется. – Небрежным жестом он заставил умолкнуть Ришера, начавшего было протестовать, и обратился к аббату. – Вы действительно думаете, что мы сможем договориться с этой женщиной?

– Граф, она как никто расположена вести переговоры: ей нужна защита, вы можете её предоставить, вы можете защитить Сент-Нуар вашим авторитетом. – Аббат пронзил графа взглядом и добавил, взвешивая каждое слово: – Разумеется, жаль, что союз этот не будет подкреплён ещё и брачным союзом с семейством Суйер, и вам придётся самому вести переговоры, но положение и вправду непростое.

Ротру склонил голову и долго смотрел на аббата, пока наконец не заговорил:

– Я был прав. Вы и впрямь человек неглупый, – и обернулся к Ришеру, который буквально онемел, осознав, что потерял значительную часть расположения Ротру. Слова графа подтвердили его догадку. – Я со своей стороны обещаю поддержать союз Суйеров и Сент-Нуаров, когда вы найдёте беглянку. Но советую не затягивать с этим: у меня есть целая армия верных и жадных до земель рыцарей, которые не побрезгуют разделить ложе с состоятельной вдовой, а тогда уж мне будет плевать, что там происходит с этой несчастной наследницей. – Он обернулся к аббату. – Так вы говорите, что вдова молода?

Гюг кивнул, благочестиво сложив ладони:

– Молода и нежна, как виноград в садах Эдема.

Ротру задумчиво затянул на груди завязки бархатного плаща и рассеянно продолжал:

– Я отправлюсь в Сент-Нуар и сам полюбуюсь на этот образец добродетели. Предполагаю, что вы также предпочтёте гостеприимству Ришера возвращение в Мон-Фруа.

– Вы читаете в моей душе, словно в открытой книге, граф. – Аббат поклонился.

Ротру Першский протянул ему руку, и пока Гюг Марсийский целовал его перстень, успел взвесить свои возможности. Всё не так уж плохо: в конце концов, Сент-Нуарское недоразумение вполне разрешимо, так что он будет гордо скакать по правую руку от Тибо Блуаского с воинами, которых обещал ему предоставить в поддержку. Кроме того, Варин из Лонрэ тоже входил в группу, преследующую беглянку, и хотя граф вынужден был обходиться без лучшего своего бойца всё время, пока длятся поиски, именно Варин был как никто способен изловить эту чёртову девчонку. Позднее он разберётся, которая из женщин более смиренна и за кого каждую выдать замуж. А сейчас любопытно было бы взглянуть на вдову Филиппа Сент-Нуарского. Он взял с тарелки ещё одну изюмину и покатал её языком по нёбу, чтобы распробовать как следует, прежде чем глотать.

Приор повторил вопрос:

– Вам принести бульону, аббат?

Гюг Марсийский только отмахнулся. Дверь его кельи затворилась. После долгих дней и ночей, бесконечных, как суд Господень, вернувшись в аббатство, он не обрёл желанного покоя. Оказалось, что внезапно исчез его названный сын Рауль. Вопросы были излишни: юноша исчез той же ночью, что и Аэлис Сент-Нуарская. Сбежали ли они вместе или каждый сам по себе, не имело такого уж большого значения, бегство новиция, принадлежащего ордену Храма ложилось на монастырь несмываемым пятном. Аббат сел за свой пюпитр и стал рассматривать чернильницу, гусиное перо и пергамент, принесённый по его просьбе и готовый к употреблению. И рука его, и воля ослабли. Он подошёл к своей лежанке и, впервые за много дней, упал на колени, склонил голову перед деревянным распятием, висевшим перед кроватью и долго молился. Когда аббат открыл глаза, они были полны слёз. Он утёр их рукавом и направился к пюпитру. Взял перо, обмакнул его в чернила и начал писать письмо.

– Она – чёртово отродье, говорю вам, – проворчал Готье и в очередной раз вместо ответа услышал только цокот копыт. Он настаивал: – Земля её поглотила, и мы её никогда не найдём.

– Тогда будем надеяться, что земля выплюнет её кости, и мы принесём их домой, – сказал Озэр, не оборачиваясь. – Не важно, сколько это займёт времени, однако на всякий случай не тратьте попусту силы на разговоры.

Готье снова замолк: молчать, с тех пор как они покинули Сент-Нуар, ему было привычно. А Л’Аршёвек, скакавший рядом с Озэром, пробормотал:

– Вряд ли ты будешь доволен, если найдёшь одни только кости. – Капитан не ответил, и Луи добавил: – Однако где она может быть? В окрестностях Сент-Нуара не оказалось никаких следов. По старой римской дороге она тоже не пошла. Растворилась в ночи.

– Она, должно быть, не раздумывая полезла в гору, – ответил Озэр, оборачиваясь к Луи.

С тех пор, как начались поиски, лицо его напоминало лицо статуи с барельефа на фасаде храма с той только разницей, что Господь дал ему умение дышать, однако лишив свойственной людям способности отражать эмоции. Лоб его был гладок, но между бровями залегли две глубокие морщины, борода, которой он оброс, казалось, делала ещё темнее зрачки, затуманившиеся после долгих часов, проведённых в седле и оторванных от сна. Он почти не размыкал губ. Разве что для того, чтобы глотнуть воды или отдать приказ. Луи и раньше не раз видел своего друга в подобном состоянии, но впервые капитан действовал как не на войне. Впрочем, война, возможно, разыгралась в его душе. Луи покачал головой и спросил с сомнением в голосе:

– Проведя ночь в лесу под открытым небом, она одна решится переходить вброд реки и пересекать широкие поляны? И почему ты думаешь, что она пойдёт на запад? Почему бы ей не отправиться в Париж, например? Или поискать убежища в каком-нибудь монастыре? Ну, Озэр. С тех пор, как мы выехали за ворота Сент-Нуара, ты будто одержим духом святого Лаврентия, принёсшего в жертву свой язык, чтобы не богохульствовать.

Озэр сохранял невозмутимость. Луи приподнялся в седле и продолжал:

– Сompaign, мне надо напомнить тебе, кто я такой? Возможно, юная дама не только повергла тебя в грусть, но и лишила памяти. – В голосе его, не смотря на шутливые речи, слышалась серьёзная нотка. – Я всегда знал столько же, сколько и ты, и едва ли дал тебе повод жаловаться, что не умею хранить секреты. Не будем далеко ходить за примерами. Взять хотя бы историю с той хозяйкой харчевни в Нёфвиле…

– Муж которой внезапно появился с раскалённым клеймом и твёрдым намерением приобщить меня к своему стаду, – перебил Озэр, чьё настроение уже явно улучшилось.

– Протестую! Я всегда говорил, что заложила тебя служаночка, у которой кровь закипала в жилах при виде тебя, – воскликнул Л’Аршёвек, расхохотавшись. Эхо разнесло его смех по безмолвным лугам, через которые лежал их путь и на краю которых начинался склон Мортани. Озэр пришпорил коня и слегка обогнал двух других всадников, чтобы они не могли слышать его слов. То же сделал Луи.

– Если бы я знал, где её искать, мы бы не обшаривали все окрестности Сент-Нуара, – начал Озэр. – Не знаю, куда она направится, но какова её цель, знаю.

– И какова же?

– Рокамадур.

– Ты бредишь, compaign, – возразил Л’Аршёвек. – Совершить трудное паломничество, чтобы поклониться деве Марии, – не лучшая идея для беглянки. Однако… – он замолчал, задумчиво потёр подбородок, и, улыбнувшись, согласился: – Veritas est21, и не худшая. Она окажется не первой из паломников, за спиной у которого маячат веские аргументы за то, чтобы отправиться в нелёгкий путь, ведущий к святым реликвиям.

– Верно, – кивнул Озэр. – И, как и мы, она отправилась туда вовсе не за утешением. Там есть некто более важный для Аэлис, чем сама Богоматерь. Это всё, что я могу сказать тебе, Луи, – и пробормотал: – Да, и ещё, что я каждодневно молюсь о том, чтобы лес не поглотил её.

– Я знаю, compaign, – заметил Луи. – Но девушка выросла крепкой, как дуб. Если ей удалось прийти в Сент-Нуар в прошлый раз, то справится и на этот.

– Твоими бы устами, Луи…

Оба замолчали. Скоро обработанные поля сменились дикими зарослями, будто лес пытался дотянуться до копыт лошадей и лизнуть подковы. До сих пор они двигались по проезжей дороге, шириной примерно в двенадцать пье, но когда солнце стало склоняться над горизонтом, дорога сузилась, и всадникам пришлось двигаться гуськом. Возглавлял колонну Озэр, за ним следовал Л’Аршёвек, потом Готье, и замыкал её Варин из Лонрэ.

Второй побег Аэлис вызвал у членов отряда смесь самых разных чувств. Изо всех четверых больше всех расстроен был, без сомнения, Готье Суйерский. Он пылал гневом и желанием немедленно догнать непокорную отцовскую суженую. Планы, которые он так тщательно строил, рушились один за другим, отчаяние овладевало им каждый раз, когда он вспоминал, что именно оставил ради всего этого. Дама Жанна подарила ему в знак любви вышитый платочек, но одно дело носить за пазухой кусочек ткани, и совсем другое – прижимать пылающую страстью даму к груди. И сколько он ни пытался убедить Ришера, что от его участия в погоне толку не будет, старик настаивал, щурясь и скаля зубы от наслаждения и радости, что переламывает волю сына. Не менее унизительным было делить тяготы пути с двумя сент-нуарцами, хотя уж лучше так, чем драться с ними, учитывая собственный плачевный опыт. Намотав поводья на руку и сжав их так, что костяшки пальцев побелели, Готье с удовольствием воображал, как обнаруживает Аэлис мёртвой в канаве за ближайшим поворотом дороги. Тогда бы он мигом вернулся в Суйер. Готье невольно оглянулся, страстно мечтая развернуть коня. Отвратительный глаз германца, ехавшего следом за ним, издевательски сверкнул, как будто тот прочитал его мысли. Готье вновь погрузился в меланхолические мечтания об опьяняющем даре, ожидавшем его по возвращении.

Диск солнца уже скрылся за округлыми вершинами Мортаньских гор. Внезапный прохладный ветерок пробежал по дороге, будто дождевая туча накрыла всадников. Послышалось журчание родника. Озэр поднял руку, и отряд остановился. Разворачивая коня, рыцарь сказал:

– Поздно ехать дальше. Остановимся здесь на ночёвку, а завтра снова отправимся в путь.

– Вы представляете, где мы? – спросил Варин.

– По крайней мере в одном дне пути от ближайшего посёлка. Когда мы доберёмся до места ночлега, сможем поразмыслить, куда отправиться дальше, – ответил Озэр, спешиваясь.– Пока не нападём на след, придётся двигаться вслепую.

Готье недовольно засопел, Варин тоже спешился. Капитан и Луи вели лошадей между деревьями, пока не набрели на небольшую полянку, расположенную недалеко от дороги. Там протекал тоненький ручеёк, которого хватало, чтобы напоить лошадей и утолить жажду всадников. Конь Варина нервно заржал, зайдя ешё глубже в тёмное море стволов, германец провёл своей крепкой ладонью ему по загривку, чтобы успокоить, и принялся нашёптывать на ухо длинные непонятные слова, привязывая к стволу могучего дуба. Шёпот на чужом языке, казавшемся таким же бесконечным, как сама погоня, наступающая ночь и немолчное журчание струящейся воды придавали этому мгновению налёт чего-то сказочного, небывалого, и каждый из путников так или иначе чувствовал это. Мужчины разложили одеяла правильным квадратом и легли лицом друг к другу, прежде тщательно выбрав удобное место для оружия. Остриё секиры Варина сверкало особенно угрожающе. Ночь опустила на лес своё непроницаемое покрывало, и только луна временами поблёскивала, отражаясь в обнажённых клинках.

Рауль замёрз. Переходя вброд реку под мостом, он промочил ноги, да и облачение его до сих пор оставалось влажным. Ему захотелось выругаться. Все кости ныли, соображал он как в тумане, с трудом мог вспомнить, что происходило в последние часы. Он растянулся на холодной луговой траве. Ночное небо сверкало, будто покрывая всё кругом нежным серебряным облаком. Всё началось, когда он спустился в подвал за травами, чтобы по просьбе аббата приготовить настой. Именно тогда, когда он, держа в руке фонарь, глядел вслед Аэлис, выбегавшей из замка, подобно лани, услышавшей топот погони, и ловя на лету лёгкий кисло-сладкий аромат её тела, Рауль перестал отдавать себе отчёт в своих поступках. Да, он знал, что поднялся в свою комнату и собрал вещи, что устремился за Аэлис, и следовал за ней настолько близко, насколько позволяли его способности следопыта. Он ни о чём не думал, ни когда складывал котомку, ни когда обувал сандалии, ни когда тайком спускался по лестнице. Но чувствовал он всё. Чувствовал, что должен последовать за ней, что ему необходимо вновь увидеть её фигурку, которую он скорее ощутил, чем увидел в тусклом свете фонаря. В его помрачённом сознании белое, как саван, лицо Аэлис мешалось с образом Девы в алтарях, столь часто созерцаемых им в течение жизни. Рауль по пути несколько раз опускался на колени и молился, собрав все силы своего ослабевшего духа, мятущегося между обжигающей уверенностью в том, что он должен найти Аэлис прежде, чем её обнаружат другие, и сомнением в том, не зря ли он оставил всю свою прежнюю жизнь и сможет ли когда-нибудь к ней вернуться. Чувство вины, от которого перехватывало горло, отпустило его только после встречи с четырьмя всадниками. Их подковы стучали по досчатому настилу моста, будто колокола, отбивавшие Miserere22. Тогда он понял, что является орудием в руках Господа, что действия его отвечают Его воле, Его приказу оберегать юницу от любого зла, и что он, Рауль, избран Им для этой цели. Счастливый, он позволил благодати разлиться в душе и улыбнулся ночи. В конце концов, всему своё время: время страдать, и время бороться. Рауль найдёт Аэлис, и её улыбка согреет его, словно летнее солнце.

Глава девятая

– Вот так Ланаваль наконец и отправился со своей дамой в Авалон23, – изрёк напоследок Вальтер, подцепив посохом ужа и отбрасывая его с тропинки в кусты.

– Но перед тем бедному рыцарю пришлось хлебнуть лиха, – заметила Аэлис.

– Дама потребовала от него верности и тайны, и он исполнил её пожелания. В наше время это подвиг, – кивнул клирик. Аэлис смотрела на него с любопыством, и он спросил: – Что, Сильва? Вам не понравилась история?

– Понравилась. Да только как бы ни хотелось, трудно поверить, что всякого злодея ждёт справедливый суд при дворе короля, и в нужный момент явится фея на белом коне, дабы открыть всем истину, – сказала Аэлис. – Боюсь, в жизни так не бывает.

– Друг мой, в этом-то и прелесть лэ, этих невероятно хрупких волшебных поэм. Они увлекают нас своим неправдоподобием. Не будь Ланаваль столь верным, а дама – менее эфирным созданием, произведение показалось бы нам грубой имитацией действительности. И что бы тогда было в нём интересного? – снисходительно пояснил Вальтер.

– Вы – особенный монах, – смеясь, заявила девушка. – За два дня, что мы путешествуем вместе, вы не порадовали меня ни одним библейским повествованием, а притчи и псалмы блистают в вашей речи своим полным отсутствием.

– Да, знаю, – вздохнул Вальтер. – Если бы мы не познакомились при таких странных обстоятельствах, вы могли бы усомниться в моём монашеском звании, а я, в свою очередь, задаться вопросом, какая нелёгкая занесла мальчишку в лесную чащобу, и почему путь его лежит туда же, куда и мой, как будто у него нет иной цели и иных планов, кроме намерения избавить меня от моей поклажи, пока я сплю, – клирик впился взглядом во внезапно покрасневшую Аэлис. Затем продолжил как ни в чём не бывало жизнерадостным тоном: – Однако, раз уж вы спасли мне жизнь по доброте душевной, а я пригласил вас в попутчики, будем считать друг друга тем, чем являемся на самом деле: честными путешественниками. Справедливо?

– Без сомнения, – согласилась Аэлис и сочла должным добавить: – Я не делаю тайны из того, куда направляюсь. Иду на юг, как и вы.

– Счастливое совпадение! – воскликнул Вальтер. – Будем проводить дни и ночи в рассказах, сочинённых моими любимыми бретонцами, а если хотите, чтобы я разбавил их проповедью о вреде чревоугодия, то уж потерпите до того дня, когда мы наконец ему предадимся, а то, боюсь, с моим скудным запасом орехов нашей невинности в этом отношении ничто не угрожает. – Он остановился и посмотрел вверх, туда, где стояло в зените солнце. – Мы, должно быть, недалеко от Ла-Лупа, если моя карта не врёт. По словам монаха из Ножана, это заброшенное селение, в котором жителей – раз, два и обчёлся, но ещё он сказал, что в окрестностях есть постоялый двор, где радушно принимают путешественников.

– Постоялый двор? А не слишком ли это дорого? Мы могли бы опять переночевать в лесу, – предложила Аэлис. Ей было не по себе оттого, что её увидит много народу. Скрывать от клирика то, что она женщина, оказалось не так-то просто: приходилось изо всех сил басить, днём, хотя пот тёк по лицу градом, надвигать пониже капюшон, чтобы белизна кожи не так бросалась в глаза. И каждое утро, до того как Вальтер проснётся, Аэлис нарочно мазала ноги глиной, чтобы было не так заметно, какая маленькая у неё ступня и какие нежные пальчики. До сих пор всё обходилось, но каково будет на постоялом дворе?

Вальтер повернулся к девушке и заглянул в её испуганные глаза. Аэлис попыталась скрыть тревогу, но когда клирик заговорил, тон его был серьёзен, казалось, он смог войти в положение беглеца.

– Не бойтесь, Сильва. Я ночевал в монастырях и в гостиницах, в тавернах и ночлежках, и, если только не ввалишься туда отплясывая голышом и подыгрывая себе на лире, никто не обратит на тебя никакого внимания. И даже если плясать голышом, но не разбрасывать монеты и не швыряться кусками сочного мяса, во второй раз на вас никто не глянет. – Он поднял руку и указал на склон Мортани, который они только что миновали. – За теми горами началась война между могучими властителями, между гигантами, оспаривающими друг у друга земли и сметающими всё на своём пути. А потому мы должны спешить на запад, чтобы добраться до безопасного места, прежде чем вы предпримете столь желанный вам поход на юг. Леса и луга Блуа и Иль-де-Франса скоро превратятся в западню, опасность с каждым часом растёт. Поверьте мне. Ла-Луп – прекрасное убежище на эту ночь. Завтра Господь укажет нам путь.

Серьёзный тон Вальтера произвёл на Аэлис сильное впечатление, тем более, до сих пор он только и делал, что шутил, так что она кивнула и последовала за клириком, не решаясь продолжать расспросы. Единственный раз ей захотелось прервать молчание, когда за поворотом дороги показался Ла-Луп, ибо любой христианин пал бы на колени и взмолился о спасении своей души, едва взглянув на этот посёлок, настолько унылый вид он имел.

Ножанский монах не солгал: посёлок представлял собой кучку деревянных домишек, крытых соломой и подсушенной глиной, отчего весь он казался грязножёлтым. Даже крест при въезде на главную улицу не был, как водится, высечен из камня: два бревна, связанные верёвками, а под ними – череп волка. Посёлок получил своё зловещее имя (Ла-Луп, Волчица) из-за того, что в округе кишмя кишели волки. Звери приходили из окрестных чащоб в поисках добычи и таскали кур, свиней и телят у самых зажиточных крестьян. В конце концов здешний сеньор сделал вид будто забыл, что население надо защищать от этой напасти, и ограничился лишь тем, что два раза в год присылал людей для сбора жалких податей. Многие бежали с этих земель, остались лишь те, у кого не имелось ни скота, ни посевов, словом, кому терять нечего. Словом, такие, как хозяева постоялого двора «Чёрный волк», которые даже выгоду сумели извлечь из дурной славы здешних мест: над воротами на двух толстых железных цепях хозяин повесил деревянное изображение волка, выкрашенное в чёрный цвет, с торчащими из пасти устрашающими клыками. За широкими воротами располагалась конюшня, давшая приют двум исхудалым от голода клячам и одному мулу, шатающемуся под тяжестью нескольких дорожных сумок. Впрочем, как раз в эту минуту их отвязывал и относил в дом темнокожий парнишка. Заметив двух путников, он надолго задержал на них взгляд. В центре двора девочка вытягивала из колодца ведро с водой. Чуть дальше коренастая женщина колола дрова; сухой удар топора заставил Аэлис вздрогнуть. Женщина выпустила из рук топор, взяла кучу поленьев и потащила их к задней двери. Когда она увидела, что Вальтер и Аэлис подходят к порогу, то бросила поленья и крикнула:

– Эй вы! Переночевать хотите?

Вальтер подтвердил:

– Да, госпожа. А если вы несёте эти поленья для того, чтобы развести огонь, то хотелось бы расположиться к нему поближе.

– За сколько человек будете платить? – спросила женщина, вытирая руки об юбку. Вальтер потряс кошельком, и в нём зазвенели монеты. Хозяйка изобразила непонятную гримасу и сказала: – Ладно, для двоих у меня место найдётся. Проходите и садитесь, я скоро приду.

Клирик дал знак Аэлис, и они вошли в дом. Девушка тут же заткнула нос. Даже в кузне Сент-Нуара не приходилось ей вдыхать такого смрада. Аромат какогото варева смешивался с другими, гораздо менее аппетитными, но не менее сильными запахами. Зал был квадратный и достаточно большой. Слева, сидя на табуретах, придвинутых к огню, несколько человек пили пиво из тёмных кувшинов. Над огнём очага на железной перекладине висел дымящийся котёл, и мальчик, обливаясь потом, с трудом перемешивал его содержимое. С потолочных балок свисали гроздья колбас, копчёностей, вокруг них с оглушительным жужжанием кружили мухи. Стены почернели от сажи, пол был земляной. В глубине зала стояло четыре широких кровати, каждая была покрыта одеялом, и в ногах у каждой красовался ночной горшок. В правом углу, у большого общего стола стояли две скамьи. Хозяйка вошла, положила поленья у очага и, обращаясь к Вальтеру и Аэлис, указала на котёл:

– Есть суп, если хотите.

– Нет, спасибо, – быстро проговорила Аэлис, стараясь не дышать.

– Глупости. Посмотрим, что у вас за суп, – решительно заявил Вальтер, бросая на стол монету. Как только хозяйка отошла, он спросил: – Как по-вашему, Сильва, когда вам ещё придётся есть горячее?

– Не знаю, – пробормотала девушка.

– Так не теряйте шанс, а то как бы он не оказался последним, – посоветовал Вальтер. Увидев брезгливую гримасу на лице Аэлис, он добавил: – Больно вы изнеженный, Сильва, для лесного-то жителя.

– Да что-то есть не хочется, – ответила слабым голосом девушка, озираясь вокруг. Никогда раньше она не видела ничего подобного; даже в самых бедных хижинах Сен-Нуара не бывало так грязно. Дверь рядом со скамьями, то и дело открывалась и закрывалась, кто-то входил или выходил. По запаху можно было понять, что именно там опорожняют ночные горшки. Она постаралась взять себя в руки. Хотя Вальтер и уверял, что её появление не вызовет никакого интереса у постояльцев, не стоило столь явно морщить нос, а то скоро над ней начнут подшучивать, или что похуже. Двое мужчин, пьющих пиво, посмотрели на неё, а потом о чём-то зашептались. Потом расхохотались, хлопая себя по ляжкам. Мороз пробежал по коже Аэлис. Она благодарно улыбнулась, когда хозяйка явилась с двумя глиняными мисками, наполненными серо-зелёной жидкостью, в которой плавали горошины и несколько косточек без мяса. Хозяйка смотрела на них, уперев руки в бока. Аэлис поднесла миску к губам и прихлебнула, стараясь не морщиться, а Вальтер воскликнул:

– О! Чудесно. Скажите, мадам, сможем ли бы воспользоваться восхитительным ложем, тем, что поближе к огню?

– Ещё денарий.

– Быть посему, – провозгласил Вальтер, вынимая монету из кошелька. – Гулять так гулять.

– Тут есть одеяло, а если ещё что понадобится, зовите слугу, – сказала женщина, указывая на мальчишку, который собирал грязные миски, разбросанные по полу.

Вальтер кивнул и молча принялся за суп. Аэлис через силу доела свой. Через некоторое время она заёрзала на скамейке и проговорила:

– Вальтер, благодарю вас за щедрость.

– Что? – рассеянно переспросил клирик. Аэлис указала на еду. – А, это. Пустяки, Сильва. Наверняка будет случай и вам оплатить наши счета, дружок. И не станете же вы отрицать, что кровать нужна нам обоим. Две ночи матрасом нам служила земля, и Господь не позаботился о том, чтобы трава оказалась такой же мягкой, как солома. Стоит воспользоваться случаем и отдохнуть. Путь на запад не близок.

Аэлис заметила тень озабоченности в голосе клирика, вспомнила его слова о войне, разразившейся на пороге Франции, и спросила:

– Куда же теперь мы направимся?

– Если идти по прямой, не миновать Шартра, – пробормотал Вальтер, проводя указательным пальцем воображаемый маршрут. По долине реки Эр дня два пути отсюда.

– Это ведь большой город, да? Есть где затеряться, – почти машинально проговорила Аэлис. Вальтер посмотрел на неё с любопытством. Девушка добавила, стараясь, чтобы голос звучал как можно ниже: – Я имел в виду, что там вы сможете найти рукописи для вашего аббатства, а я – работу, чтобы добыть деньжат.

– И в самом деле, – ответил Вальтер с усмешкой. – Я свою задачу в Шартре выполню. А вы что надеетесь там найти?

– Свободу, – не задумываясь ответила Аэлис.

– Что правда, то правда, многие ищут это сокровище, – сказал клирик. Взгляд его затуманился, будто внутренним взором он созерцал доступные лишь ему одному образы прошлого. – Завтра на рассвете – в путь. В Шартре у меня были друзья, возможно, мы встретимся вновь.

– Шартр – так Шартр! – Он знаком подозвал слугу. – Два кувшина пива, парень. Выпьем за то, чтобы веселей шагалось.

Мальчик вернулся с двумя большими деревянными кувшинами, с которых падала пена, и поставил их на стол. Вальтер ухватил свой за ручку, а Аэлис взяла свой обеими руками, и спутники чокнулись. Немного пива пролилось на пол. Вдруг чей-то громкий голос прервал тост.

– Я слышал, вы направляетесь в Шартр?

Рядом с ними как из-под земли вырос высокий мужчина в простом коричневом плаще-накидке, закинутом за спину. Волосы у него были каштановые, до плеч, он носил короткую бороду. Глаза его горели любопытством. На старика он не походил, но выражение лица у него было не юношеское, он явно немало всякого повидал на своём веку, не даром длинный меч висел у него на поясе. Рядом с ним стоял темнокожий мальчик, которого они видели на конюшне, когда входили в ворота постоялого двора. Глаза у мальчика были тёмно-карие, волосы – не менее тёмные и такие курчавые, каких Аэлис в жизни не видела. Его длинная рубаха, давно утратившая изначальную белизну, была подпоясана кожаным плетёным поясом. Аэлис догадалась, что это слуга. Незнакомец сел и повторил свой вопрос:

– Так что же, госопда, в Шартр идёте или как?

Вальтер поставил кувшин на стол и бросил взгляд на остальных посетителей. Все были заняты своими делами, по крайней мере, так казалось; не стихали громкие разговоры, напитки лились рекой, и никому не было дела до их стола и тех, кто сидит за ним. Он ответил с осторожностью:

– Шартр – вполне достойная цель путешествия. Богоматерь почтила собор лоскутком своей плащаницы, и многие идут поклониться реликвии. Вы тоже один из таких паломников?

– Вы, должно быть, образцовый монах: не моргнув глазом выворачиваете все слова наизнанку, а я так и не слышу ответа, – сказал незнакомец с чуть заметным раздражением. И добавил: – Не стоит меня опасаться, друг. Я всего лишь ищу попутчиков, которые показали бы мне дорогу до этого города.

– У меня уже есть попутчик, – сказал Вальтер, указав на Аэлис.

Мужчина от души расхохотался, и, не обращая внимания на то, что его веселье привлекло внимание посторонних, воскликнул:

– Да уж, защитник хоть куда! Но я могу предложить кое-что получше: мула, на котором вы можете ехать, не утруждая ноги. Один из вас, по крайней мере. – Он бросил взгляд на худощавую фигуру Аэлис, которая невольно выпрямилась, чувствуя себя неловко под взглядом незнакомца. – А то и оба, потому что этот юнец весит меньше, чем мой слуга. Согласитесь, это куда приятнее, чем плестись по дороге, опираясь на посох.

– Спасибо за предложение. Вы очень великодушны, – сказал Вальтер и сделал краткую паузу, достаточную для того, чтобы его немой вопрос повис в воздухе.

Собеседник кивнул, как будто всё понял. Он подал знак мальчику, и тот отправился на конюшню. А сам подвинулся поближе к монаху и прошептал:

– Скажу вам, в чём дело: мой слуга, как видите, мавр. Он обращённый, честный христианин и хорошо воспитан: волоса на голове христианина не тронет. Когда мы в городе, у меня не бывает проблем, но в путешествии, в лесах, в горах – другое дело. Злоумышленники не только пытаются завладеть моим тощим кошельком, но мечтают испытать свои удавки на шее Азима. А я по разным причинам не жажду, чтобы его придушили. – Он замолчал, изучая лица собеседников. Вальтер молча слушал, скрестив руки на груди, и по его позе Аэлис догадалась, что он ждёт более убедительного объяснения. Незнакомец, должно быть, пришёл к тому же выводу, потому что на лице его появилось такое выражение, будто он сдаётся на милость победителя: – Когда я услышал, что вы направляетесь в Шартр, то подумал, что неплохо бы к вам присоединиться: вы монах, да ещё и с новицием… Короче, святой отец, крестьяне не попытаются выпотрошить Азима, чтобы узнать, такие же чёрные у него внутренности, как и кожа, если вы припугнёте их муками ада. Разве ж это не благое деяние, достойное того, чтобы посвятить его Богоматери?

Он замолчал так же внезапно, как и заговорил, и стал ждать, что скажет Вальтер, который не замедлил с ответом:

– Друг мой, ваши добрые намерения делают вам честь, но, боюсь, вы преувеличиваете силу проповеди бедного монаха. Сомневаюсь, что грабитель выронит кинжал, заслышав слово Божье, хоть и считается, что могущество христианского учения беспредельно.

– Одному жизнь меня точно научила: предрассудки так называемых «добрых малых», куда страшней, чем открытые угрозы вооружённого до зубов бандита, – мужчина горько усмехнулся и добавил: – С первыми я один не справлюсь, потому что они имеют обыкновение наваливаться толпой, с факелами и верёвками, тогда как второго я и без посторонней помощи легко насажу на остриё меча. Я знаю, о чём говорю, отец, и вот что предлагаю: берегите нас от таких напастей, а мой меч защитит вас от врагов, которых вы встретите на своём пути.

Вальтер задумался, внимательно вглядываясь в лицо собеседника. Компания Сильвы и в самом деле, хоть и помогала разогнать тоску, едва ли гарантировала безопасность; самое большее, чему она служила, – маскировка. Как если бы Вальтер наклеил пышные усы или нарочно коверкал произношение, выдавая себя за генуэзца. Нынешнее же предложение исходило от человека, привыкшего орудовать мечом, да и на муле путь покажется короче. Клирик склонил голову и произнёс:

– У вас, должно быть, есть имя.

Услышав эти слова, незнакомец улыбнулся так радостно, что показалось, будто солнце заглянуло на мрачный постоялый двор. Он ответил с явным облегчением:

– Эврар, рыцарь из Санса. А слуга мой – Азим. Мы вдвоём уже года два топчем дороги этого королевства. А сюда явились из Бретани.

– Раз так, у вас есть свежие новости с границы Вексена, где два короля готовы вот-вот развязать войну, – предположил Вальтер.

Аэлис по тому, как он вытянул шею и склонил голову в сторону рыцаря, поняла, что новости о скором военном столкновении для него очень важны. Собеседник грустно кивнул и подтвердил:

– Это правда. Стычки случаются ежедневно, но настоящих боёв ещё не было. По пути встречались нам потравы на пшеничных полях, разграблены самые бедные из крестьянских дворов, остальные вынуждены кормить армии обоих монархов тем зерном, которое хранили для посева. – Он покачал головой и добавил: – Я слышал, что старому Генриху – палец в рот не клади, а сын пошёл в него, так что один Бог знает, куда их заведёт эта тяжба.

– Вы так уверенно судите о характере английского короля, – заметил Вальтер таким суровым, таким непривычным тоном, что Аэлис невольно остановила на нём долгий взгляд. Клирик заметил это и, широко улыбаясь, поспешно добавил: – Видимо, часто захаживали к нему на огонёк?

– Нет, но имел честь быть знакомым с Генрихом Младшим, – просто ответил Эврар.

Вальтер оперся ладонями о стол, будто собираясь встать, но не встал и не сказал ни слова. Глаза его сверкали, на щеках обозначились желваки: должно быть, он крепко сжал зубы. Аэлис переводила взгляд с одного собеседника на другого, и в конце концов, не сдержавшись, воскликнула:

– Рассказывайте же, рыцарь, не томите нас ожиданием. Как вы познакомились с принцем?

Она тут же покраснела до корней волос, потому что Эврар бросил на неё изучающий взгляд. Потом он пожал плечами и ответил:

– Не могу похвастаться, что я один из его соратников, хотя для меня это было бы большой честью. Видите ли, у семьи моей земли очень мало. Всего-то несколько лиг фруктовых деревьев и несчастный колодец, пересыхающий каждое лето. Когда пришёл мне срок становиться оруженосцем, отец отправил меня к двоюродному дяде и напутствовал в том духе, чтобы я впредь зарабатывал на жизнь мечом. – В голосе рыцаря послышалась грусть, как будто детство осталось так далеко в прошлом, что и вспоминалось уже с большим трудом. – Мой дядя, царствие ему небесное, старался воспитать меня настоящим рыцарем. Думаю, ему это удалось, потому что после его смерти мне пришлось перебиваться самому, я ездил с турнира на турнир, учавствовал в единоборствах, и дела мои шли неплохо. У меня есть собственный конь, старый верный мул, которого я спас от ножа мясника, а в прошлом году один из соперников в счёт долга вместо денег отдал мне Азима. У меня есть чем заплатить за хлеб и за пиво, а в праздник найдётся несколько монет на милостыню, чтобы заслужить прощение грехов. Нет, жаловаться мне не на что. – Взгляд его был устремлён в пространство, а на лице бродила довольная улыбка. Он моргнул и взглянул на Аэлис, как будто не мог вспомнить, что заставило его рассказывать о своей жизни незнакомцам. Его улыбка стала шире и он воскликнул: – Ей-Богу, друзья, вы должны простить меня! Я столько дней и ночей провёл в одиночестве, единственным спутником моим был Азим, который, как, видимо, и положено хорошему слуге, разговорчивостью не отличается, так что пиво и усталость развязали мне язык.

– Но мы до сих пор так и не услышали историю вашей дружбы с юным Генрихом, – напомнил Вальтер, сделав из кувшина большой глоток.

– Принц всегда увлекался турнирами. Он и Филипп Фландрский со своими дружинами обычно участвуют во всех поединках, которые проводятся в районе Ланьи – ответил Эврар. – Излишне объяснять, что в тех случаях, когда особы королевской крови желают развлечься, золото течёт рекой. На таких турнирах, даже если не победишь ни в одном поединке, всегда можно рассчитывать на вкусный горячий ужин, а то и на весёлое представление под конец турнира. – Аэлис с воодушевлением ожидала продолжения истории, очарованная приключениями незнакомца. Внезапно рыцарь закашлялся, как будто только сейчас вспомнил, что разговаривает с двумя духовными особами, одна из которых находится в том возрасте, когда впечатления особенно остры. Пришла его очередь покраснеть, и, вскочив, он добавил: – Ладно, час уже поздний. Доброй ночи. Мы с Азимом ночуем во дворе, у конюшен. Увидимся на рассвете.

И рыцарь Эврар буквально выбежал из зала, а за ним последовал слуга. Вальтер подал знак хозяйке постоялого двора и прошептал на ухо Аэлис:

– Пока что Фортуна улыбается нам, так что грех жаловаться. – Она посмотрела на него удивлённо, не понимая, что он имеет в виду, и монах добавил: – Помоему, Господь подаёт нам знак, что мы можем рассчитывать на Его защиту, не так ли, друг Сильва? Ну, пора и на боковую.

Хозяйка подошла, взяла монеты, которые протянул ей Вальтер и указала в сторону кроватей, стоявших в глубине зала.

– Там, в углу. Если понадобится выйти во двор, старайтесь не натыкаться на печку. Спокойной ночи! – и ушла, собирая по пути со столов деревянные тарелки и пустые кувшины. Солнце уже село, тьма вступала в свои права. Только огонь в очаге, тщательно поддерживаемый сыном хозяйки, освещал тех, кто пристраивался на ночлег по углам или укладывался на кровати, в зависимости от того, сколько они заплатили, чтобы провести ночь под крышей, в тепле от горящих поленьев.

Вальтер встал и, зевая, пошёл через зал к лежанке. Аэлис, внезапно обессилев, поплелась за ним. Усталость, накопившаяся за два дня, с тех пор как они вышли из Мортанского леса, навалилась на неё всей тяжестью, безумно хотелось растянуться на чём-нибудь, что помягче земли, едва покрытой палой листвой, кишащей насекомыми, чьих укусов успела отведать её спина в последние две ночи. Четыре самых дорогих спальных места, те, что ближе всего к огню, были не заняты. Аэлис вежливо ждала, отвернувшись, пока клирик стягивал с себя верхнюю одежду и сбрасывал шерстяные носки. Вальтер растянулся на кровати, а потом укутался одеялом и свернулся калачиком. Аэлис собралась прилечь на соседнюю кровать, когда откуда ни возьмись явилась хозяйка и заорала:

– Эй! Что вы делаете? Вы заплатили только за одну кровать.

– Что? – пробормотала Аэлис, отступая на шаг и натыкаясь на ту лежанку, на которой уже мирно похрапывал клирик.

Женщина упёрла руки в бока и принялась делать ей внушение:

– Вы что, с луны свалились? Когда мой сын пойдёт спать и погаснет огонь, вы промёрзнете до костей, если не прижмётесь друг к другу покрепче, малыш. – И добавила с вызовом: – А то гоните ещё один денарий.

Сонный голос Вальтера отозвался с кровати:

– Сильва, что там у вас? Ложитесь и будем спать в конце концов.

Аэлис переводила растерянный взгляд с хозяйки, которая всё ещё недоверчиво следила за ней, на Вальтера. Тот сел в кровати, протирая глаза. На нём была рубаха, несомненно белая в прежние времена, но сейчас пожелтевшая под мышками от пота и с дырами на рукавах. Девушка отвела глаза. Ей до сих пор както не приходило в голову, что рано или поздно придётся столкнуться с той простой истиной, что в глазах окружающих она никакая не женщина, а один из путников, которыми кишмя кишат дороги страны, привычный, как все они, ночевать там, где предложат. Конечно, она знала, что её родители, а позднее – отец и Жанна (воспоминание о которой будто кинжалом пронзило ей грудь), делили ложе, как и пристало людям, соединённым священными узами брака. Также ей было известно, что дружина Сент-Нуара, солдаты, спали обычно так же, как дрались и веселились: плечом к плечу, потому что на всех топчанов не хватало, да и зимой им было теплее от тел товарищей. Она помнила об этом, но ни разу не задумывалась о том, что со временем и самой придётся делать вид, будто спать вдвоём на одной кровати для неё привычное дело, а не нечто неслыханное, чуть ли не грех. В лесу скромного костра, около которого располагались на ночлег Аэлис и Вальтер, было вполне достаточно, чтобы согреться. Теперь, стоя перед рассерженной хозяйкой постоялого двора и озадаченным клириком, Аэлис поняла, что её единственный шанс – как можно правдоподобнее играть свою роль в любых обстоятельствах, в том числе, и в этих. Она быстро сбросила плащ и сандалии и осталась в одной рубахе. К счастью, очаг уже угасал, угли бросали лишь слабые оранжевые отсветы на стены. Бёдра и грудь Аэлис были неразличимы в темноте. Она легла на кровать и робко потянула за край одеяла, чтобы укрыться как можно лучше. Вальтер секунду посмотрел на неё, потом пробормотал что-то невнятное и отвернулся. Шум привлёк внимание тех, кто не успел ещё улечься, но они вскоре потеряли интерес к двум монахам. Аэлис облегчённо перевела дух и вскоре погрузилась в глубокий сон.

Рауль испуганно открыл глаза, когда его конь внезапно остановился. От мерного шага лошади он задремал, и теперь представления не имел, где находится. Он провёл рукой по лицу и огляделся. Перед ним широкий Эр с обманчивым спокойствием нёс свои мощные воды. Конь остановился всего в нескольких пье от берега.

– Молодец, – сказал Рауль, похлопав его по шее.

Потом медленно спешился и привязал вожжи к дереву. Он уже несколько дней ехал по дороге, надеясь догнать Аэлис, но явно выбрал не ту дорогу. Девушка пошла не сюда. Рауль присел на траву и попытался сосредоточиться. По идее она могла ещё направиться в горы, но он отверг этот вариант с самого начала: решил, что Аэлис не рискнула бы ночью одна бродить среди скал, где ничего не стоит заблудиться. Но теперь ему стало очевидно, что она предпочла трудную дорогу, лишь бы снова не попасть в плен к преследователям. Она, наверное, в отчаянии, подумал Рауль, он и сам мог бы отчаяться, если бы позволил себе затосковать о том, что оставил позади. Невольный стон вырвался из его груди. Поздно! Перед его мысленным взором уже маячило лицо аббата, а в его голубых глазах читалось изумление, недоверие и презрение. Все надежды, которые его приёмный отец возлагал на него, все подвиги, которые предстояло совершить Раулю в Святой Земле во имя Гюга, в честь отставного тамплиера, передавшего это звание ему по наследству (и это позволило Раулю стать новицием Ордена Храма), всё пошло прахом, всё сметено, будто кто-то метлой прошёлся по его будущему. Такова жизнь: сегодня над тобой сияет солнце, у тебя вдоволь мягкого хлеба и есть крыша над головой, но в следующий миг покой развеян, и лишь воспоминания остались от прошлого благополучия. Рауль поднял голову. Бесполезно вспоминать о сладкой жизни под крылом аббата Гюга, и сокрушаться о том, что она позади. Сказать по чести, слишком часто Рауль ловил себя на том, что безуспешно ломает голову над причинами тех или иных поручений аббата, он устал подчинять свою волю воле покровителя. Да, ярмо, без сомнения, было лёгким, но теперь он сбросил его. Возможно, он не создан подчиняться так, как это пристало делать брату-тамплиеру, да и обычному монаху. Он вдохнул свежий ветерок, дувший с реки. Его миссия – иная, гораздо более высокая. Нежная фигурка в плаще с капюшоном, та, что он видел в Сент-Нуаре, явилась ему, будто он грезил наяву. Никогда прежде не случалось ему видеть подобного. Он восхищался тем, как отважно сопротивляется она судьбе, предначертанной ей другими, но дело было не только в этом. Он впервые понял (тут Рауль, дрожа, перекрестился) что она – воплощение того, о чём пелись псалмы, того, о чём просил он сам, читая на память молитвы; в её хрупком теле жила чистая и самоотверженная душа дев-мучениц, а побег её был подобен побегу рабов, освобождённых Иисусом. С той далёкой ночи, когда он ворвался в спальню Аэлис и своим мечом обеспечил перевес в битве тем, кто защищал её от отвратительных притязаний Суйера, Рауль целые дни проводил в тайных молчаливых молитвах. Сначала – пытаясь подавить соблазн покинуть аббата и монастырь и бежать, как бежала она, пока пьянящий жар битвы ещё пылал в его крови. Потом, когда оказалось, что молитвы лишь иссушают его губы, он стал молиться о том, чтобы Господь дал ему сил и храбрости, пока не зная, для чего. Но и тогда душа его была слаба: каждый раз, как аббат бросал на него проницательный взгляд, Раулю казалось, что всё его смятение, вся его внутренняя борьба видны мудрому старцу, как на ладони. Он усмехнулся: молитвы были тщетны, ночи, проведённые в неусыпных размышлениях, были тщетны. Но стоило увидеть Аэлис, готовую вновь выпорхнуть из клетки, словно птица, не ведающая, куда лететь, лишь бы в небеса, как Рауль понял, что судьба его решена. Ему надо устремиться за её поднятой рукой, ибо это знак, которого он ждал. Следовало повиноваться.

Ему, понятно, не давали покоя те четверо всадников. По их длинным плащам он догадался, что это братья-тамплиеры, возможно, посланные аббатом за ним в погоню. Гюг не любил терять время и без колебаний тут же донёс о его побеге. Рауль знал, что совершил тяжкий проступок, ибо ни один из братьев не имел права самовольно покидать свой пост в иерархической цепочке или ту местность, где располагался орден, не дав объяснений. Правило гласило, что, давая обет, человек лишается собственной воли, и если он желает пребывать на суше, ему следует знать, что его отправят на море, если хочет насытиться, то будет голодать, если желает спать под крышей, то придётся ночевать под открытым небом. Однако Рауль также знал, что Орден примет меры, чтобы весть о его побеге не просочилась за безмолвные стены Храма. В конце концов, только братья могли судить братьев. Он содрогнулся. Даже если ему придётся сто дней провести в посте и покаянии, это небольшая плата за то, чтобы догнать Аэлис. Он поднял голову и улыбнулся, глядя в небо. Мир стал проще: Господь отрыл ему глаза. Он взял лошадь под уздцы и повёл её вдоль берега, ища места, где можно перейти реку.

– Мама, лошади напоены, – сказал мальчик, вытирая руки о рубаху. – Я послежу за огнём?

– Нет. Порежь сыр для тех, кто там в углу, – ответила мать, указывая на четверых мужчин, сидящих на дальней лавке. Потом приглядишь за очагом. И не вздумай смотреть им в лицо!

Как будто услышав её, один из незнакомцев повернул голову и вперил орлиный взгляд в мать и сына, хотя потом снова сосредоточился на тихой беседе с товарищами. Мальчик испуганно кивнул и подошёл к высокому прилавку, за которым мать хранила продукты. Он протянул руки, чтобы взять огромную круглую головку сыра, обёрнутого в хлопчатобумажную ткань, но скользкий от жира шар вырвался из рук и с глухим стуком упал на пол. Мальчик оглянулся на мать; она была занята приготовлением супа для вновь прибывших, чьих лошадей он только что почистил. Он схватил сыр и положил его на один из столов, где уже была приготовлена деревянная доска и нож, и стал отрезать четыре толстых ломтя, послушно стараясь не глядеть в угол. За последнюю неделю на постоялом дворе произошло множество событий. Сначала явились двое монахов, потом – группа тамплиеров, от одного взгляда на которых, когда их белые фигуры появились на пороге, кровь застыла в жилах у каждого, в том числе, и у него. Ему и раньше приходилось видеть солдат, но эти белые плащи и бесстрастные лица внушали больший ужас, чем обнажённые мечи путников, ночевавших прежде в доме у его матери. Он нарезал сыр и, набравшись храбрости, подошёл к столу незнакомцев, неся ломти на деревянной доске.

– Не пойму, почему они не переночевали в одном из домов, принадлежащих ордену, – пробормотал Озэр, глядя, как мальчик обслуживает сидевших в углу храмовников.

Л’Аршёвек кивнул, не менее озабоченно и отхлебнул разбавленного вина. И так всё было непросто: за несколько дней они не обнаружили ни следа Аэлис, а тут ещё наткнулись на странствующих воинов, вдобавок, тамплиеров. Как ни странно, Варин не доставил в пути никаких неприятностей. Хотя было ясно, что с каждой лигой, ложившейся между ним и Ножаномле-Ротру, раздражение его растёт, германец хранил угрюмое молчание, и до сих пор из-за него не случилось ни единого инцидента и никакой задержки. Когда пути их с Озэром пересекались, он предпочитал отводить свой зловещий голубой глаз, а занят был только добросовестным уходом за конём да чисткой и заточкой секиры. Прибыв на постоялый двор, следуя своей привычке всячески избегать контактов с рыцарями из Сент-Нуара, Варин расположился на конюшне, выпив сначала залпом с недовольной гримасой пинту французского пива. С Готье всё обстояло иначе. Пока они искали Аэлис, прочёсывая горы, он с каждым днём становился всё более похож на разъярённого кота, готового наброситься на обидчика. Сейчас Готье поглядывал то на Озэра, то на Луи, старательно отводя взгляд от тамплиеров. Вначале он был абсолютно уверен, что Аэлис вот-вот обнаружится, обессиленная, на обочине дороги, и через пару дней они вернутся в Суйер. Но девушка как сквозь землю провалилась, ни один из встречных крестьян не узнавал её по описанию. С каждым днём тревога Готье росла, и по его худощавому лицу это было отчётливо видно. Нервно ломая руки, он заявил:

– Нам бы найти эту одержимую, а не лезть в чужие дела.

Озэр с размаху стукнул дном кувшина о стол:

– Подумайте дважды, прежде чем говорить так об Аэлис, Готье, иначе скоро вы лишитесь языка, и у вас не останется средств на повторение этой ошибки. Не выводите меня из терпения, – он задержал взгляд на Суйере, и тот побледнел. Капитан, откдываясь на спинку стула, добавил: – Да вы к тому же и глупец. Присутствие солдат, будь они христовы воины или посланцы ада, – всегда дополнительная проблема. Молитесь, чтобы их дела не стали в конце концов нашими.

– Вы что имеете в виду? – спросил Готье.

– Пока сам не знаю, – признался капитан, озираясь по сторонам. – Но подумайте: постоялый двор стоит не на самом бойком месте. Скорее наоборот. А народу тут – всё равно что в парижской таверне. Мне это не по душе. – Он пожал плечами и добавил: – Поживём – увидим. Луи, позови хозяйку. Спросим её, не видела ли она кого-нибудь похожего на Аэлис.

– Сам позови, бездельник! – сказал Луис, тем не менее поднимая руку, чтобы помахать хозяйке.

– Я предпочёл уступить эту привилегию тебе. У неё под боком тепло – всю ночь не замёрзнешь, – серьёзно ответил Озэр и добавил: – Хотя, судя по всему, ты предпочтёшь греться под боком своего коня.

Заметив знак Л’Аршёвека, женщина неохотно подошла.

– Ещё выпивки? – спросила она.

– Нет, госпожа моя, – ответил Луи с самой очаровательной улыбкой и придвинулся к ней поближе. – У вас каждый день тут такое столпотворение? Мне всегда казалось, что эту часть страны путешественники не жалуют, хотя природа тут у вас на удивление хороша.

– Если вам ничего больше не надо, то учтите, что у меня дел по горло и не до трёпа, – бесцеремонно отрезала она. – Суп подавать сейчас?

– Да, вот именно этого мы и хотели, – сказал Озэр, скрывая радость по поводу отповеди, которую только что схлопотал Луи. И добавил, наклонившись к женщине: – Несите суп и ответьте на пару наших вопросов.

– Моё время денег стоит, – ответила хозяйка, пристально взглянув на Озэра. Капитан кивнул, ни слова не говоря, извлёк из кармана пару монет и положил их на стол. Женщина спрятала деньги в карман и осталась стоять у стола. – Так о чём речь?

– Мы ищем одного человека, – начал Озэр неуверенно. – Точнее, девушку, у которой слегка помутился рассудок и она заблудилась.

– Сбежала? – подозрительным тоном переспросила хозяйка.

– Случай не требует вмешательства королевского или божьего правосудия. Поэтому семья отправила нас на её поиски. – Он указал на своих попутчиков и улыбнулся. – Мы доверенные лица её родных, друзья, вызвавшиеся доставить её домой, чтобы избежать публичного позора. Неприятная история.

Хозяйка пробормотала что-то в знак понимания и сочувствия. Понятно, что девушка удрала с первым встречным к глубокому прискорбию родителей. Не она первая, не она последняя. Странно, что рыцари взяли на себя труд искать её. Она пробежала взглядом по лицам всех троих, задержала его с подозрением на лице Готье, а Луи, не смотря на давешнюю неудачу, одарил её самой милой улыбкой. Под конец она опять пристально посмотрела на Озэра, на лице которого читалась смесь надежды и усталости, и ответила, пожав плечами:

– Сочувствую, рыцари, но, к сожалению, здесь не проходила ни одна девица, ни в одиночестве, ни в чьейлибо компании.

Готье ударил кулаком по столу так, что чашки задрожали. Один из тамплиеров обернулся на шум, а хозяйка удивлённо уставилась на Суйера. Прежде чем она успела сказать хоть слово, Л’Аршёвек, указывая на Готье, горестным тоном изрёк:

– Её жених. Понятно, что расстроен. Успокойся, друг, – добавил он, подливая Готье вина и похлопывая его по спине.

Женщина сдержала язык, на кончике которого вертелось ругательство, но нетерпеливо скрестила руки. Капитан воспользовался моментом, чтобы спросить:

– Так вы уверены, что никого незнакомого в последние дни тут не появлялось?

– Этого я не сказала, – возразила хозяйка. Озэр затаил дыхание, а Луи снова рухнул на стул. Трое мужчин выжидательно уставились на женщину. Она продолжала: – Было двое необычных постояльцев. До начала сентябрьской ярмарки здесь мало народу бывает, но на прошлой неделе приехал рыцарь со слугой.

– Рыцарь, – повторил Озэр. Он взяглянул на Луи, и оба они отрицательно покачали головами. – Это не тот, кого мы ищем.

– А слуга? – вмешался Готье, злорадно сверкнув глазами. – Каков он собой? Вы его лицо рассмотрели?

Хозяйка снова призадумалась, а Готье в нетерпении привстал со стула, как будто собираясь силой вытягивать из неё слова. Озэр обвёл озабоченным взглядом зал. Если они снова привлекут внимание тамплиеров, добра не жди. Христово воинство, вероятно, только вначале служило для защиты паломников, направлявшихся в Святую Землю, но власть и влияние ордена с тех пор настолько выросли, что они считали себя вправе наводить порядок везде, где бы ни были, без спроса вмешиваясь в чужие дела. Железной хваткой схватил Озэр Готье за рукав и усадил на место, прошептав ему на ухо:

– Прекратите дурацкие выходки! Закройте рот и предоставьте нам задавать вопросы.

Готье поджал губы и потёр больную руку. К счастью, этот короткий разговор прошёл для всех незамеченным, а хозяйка весело болтала с Луи. Тот радостно обернулся к Озэру и произнёс со значением:

– Представь себе, эта добрейшая женщина пустила переночевать мавра. Но самое невероятное, что он и был слугой того рыцаря! Где только такое видано! Христианин путешествует в компании неверного!

– Да это ещё и не всё, – сказала женщина, явно жаждущая поделиться рассказом об удивительных событиях, случившихся на её постоялом дворе.

– Да что вы! – удивился Луи. – Рассказывайте же, рассказывайте.

– Оба монаха уехали с ними! – воскликнула женщина. – Представляете себе? Когда я их только увидела, решила, что не миновать неприятностей: наверняка они потребуют, чтобы я выставила мавра вместе с хозяином. Но всё вышло наоборот, они дружно отправились в путь вчетвером. Те, кто добрался до наших краёв, часто стараются найти попутчиков, чтобы чувствовать себя в пути спокойнее, да и сэкономить заодно, но чтобы два монаха отправились куда-то с мавром! Это и впрямь было странно. – Она вдруг замолчала, заметив, что трое её собеседников внезапно как будто онемели и смотрят на неё так, будто она говорит на непонятном диалекте. Луи первым пришёл в себя.

– Верно. Думаю, я никогда о подобном не слышал. Два монаха, говорите? Может, иностранцы, и не знали…

– Нет, господин, – перебила она. – Они здешние и прекрасно знали, на что идут. Старший слушал, что говорил ему рыцарь, довольно долго, а у младшего глаза были, будто плошки, и казалось, он вообще впервые появился на людях. – Она прикрыла глаза, что-то припоминая, и пробормотала с тенью ехидства: – Что вы скажете, если ему даже было неловко лечь в одну постель со своим учителем-клириком. Наверняка в монастыре у него была отдельная лежанка. Или он видал кое-что похуже! – и она разразилась оглушительным хохотом, которому тут же начал вторить Луи. Глаза капитана так и впились в раскрасневшееся лицо хозяйки. Он заставил себя не думать о том, что только что услышал: главного они ещё не узнали.

– И куда же направлялась эта странная группа? – спросил он, стараясь, чтобы голос его не дрогнул.

– В Шартр, – ответила женщина, всё ещё улыбаясь и утирая глаза. – Все мало-мальски приличные дороги, проходящие здесь, ведут к мосту через Эр, а за мостом прямая дорога в город, посвящённый Заступнице нашей. Потому-то у меня столько постояльцев.

– Не потому! Вы нас обманываете! – воскликнул Луи, хватая хозяйку за подол и целуя его. Когда он поднял взгляд, то убедился, что произвёл нужное впечатление, и продолжил: – Я протестую и требую, чтобы вы признались, как оно обстоит на самом деле. Без сомнения, они стекаются сюда в поисках сокровища, которое ждёт их в этих стенах.

Появление сына позволило хозяйке не утруждать себя ответом на пылкие речи Л’Аршёвека. Присев в неловком реверансе, женщина удалилась, однако не забыв обернуться и одарить кокетливой улыбкой своего собеседника. Мальчик указал на стол, за которым сидели тамплиеры, и хозяйка направилась туда.

– Как вам удалось развязать ей язык? – спросил Готье с невольным любопытством.

– Это наш с хозяйкой секрет, – с довольным видом ответил Луи. Он обернулся к Озэру и сказал: – Похоже, дела приняли немного другой оборот, как потвоему?

– Так и есть, – мрачно отозвался капитан. – Мы должны догнать двух монахов, рыцаря и его слугу-мавра. Одно утешает: узнать их будет нетрудно.

– Но в таком городе как Шартр потерять их тоже легче лёгкого, – заметил Луи.

– Ты прав. Нам нельзя терять ни минуты, – бросил Озер, вставая и собирая свои вещи. – Расплачусь с хозяйкой, и едем.

– Озэр! – воскликнул Луи в замешательстве.

– В чём дело? – недоуменно спросил капитан.

Луи указал подбородком на женщину, вытиравшую прилавок. Она подняла глаза и, встретившись взглядом с Л’Аршёвеком, широко улыбнулась. Он бросил на капитана почти умоляющий взгляд. Озэр нервно тряхнул головой, посмеиваясь сквозь зубы.

– Извини, Луи. Надо ехать.

Не произнеся больше ни слова, капитан вышел из зала и направился к конюшням. Снаряжение он оставил у дверей и подошёл к своему коню, всё ещё улыбаясь и думая о неудавшемся любовном приключении Луи, но тут смысл слов хозяйки окончательно дошёл до него. Она жива! Наконец они напали на след Аэлис, и одна мысль о том, что её тело не гниёт под солнцем, не растерзано волками, которых полно в окрестных лесах, наполняла его грудь радостью. В конце концов, единственная причина, по которой он терпел компанию Готье и Варина, преследовал с ними одну и ту же цель, не чувствуя абсолютного презрения к себе самому, заключалась в том, что он постоянно твердил про себя: всё делается ради того, чтобы найти Аэлис живой. Пусть она беглянка, скрывающаяся среди чужих в одежде, не подобающей её полу – не важно. Главное – увидеть её снова. О дальнейшем он не думал, ему не хотелось размышлять о том, что случится, если их миссия завершится успехом. Главное – найти её, а там – по обстоятельствам. Но прежде необходимо было убедиться, что она цела и невредима. Если то, что произошло в Сент-Нуаре, обрекло бы её на гибель или жизнь в изгнании, вдали от близких, он бы этого себе никогда не простил. Приходится признать, что в первую очередь под близкими он подразумевал себя самого. Озэр опустил голову и задумался, поглаживая коня. Осознание того, что, если бы Аэлис умерла, часть его жизни, самая жаркая и нежная из тех, о которых он хранил воспоминания, ушла бы вместе с ней, подстёгивало его в этой погоне не меньше, чем гнев и жажда мести – несчастного Готье. Когда Озэр сражался за освобождение христианских земель, то слепо верил, что неверные – зараза, подлежащая искоренению. Давно прошли те времена, когда каждое слово было для него словом правды, теперь не доверял он даже речам епископов и монахов, потому что с юности усвоил, что не всё белое так бело, как плащи тамплиеров, и не всё чёрное столь же черно, как лица доблестных воинов, с которыми пришлось ему скрестить сабли. Его долг перед Сент-Нуаром, то, что он чувствовал, думая об Аэлис, не имело ничего общего с полной сомнительных истин реальностью. Эта истина принадлежала к царству истин невыразимых словами, но возведённых, словно нерушимые мраморные колонны, прочные башни, вроде тех, которые защищали замки и города, способные устоять и после сотни атак. Эта истина была проста и с болью пронизывала его грудь, так что Озэр был вынужден склониться перед её требованиями. Сейчас единственной возможностью убедиться, что Аэлис жива, было стать её преследователем, но когда-нибудь, когда всё останется позади, он попросит у неё за это прощения.

– Ваш друг сказал, что мы отправляемся в Шартр, – услышал он голос за своей спиной и обернулся. Варин седлал коня. Голубой глаз сосредоточенно изучал подпруги, как будто германец и не рассчитывал на ответ. Озэр ждал, что он скажет дальше: – Это очень далеко от земель моего господина. Надеюсь, мы скоро найдём беглянку.

– Что вы хотите этим сказать, чёрт вас раздери? – раздражённо ответил капитан. Меньше всего хотелось ему выслушивать завуалированные угрозы наёмника, которого выискал себе в помощь Суйер. – Уж не считаете ли вы, что я прячу девушку под плащом? Я бы с радостью развернулся и поехал назад, но мнето деваться некуда. А вы свободны отбыть, когда вам угодно.

Рука его скользнула к рукояти меча, как будто он собирался гнать германца прочь оружием. Тот поволчьи оскалился и погладил кожаный ремень, на котором висел его боевой топор.

Я всего лишь хочу сказать, что не намерен проехать полграфства в поисках добычи, – шепнул Варин, угрожающе приближаясь к Озэру. – Если вы что-то задумали…

– Привет! Двое путников за дружеской беседой, озаряемые луной, – воскликнул Л’Аршёвек, вставая между воинами. За спиной его маячила мрачная физиономия и согбенная от усталости фигура Готье. Кони обоих уже были готовы отправиться в дорогу. Озэр презрительно глянул на германца и вскочил в седло. Остальные, включая Варина, сделали то же самое и галопом понеслись по дороге к мосту.

– Ни за что тебе этого не прощу, compaign! – крикнул на скаку Л’Аршёвек. – Эта женщина обещала мне ключи от кладовой и от сердца!

– На обратном пути возьмёшь! – беспечно отозвался Озэр. В глубине души он молился о том, чтобы его предсказание сбылось, и они как можно скорее вновь переправились через эту реку. Вместе с Аэлис.

Матрона смотрела вслед четверым всадникам, пока не рассеялась пыль от копыт их коней, и только тогда собралась вернуться к постояльцам. Но только она обернулась, как оказалась лицом к лицу со стоявшим за её спиной мужчиной и аж вскрикнула от удивления.

– Извините, если я напугал вас, госпожа, – вежливо проговорил тамплиер. – Я слышал, как вы сказали, что у вас останавливались какие-то монахи, и подумал, не принадлежат ли они к нашей конгрегации. Вы не могли бы мне их описать?

Монах наклонился к ней, и хозяйка испуганно кивнула.

– Ну, Вальтер, не заставляйте себя упрашивать, – смеясь, воскликнула Аэлис. Она обернулась к Азиму, шедшему позади мула. Эврар возглавлял процессию верхом на коне, Вальтер и Аэлис по очереди ехали на муле. – Уверяю вас, он прекрасный рассказчик, но, похоже, только когда у него есть настроение.

– Предпочитаю поберечь силы до того момента, когда мы будем сидеть у костра или перед доброй порцией мяса, – сказал Вальтер с добродушной улыбкой, невольно польщённый.– Я не успокоюсь, пока мы не окажемся на том берегу реки.

– Он прав, Сильва, – вмешался Эврар. – До сих пор мы двигались по дороге, но самое трудное впереди. Эр течёт с севера, так что вода в нём ледяная, надо собраться с силами, если мы хотим добраться до другого берега.

Аэлис виновато замолчала. На самом деле, её беспокоила не река. С тех пор, как они покинули постоялый двор, она уже почти забыла, зачем путешествует, почти убедила себя, что она – парень по имени Сильва, который случайно попал в попутчики клирику Вальтеру, намеренному изучить библиотеки французского королевства или по крайней мере Шартра. Она обнаружила, что самый лучший способ самой поверить в ложь – это постоянно повторять её перед другими, и Эврар с Азимом служили ей в этом смысле благодарной публикой, так что пару раз она машинально подняла руку, чтобы скинуть капюшон, падавший на глаза. К счастью, когда рука её касалась не отросших ещё волос, она вспоминала, что эта ткань – единственное, что скрывает её истинный пол, и останавливала себя. Когда она услышала об испытаниях, которые предстояло пройти, в памяти её всплыл образ башни Сент-Нуара, такой, какой она видела её в последний раз: на фоне восходящего солнца, а вместе с ней вспомнились и все заботы и тревоги, которые она так тщательно прятала под монашеским плащом. Что происходит в Сент-Нуаре? Возможно, Рауль сжалился над ней и долго не объявлял о её побеге. Поэтому, видимо, её до сих пор не догнали. А может, они ещё ничего не заметили, или им всё равно. Она пожала плечами. У неё никого не осталось в этих стенах: отец умер. Имя, один звук которого наполнял её прежде гордостью, теперь вызывал только горечь на губах. Она вспомнила ту ужасную ночь, когда ей казалось, что она погибнет, запертая в подвале собственного замка, тысячи унижений, через которые пришлось пройти, и вдруг ей показалось, что она слышит родной голос Озэра, прорывающегося в её подземную тюрьму. Она вздрогнула и тихо произнесла молитву. Ей нельзя возвращаться назад, иначе её выдадут замуж за отвратительного Суйера. Когда-то ночью, такой далёкой, что, казалось, она принадлежала не её, а чужому прошлому, Аэлис поклялась, что скорее умрёт, чем сдастся. Но в конце концов осознала, что любит жизнь. Рассказы Вальтера рисовали чудесный мир, в котором ей хотелось бы побывать. Если ради этого пришлось бы перебраться через сто рек и тысячу гор, она не задумываясь так бы и сделала.

В тот самый миг, когда эти мысли проносились в её голове, Аэлис услышала настойчивое бормотание, которое становилось всё громче, превратившись в конце концов в шум мощного потока. Земля становилась всё более мягкой и влажной, заросли по краям дороги – более густыми, сама тропинка делалась всё уже, так что путникам пришлось идти гуськом, тогда как раньше они двигались парами. Эврар поднял руку, и все остановились. Аэлис увидела через плечо рыцаря, как в нескольких пье от них огромная масса воды несётся, подхватив упавшие в реку деревья, треплет прибрежную траву.

– Знакомьтесь, Эр, – сказал Эврар, спешиваясь.

Остальные молчали, потрясённые зрелищем бешеного потока, на их глазах захлестнувшего берег и унёсшего несколько прибрежных ив, которые тут же заплясали, как марионетки, посреди реки. В конце концов Вальтер задал вопрос, который мучил и всех остальных:

– Как мы переберёмся на тот берег? Моста нигде не видно.

Эврар шарил в своей сумке. Он вытащил свёрнутую кольцами длинную пеньковую верёвку и ответил:

– Мост чуть выше по реке, но он для тех, кто может себе позволить платить за переправу. Ну а мы переправимся как это делают бедняки: препоручив себя Господу.

Говоря это, он привязал конец верёвки к стволу самого мощного дерева из тех, что росли ближе к берегу. Потом второй конец обвязал вокруг талии Азима, который воспринял это так спокойно, что стало ясно: он не впервые становится свидетелем и участником подобных действий. Эврар похлопал его по плечу, и мальчишка не моргнув глазом вошёл в реку к ужасу Вальтера и Аэлис. Вальтер воскликнул:

– Вы сошли с ума! Я видел, как через реку протягивают верёвку, но чтобы это сделать, нужно несколько мужчин, причём куда более крепких, чем ваш слуга.

– Ну так приготовьтесь лицезреть чудо, отче, ибо Азиму тут равных нет, – ответил Эврар с усмешкой. Рыцарь подошёл к дереву, и двумя руками стал удерживать конец верёвки, привязанной к стволу, чтобы Азима не так болтало течением. Мальчик шёл медленно, стараясь не попасть под брёвна, несомые стремительным потоком. Время от времени он останавливался, и вода завихрялась вокруг него так, что казалось, он вот-вот исчезнет в пучине, но вскоре он снова начинал с трудом продвигаться вперёд. Ему оставалось всего несколько локтей до спасительного берега, как вдруг его стройная фигурка исчезла в волнах, как будто его затянуло на дно водоворотом. Аэлис взглянула на Эврара и заметила, что, не смотря на то, что он недавно говорил, лицо его выглядело озабоченным. Вальтер встал с другой стороны дерева, чтобы помочь рыцарю удерживать верёвку, и оба они потянули изо всех сил, так что костяшки пальцев побелели. Азим вынырнул в водовороте щепок и пузырьков и, оттолкнувшись руками и ногами, в один бросок достиг берега. Остальные с немалым облегчением радостными возгласами приветствовали его победу, тем временем сияющий белозубой улыбкой герой закреплял конец верёвки на ближайшем стволе, натягивая её так, чтобы каждый мог пересечь реку, держась за эти импровизированные перила.

Первым, по указанию Эврара, отправился Вальтер. Клирик подобрал подол как можно выше и, вознеся краткую молитву святому Петру, шаг за шагом двинулся через поток, пока наконец, отдуваясь, не выбрался на берег. Затем Эврар довёл мула с поклажей до середины реки, где перепуганное животное перехватил Азим. Пришла очередь Аэлис. Войдя в воду, она сразу же провалилась по пояс и поняла, что, сколько бы ни береглась, выйдет на сушу вымокшая с ног до головы, и тогда плащ, облепив тело, выдаст её. Она посмотрела на другой берег, где её ждали Вальтер и Азим, а потом обернулась и встретила обеспокоенный взгляд рыцаря, держащего в поводу коня. Вдруг её осенило. Пробуя дно ногой, она нашла то, что ей было нужно, и со всего размаха насадила ступню на острый камень. У неё вырвался крик боли.

– Что случилось? – спросил Эврар.

– Ногу поранил! – крикнула она, морщась от боли. – Камень на дне попался острый.

Хромая, стараясь, чтобы одежда не липла к телу, она отступила назад. Эврар глянул на неё с сомнением, но когда Аэлис показала ему ногу, из ступни действительно текла кровь. Рыцарь осмотрел рану и постановил:

– Она не слишком глубокая, но реку пешком вы перейти не сможете. Придётся сесть на лошадь.

Не теряя времени Эврар вошёл в поток, ведя под уздцы коня, на котором верхом сидела Аэлис. Вальтер и Азим стояли на другом берегу. Первый с тревогой наблюдал за переходящими, второй – угрюмо молчал. К счастью, конь был, видимо, создан для подобных превратностей судьбы, потому что не дрогнул даже тогда, когда огромное бревно оказалось на его пути, только нервно заржал. Аэлис инстинктивно вцепилась в тёмную гриву, ожидая, что он встанет на дыбы, но этого не случилось. Наоборот, он покорно остановился, а Эврар свободной рукой оттолкнул бревно как можно дальше. Наконец копыта ступили на влажный берег, а Эврар обессиленный рухнул на землю. Азим подошёл взять коня под уздцы и протянул руку, чтобы помочь Аэлис спуститься. Девушка поставила раненую ногу в стремя так неудачно, что надавила на рану и, сморщившись от боли, отдёрнула ногу и рухнула прямо на араба. Тот догадался подхватить её под мышки. Аэлис пробормотала слова благодарности, но, подняв голову, увидела потрясённое лицо Азима и поняла, что он раскрыл её секрет. В отчаянии она сложила руки, как для молитвы, молча взывая к сочувствию. Мальчик незаметно кивнул, но, не в силах справиться с любопытством, продолжал её разглядывать, и Аэлис испугалась, что он выдаст её не словами, а удивлённым взглядом. Она огляделась кругом. Вальтер был занят: он проверял, всё ли в целости в его сумке. Эврар стоял спиной и не видел выражения лица своего слуги. Он вглядывался в глубь дубравы, отделявшей путешественников от цели. Аэлис встряхнула свою сумку, показывая мальчишке, что сможет отблагодарить его за молчание из тех скудных средств, что у неё имелись. Араб решительно замотал головой и, не дав Аэлис добавить ни слова, ни жеста, отвернулся от неё и занялся своими делами. Девушка так и не поняла, совершила ли она роковую ошибку или обрела нового друга.

– Думаю, если мы пойдём вдоль берега, то найдём пещеру, где можно укрыться на ночь, – сказал Эврар, обращась к своим спутникам. – Лучше отправиться прямо сейчас. Вы согласны?

Вальтер встал. Он был явно доволен. Все его вещи после перехода реки остались сухими, поскольку пересекли её на спине мула, а если удастся ещё и погреться у костра в ближайшие часы, то можно будет сказать, что он чуть ли не вышел сухим из воды. Он ответил:

– Вы замечательный проводник, рыцарь Эврар. Если надо укрыться в пещере, не сомневаюсь, что вы найдёте самую уютную на всю округу.

– А вы за это поможете нам скоротать вечер какой-нибудь занятной историей? – спросил рыцарь, проезжая верхом меж низких прибрежных деревьев. Он бросил взгляд назад и добавил: – Если верить вашему молчаливому спутнику, дни в вашей компании пролетают незаметно. А судя по его унылому виду, ему совсем не помешает услышать рассказ о житии какого-нибудь святого.

Вальтер двинулся за ним, опираясь на посох, и, воодушевлённый словами рыцаря, заговорил:

– Так, так. Дайте сосредоточиться. Думаю, что мне удастся вспомнить историю, которая, возможно, нас развлечёт. Речь в ней идёт об одном необузданном шотландце.

Издалека донеслись отголоски яростного спора. Озэр натянул поводья, увидев мост, охраняемый сборщиком податей. Кавалькада замедлила ход. Стражник спорил с двумя прилично одетыми путниками.

– Я паломник, говорю вам! – кричал старший, потрясая перед лицом сторожа посохом. – Я не могу позволить себе ни лишней крошки хлеба, ни молока, а вы хотите, чтобы я заплатил вам два сольдо!

– Никогда не видел паломников с мешками из такой дорогой ткани, – невозмутимо отвечал страж, указывая подбородком на два прочных тюка, которые тащил второй путник, явно помощник первого.

– Мы ими укрываемся от холода, – ответил тот, и глаза его забегали. Меж тем стражник подходил к мешкам. Он недоверчиво приподнял бровь и развязал верёвки, которыми был стянут один из мешков. Стоило мешку открыться, как из него хлынул мягкий белый водопад, и если бы тот из двоих, что помоложе, не подхватил его, рухнул бы на землю.

– Даже при королевском дворе не сыщешь таких песцов и горностаев, господа, – воскликнул стражник со злобной ухмылкой. – Два сольдо – или я конфискую товар!

Старший купец, ворча, достал из кошелька монеты. Озэр подъехал к стражнику, когда тот протягивал руку, а купец клал ему монеты на ладонь. Прежде чем Озэр успел открыть рот, стражник процедил сквозь зубы:

– Четыре сольдо.

– Мы не купцы, друг мой, – ответил Озэр. В ответ на его слова раздался смех: смеялся не один стражник, но и только что обобранный торговец мехами, который уже приготовился лицезреть повторение того, что испытал на собственной шкуре. Цербер бросил взгляд на группу всадников и прищёлкнул языком.

– И вправду, у вас нет поклажи, кроме мечей. – Помолчав, он добавил: – Четыре сольдо. На этом мосту скидка – только для паломников.

– Мы люди скромные, друг, – ответил Озэр.

– Я вам не друг, воин, – отбрил его стражник. – Я тут и не с такой швалью справлялся. Четыре сольдо или, клянусь, придётся вам в воде мокнуть.

Озэр посмотрел на стражника. Ростом тот был выше шести пье, а руками явно мог быка свалить. Тот задрал подбородок и метнул на рыцаря злобный взгляд. Торговец и его спутник в страхе отступили на несколько шагов, но любопытство не позволяло им упустить неминуемую схватку между стражником и вновь прибывшими. Однако ничего не произошло. Во всяком случае, ничего, что напоминало бы рукопашную. Никто не успел и глазом моргнуть, как что-то просвистело в воздухе, и стражник тут же с оглушительным стоном поднял руку. Кинжал длиной в пол-локтя вонзился ему в ладонь. Из раны хлестала кровь, рубаха несчастного окрасилась багрянцем. Озэр обернулся и увидел, что голубой глаз Варина из Лонрэ удовлетворённо поблёскивает. Не долго думая Озэр выхватил меч, мгновенно сдёрнул с седла германца и приставил остриё к его горлу. Варин издал гортанный звук, пытаясь вырваться, но хватка капитана оказалась мёртвой, а сталь – неумолимой.

– Скотина! – воскликнул Озэр, едва сдерживая гнев. – Ко всем неприятностям только искалеченных королевских чиновников нам и не хватало.

Он отпустил вздувшуюся шею германца и толкнул его так, что тот упал на землю. Ярость, написанная на покрасневшем лице Варина, говорила о жажде крови, переполнявшей его душу. Но пока что он всего лишь потёр ушибленное место и поднялся на ноги. Озэр подошёл к торговцам. Л’Аршёвек тем временем хлопотал над стражником, промывал ему водой зияющую рану. Кинжал, всё ещё окровавленный, валялся рядом на траве.

– Господа… – заговорил воин, изучая побледневшее лицо торговца, который, видимо, был хозяином товара.

– Потрясающе! – перебил его тот со смесью ужаса и восторга. – Никогда не видел ничего подобного.

– Не сомневаюсь. Но, честно говоря, лезть в драку мы вовсе не собирались, – сказал Озэр, покосившись на стонущую жертву инцидента.

Торговец пренебрежительно махнул рукой и, наклонившись к Озэру, прошептал:

– Головорез на казённой службе, не умеющий отличить рыцаря от жулика, ничего лучшего и не заслуживает, ведь с первого взгляда видно, что вы не наёмники какие-нибудь, а настоящие сеньоры. – Он откашлялся, глянув на Варина с некоторым сомнением. Потом широко улыбнулся и добавил: – У меня для вас есть одно предложение.

Заинтригованный капитан кивнул.

– Видите, в каком плачевном состоянии мой груз и мой помощник, – сказал купец, указывая на того и на другое. – Меня зовут Рено Феррат. Я иду на ярмарку, но прежде хочу побывать в Шартре: мне говорили, будто рынок у собора может заинтересовать честного торговца, ненавидящего постыдный ростовщический промысел. Но вы были свидетелями того, насколько я, к прискорбию моему, беззащитен, и насколько нуждаюсь в охране, которую вы и ваши товарищи могли бы мне обеспечить. – Понизив голос он добавил: – Вы без сомнения отнесётесь с пониманием к моей просьбе и не обидитесь, даже если решите отказать.

– Шартр, – повторил Озэр.

Круглое лицо торговца озарилось, точно солнцем, когда он понял, что сумел заинтересовать командира отряда. Капитан, нахмурившись, размышлял. Готье прокаркал:

– На что нам эти торговцы, Озэр? У нас свои дела!

Услышав возражения, торговец перестал улыбаться и изучающе уставился на капитана. Желая убедить рыцарей, он затараторил:

– Уверяю вас, я тоже очень спешу в Шартр: празднества в честь плащаницы Девы Марии, покровительницы собора, начнутся через полтора дня, а я сговорился насчёт комнаты на постоялом дворе в самом удобном районе Шартра, и если опоздаю, её сдадут другому. Хозяин – мой старый друг, обещаю, что и вам сдадут жильё по сходной цене, если вы скажете, что от меня. А если вы ещё сомневаетесь, так будьте уверены: я отведу вас туда, куда вам надо, ведь я знаю город как свои пять пальцев, и не только этот, а все города на севере страны, где есть рынки. – Он заговорил тише, осторожно указывая на Варина. – Скажу вам, кстати, что германцев там недолюбливают, считают шумными и задиристыми, хотя я бы сказал, что ваш друг молчун, зато пристукнет и не поморщится и не похож на гуляку.

Озэр оставил последние слова торговца без внимания. Он туго затянул завязки плаща, не сводя глаз с собеседника, и сказал:

– Луи, ты закончил с тем беднягой?

– Пожалуй, да, compaign. – Ответил Л’Аршёвек из-за его спины.

– Принимаем ваше любезное предложение, – объявил Озэр и пошёл к своему коню. И добавил на ходу шёпотом, проходя мимо Готье: – Не делайте глупостей. Или вы думаете, что, подъехав к воротам Шартра мы минуем их незамеченными, сойдём за торговцев и паломников? Купец послужит нам прикрытием и проводником, по крайней мере до тех пор, пока мы не выясним, куда обычно направляются прибывшие в город монахи.

Глава десятая

Ротру Першский поклонился так низко, что полы его плаща легли на каменный пол. Меха, которыми были устланы ступени, ведущие к трону Генриха уступали в роскоши тем, которые граф видел при дворе своего тестя. Вместо шкур белых полярных медведей или оленьих тонкой выделки, пол резиденции английского короля покрывали сшитые между собой лоскутья самых невообразимых мехов, вплоть до кошачьих и собачьих, судя по бурому отблеску в тех местах, где на ковёр падал свет факелов. Выпрямляясь после долгого почтительнейшего поклона, Ротру позаботился о том, чтобы на лице его не отражалось ничего, кроме глубокой преданности королю. Краем глаза он заметил массивную нижнюю челюсть, обруч на лбу, обратил внимание на постоянную подвижность монарха; король не мог спокойно усидеть на месте даже теперь, когда отдыхал после долгого пути: он срочно примчался в Нормандию, чтобы предотвратить назревающий бунт. Несмотря на силу, которую Герних, казалось, до сих пор излучал, он заметно состарился с тех пор, как они в последний раз виделись у него при дворе в Англии. Хотя власть его прирастала с каждой новой завоёванной территорией, скандалы, сопровождавшие его правление, в конце концов принесли свои горькие плоды, и это было ясно видно по печальной складке его мясистых губ, с которых в прежние времена не сходила усмешка. Гнев, должно быть, пожиравший короля изнутри, когда его ближайший друг и канцлер решился выступить против него, избороздил лоб Генриха глубокими морщинами, да и неприглядные обстоятельства смерти Томаса Бекета24 не могли пройти бесследно для состояния его духа. Должно быть, истинной мукой было для такого человека, как Генрих, перед всем миром публично каяться в этом преступлении, хотя не его меч рассёк горло Томасу; но даже и теперь, спустя три года, в душе короля не было покоя. И именно то, что зло исходило не от чужих, что ядовитую гидру раздора породили его собственные сыновья, подстрекаемые женщиной, когда-то столь желанной, было мучительнее всего. Рядом с проблемами, одолевавшими Генриха, вопрос, который собирался обсудить с ним Ротру, казался детской игрой, хотя и тут на карте стояли королевства. Король сжал губы. Его пальцы нервно застучали по подлокотнику кресла, но Ротру догадался, что Генриху всё же придётся смирить гордыню: слишком уж он был заинтересован в укреплении союза с графом Першским. Будущее сияло и манило. Наконец из хозяина постоялого двора для важных персон граф превратится в правую руку монарха. Судьба к нему благосклонна, но нынешнее счастливое стечение обстоятельств – он уверен – неповторимо. Наконец-то он докажет, что достоин славы отца, и теперь-то всем придётся признать, что не один Ротру Старший – носитель фамильной чести. Когда король подал ему знак говорить, голос Ротру не дрогнул:

– Сир, для меня большая честь принимать вас на своей земле, я к вашим услугам.

– Радостно снова оказаться среди друзей, граф Ротру, – ответил Генрих, сверкнув глазами и с особым ударением произнося титул собеседника. После едва заметной паузы, он продолжил. – Вы без сомнения знаете, что в нынешние трудные времена я щедро вознаграждаю тех, кто мне по-настоящему предан. Я не юлю и не виляю, в отличие от досточтимых духовных особ, присутствующих здесь. – Он указал в угол, где тут же нервно зашевелились монашеские рясы. На лице Гюга Марсийского не дрогнул ни один мускул. – Ваши земли подходят мне. Но я не хочу принимать их под своё покровительство погружёнными в хаос бессмысленных междоусобиц. Мне они нужны свободными, готовыми принять моих слодат-брабантцев, но неприступными для моих врагов и непроходимыми для их воинов. Вы можете обещать мне, что это чудо свершится? Могу я рассчитывать на Перш, когда понадобится дать отпор предателям, Ротру?

Эхо имени, которое король соблаговолил припомнить и произнести, на мгновение повисло в тишине, внезапно сгустившейся вокруг двоих мужчин, как будто монахи и прочие королевские приближённые затаили дыхание, пока Генрих изучал лицо своего вассала и ожидал ответа.

– Клянусь вам честью своей семьи, Перш вас не подведёт, – произнёс Ротру, склоняя голову.

Если он ожидал, что по рядам собравшихся пронесётся вздох облегчения, то просчитался. Все обратили бесстрастные взоры на монарха, ожидая его реакции. Никто из придворных не осмеливался выказать никакого отношения к графу, пока не заметит по тончайшим признакам, каково настроение Генриха. Через мгновение, показавшееся Ротру бесконечным, Генрих встал и сошёл по ступеням с деревянного помоста.

– Надеюсь когда-нибудь вознаградить вас за эту честь, – сказал он, пронзая графа взглядом и кладя ему руку на плечо.

Дружественный жест короля наполнил гордостью сердце Ротру. Прозвучавшее наконец одобрительное бормотание придворных ласкало его слух. Он был заворожён могуществом человека, так запросто разговаривающего с ним. Но ощущение это было недолгим: Генрих отвернулся и, не сказав больше ни слова, вышел из зала в сопровождении четырёх рыцарей. Ротру остался стоять неподвижно, всё ещё опьянённый недавними впечатлениями, и только когда к нему подошёл аббат Мон-Фруа, заморгал, как будто пробуждаясь от волшебного сна. Чтобы скрыть замешательство, он объявил:

– Король, лишённый сомнений, мудр вдвойне.

– Вы бы выше ценили сомнения, граф, если бы они касались того, перерезать вам глотку или не стоит, – невинным тоном отозвался Гюг Марсийский.

– Вечно вы говорите загадками, аббат, – воскликнул Ротру, всё ещё в душе предаваясь восторгу. – Разве вы не видели, что великий человек оказал мне доверие. Или вы сомневаетесь в его словах?

– Досточтимый друг мой, я никогда не сомневаюсь в истинах, изрекаемых королями, – ответил Гюг с едва заметной иронией, хотя взгляд его оставался серьёзным. – Что меня волнует, так это ваша часть этой истины.

– О чём вы? – с неохотой спросил Ротру.

– Ещё не настал час, когда вы сможете с основанием называть Сент-Нуар своим, и тем более решать, кто имеет право ходить и ездить по его дорогам, – решительно произнёс аббат. – Негоже обманывать короля, а тем более такого, как Генрих.

– Но вы же не станете распространяться при нём об этих мелочах, Гюг, – прошептал граф Першский, поглаживая рукоять меча. Тем более, что скоро всё разрешится. Я подыщу вдове хорошего мужа из тех, кто пользуется моим доверием и слепо повинуется мне. Суйеры никогда не годились для такого дела, – процедил он сквозь зубы. – Одним словом, аббат, я сдержу слово, данное королю. Так или иначе.

– Понятно, – лаконично ответил Гюг. – А как же девушка?…

– Какая девушка?

– Аэлис Сент-Нуарская, наследница тех земель, которыми вы собрались распорядиться, – ответил Гюг.

– Видите ли, аббат. На мой взгляд дело обстоит так, – Ротру подошёл вплотную к Гюгу и, с удовольствием повторяя жест Генриха, положил руку на рукав облачения аббата, – Никто не знает, где сейчас эта одержимая, и, возможно, её так и не найдут. Помилуй Господь её душу.

– Вы аббат Мон-Фруа? – вмешался в их разговор рыцарь с вышитым на груди гербом короля Генриха. Гюг кивнул, и рыцарь сообщил: – Вас ждут в покоях короля.

Он указал на дверь, через которую удалился Генрих. Аббат, стараясь не смотреть на Ротру, покорно последовал за рыцарем.

Генрих II сидел в деревянном кресле у больших окон спиной к двери, когда аббат Гюг вошёл в комнату вслед за сопровождающим. Рядом с королём стояли всего два-три рыцаря, впрочем, и они держались от него на почтительном расстоянии. Провожатый Гюга подал ему знак приблизиться. Аббат повиновался, но прежде, чем он успел заговорить, Генрих пробормотал:

– Если бы за каждую ложную клятву Бог одаривал меня клочком земли, завтра я владел бы всей Францией. – Он наклонился вперёд, взглянул в глаза аббату: – Вы не согласны со мной, Гюг?

– У вас дар читать в людских душах, сир, – ответил аббат.

Ответ не удовлетворил монарха, лицо его помрачнело, и он изрёк ледяным тоном:

– Я думал, что это привилегия одного только Господа, аббат.

– Поскольку вы – инструмент в Его руках, то и на вас лежит печать Его мудрости, – произнёс Гюг, сверкнув глазами. – Воля Господня простирается на слуг его. Духовный меч Господа и земной меч монарха движутся вместе в едином направлении. Так есть и иначе быть не может.

Генрих II встал, и все рыцари склонились в глубоком поклоне. Гюг Марсийский опустил глаза и отступил на два шага назад. Все затаили дыхание. Монарх нахмурился, его брови соединились в одну гневную линию. Голос его загрохотал так, что слова донеслись до самых дальних уголков зала:

– Я не для того призвал вас, чтобы обсуждать церковные догмы, аббат! Не одобряю вашего усердия в этом плане и не желаю, чтобы впредь вы рассуждали о мечах, божественном Провидении и прочей ерунде, которая производит столь сильное впечатление на вашего богобоязненного короля Людовика. Перед вами тот, кто разбирается лишь в двух вещах: в охоте и в рыцарской верности. И если из-за этого мне придётся умереть проклятым, клянусь, так оно и будет! – и он снова рухнул в кресло, фыркнув напоследок. Наступила пауза, которую Гюг не стал нарушать, предпочитая дождаться, когда Генрих успокоится. Оба знали, что аббат действительно призван пред монаршьи очи не для богословских дебатов, но и не для того, чтобы лицезреть обычные для английского короля припадки гнева. Через некоторое время монарх как ни в чём не бывало спокойно продолжил беседу: – Благодарю вас, что отозвались на мой зов, Гюг. Я знаю, что мы с вашим орденом не испытываем друг к другу большой симпатии по известным причинам25, но в этот раз нам необходимо было увидеться.

– Ваше благородство приводит меня в смущение, сир, – сказал Гюг.

Те рыцари, что стояли ближе, и потому могли расслышать весь разговор, – тревожно зашевелились. Конечно же, все помнили – и как такое забыть? – гнев Генриха, когда он узнал, что цистерцианский орден приютил на французской земле беглого архиепископа, причём не где-нибудь, а в Понтиньи, аббатстве, созданном по прямому указанию из Сито, а потому являющемся одним из самых влиятельных. В конце концов монахи, при всём свойственном им милосердии, решили всё же изгнать из монастыря Томаса, чтобы примириться с королём, но Генрих так и не забыл обиды, и с тех пор отправлял пожертвования только в монастыри ордена Гранмон, гораздо более покорного и покладистого. Тем не менее, белые монахи сохраняли мощное влияние на окружение короля Людовика VII и поддерживали тесные связи с тамплиерами в Святой Земле, так что было необходимо заручиться их поддержкой, чтобы решить проблемы на континенте, такие, как бунт, который первенец Генриха замыслил для того, чтобы завладеть землями в Нормандии и Бретани. Король обратил взор к аббату и с облегчением убедился, что перед ним тот самый человек, которого он помнил ещё с тех времён, когда оба часто бывали при дворе французского короля, Генрих был тогда юным английским принцем, а Гюг Марсийский – придворным клириком. Аббат Мон-Фруа оставался всё тем же достойным человеком, считавшим своим единственным долгом сохранение мира и согласным на любые методы для достижения этой цели, не считаясь ни с людскими, ни – Генрих готов был поклясться, что это так – ни с Божьими законами.

– Чего мне ждать от Ротру, аббат? – прямо спросил Генрих.

– Того, что уже подсказала вам ваша мудрость, сир, – ответил его собеседник, не моргнув глазом. – Подобно своему отцу и многим другим он служит тому господину, который ему более подходит, и сейчас, по его утверждению, это вы. Но вас должна не столько беспокоить его верность союзу, сколько реальная цена этого союза.

– Продолжайте, – велел Генрих весь обратившись в слух.

– Ротру подвластны не все те земли, которые он вам предлагает. Он обещает вам покорность всех замков своего графства, но в любой момент положение может перемениться. Нет ясности с тем, кто унаследует Сент-Нуар.

Генрих поднял голову, встревоженный. Он хорошо знал названия всех укреплённых сооружений графства Першского, потому что через них лежал путь к нормандскому Вексену, и перейти в наступление можно было из любого из замков. Сент-Нуар – не самый большой, но расположен ближе всех к границе. Новость была не из приятных. Гюг Марсийский продолжал, подбирая слова как можно осторожнее:

– Глава рода, Филипп, умер, прямые наследники исчезли. Обстановка в графстве тревожная. Ротру претендует на эти земли, но вдова по-прежнему живёт в замке, и она молода. Кто угодно может посвататься к ней и прибрать к рукам замок. А если к тому же вновь появятся наследники… – он не закончил фразу.

– Что вы имели в виду, говоря, что наследники исчезли? Сквозь землю провалились? Ну так пусть там и обретаются! – Генрих ударил рукой по подлокотнику кресла, и стало понятно, что он опять не в духе. – Что до вдовы, то не понимаю, почему она ещё не замужем за кем-нибудь из вассалов Ротру. Проклятье! Если бы я мог отправиться туда сам вместо того, чтобы полагаться на тупых и ненадёжных союзников. – Король долго всматривался в широкие луга, простиравшиеся за окном. Придя на эту враждебную землю, он рисковал большим, чем жизнь. Короной. Вздохнув, Генрих обернулся, чтобы взглянуть в голубые спокойные глаза аббата Мон-Фруа. – Но вы, Гюг, никогда к таковым не относились. Я знаю, что вы не рассказали бы мне о конфликте, если бы хоть в одном из ваших широких шерстяных рукавов не пряталось решение, да ещё и с присказкой какой-нибудь, чтобы окончательно покорить собеседника.

– И вновь ваши слова лестны, но незаслуженны, – возразил Гюг.

– Ничего подобного, – отрезал Генрих, и аббат склонил голову. Король пристально посмотрел в лицо монаха и продолжал: – Я с самого начала задал вам неверный вопрос. Не о Ротру надо было спрашивать, а о том, что вы можете предложить мне. Ведь затем вы и пожаловали.

– Прежде, чем я продолжу, вы должны поклясться, что всё сказанное останется в этих стенах, – сказал аббат. – Я рискую жизнью, переступив ваш порог.

– Вы знаете, что так и будет, – ответил Генрих. – Говорите же.

– Я вручу вам ключи от мира, но только при условии, что вы их используете для того, чтобы не вести войны на территории Франции. Ни за что, слышите, ни за что не открывайте вновь врата ада, – горячо проговорил Гюг. – Долгие годы я бессильно наблюдаю за ссорами больших и малых господ, и все они кончаются побоищем, подобным тому, что я видел, когда носил матерчатый крест на плече. Кровь, стоны, нищета. И земли, где каждый год меняются хозяева, и не меняется больше ничто. Я знаю, что волю Божию должно уважать, и не смею произнести ни слова протеста. Я не мечтаю уже спасти жизни всем паломникам, мне бы только защитить несколько душ, нашедших приют в Мон-Фруа и его окрестностях. – От волнения голос его прервался, но он взял себя в руки и продолжал: – Всего несколько дней назад в своём монастыре я праздновал с Филиппом Сент-Нуарским окончание вражды, которое было не за горами, благодаря долгим и мучительным переговорам; сегодня результаты этих переговоров перечёркнуты, но я поклялся, что отдам последние силы на то, чтобы личные несчастья обычных людей не переросли в войну между королями. Если вы можете подождать, доверьтесь мне. Я доставлю вам настоящий ответ, единственную возможность избежать того, чтобы Сент-Нуар стал опасен для вас. Вы заручитесь верностью владельца этого замка. Взамен я прошу у вас одной милости – мира.

Он замолчал, обессиленный. И вправду казалось, что из его тела истекла жизнь, воспламенив его речи, но лишив его последних сил, отчего даже смуглое его лицо побледнело. Генрих на некоторое время погрузился в раздумья, затем ответил:

– Я уважаю вас, аббат. Я знаю, что только забота о благе Мон-Фруа подвигла вас на эту речь. Но я король, властитель многих, и долг мой перед подданными едва ли не выше, чем перед вами. И он также тяжким грузом лежит у меня на сердце. Сын готов кинуться на меня, как голодный орёл, подстрекаемый гарпией – моей супругой. К счастью, удача или Провидение в неизъяснимой щедрости своей поднесло мне Алиенору на блюде, когда она пыталась бежать из Англии, и уж я позабочусь о том, чтобы держать её за семью замками, только бы она своим ядом не питала бунтарский дух, что царит в моих землях, с которым я вынужден каждый день сражаться. Однако неистовое пламя предательства уже вспыхнуло и готово пожрать меня; я должен защищаться, ибо королевство моё живо мною. Я знаю, что когда умру, всё, что я завоёвывал, растащат по частям. – Голос его прервался. Помолчав, Генрих II, король Англии, Ирландии и Бретани и герцог Нормандский и Аквитанский посмотрел на аббата и с каменным лицом произнёс: – Скажите мне, чем отличается ваше предложение от предложения Ротру. И не упоминайте о мире. Я всю жизнь пытаюсь приручить его, да только очень уж он норовист. Ни разу и близко не подошёл.

Гюг, однако, явно не пал духом. Он кивнул своим мыслям, будто именно этого и никакого другого ответа от Генриха и не ожидал. Когда монах заговорил, голос его был так же холоден и твёрд. Он показал пустые ладони:

– Вот единственное, что есть у меня. Да ещё Бог.

Генрих подошёл к аббату и поцеловал край его рукава. Потом, приблизив губы к уху Гюга, прошептал, не скрывая заинтересованности:

– Да ещё и интриги, которые плетёт ваша Церковь. И как вы выживаете с ваше верой, Гюг?

Аббат пронзил короля взглядом, отвечая шёпотом на его вопрос. Король в ответ расхохотался, и придворные поспешили поддержать веселье монарха, хихикая с таким видом, будто согласны, сами не зная, с чем. Если король в духе, вечером будет пир горой. Затем он вышел из зала, и все последовали за ним, Гюг Марсийский остался стоять в одиночестве, задумавшись. Ему предстояла гигантская работа: найти иголку в стоге сена и положить её к ногам короля. В последние дни спасение этой хрупкой, но упрямой девушки из Сент-Нуара, которую он помнил чуть ли не с рождения, стало для аббата воплощением всего, ради чего он жил. Как будто в одном её теле слились, как реки, все вопросы и все сомнения, терзавшие Гюга Марсийского с тех пор, как он вернулся из песков Иерусалима. Потому-то он и смог ответить Генриху со всей прямотой: «Точно так же, как вы без веры, сир».

– А я утверждаю, что не может такого быть, брат Вальтер, – сказал Эврар, покусывая травинку и раскладывая камни в основании будущего костра. – Неужто королева могла быть столь ревнива, что предпочла видеть своего рыцаря мёртвым, чем охладевшим к ней?

Покачиваясь под тяжестью огромной вязанки хвороста, собранного поблизости, подошла Аэлис. Азим поспешил ей на помощь, избегая встречаться с ней взглядом. Вальтер посмеивался сквозь зубы, упорно стуча кремнем о кремень, чтобы высечь искру и разжечь огонь.

– Какой же вы недоверчивый, Эврар. Разве вам неведомо, что страсть женщины может стать разрушительной, если чувство её безответно?

– Откуда? Мне, к несчастью, случалось увлечься только дамами с каменным сердцем, – ответил Эврар, притворно вздыхая. – Вот бы встретиться с упрямой королевой из вашей истории. Уж она бы наверняка позаботилась о том, чтобы я не бедствовал и не ночевал под открытым небом.

– Как раз наоборот. – Вальтер обернулся к рыцарю, не прекращая попыток высечь искру. – Запомните раз и навсегда: если жизнь столкнёт вас с могущественной женщиной и вас угораздит стать предметом её желаний, уносите ноги, иначе вам не сносить головы.

– Эти слова мало походят на цитату из Священного Писания. Не собственный ли опыт сейчас заговорил в вас? – сказал Эврар, складывая хворост.

Вальтер воздержался от ответа, сосредоточившись на кремнях. Наконец костёр загорелся. Азим и Аэлис захлопали в ладоши, обрадованные, что предстоит отдыхать в тепле. Все устроились поудобнее, и Азим выложил второй ряд камней вокруг костра. А поверх дров положил двух форелей, завёрнутых в виноградные листья. Он выловил этих рыб в реке голыми руками. Через некоторое время Азим бросил взгляд на серебристую чешую, и заявил, что кушанье готово. Он разделил рыбу между всеми путниками, стараясь не обжечь руки. Запах еды разбудил аппетит, на который и так никто не жаловался, и несколько минут не было слышно ни звука, кроме потрескивания веток в костре, громкого жевания, да стрекота насекомых в сумерках, уже начавших опускаться на лес. Когда все наконец насытились, Эврар сделал глоток воды из фляжки. Аэлис, чтобы не оставаться наедине с Азимом, не отвлекаясь ни на минуту, прислушивалась к спору между рыцарем и Вальтером. Она ещё успеет подумать о том, как заручиться молчанием араба, тем более, что он и не стремился раскрыть передо всеми её секрет.

– Признайтесь, ведь ваша неприязнь к женщинам неспроста, – подкалывал Эврар.

– Я действительно не слишком уважаю дочерей Евы, – подтвердил Вальтер, вытирая пальцы о полы рясы. – При дворе выживают лишь процветающие, при этом не имеет значения, женщина то или мужчина, но если женщина дорвётся до власти, в душе её просыпаются демоны, и, для того ли, чтобы творить зло, или для того, чтобы привлечь любовника, она принимается плести интриги, и её ядовитое дыхание растекается по коридорам, отравляя даже самых искренних друзей.

Эврар расхохотался:

– Настаиваю на своих словах: ясно, что не в соборной школе набрались вы премудрости насчёт любовников и яда.

Аэлис слушала, затаив дыхание. Слова Вальтера напомнили ей о Жанне, и мысль о жестокости мачехи склоняла её к тому, чтобы согласиться с монахом. Однако горечь лишь наполовину пропитала её сердце. Поток боли не смог захлестнуть нежного образа матери, и от воспоминания о ней, слёзы показались на глазах Аэлис. Вспомнив отвратительные лица Ришера и Готье Суйерских, не раздумывая, она в волнении воскликнула:

– Но разве коварные мужчины не отравляют всех кругом своим ядом? Разве предатель не остаётся предателем и гнилая душонка не остаётся таковой, в каком теле бы она ни обреталась? Не считайте женщин такими уж низкими. Признайте, что честь – редкий дар и среди женщин, и среди мужчин.

Она замолчала так же внезапно, как и заговорила, и тут же поняла, насколько её выступление было некстати: его встретили гробовым молчанием. Вальтер смотрел на неё с любопытством, как будто вдруг увидел в ней нечто большее, чем безобидного попутчика.

– Друг мой Сильва, когда нибудь вы должны рассказать мне историю своей пока недолгой жизни, – сказал монах с беспечным видом, прикрыв глаза. – Вы так страстно выступили, что определённо имеете опыт, о котором стоит рассказать.

Аэлис сжала губы. Она уже сама испугалась и пожалела, что заговорила. Эврар воспользовался паузой, чтобы опять взяться за своё:

– Ну же, брат Вальтер. С вашей стороны несправедливо скрывать от нас правду. К тому же, Сильва просто молод и горяч. Нет у него никакой тайны. Без сомнения, какая-нибудь девчонка вскружила ему голову, хоть он и носит рясу. Потому юноша и бросается очертя голову на защиту прекрасных дам. И должен признать, что из мужчин, с которыми я бился, только половина вели себя как подобает истинному рыцарю, хотя гербы и оружие были у всех.

Ясно было, что он шутит, и что его единственная цель – поболтать подольше, да посидеть в тепле, потому что лечь спать и бросить огонь на произвол судьбы было не слишком-то разумно. Вальтер посмотрел на обоих в упор. Эварар широко улыбался, а Аэлис, всё ещё опустив голову, поглядывала на него искоса, явно заинтересованная в продолжении разговора. В конце концов, будто сдаваясь после долгого и изнурительного сопротивления, но всё же польщённый, Вальтер торжественно изрёк:

– Следует вам знать, друзья мои, что королевский двор – место особое, ни на что другое на земле не похожее, это не рай, не чистилище, это ад, по которому бродят проклятые души, по невежеству своему считающие, что достигли вышего положения, о котором другие могут только мечтать. Напротив, приближённые короля – это сборище самых порочных насекомых и крыс, которые только могут обитать под солнцем, хуже разве что окружение архиепископа или епископа. Стоит ли говорить, что домочадцы графов, герцогов и коннетаблей – лишь бледное подражание толпе придворных, заполняющей все закоулки того замка, что имеет несчастье служить им пристанищем. – Он прервал рассказ и поглядел на удивлённые лица своих слушателей. Без сомнения, никогда в жизни при них никто не говорил такими словами о королевском дворе, и не будь он в чаще лесной среди людей, которые едва его знали, возможно и сам не говорил бы столь свободно. Клирик усмехнулся; у него появилась возможность честнейшим образом описать так, как острый ум его позволял, ту выгребную яму, которую представлял собой королевский двор, не нарушая клятвы верности Генриху. Вальтер продолжал: – Думаю, ясно, что милосердие, честность, смирение, воздержанность и прочие добродетели, которым нас призывает следовать Господь – лишь пустой звук для этой толпы честолюбцев; скромность и сдержанность нежнейшей Девы Марии смешны обильно румянящимся дамам в облегающих платьях, едва прикрывающих белоснежную кожу, будто созданную для соблазна тех несчастных, кому случиться попасть в их сети. Там королева проводит дни, пробуя на вкус сласти, надкусывая сердца и распределяя синекуры, а король слишком занят, чтобы навести порядок: с него довольно и того, чтобы удерживать в руках свои владения. Очевидно, что, ежели два светила, озаряющие судьбы подданных так потускнели, то и придворные их соответственно распустились. Вот так круг тех, кто призван олицетворять земное могущество и церковную мудрость, возгорается адским пламенем, в котором все пляшут, как одержимые. – Вальтер преобразился. – Не стану притворяться: я сам – участник этой оргии; проповедую божественную добродетель, а сам впадаю в соблазн, как последняя свинья. Когда королева бела, как утренний луч солнца, а смех её соткан из золота и жемчугов, какой мужчина не отдаст ей жизнь свою? А после остаёшься ни с чем, кроме мучительного стыда за то, что поклонялся идолу, верил в фальшивую добродетель. – Он развёл руками, как бы показывая, что они пусты. – Не могу преодолеть отвращения к этим нежным созданиям, способным на такое притворство, на столь жестокий обман. Только для Святой Девы, да христианских мучениц делаю я исключение.

Вмиг утратив свою обычную жизнерадостность, Вальтер погрузился в реальные размышления. Спутники не осмеливались прервать его подавленное молчание, но он сам вдруг поднял глаза и пожал плечами, как будто просил прощения за тоску, которую нагнал своим рассказом. Аэлис пробормотала:

– Может быть, вы и правы, Вальтер, и ложь угнездилась на лицах женщин. – собравшись с духом, она добавила: – Но верно и то, что она расцветает и на языках некоторых мужчин.

– Ладно, молчите уж оба, – беспечно прервал их Эврар. Уже совсем стемнело, а серьёзность разговора была ему не по нраву. – Пожмём друг другу руки и договоримся, что будем восхищаться красотой издали, раз уж это такая опасная штука.

Так они и сделали. Вальтер – с печалью во взоре, а Аэлис с комком в горле. Тут же Эврар растянулся на земле, и вскоре оттуда, где он лежал, послышался храп. Аэлис, тем не менее, никак не могла уснуть. Жестокие слова Вальтера ещё бродили в её сознании, а от страха, пережитого днём, сами собой сжимались зубы. Сердце билось у неё в груди, как пойманный зверёк, лоб покрылся холодным потом. Лес не утихал, и под его ночные звуки тревожные мысли проносились в голове Аэлис: надо добраться до Шартра, не вызывая подозрений, а там искать убежища или бежать, и снова бежать и скрываться, без конца скрываться и бежать. Она про себя помолилась о том, чтобы Суйеры не выслали никого в погоню, и попросила Деву Марию помочь ей и придать сил. Молитва девушки была смиренной. С каждым днём, который проводила она в пути, окружённая мужчинами, она всё более осознавала, что силы надо черпать в собственной душе, и что добрая Дева Мария только тогда будет нежным облаком парить над с ней, если она сама станет для себя оплотом веры. Робкая улыбка появилась на её лице. Она доберётся до Шартра, найдёт надёжное место. А потом исчезнет, откажется от своего имени, от своего прошлого, смешается с миром, полным людей и историй, с которыми она едва-едва начала знакомиться. Вальтер рассказывал о придворной жизни и о королевах, Эврар странствовал по Франции, участвуя в самых славных турнирах. Аэлис размечталась и скоро погрузилась в сон. Во сне она ночевала в просторных шатрах из тончайшего шёлка, ей прислуживали любезные дамы и молчаливые рыцари. Её разбудила смуглая рука, зажавшая ей рот и не давшая вскрикнуть от испуга.

– Тссс! – прошептал Азим вырывавшейся Аэлис. – Не бойтесь. И не кричите. У моего хозяина острый слух, а нам он в свидетели не нужен. Я сейчас уберу руку, но обещайте мне, что не совершите опрометчивого поступка и не подвергнете нас опасности.

Аэлис, дрожа, кивнула, но когда Азим выполнил обещание и убрал руку, отскочила так далеко, как могла. Он не сделал ничего, чтобы помешать ей.

– Чего тебе надо? – спросила она.

– Свободы, как и тебе, – ответил Азим, сверкнув глазами. Он был не намного старше Аэлис, но в чертах его читалась решимость. Осклабившись, он добавил: – Госпожа.

– Молчи! – прошептала Аэлис, покосившись на спящих в двух шагах спутников. Я спрашиваю, чего ты хочешь от меня? Может, немного денег… – пробормотала она еле слышно.

Нескольких её несчастных монет не хватило бы, чтобы подкупить всех, кто встретится на пути к свободе. Азим, как будто прочтя её мысли, отрицательно замотал головой и сказал:

– Не о деньгах речь. Я тоже хочу идти своим путём, а не следовать за другими. Эврар был хорошим хозяином, но я-то не раб. – Выражение его лица не изменилось; он просто изрекал истину, без всякой злобы. – Я хочу вернуться на юг, к родным.

– Что же тебе мешает? – спросила Аэлис, невольно заворожённая его словами.

Она поняла, что в этом мире, который едва начал раскрывать перед нею свои тайны, всё не такое, каким кажется: каждый что-то скрывает. Эта мысль, как ни странно, успокоила её. Азим ответил:

– Я не могу путешествовать один. Меня или прикончат, или я окажусь в лапах куда более жестокого хозяина. Вдвоём мы не вызовем подозрений. Наденем оба рясы и сойдём за монахов. По-твоему, это невозможно?

Аэлис молчала, Азим вопросительно смотрел на неё. Она отрицательно покачала головой, не говоря ни слова. Юноша продолжал:

– Не знаю, от кого и почему ты бежишь, да и не важно. Мне только надо, чтобы мы были вместе. – Не получив ответа, он добавил: – Могу подождать до города. Но как только мы окажемся там, ты должна решиться.

– А если нет? – спросила Аэлис, встревоженная его тоном.

– Не знаю, какое наказание положено женщине, прикидывающейся монахом, но если я хоть сколько-то знаю христиан, в этом случае они ведут себя не столь милосердно, как похваляются, – ответил Азим, глядя в испуганные глаза Аэлис. – Подумай как следует, прежде чем ответить. Завтра, когда прибудем в Шартр, снова поговорим.

И он пошёл устраиваться на ночь у костра. У Аэлис подкосились ноги. Она долго не могла пошевелиться. Холод пробрал её до костей и в конце концов заставил подняться и подойти к ещё тлеющим углям. Она села на корточки и обняла свои колени. Глянув на красноватый отблеск на фамильном кольце Сент-Нуаров, она так затосковала, что рухнула на землю, свернувшись калачиком, будто пытаясь спастись от надвигающейся бури.

Глава одиннадцатая

Шартр гордо раскинулся среди виноградников, полных спелых гроздьев, и полей, засеянных пшеницей, за лугами, орошаемыми ленивыми водами Эвра. Казалось, столь божественное изобилие может быть присуще лишь воистину святому месту. Чем ближе путники подходили к Шартру, тем прозрачнее становились леса и всё виднее – крепостная стена и одни из семи ворот, ведущих в город. Верилось, что сам Господь избрал это окружённое горами и лесами место для одной из главных святынь христианского мира: собора Девы Марии, южная башня которого была возведена совсем недавно и теперь возвышалась рядом с такой же северной на холме От-Виль, самом высоком в городе. Всем было известно, что графы Шампанские в равной степени справедливо управляют всеми своими землями, но в то же время ни для кого не было секретом, что Генрих26, сын великого Тибо, нынешний граф Шампанский, питает особую слабость к собору, в котором хранится священная реликвия – лоскут от плащаницы Девы Марии, привезённый со Святой Земли. Поговаривали, что многие заслуги графа – результат благотворного влияния на него супруги Марии, дочери от первого брака короля Людовика и Алиеноры Аквитанской, а особо благочестивое поклонение Генриха Щедрого собору Плащаницы Девы Марии на самом деле тайный знак любви к графине. Однако влиятельные церковные деятели предпочитали об этом молчать, опасаясь графского гнева. Это были времена, когда дома Блуа и Шартра пользовались особой властью: королева Франции Адель была сестрой Генриха, а их брат Гильом Белорукий посвятил себя Церкви и являлся одновременно архиепископом Марсийским и епископом Шартрским, несмотря на запрет папы Александра III сосредоточивать столько власти и богатства в одних руках. С другой стороны, благочестивый король Франции не видел ничего дурного в возвышении славы Божией, и тем более в возвышении родственников жены, при условии, что те поддержат его в противостоянии английскому королю, которому во Франции принадлежало больше земель, чем королю французскому. Так процветал Шартр и его собор под покровительством королей, графов и епископов, становясь всё прекраснее и богаче.

Уже были видны ворота Гильома с двумя мощными круглыми башнями, с чьих балконов стражники следили за длинной двойной очередью желающих войти в город. Одни прибыли по делам духовным, другие – по торговым. Паломники смиренно продвигались ко входу, группами или по одному, гвардейцы их досматривали достаточно бегло (потому что богомольцы были освобождены от пошлины и для церберов не представляли никакого интереса). Торговцы шли в отдельной очереди, они отвечали на вопросы стражников о товарах, о времени, на которое просились в город, и с них брали плату за вход, но меньшую, чем с обычных путешественников. Иногда поднимался шум. Случалось это, когда какой-нибудь торговец, не предупреждённый вовремя о тарифе, жаловался, что с него дерут слишком много, или кто-то из стражников обнаруживал, что паломники – вовсе не паломники, а лоточники и бродячие торговцы, вздумавшие пройти бесплатно. Во всеобщей толкотне и под ржание вьючных животных такие инциденты проходили практически не замеченными, и поток людей и товаров не прерывал своего неторопливого движения.

Аэлис жадно смотрела по сторонам, замечая и запоминая всё вокруг: от разноцветных (красных, синих, жёлтых) юбок, в которых щеголяли торговки овощами, до непрерывного ржания лошадей, мулов и ослов, вынужденных ждать часами, прежде чем их напоят на конюшне какого-нибудь городского постоялого двора. Вот двое паломников, получив разрешение войти, быстро зашагали вглубь улицы. Вместо сандалий к их ступням рваными тряпками привязаны простые деревянные бруски, плащи в дороге изодрались в клочья, но шагают они так весело, что сразу ясно: ночевать им сегодня предстоит на удобных матрасах, набитых соломой. Рядом, в очереди торговцев, бородач, тащивший корзину из ивовых прутьев, полную лука, в сердцах плюнул себе под ноги, развязывая грязный тощий, едва позвякивающий кошелёк. Заметив, что Аэлис смотрит на него, он одарил её беззубой улыбкой и подмигнул, как будто сквозь одежду мог проникнуть взглядом в самую глубину её сердца, трепетного и взволнованного. Засмущавшись, девушка отвела взгляд, но тут же её внимание привлекла другая картина: Вальтер и Эврар о чём-то спорили шёпотом. Рыцарь мотал головой.

– Я говорю, лучше нам разделиться: вы с Сильвой пройдёте без всяких проблем, но если поймут, что мы все вместе, возьмут по два сольдо с носа. – Он бросил взгляд на своего слугу. – За Азима и так вдвойне сдерут.

– А я говорю, не волнуйтесь, – возразил Вальтер, спокойно глядя вперёд.

Эврар недоверчиво фыркнул, стараясь не привлекать внимания гвардейцев, и потянул коня за узду. Аэлис склонила голову. Эврар не беспокоился бы так о величине пошлины, если бы знал, что среди его попутчиков – беглянка, прикидывающаяся монахом: за такое ни по какому тарифу не расплатишься. Она изо всех сил сжалась, мысленно молясь о том, чтобы всё обошлось, подняла глаза к небу и, разглядев за крышами домов величавые башни храма Богородицы, пообещала, что, если удастся благополучно миновать ворота, произнесёт пять раз молитву “Аве Мария” перед образом Девы. Азим шёл в группе последним, безропотно снося насмешки крестьян. Для них темнокожий парень был чем-то невиданным, скорее творением дьявола, чем Господа. Когда путники наконец подошли к стражнику, он тут же опустил руку, и перед ними на землю рухнуло тяжелое бревно. Оно было подвешено на блоках, чтобы преграждать вход в Ворота Гильома, и казалось, что поднимается и опускается по мановению руки стражника. Служивый почесал подбородок и произнёс:

– Ну-ну, кто это у нас тут? Пара монахов, оборванец и бес. Ничего себе компания! Крепко вам придётся постараться, чтобы убедить меня в своих честных намерениях. Те монахи, которых я знаю, в такой странной компании не разгуливают.

– Мы всего лишь хотим пасть к ногам Богородицы, – ответил Эврар, сверкнув глазами, прежде чем Вальтер успел сказать хоть слово.

– И он тоже? – вопросил стражник, с ухмылкой указывая на Азима. – Знаете что, отец, ищите другое место для обращения нечестивых. У нас тут своих воров хватает.

– Вы отказываетесь пропустить слугу Господня? – взревел клирик так, что все его услышали. Вокруг них образовалась небольшая толпа, стражник нахмурился. Он не привык, чтобы те, кто стучится в его двери (а так он называл про себя Ворота Гильома), вели себя столь заносчиво. И тем более, чтобы тащили с собой грязных морисков.

– Ну разве что вы докажете мне, что у вас в Шартре дела по части Господа. Вот так, – ответил стражник, глядя в глаза Вальтеру. Аэлис в тревоге смотрела на Эврара. Тот был разгневан, рука его угрожающе тянулась к рукояти меча. Конь и мул нервно ржали. Азим забился между рыцарем и Аэлис, а за его спиной уже слышался ропот толпы. Аэлис обернулась к клирику, стараясь не смотреть на измождённые любопытные лица паломников, не сводивших с них взгляда. Вальтер неторопливо искал что-то в сумке. Наконец он вытащил свиток, обвязанный красной шёлковой нитью, с которой свисали ещё несколько переплетённых красных нитей, пахнущих воском. Не выпуская свитка из рук, Вальтер поднёс его к глазам стражника.

– Ты знаешь, чьи это печати?

Тот растерянно заморгал. Потом протянул руку, чтобы оторвать клок от свитка, но Вальтер решительно отстранил его, не убирая документа. Стражник сжал губы и сглотнул. Потом он поднял руку и ворота, скрипя, открылись. Толпа удивлённо зашумела. Грязная улица, по которой шла масса народа, поднималась к высокой части Шартра. Не теряя ни минуты, Эврар взял Азима за шиворот, а Аэлис – под локоть и потащил их прочь от Ворот Гильома. Вальтер Мап, довольный, прокладывал дорогу через толпу. К счастью, папская печать была известна во всём христианском мире. Александр III поначалу было заартачился, но король Генрих нуждался в защите для своего посла, а уж если английский монарх чего захочет, даже правая рука Господа не в силах отказать ему.

– Проклятые лицемеры. Что за дела у папского легата с мавром? – проворчал стражник, скрывая растерянность.

В очереди паломников чей-то тренированный взгляд не упустил ни одной детали произошедшего. Четверо мужчин в тёмных плащах поверх белых ряс продвигались потихоньку к Воротам Гильома.

Озэр подал знак Л’Аршёвеку, и тот спешился у постоялого двора. Готье и Варин – тоже. Первый – с мрачным видом, второй – с заинтересованным. Торговец мехами и его слуга привели их сюда по узким улочкам от Ворот Сен-Мишель, тех, что ближе всего к собору и торговому району, выросшему рядом с ним. Несмотря на это, путь их был не самым близким: от улицы Вэн, где лавочники расставляли на широких столах под некогда белыми тентами кувшины, полные до краёв знаменитым босским вином, через улицу Першерон, ещё пахнущую замечательными лошадьмитяжеловозами, которых выставляли здесь торговцы, путники добрались наконец до галереи собора и улиц, прилегающих к храму, относящихся к юрисдикции епископа Шартрского, куда на религиозные праздники, посвящённые Богоматери, пользуясь покровительством Его Преосвященства, отовсюду стекались торговцы. Хотя до сентябрьской ярмарки, приуроченной к Рождеству Богородицы, оставалось ещё несколько дней, город прихорашивался, не обращая внимания на слухи о надвигающейся войне. Одни говорили, что король Генрих стёр с лица земли целый город, сжигая живьём первенцев прямо на глазах у родителей, другие утверждали, что это Людовик спалил церкви и дома Вернёя. И все в один голос твердили, что никому не выгодна ссора христианских королей, которые дерутся между собой вместо того, чтобы гнать сарацин со Святой Земли. И под конец все выпивали за спасение страны и покупали свинцовые статуэтки Богоматери в плащанице, чтобы молить её о том же. Одним словом, и жизнь и смерть брали своё.

– Нам надо отделаться от этих двоих, – прошептал Озэр так, что слышать его мог только Луи.

Тот посмотрел на него с интересом и, едва заметно улыбнувшись, ответил так же тихо:

– Чёрт возьми, compaign. Сколько дней мы таскаем за собой этих тварей, и до сих пор тебе не приходило в голову перерезать им глотку! Мы могли сделать это ещё в лесу, без шума и пыли, но нет, господину было угодно дождаться, когда мы окажемся во втором по величине городе Франции.

– Не будь таким кровожадным, Луи, – весело отозвался Озэр. – Я всего лишь собираюсь от них смыться. Мы слишком заметны, когда эти двое с нами.

– Да, Варин никого равнодушным не оставит, – согласился Луи.

– Не оставит ни одной души иначе, чем в пятках. У кого при нём развяжется язык? – спросил капитан, разглядывая торговцев и прочих прохожих и не находя среди них настолько разговорчивого.

Толстые стены собора, казалось, встали между ним и его призрачной целью. Он пробежал взглядом по каменным статуям, изображавшим муки и проповедь Христа. Праведники стояли перед Ним на коленях. Внезапно лицо капитана просветлело, он с довольным видом почесал бороду. Обернулся к Луи, глянул на него со значением и, обращаясь к Готье и Варину объявил:

– Мы тут решили исповедаться.

Луи остался невозмутим, только кивнул, тогда как остальные двое переглянулись и промолчали. Уходя, Озэр бросил:

– Увидимся на постоялом дворе.

Варин из Лонрэ погладил свою секиру, будто говоря ей: не спи, будь начеку.

Четверо хмурых путешественников молча дожидались, когда мальчик, который принёс им хлеб, сыр и подогретое вино, удалится. Они сидели за столом в одном из многочисленных домов неподалёку от собора, хозяева которых зарабатывали обедами и ночлегом для паломников. Хотя путники и добрались наконец до города, было видно, что всем им как-то не по себе, будто они сами не ожидали, что этот момент наступит так скоро. Оживлённые разговоры прохожих, мерный стук копыт лошадей и мулов доносились с улицы сквозь раскрытые окна, и эти радостные звуки лишь подчёркивали мрачность сотрапезников, которые, казалось, собрались на поминки. Наконец рыцарь Эврар решился нарушить неловкое молчание, налив себе стакан вина, и произнеся тост:

– Ну вот мы и здесь! Не думал, что путь окажется таким коротким. За моих неутомимых попутчиков. – И, слегка поколебавшись, добавил: – Ну и куда вы думаете отправиться дальше?

Аэлис старалась не смотреть на монаха. Она и сама задала себе тот же вопрос, когда они миновали ворота Гильома.

– Господь укажет нам путь, – ответил Вальтер, пододвигая к себе сыр. И добавил с невесёлой улыбкой. – Я надеюсь, по крайней мере.

– Вы скрытны, как могила, – ответил Эврар.

– Не будь я таким, гнить бы мне в ней давно.

– Ладно. Но не станете же вы говорить мне, что добыли пропуск, – тут он понизил голос, – от самого папы, чтобы странствовать ради своего удовольствия.

– Что правда, то правда, – сказал Вальтер, выдержав вопросительный взгляд Эврара, – говорить я этого не стану.

– Ваше право, – кивнул Эврар, не подавая виду, что задет невозмутимостью монаха. – Я-то не стану от вас скрывать, что мы с Азимом, видимо, отправимся на север, возможно, в Ланьи. Ведь так, парень? – Он без тени сомнения взглянул на своего слугу, и тот кивнул, не разжимая губ. – Ярмарка закончилась, но уж ктонибудь нам расскажет, где сейчас проводятся турниры, которые запрещает церковь, но без которых у меня не было бы и корки хлеба.

– Желаю вам удачи, – вдруг вырвалось у Аэлис. Рыцарь Эврар поднял удивлённый взгляд на опечаленное лицо девушки. Тень смятения на миг промелькнула в его глазах, но он пожал плечами: видно, смирился с тем, что то и дело приходится расставаться с людьми и городами. В мире Эврара печали места не было.

– Нерадивый у вас ученик, Вальтер, – шутливо заметил он. – Не поддерживает папских эдиктов, направленных против турниров.

– Он волен так поступать, ведь я не его учитель, и не знаю, куда отправится он нынче вечером, – сказал Вальтер, впервые, с тех пор как они зашли на постоялый двор, взглянув на Аэлис. – Да вы и сами, наверное, не знаете, Сильва?

Услышав мягкий голос клирика, Аэлис почувствовала, как волна отчаяния затопила её душу. Эти четверо провели вместе несколько дней в пути, переходили реки и спали под общей усыпанной звёздами небесной крышей, под покровом холода и одиночества. Дорога сблизила их. Тем не менее вскоре им предстояло расстаться, и хорошо ещё, если они вспомнят когда-нибудь хоть имена своих попутчиков. Аэлис подумала, что давно уже не чувствовала себя беспомощной, не ощущала опасности. Её товарищи, ведь по-другому она не могла назвать их, совершили это чудо, и теперь ей предстояло потерять и их, как всё то, что потеряла она, покинув Сент-Нуар. Вальтер, с тех пор, как путешественники прибыли в Шартр, похоже, вовсе забыл о своей неопределённой миссии: каких-то поисках чего-то в библиотеках соборов, и то, как он нахмурился, когда Эврар предложил пропустить по стаканчику, чтобы приятно закончить вечер, наводило на мысль, что он торопится расстаться с рыцарем и с его слугой, а может быть, и с Аэлис. При этом Азим старался не терять её из виду, и настойчивый взгляд его чёрных глаз напоминал ей, что скоро пора будет принимать решение. Но какое? Был ли выбор между абсолютным одиночеством и бессмысленным бегством, которое отдалит её от того немногого, что она ещё могла назвать своим? Она прикусила нижнюю губу, стараясь проглотить ком, подступивший к горлу, и пробормотала:

– Вы правы, Вальтер. Я и сам не знаю, куда идти. – Она гордо выпрямилась и добавила: – Но что-нибудь придумаю.

– Не сомневаюсь, особенно, если пойдёте и дальше со мной, – ответил Вальтер, поднимаясь со стула. Аэлис посмотрела на него растерянно. – Или предпочитаете попасть здоровым в лазарет Святого Иоанна, где дают приют прокажённым и прочим несчастным божьим созданиям? Идёмте, Сильва. – Хотя лицо Вальтера казалось равнодушным, в его добрых глазах блеснуло сочувствие. Не могу сказать вам, что будет завтра, но сегодня мы какую-нибудь лежанку раздобудем, пусть даже под сводами Королевского Портала.

– Никогда не видел королевского портала, – благоразумно ответила Аэлис.

– Так не будем же терять время, – сказал клирик. Он протянул руку рыцарю Эврару, и тот её торжественно пожал. Азим с тревогой наблюдал эту сцену и, улучив минуту, незаметно подошёл к Аэлис. Он быстро прошептал ей что-то на ухо, пока Эврар прощался с Вальтером. Аэлис кивнула, и широкая улыбка появилась на лице парня.

Когда Вальтер и Аэлис вышли с постоялого двора и двинулись вперёд по улице, вечерний Шартр окутал их своими звуками и запахами: грязный ручеёк стекал в сторону Бас-Виль, неся очистки, помои и кровь зарезанных свиней, запах которой привлекал собак со всей округи. На верёвках, протянутых через улицу, в нескольких пье над головами путешественников сушились выстиранные рубахи и скатерти. Смеркалось. Собор, воздвигнутый в центре города, устремив свои башни в небо, главенствовал надо всей округой.

– Я уж думал, что нынче вечером мы расстанемся, – сказала Аэлис, когда они прошли порядочный отрезок пути.

– Так я и знал. У вас, не смотря на вашу юность, плохая память.

– О чём вы?

– Я-то помню, что в Мортанском лесу вы меня здорово выручили. По-вашему, я мог такое забыть? Я не брошу вас, пока не буду уверен, что с вами всё в порядке, – проворчал Вальтер. – Иногда я задаю себе вопрос, откуда вы взялись, Сильва. Никогда не встречал такого странного монаха. А я вас уверяю, с монахами мне приходилось иметь дело не раз.

– При дворе? – спросила Аэлис, спеша перевести разговор на другую тему и избежать ответа на скрытый вопрос.

Тот кивнул.

– Да, и там, и в других местах. Мне приходилось бывать в замках, стены которых обиты роскошным бархатом, и во дворцах с беломраморными лестницами, до такой степени отполированными, что можно увидеть в них своё отражение. – Аэлис в восторге ловила каждое слово. Клирик посмотрел на неё искоса и невольно усмехнулся. – Скоро и вы, Сильва, узрите чудо, достойное королей.

– Какое? – спросила девушка.

Вальтер Мап указал вперёд. Перед ними сияли факелы, освещающие вход в собор Богородицы в Шартре в любое время дня и ночи, даже тогда, когда солнце уже ушло на покой. Королевский Портал – центральный из трёх огромных порталов, открывших своих тёмные пасти, чтобы принять верующих. Вытянутые людские фигуры, украшающие колонны, дышат покоем: это почтенные мудрецы, в руках у них манускрипты, одеяния струятся длинными складками. На центральном тимпане – Христос на троне, а рядом с ним человек, орёл, лев и бык. У подножия трона – апостолы, проповедующие Слово Божье. Камень, согретый пламенем факелов, будто ожил на глазах Аэлис. Во второй раз с тех пор, как покинула родные стены, была она покорена красотой, которую и вообразить себе не могла. Вальтер указывал на башни собора, куда более высокие, чем колонны монастыря Мон-Фруа, будто хотел сделать Аэлис подарок (а это и был подарок). Здесь каждому, кто желал очиститься от грехов, обещано было спасение, стоило только войти в обитые медью ворота. Слёзы затуманили взор девушки, её потрясли истории, которые молча поведали ей статуи Королевского Портала, и теперь она жаждала узнать ещё тысячи и тысячи тайн, к примеру, тех фигур, которые не были изображениями Христа и Богоматери. Одна группа, казалось, стремилась к познанию, около другой были изображены знаки Зодиака. Даже искажённые страданиями лица грешников в аду были полны жизни. Глаза Аэлис сверкали, когда она обернулась к клирику.

– Ничего прекраснее в жизни не видел! Вы правы. Это королевский дворец.

Вальтер добродушно кивнул. Он не мог разделить наивного восторга Сильвы: слишком хорошо были известны ему законы царств небесных и земных, чтобы забыть обо всём на свете и безмятежно любоваться чистой красой храма, воздвигнутого по воле человека во славу Божию. Однако он завидовал этой наивной радости, которую тоже когда-то испытал. Глядя на взволнованное лицо Сильвы, он признался себе, что одной из причин, по которой он привёл сюда юношу, было желание, показав ему эту красоту, вновь ощутить жаркую волну счастья, охватывающую человека при виде божественного шедевра и заставляющую его вспомнить о том, что и в нём самом есть искра Божья.

Аэлис с сильно бьющимся сердцем подошла поближе к скульптурам. Она не могла не восхититься нежными складками одеяний ангелов, благостью Девы на троне. Таким покоем веяло от этих стен, что ей захотелось пасть на колени и в молитве препоручить себя величию Неба, воссозданному здесь. Она уже протянула руку.

– Давайте войдём внутрь, – произнёс за её спиной клирик. – Ночью даже на улицах, прилегающих к храму, небезопасно.

Не дожидаясь ответа Аэлис, он поднялся по ступеням и вошёл в ворота собора. Девушка прикусила нижнюю губу, чтобы скрыть ликование: она подумала, что, если она переступит порог Дома Божия на земле с широкой довольной улыбкой, суровые стражи храма сделают ей выговор, а привлекать внимание она уж никак не хотела. Кто знает, сколько времени пробудет она ещё под покровительством Вальтера, но каждый миг был драгоценен, и разбрасываться ими она не намеревалась. Дрожа от холода и предвкушая чудеса, она вдохнула запах ладана. Под громадными арками храма её жадному взору предстали сложные витражи, окрашивающие полумрак нефа в разные цвета. Она открыла было рот, чтобы что-то сказать. Тут за спиной раздался громовой голос:

– Постойте!

Аэлис инстинктивно схватила Вальтера за руку и замерла, опустив голову. Клирик ответил успокаивающим рукопожатием и кивнул вновь пришедшему. Тот протянул белую, как снег, руку, на которой сверкало кольцо, инкрустированное рубинами. Вальтер склонился, чтобы поцеловать её.

– Ваше Преосвященство.

– И правда, глаза не обманули меня. – Упомянутые глаза глядели на путников из-под тяжёлых век и длинных ресниц. Лицо незнакомца было белокожим и румяным. Он улыбался, демонстрируя гостеприимство, но во взгляде его было лёгкое удивление. – Вы ведь почтенный Вальтер Мап, и если я не ошибаюсь, в последний раз мы виделись, когда…

– Вы наложили интердикт на Английское королевство, – ответил Вальтер бесцветным голосом.

– Верно. – Гильом Шампанский сурово глянул на собеседника и, кивнув, добавил: – Ваш монарх без зазрения совести отдал приказ убить святого человека.

– Генрих совершил покаяние, – ответил Вальтер, выдержав взгляд собеседника. – И я убеждён, что он продолжает искупать свой грех, ибо несчастия преследуют его.

– Да. Это странное семейство, эти злобные отпрыски, – ответил Гильом, удовлетворённый словами Вальтера. – Говорят, в роду у них никогда уже мира не будет.

– Мы все ратуем за то, чтобы эти мрачные пророчества не сбылись.

– Хвала Господу. Скажите, как вы оказались здесь, столь далеко от норманнских земель, Вальтер? – спросил Гильом, впиваясь глазами в клирика.

– Мой господин велел мне собрать самые драгоценные рукописи христианского мира.

Лицо Гильома Шампанского не дрогнуло, когда он подал едва заметный знак, и из тени выступили монах и двое воинов с эмблемами своего господина на одежде, голубыми с серебряной полосой и двумя золотыми доспехами. В полумраке храма, освещённого слабым светом масляных ламп, серебряная полоса на груди воинов выглядела зловещей. Аэлис перекрестилась и зашевелила губами, молча молясь. Выражение лица Гийома смягчилось и, указывая на девушку, он сказал:

– Ваш попутчик не такой привычный, как мы с вами, к суровой жизни служителя Церкви. Оставимка мы его на попечение одного из моих каноников, а сами тем временем поговорим.

Вальтер обернулся к Аэлис и прошептал:

– Не волнуйтесь. Здесь вам бояться нечего. Понятно?

Аэлис энергично кивнула, и один из монахов, служивших при соборе, показал ей знаками, чтобы она следовала за ним. Она так и поступила. К её облегчению, стражники следом не пошли. Когда монах и Аэлис скрылись за огромными колоннами, поднимавшимися до каменного потолка, Гильом склонился к Вальтеру и спросил:

– Признайтесь, почтеннейший, ведь вы меня дурачите?

– Так выходит, он нагло оборвал вас на полуслове? – воскликнул возмущённый Л’Аршёвек, подливая вина всем, кто сидел за столом. – Вас, хранителя мира и покоя в этом городе! Что и говорить: у людей буквально не осталось ничего святого, – закончил он, сокрушённо качая головой.

– Знаю, знаю, – кивнул собеседник, демонстрируя огромные железные ключи, которыми запирал на ночь Ворота Гильома. – Такова жизнь. В наше время больше доверяют восковой печати, чем здравому смыслу честного и рассудительного человека.

Без сомнения, под последним он подразумевал самого себя. Луи незаметно усмехнулся, а тем временем Озэр, раскрасневшийся от вина, наклонился к стражнику:

– Ладно, признайтесь, они вам хорошо заплатили. Вы просто не хотите откровенничать, чтобы мы не предложили обмыть доход, ведь так? – Он заговорщически подмигнул собеседнику, не сводя с него глаз.

– Клянусь, они мне не дали ни сантима! – он с самым безутешным видом замотал головой. – Просто этот идиот-клирик помахал у меня перед носом своей проклятой папской печатью, и – куда денешься? – пришлось пропустить. – Луи и Озэр заахали и разинули рты от изумления. Польщённый их вниманием стражник, понизив голос, продолжал: – Кто его знает, что за дела у этого священника: с ним был мавр, молодой монашек и наёмник для охраны.

– Странная компания, однако, – бросил презрительно Луи. Озэр весь превратился в слух. Стражник расхохотался и толкнул капитана локтем в бок.

– Не будь я добрым христианином, заподозрил бы, что у святоши этого полно грехов, за которые придётся нести ответ перед папой. – Он подмигнул и добавил: – У мавра глаза – как у гурии, чёрные, как ночь, у второго, у мальца, кожа белая, губы блестят. Ну, вы меня понимаете…

– Да уж, мысль ваша ясна, как летний полдень, – произнёс Озэр ледяным тоном.

– Вы прирождённый оратор, любезный Гибер, – добавил Луи, поднимая бокал для тоста. Он бросил на Озэра предостерегающий взгляд и продолжил: – Но без сомнения, в святом городе не так много мест, где эта воплощённая череда пороков сможет найти приют.

Стражник в задумчивости почесал затылок.

– Ну, постоялые дворы всегда открыты для чужеземцев. А есть ещё хозяйки, сдающие комнаты, хотя только тем, у кого нет вьючных животных. – Вдруг он стукнул себя по лбу и воскликнул с горечью: – Да им же и снимать ничего не надо! Эта печать, друзья, будь она фальшивая или подлинная, гарантирует ночлег за счёт епархии.

– Безобразие! – возмутился Луи. – Так этот монах-развратник и его малолетки проведут ночь…

– Под покровительством епископа Шартрского, – закончил фразу стражник. В соборе, в одной из галерей.

Внезапно воцарилось молчание, тем более заметное на фоне гомона и криков остальных посетителей таверны «Северный ветер». Луи и Озэр даже не пытались развеять тревогу, поселившуюся в сознании их собеседника. Стражник смущённо откашлялся, встал, пытаясь по возможности сохранять достоинство, но заметно шатаясь от выпитого вина.

– Спасибо за компанию. Пора возвращаться на пост.

– Вы оказали нам высокую честь! Вы – редкой души человек.

Луи вскочил и крепко пожал руку Гиберу. Стражник склонил голову, бросил взгляд на Озэра и, спотыкаясь, побрёл к двери. Когда он скрылся за нею, друзья, как по команде, переменились в лице. Луи положил руку на плечо Озэра.

– Мы уже у цели, compaign.

Капитан молча кивнул. Он поднял голову и Луи заметил в его взгляде озорные искры.

– Слава Богу, что нам попался этот идиот. Если бы пришлось обойти все таверны города, завтра нас нашли бы где-нибудь в канаве с кишками наружу.

– Тебя – может быть, – отозвался Луи. – А моей глотке, хоть всё вино со всей страны свези, – всё будет мало.

– Да я не о том. – Озэр направился к выходу. – Я о том, что попойки в тавернах обычно кончаются дракой.

Светловолосый гигант встал между капитаном и свежим дуновением шартрской ночи. Единственный голубой глаз уставился на обоих друзей.

– Да вы никак заблудились? – насмешливо прорычал Варин. – Помнится, давеча вы говорили, что до смерти истосковались по исповедальне.

– Это всего лишь остановка на пути к ней, – немедленно сообщил Озэр. – Мы как раз направляемся в собор, если желаете, можете присоединиться.

– Ты с ума сошёл? – прошептал Луи.

– Лучше пусть будет на виду, чем крадётся в десяти шагах за нами, – ответил Озэр так же тихо. – Эта ищейка нас не оставит одних ни днём, ни ночью.

– В этот час? – спросил с ехидством Варин. – Странное время вы выбрали для посещения храма.

– Для исповеди любое время годится, – весело отозвался Л’Аршёвек. – Абсолютно любое.

Озэр поправил меч на перевязи и в два прыжка выскочил из таверны, Луи – следом. Мрачный германец последовал за ними.

Крипта была огромна, судя по широким коридорам с бесчисленными изгибами и ответвлениями. К первоначальной постройке в романском стиле, возведённой на фундаменте галльского храма, зодчими, которым было поручено создать храм, достойный славного города Шартра, были добавлены многочисленные помещения, соединённые ветвящимися коридорами. Каждый зал имел собственное назначение: южная галерея, названная в честь Иоанна Крестителя, как раз и служила баптистерием, галерею святого Люпина любили посещать те, кто поклонялся этому легендарному епископу, в чей потир во время службы пролился дождь драгоценных камней. Но чаще всего паломники посещали подземную церковь святого Фульберта, где длинные галереи подковой окружали древние крипты. Здесь находили пристанище паломники, прибывшие отовсюду. Здесь же иногда организовывались шествия. Не последнюю роль в популярности этой церкви играл тот факт, что её украшал образ Богородицы Подземной на деревянном троне. Перед этой статуей кающиеся опускались на колени и молились о спасении своей души. Говорили, что холодный ветер, который гулял в коридорах, леденит кровь грешников и освежает лоб праведных, и что поцелуй Девы растворён в этом ветре, но предназначен только праведным.

Рауль не знал, поцеловала ли его Дева, но лоб его пылал. Лесами, полями, дорогами, пересекая реки, преодолевая крепостные стены, добирался он сюда, и дни и ночи слились для него воедино. Впервые за долгое время он испытал сомнение, а неуверенность была всегда губительна для его духа. Он шёл по пятам Аэлис; сломанные ветви, старые кострища казались ему следами, оставленными ею. Когда он ложился отдохнуть, ночные звуки Природы шептали ему имя беглянки. Когда поутру он вставал, это имя трепетало на его губах. Его влекло в Шартр. Будто неподвластная его воле сила толкала его к этому месту. Однако какая-то часть его души испытывала страх ошибки. Прав ли он был, утопив всю свою прежнюю жизнь в той реке, которую пришлось ему пересечь несколько дней назад. Он ненавидел собственный страх, презирал слабость, поселившуюся внутри. Несколько дней назад он радостно приветствовал мир, веря в то, что достигнет поставленной цели. И пусть позади осталась вся жизнь, посвящённая служению Господу. Теперь, проведя долгие часы в одиночестве, в таком полном и глубоком одиночестве, которое знакомо одним только отшельникам, он не переставал обдумывать события последних дней и терял былую уверенность. Не было неизменным и его чувство к Аэлис. Даже название этого чувства он утратил в дороге. Рауль в отчаянии поднял глаза, ища на лице Богородицы ответа, как все, кто прибегал к ней. Может, утро принесёт покой. Эта мысль была последним утешением. Рауль подполз на коленях к каменному пьедесталу статуи и поцеловал его.

Каноник нервничал. Аэлис пробормотала слова извинения и прибавила шагу. Они шли по центру нефа. И не её вина была в том, что под каждым сводом обнаруживалось очередное сокровище, приводившее её в воторг: там – красно-зелёно-жёлтый витраж, тут – одеяние Богородицы такого ослепительно синего цвета, что небо рядом с ним казалось бледной копией. Фигуры на витражах притягивали её взгляд, и она не могла не любоваться ими. Образы, навеки застывшие в каменных рамах, скреплённые свинцовой сетью, соединяющей хрупкие кусочки разноцветного стекла, запечатлевались так же навечно и в её памяти. Она снова остановилась, заметив живописный круг, занимавший весь каменный пол. Казалось, что орнамент внутри круга, похожий на свернувшуюся змею, непрерывно вращается. Каждая извилина была ровно такой ширины, чтобы взрослый человек мог пройти по ней. Аэлис замедлила шаг и наклонилась, чтобы рассмотреть картинку.

– Вы бы поторопились! – воскликнул каноник. – Так нам и ночи не хватит.

– Прошу простить меня, – сказала Аэлис. И, не отрывая взгляда от рисунка, добавила, указывая на него пальцем: – Просто я никогда не видела ничего подобного.

– Ни разу не видели лабиринта? – спросил удивлённый монах. Аэлис покраснела и торопливо пробормотала:

– В моих родных краях на полу церкви такого не изображают. Лабиринт, говорите?

– Совершенно верно. – Каноник вздохнул, видя, что нет иного выхода, как удовлетворить любопытство юноши. – Самые бедные из наших паломников, которым никогда не удастся посетить Иерусалим или Сантьяго, проходят этот лабиринт до самого центра и там обретают Бога. Одни идут, другие ползут на коленях. Смотря по тому, насколько тяжкий груз грехов лежит на их душах. Наш лабиринт называется «Лига», потому что проходят его за то же время, что одну лигу по прямой. – Он пожал плечами. Аэлис никак не могла оторвать взгляда от пола центрального нефа, как будто не слышала слов каноника или они навели её на новые размышления. Монах прищёлкнул языком и сказал: – Послушайте, я спешу в часовню. Оставайтесь здесь, сколько угодно, а захотите спать – так вон та дверь в глубине ведёт в спальню паломников. Там полно лежанок и одеял.

Аэлис машинально кивнула, как будто шея её гнулась помимо воли. Свет факелов, искажённый витражами, слепил ей глаза, каменный потолок, казалось, давил на её уставшее тело. Она едва осознала, что осталась одна, когда стихли торопливые шаги каноника. Только сквозняк между каменными колоннами теперь составлял ей компанию. Она заглянула себе в душу: возможно, в искуплении она и не нуждалась, но чувствовала себя паломницей, как все те, кто приходит сюда, чтобы очиститься от зла, примириться с Высшим Существом, а значит, и с самим собой. С той только разницей, что паломники обычно возвращались туда, откуда пришли, радостными и счастливыми, а она ни за что не намерена была возвращаться в Сент-Нуар. Она вдохнула холодный воздух храма. Наконец-то она одна, и в эти драгоценные минуты покоя, которые подарил ей случай, может поразмыслить над своим положением. Надо решаться: Вальтер не вечно будет с нею, не станет, как отец, которого ей так не хватало, вечно указывать ей дорогу и помогать советом. Азим заставил её перед уходом подтвердить, что завтра на рассвете они встретятся. Напоминать ей о своей угрозе ему не понадобилось. Аэлис в тоске сложила руки. Она так надёжно замаскировалась, маскарад давал ей такую невообразимую свободу, что иногда она забывала о нём. Но предложение парнишки-араба напомнило ей, что эта уловка была более чем просто шалостью: если бы её обнаружили, Аэлис оказалась бы в тюрьме или, что ещё хуже, вернулась бы к тому ужасу, от которого бежала. «Если бы, – пробормотала она, – если бы только не те, кого пришлось оставить». Сколько она ни старалась забыть прошлое, стоило закрыть глаза, как в её голове, где, словно бесконечный свиток с записями, хранились воспоминания о пережитом в последние дни, минувшее оживало снова и снова. Вот и сейчас, поток голосов и лиц захлёстывал её, и она никак не могла от них освободиться. Многие из этих образов причиняли ей боль, но больнее всего было вспоминать одно знакомое лицо. Будто злорадный бес шептал ей на ухо, что она никогда не увидит капитана, что он не придёт, что ему всё равно, жива она или нет. Змеиный хор шипел, что глупо думать об этом, и лицо Озэра, будто немой упрёк, являлось её внутреннему взору. Аэлис видела капитана не так ясно, как если бы он стоял перед нею, но достаточно отчётливо для того, чтобы с горечью осознать, что его нет рядом. Она тряхнула головой, про себя проклиная судьбу.

Потом посмотрела себе под ноги и отыскала начало круга. Дойти до конца. Каждое испытание, которое удавалось преодолеть, доказывало, что нет ничего невозможного, что лишь воля позволяет ей держать в руках штурвал своей жизни, и если бы не она, жизнь превратилась бы в корабль, управляемый чужими руками, не способными защитить от бури. В доме Божьем Аэлис преклонила колени, чтобы найти выход из своего лабиринта.

Глава двенадцатая

– Итак, Вальтер, – повторил Гильом Шампанский, – признайтесь, что привело вас в мою епархию.

– Вам без сомнения известно, что короля Генриха одолевают проблемы, – осторожно ответил Вальтер. – Я пришёл сюда в поисках решений.

Архиепископ Санса и епископ Шартра отвёл взгляд, взвешивая слова Вальтера Мапа. Прекрасный вышитый гобелен за его спиной изображал сад Эдема. На пюпитре прелата горой лежали вскрытые письма и листы, исписанные красивым убористым почерком. В изящном сосуде блестели чернила, рядом лежало гусиное перо, подписавшее немало дарственных и решившее немало споров. Английский клирик знал, что из кабинета Гильома Шампанского отправлялись донесения папе и послания епископам Англии, без сомнения вредные для короля Генриха. Но Вальтер не забывал и о том, что именно архиепископ был одним из главных сторонников примирения Бекета с Генрихом, выступал против тех, кто считал предпочтительным и полезным для себя окончательный разрыв между английским королём и католической церковью. Смерть Бекета стала тяжёлым ударом для всякого, кто стремился к миру и верил словам Генриха о том, что мятежному архиепископу на родине ничто не грозит. За многие деяния короля Вальтер отнюдь не испытывал гордости, но свято хранил верность ему. И надеялся, что она не будет стоить ему жизни. Наконец Гильом Шампанский заговорил:

– Главная проблема Генриха, как вам прекрасно известно, это сам Генрих.

– Непросто будет в таком случае решить её, ваше преосвященство.

– А усмирить его мятежное и неблагодарное потомство можно разве что сотворив чудо, но куда вам тут тягаться с Господом, – продолжил архиепископ. Заметив особое выражение на лице Вальтера, он благосклонно добавил: – О, да, я, разумеется, тоже полагаю, что желание сыновей отобрать корону у отца противно Природе, пусть даже отцу давно уготовано место в аду. Но, в конце-то концов, волчата растут, мужают, и раз уж они королевские отпрыски, то как же им не мечтать о власти и не завидовать отцовскому скипетру? Нет бы Генриху родиться в семье молочника! – Он соединил кончики пальцев, показывая, что ждёт ответных речей собеседника. – Я по-прежнему не понимаю, каким образом вы надеетесь изменить ситуацию, посетив нас.

Вальтер несколько мгновений пристально изучал прелата и наконец решился. Терять так или иначе было нечего.

– Ваше преосвященство, Генрих верит в преданность своих подданных на континенте. Однако нынешние обстоятельства могут изменить направление ветра, и он наполнит иные паруса. Король наказал мне как можно скорее передать привет и наилучшие пожелания некоторым из своих вассалов и друзей.

– Одним словом: велел стучать во все двери и звать на помощь, – заключил архиепископ, чуть ли не с насмешкой. – Смельчак, что и говорить. И как успехи, достопочтенный Вальтер? Ваши мольбы были услышаны?

– Когда бы так, две армии не стояли бы друг против друга, изготовившись к битве, к северу от этого города, – упавшим голосом ответил Вальтер.

– И Вернёй не был бы разрушен. Да примет Господь души погибших в лоно своё, – пробормотал Гильом, вспоминая о резне, устроенной королём Франции в мятежном городе. – Выходит, вы потерпели неудачу.

– Все требуют денег, ваше преосвященство, – сказал клирик, едва сдерживая презрение. – А у меня – всего лишь слова, добрые намерения да чутьчуть земли, чтобы поторговаться.

– Скудно снарядил вас в дорогу ваш монарх, – холодно произнёс архиепископ. – Не мешало бы ему быть пощедрее.

– Возможно, он решил, что под знамёнами изменников-сыновей никто воевать не станет, – парировал Вальтер. – Однако вся знать Франции радостно последовала за святым королём Людовиком. Кто же откажется сражаться в компании такого лихого бойца?

Когда он поднял глаза и взглянул в лицо архиепископу, то понял, что перегнул палку. Ведь нынешняя супруга короля – сестра Гильома, и хотя поговаривали, что французский монарх не блещет воинской сноровкой, отчасти из-за презрительных насмешек королевы Алиеноры, бывшей в первом браке замужем за ним, шутить на эту тему было неразумно. Гильом Шампанский заговорил не сразу.

– Я мог бы выдать вас королю нынче же ночью, – архиепископ тяжело вздохнул. – И ваш хозяин не слишком мне симпатичен. Но как допустить войну между двумя королевствами, гибель невинных! Вашей миссии не позавидуешь, Вальтер. Но постарайтесь исполнить её как можно лучше.

– Вы преисполнены милосердия, ваше преосвященство, – клирик склонил голову и повернулся к двери, собираясь уходить.

– Стойте.

Окрик отразился эхом от стен кабинета, будто удар хлыста. Вальтер Мап остановился и посмотрел на архиепископа Санса. Белая рука прелата была протянута к нему, и клирик пробормотал слова извинения, подходя, чтобы поцеловать её. Тогда Гильом добавил:

– Вам надо увидеться с моим братом. Уверен, вам будет о чём поговорить.

– Да, ваше преосвященство? – переспросил Вальтер.

Архиепископ прищёлкнул языком и указал на дверь. Двое стражников, ожидавших снаружи, вошли в покои, как будто знали, что разговор окончен. Англичанин последовал за ними, чувствуя, как в душе его смешались надежда и недоверие. Как только дверь закрылась и Гильом Шампанский убедился, что никто его не услышит, он встал перед ярким гобеленом, украшавшим стену, и произнёс:

– Можете выходить.

Голубые глаза по-мавритански смуглокожего старца глянули на архиепископа удовлетворённо.

Озэр толкнул тяжёлую дверь Королевского портала. Л’Аршёвек и Варин вошли вслед за ним в тихий полумрак собора, нарушив мирную его тишину топотом сапог и лязгом мечей. Озэр вынул факел из подставки на одной из колонн, чтобы освещать себе путь.

– Странно, что нас не задержали при входе, – проворчал Варин. – Не нравится мне это.

– Паломники наводнили город: скоро сентябрьская ярмарка, – отметил Луи. – Может, священники слишком заняты и им не до того, чтобы следить за каждым входящим.

– Нас мигом обнаружат, если будете болтать, – окоротил их Озэр. – Идём в боковые нефы, Луи. Поищем в часовнях. Варин, а ты иди по центру.

– Нет, – сказал Варин, выпрямляясь. – Я ни на шаг от вас не отойду, пока мы не вернёмся на постоялый двор.

– Вам следовало предупредить нас, что вы нуждаетесь в няньке, – бросил Озэр, не дрогнув ни единым мускулом. – Не хватало нам только варвара, боящегося темноты.

– Ты прекрасно знаешь, что я не доверяю вашим продажным шкурам.

– Какая жалость, – перебил его Луи. – А мы-то тебе так верим.

– Молчите! – шепнул Озэр. – Там впереди ктото есть.

Все трое замерли. Действительно какая-то фигурка преклонила колени на фоне покрывавшего алтарь шитого золотом и драгоценными камнями бархата, без сомнения дара богатых покровителей Шартра. Грубая бурая ткань плаща каящегося так не вязалась с роскошью обстановки. Человечек, похожий на крохотный клубок, незаметно передвигался на коленях по кругу, приближаясь к какой-то видимой ему одному точке.

– О Матерть Божья! – пробормотал Л’Аршёвек. – Что этот бедняга делает?

Сухой шорох от трения ткани, прикрывавшей колени паломника, по жёсткому полу храма был единственным звуком, нарушавшим ночную тишину. Озэр нерешительно приблизился к монаху, подняв факел повыше. Двое его спутников замерли на месте. Подойдя к молодому монаху вплотную, капитан склонился к нему и почтительно произнёс:

– Извините меня, брат.

Фигура в капюшоне, вскинулась, будто её пробудили от глубокого сна, но, увидев воина, закрыла лицо руками. Озэр воскликнул:

– Боже! – И тут же опустил факел, отчего весь неф погрузился в полумрак.

– Что случилось? – спросил Варин, делая шаг вперёд.

– Остановись, – приказал Озэр. Он указал на монаха, который по-прежнему стоял на коленях и одними губами произнёс страшное слово: – Проказа.

Варин с отвращением взглянул на несчастного, дрожащего от страха. Несмотря на выбитый глаз, на тысячу шрамов и на привычку наносить увечья в бою своим противникам, белая гниль, загадочным образом вдруг покрывавшая здоровое тело, вызывала в нём такую же гадливость, как и у всех остальных. Он в несколько прыжков оказался у двери.

– Я посторожу у входа, – быстро проговорил он, всё ещё не сводя глаза со сгорбленного монаха в кожаных сандалиях, сквозь которые были видны ступни. Должно быть, у него вместо пальцев – культи. Варина затошнило. Он быстро отвернулся и через миг уже вдыхал ледяной воздух ночного Шартра, плюясь, чтобы очистить рот от миазмов, которыми без сомнения успел надышаться. Кому пришло в голову допустить прокажённого к святому месту?

– Прокажённый? – недоверчиво переспросил Луи. – Прямо в соборе? Озэр подошёл к другу и вручил ему факел.

– Покарауль германца. Не впускай его, – сказал он, не потрудившись дать объяснений. Л’Аршёвек в недоумении смотрел на капитана, но когда наконец начал понимать, что к чему, чуть не рассмеялся, однако Озэр бросил с мрачным видом:

– Не время радоваться, compaign. Надо многое сделать.

Пока Луи торопливо шёл к дверям, Озэр вернулся к Аэлис. Ужас, который выражала поза девушки, не был притворным: как только она услышала ледянящий душу голос Варина из Лонрэ, эхом разносившийся по храму, подумала, что всё кончено. Она совсем выбилась из сил, всю ночь, как гири, влача свои сомнения по плитам пола, но, несмотря на потрясение и усталость, не могла понять, что делает Озэр в компании германца. И тем не менее сам капитан отвёл угрозу и теперь брал её под руку, чтобы помочь встать. Оба стояли в центре лабиринта, где был изображён крест – воздаяние пилигриму.

– Во второй раз ты меня нашёл, – пробормотала Аэлис.

– Обещаю тебе, что третьего раза не будет, – сквозь зубы процедил Озэр, беря её на руки.

Он в несколько прыжков пересёк алтарный придел и толкнул плечом дверь, ведущую в крипты. Широкие коридоры, насквозь продуваемые холодным ветром, были пустынны, только изредка, раз в сорок шагов, на стене был укреплён горящий факел. То здесь, то там из-под арок доносились звуки: кашель, стон раненого, храп. Это подавали признаки жизни паломники – временные постояльцы коридоров храма. Озэр шёл вперёд почти вслепую, ища часовню, в которой можно было бы укрыться. И оказаться как можно дальше от Варина из Лонрэ, сказал он себе. Наконец, свернув за угол, он оказался в помещении, в котором царила необычная тишина: оно оставалось незанятым. Шагнув вперёд, Озэр понял, почему: статуя Борогодицы смотрела на него из темноты. Он мысленно выругался. Место, где вкушала покой Богородица едва ли подходило для того, чтобы в нём укрылись двое беглецов: монахи должны были появиться там на рассвете, но выхода не было. Руки рыцаря начали уставать, и он опасался, что Аэлис слишком слаба, чтобы идти. Уже несколько минут, как он едва различал её дыхание. Он осторожно положил девушку на пол и укрыл её ледяные ноги своим плащом. Монотонное журчание в глубине зала заставило его насторожиться. Он пошёл на звук и убедился, что в часовне есть и колодец. Судя по тому, что на закраине стоял привязанный верёвкой большой глиняный сосуд, колодцем пользовались. Колодец внутри храма был делом обычным, но странно, что он располагался не в саду, не на площади перед собором. Озэр пожал плечами и вернулся к девушке. Аэлис открыла глаза и протянула руку к плечу капитана. Озэр не стал дожидаться иного приглашения, чтобы поцеловать её. Тишина в часовне длилась несколько прекрасных мгновений.

– Ты почему здесь? – спросила наконец Аэлис.

– Ради тебя, – ответил Озэр тихо. – Разве ты не знаешь?

Аэлис пыталась заглянуть в глаза мужчине, стоявшему перед нею на коленях. Присутствие капитана волшебным образом придавало её иззябшему телу сил, подобно тому, как солнечные лучи исцеляют замёрзшее растение. Ей только хотелось узнать, может ли она наконец избавиться от страха, который всё ещё сжимал её горло. Она повторила:

– Зачем ты пришёл? Почему этот зверь был с тобою?

– Забудь о нём, – сказал капитан, и в голосе его послышалась тревога. Он понял, что не успокоится до тех пор, пока не покинет стены Шартра вместе с Аэлис. Но сейчас это было не так важно, пока не так важно. – Я позабочусь о том, чтобы он тебя не обнаружил. Надо признать, – добавил он с тенью грусти, сдвигая кончиками пальцев капюшон и глядя на начавшие уже отрастать чёрные пряди, – ты сумела хорошо замаскироваться.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она, вспомнила о Вальтере и встревожилась. Надо было найти его и сказать, что с нею всё в порядке.

– Я знаю, что ты пришла в Шартр с компанией. Рад, что ты была не одна, – просто сказал Озэр.

– Когда я ушла из Сент-Нуара, никого не было со мной, – возразила Аэлис, не скрывая горечи. – Никого, кто поддержал бы меня.

– Не говори так, – попросил Озэр тоном, в котором сквозило отчаяние.

– Но это правда!

Прежде беззащитная девушка, совершив побег, изменилась в пути до неузнаваемости. Перед Озэром была отважная женщина, смело высказывавшая всё, что на душе, и в конце концов, капитан вынужден был признать, что теми же словами упрекал себя сам всю дорогу. В её устах упрёки были ещё болезненней, но Аэлис продолжала:

– Если б не побег, быть бы мне сейчас замужем за Суйером, а то и в могиле. Так или иначе, дорога в ад была бы мне обеспечена. И вот ты снова появился, и я опять в опасности. – Аэлис старалась, чтобы голос её звучал уверенно и твёрдо. – Скажи, почему я должна доверять тебе? В последний раз, когда я видела тебя, ты исполнял приказы тех, кто хотел похоронить меня заживо.

– Клянусь тебе, что… – Озэр замолчал, не в силах подобрать достаточно высокие и торжественные слова, чтобы объяснить, какая причина подвигла его броситься на её поиски. Он хотел защитить её, как и должен был с самого начала. Он хотел исправить ошибку, искупить грех бездействия. Он надеялся, что ещё не слишком поздно, что Фортуна ещё сжалится над ним. Он прошептал: – Досса27…

Ласковое слово внезапно сломило сопротивление девушки. Дама Франсуаза тоже называла её этим словом с той же смесью нежности и сочувствия, смирения и мольбы. Аэлис склонила голову, чтобы скрыть обуревавшие её чувства, но прятать их было не так уж и надо. Капитан был не враг, хотя бродяжья жизнь научила её ждать опасности отовсюду. Но нельзя же отказаться от последней надежды. Аэлис снова осознала себя женщиной, не смотря на монашескую рясу, покрывавшую её тело, не смотря на всё то, что отделяло её от этого мужчины, когда краска залила её лицо в тот миг, когда он вновь предстал перед нею. Ей достаточно было сияния глаз, тёплого и родного лица капитана, чтобы понять: она любит этого человека – вот и всё. Просветление, о котором она так молилась в лабиринте, наступило, но с ним пришла боль. Теперь ей будет труднее сохранять верность тем целям, о которых она мечтала в пути. Но она должна попытаться.

Озэр молча ждал, невозмутимый и преданный, тот же, что всегда был рядом с дочерью своего господина. Аэлис глубоко вздохнула и сказала:

– Мне надо идти.

– Как? – проговорил потрясённый Озэр. – Постой…

– Я не собираюсь возвращаться в Сент-Нуар, – заявила Аэлис. – Когда ты отправился искать меня, что ты думал делать, когда найдёшь?

– Не знаю, – признался Озэр. – Мне надо было убедиться, что ты жива и в безопасности. Я так боялся, что с тобой что-нибудь случилось. И добавил горячо: – Я не стану принуждать тебя вернуться. Я бы никогда этого не сделал. За кого ты меня принимаешь?

– Но недавно ты думал иначе, – тихо сказала Аэлис. – Ты говорил…

– Забудь, что я говорил, – просто сказал Озэр. – Я не мастер произносить слова, досса. Я говорю на другом языке, и ты сумела мне на нём же ответить. Ты отвергаешь то, на что другие согласились бы не глядя. Ты готова терпеть неимоверные лишения, лишь бы избежать брака, который отвратителен тебе. В Сент-Нуаре я думал, что ты – девочка, не ведающая, что творишь; сегодня я уверен: ты женщина, которую я буду любить до конца своих дней, – он опустил глаза. – И если ты говоришь, что должна идти дальше одна, так и будет, хотя знай, что я готов тенью следовать за тобой.

– Озэр.

Аэлис не впервые произносила это имя, но на этот раз покраснела так, будто составлявшие его звуки дождём ласк и признаний полились с её губ. И тут влюблённые опять обнялись и замерли в долгом поцелуе. Из угла, из-за колодца, раздался шум.

– Вы в святилище Богоматери, – пробормотал усталый голос, и будто из пустоты возникший меч плашмя обрушился на голову Озэра, прежде чем он успел понять, в чём дело. Капитан упал ничком на каменный пол. Аэлис в испуге вскрикнула, когда таинственная фигура вынырнула из темноты.

– Рауль! – воскликнула Аэлис, не понимая, что происходит. – Что вы здесь делаете? – Поскольку он не ответил и продолжал сверлить её остановившимся взглядом, она повторила медленнее и громче: – Что вы здесь делаете?

– Я пришёл за вами, – произнёс Рауль, наступая на неё.

– Что вы сказали? – Девушка попыталась взять себя в руки. Она не знала, ни что делает новиций в часовне, ни кто его послал. Но не это было важно сейчас. Она знала только, что надо одолеть его и убежать, в очередной раз. На поясе у неё на верёвке, висел драгоценный кинжал, с ним она бежала из Сент-Нуара. Холодный металл бился о бедро всю дорогу, как немой свидетель пережитых испытаний и талисман, который должен был хранить её от беды. До сих пор не было случая пустить его в дело. Она осторожно сдвинула руку чуть ближе к рукояти кинжала, и одновременно медленно отступила на шаг. Заметив, что Озэр неподвижно лежит у её ног, она содрогнулась. Тоненькая струйка крови стекала с макушки рыцаря на щёку. Аэлис почувствовала, как в ней закипает гнев; гнев на прошлое, которое не желало отпускать её, не дало возможности хоть на миг забыться и отдаться самой сладкой на свете мечте, гнев на это воплощение злого рока, на этого измождённого юношу, всё ещё сжимавшего меч, которым он поразил Озэра. Девушка собралась с духом и ледяным тоном проговорила:

– Вы сумасшедший.

Рауль отпрянул, как будто слова Аэлис ударили его, словно пощёчина. Однако ответ его хлестнул, как бичом:

– Так вы не уйдёте в монастырь? Вы не посвятите плоть свою Богу? Вы говорили, что предпочитаете смерть браку. Я верил вам… – Он кивнул в сторону капитана. – И вот я нахожу вас здесь, в священном месте, готовую чуть ли не…

– Хватит! Вы сами не знаете, что говорите, – крикнула Аэлис. – Вы точно сумасшедший или одержимый. Оставьте меня!

Рауль сделал ещё шаг вперёд, направив меч к груди девушки. Склонил голову набок.

– В последние дни я столько раз вспоминал ваш светлый взгляд той ночью, когда вы покидали Сент-Нуар, – прошептал он. – Ваш облик на фоне восходящего солнца запечатлелся в моей памяти. Вы исчезли, и с тех пор я следовал за вами, как за путеводной звездой. Я не мог иначе. Я думал, вы чисты, как ангел. Теперь я вижу, что грех – ваш покров.

– Ваши чувства обманули вас, – пробормотала Аэлис. – Я никогда не просила вас следовать за мной и не давала никакой надежды.

– Ваша правда. Никакой, – согласился Рауль, пожимая плечами. Этот обыденный жест только подчёркивал нездоровый блеск зрачков новиция и его тяжёлое дыхание. Задыхаясь, он продолжал: – Я бы жизнь отдал за то, чтобы так было. – Он помолчал и добавил: – Я уже отдал жизнь за то, чтобы так было.

– О чём вы? – спросила Аэлис.– Что вы отдали?

Новиций молчал, погружённый в себя, и вглядывался в пустоту, где только он один мог что-то видеть, хотя глаза его всё ещё были устремлены на Аэлис. Воспользовавшись паузой, девушка едва заметно согнула руку в локте и в конце концов достала до рукоятки кинжала кончиками пальцев. Прикосновение к оружию успокоило её, она была почти уверена, что новиций не заметил её движений под плащом.

– Я ушёл, – ответил Рауль, помолчав. – Я оставил орден.

– Не всё потеряно! Может быть, если вы вернётесь… – заговорила Аэлис, чтобы отвлечь его внимание. Надо было выиграть время. Она старалась не думать об Озэре, по-прежнему не подававшем признаков жизни.

– Ни наказание, ни даже смерть не важны тому, кто узрел Бога, – ответил Рауль. – Разве не так? Я думал, что узрел Его. – Он взглянул на испуганное лицо Аэлис. Прищёлкнул языком, и на его лице появилась горькая гримаса. – Я был слишком доверчив и дорого заплачу за свою ошибку. Но прежде пусть свершится чудо.

Не успела Аэлис и глазом моргнуть, как новиций подбежал, швырнул её на землю и приставил меч к тонкой шее. Пока они молча боролись на полу часовни, Аэлис почувствовала, как от него пахнет травами и глиной. Девушка могла отталкивать его только одной рукой: в другой был зажат кинжал. Как только она пыталась достать до глаз и лица противника, так безжалостный меч вставал между её пальцами и целью.

– Бесполезно, – прошептал Рауль ей на ухо. – Со мною сила Господа, вы надругались над Святой Девой. Клянусь, вы тоже узрите Бога.

– Будьте прокляты! – воскликнула Аэлис в отчаянии. Тяжёлый меч сдавил её горло так, что она не могла и дохнуть. Новиций прижал к полу всей своей тяжестью ту руку, в которой был зажат кинжал, но всё же Аэлис умудрилась чуть повернуть кисть и наугад вонзила лезвие в тело Рауля. Он взвыл от боли. Аэлис вспомнила урок, который получила когда-то от воинов своего отца и от самого Озэра: никогда не оставлять клинок в теле противника, ведь это бы значило утратить контроль над оружием. Она выдернула кинжал из раны и увидела, что удар пришёлся в ногу. Рауль инстинктивно отпрянул, но меч его остался у горла девушки. Аэлис в отчаянии изо всех сил опять вонзила лезвие в тело новиция. Тот зарычал и резко ударил по руке, в которой девушка сжимала кинжал. Тот взлетел в воздух и исчез в темноте.

– Так-то вы почитаете Господа? – воскликнула Аэлис всё ещё отчаянно сопротивляясь, хотя уже чувствовала, что силы оставляют её.

– Душа ваша погрязла в грехе. Вам следует отмыться, – прошипел Рауль сквозь зубы.

Он с трудом встал, удерживая остриё меча у дрожащего горла Аэлис, поднял и её и потащил вглубь часовни. Там был колодец, оставшийся от старой церкви, когда-то построенной на этом месте. Рауль подтолкнул Аэлис к краю колодца и прижал мечом так, что ей пришлось наклониться и заглянуть в него. Глубина была – локтей сорок. Внизу поблёскивала вода.

– Прежние жители этих мест использовали колодец для жертвоприношений, – Рауль говорил так, будто лекцию читал, а Аэлис – его ученица. Только вот учитель сжимал меч, а обессилевшая ученица дрожала. – Когда Святая Церковь обнаружила это, то запретила языческие обряды и построила церковь на месте древнего капища. Но и до сих пор колодец используется для Божьего суда. Если грешник станет пристально всматриваться в глубину, он упадёт или сам бросится в него, привлечённый бездной, ибо бездны жаждет его прогнившая душа. Только самые стойкие святые выдерживают испытание, потому-то он и зовётся «колодец Сен-Фор28». Здесь вам и предстоит подвергнуться испытанию. Смотрите, – приказал он, и чтобы подкрепить свой приказ, толкнул кувшин вглубь, и верёвка заструилась по закраине. Ждать удара кувшина о воду пришлось, казалось, целую вечность. – Смотрите! – повторил новиций.

Аэлис обратила к Раулю отчаянный взгляд. Глаза новиция были бездонны, в них не мерцало ни искры жалости. Глубоко вздохнув, девушка наклонилась над серой каменной закраиной, стараясь попрочней упереться ногами в стенку колодца. Из таинственной глубины доносился сильный и неприятный запах, смесь запахов земли, воды и крови. Её затошнило. Капюшон монашеской рясы упал ей на затылок, и ей показалось, что это саван. Впервые за много дней уныние стало овладевать её духом: возможно, час настал, в конце-то концов. Медальон – подарок Жиля – висел у неё на шее, и тонкий кожаный ремешок, на котором он был подвешен, врезался в кожу, тянул вниз. В спину упирался меч Рауля, по пояс она уже была в колодце. Так может?… Проще всего было бы наклониться ещё сильнее, а там под собственным весом без малейших усилий устремиться навстречу сырой могиле, такой чёрной, что Аэлис не в состоянии была её разглядеть. И душа её упокоилась бы с миром. Она прикрыла глаза, готовая сдаться. Свежесть влажного сквозняка, поднимавшегося со дна колодца, ударила ей в лицо и вернула к жизни. Да, покончить со всем – просто, но вместе с покоем придут тишина, пустота, холод. Она верила, что Бог ожидает её в конце пути. Возможно, он даже простит ей все прегрешения. Но этот абсолютный покой, этот соблазнительный отдых имел свою цену, и она была выше, чем погибель души. Пожертвовать тем, что она всего несколько дней как научилась любить: пожертвовать хрупкой надеждой на свободу. И Озэром, шепнул тревожный голосок у неё в груди. Озэр лежал тут же рядом, в часовне, раненый, а может, и убитый. Гнев закипел в её жилах, бессилие обернулось решимостью. Она открыла глаза. Надо бороться до последнего. Так считал её отец, и Аэлис повиновалась безмолвному призыву голосов, понуждавших её жить. Она нащупала руками мокрые и скользкие стены колодца. Провела пальцами по каждой зазубрине и щели, до которых сумела дотянуться. На локоть ниже кромки в камень были вделаны два железных крюка, по которым скользила верёвка, когда в колодец опускали ведро. Она сосредоточилась на одном из них, взялась за него обеими руками и стала раскачивать из стороны в сторону. К счастью, крюк был вбит не в толщу камня, а в щель между двумя камнями. Аэлис чувствовала, как ржавчина забивается ей под ногти, каждый раз, когда крюк слегка подавался. Сверху донёсся неумолимый глас Рауля:

– Ваши грехи призывают вас. Признайте их! – Крик новиция вдруг перешёл в нечеловеческий вопль. Сразу вслед за этим меч его упал с глухим стуком на пол, и сам он ещё больше навалился на Аэлис. Девушка подалась ещё больше вперёд, но талия её была крепко прижата к закраине. Одна из коленок кровоточила, ободранная о внешнюю сторону колодца. Не важно. Главное, что удалось вытащить крюк из щели, и теперь он был зажат у неё в руке. Рука дрожала и заледенела. Внезапно Рауль содрогнулся, как от удара молнии. Аэлис стремительно развернулась и занесла крюк над лицом поработителя.

– Досса, ты не перестаёшь удивлять меня.

Усталое лицо Озэра было всё в запекшейся крови. Аэлис бросилась в объятия капитана, не сумев сдержать слёз. Крюк выпал из её рук.

– Я уж думала, что всё кончено… Что ты погиб.

Озэр ласково погладил Аэлис по голове, в глазах его читалось то же облегчение, что испытывала она. Заговорил он весело:

– Удар, конечно, был неприятен. Но слабоват. – Он потёр затылок и добавил, глядя в угол, куда, как сноп, свалился Рауль: – Мы должны позаботиться о том, чтобы он не выдал нас, хотя бы в ближайшие часы.

– Он донесёт при первой возможности, – сказала Аэлис, вспоминая дикий и блуждающий взгляд новиция. – Надо связать его и заткнуть ему рот. Здесь, в подземной часовне, его обнаружат не сразу, только когда придут за водой к колодцу, а мы выиграем время.

– Ты многому научилась, – сказал Озэр, взглянув на девушку особым взглядом. – Ты стала другой, ты похожа на лесного оленя, который уже умеет отличать браконьеров от мирных пастухов.

– Не так уж я изменилась, – ответила она, задирая подбородок. – Иначе мне бы ничего не стоило отказаться от своего прошлого. А ты прекрасно знаешь, что мне это не удалось. Я вышла за ворота Сент-Нуара с камнем на сердце.

Озэр сделал шаг к Аэлис, как будто желая обнять и прижать её к себе. Но только сказал:

– Должно быть, это оттого, что ты унесла с собой моё сердце.

– Возвращаю тебе его, капитан, – ответила она с нежностью. – Не хочу, чтобы между нами оставались счёты.

– Вот уж не думал, что буду когда-нибудь целоваться со счетоводом, – серьёзно проговорил Озэр. Аэлис не могла не рассмеяться, и смех её разнёсся странным эхом под сводом часовни. Огромные полированные плиты, привезённые из лучших каменоломен провинции, разносили звук по коридорам, и женский смех, казалось, вторил сам себе, как будто сама Приснодева приветствовала жизнь, делясь своей радостью с паломниками, пришедшими ей поклониться. На мгновение страх отразился на лице Аэлис. Озэр попытался успокоить её: – Сейчас уже, наверное, все спят. Не беспокойся, главное, чтобы Рауль не смог… – Он замолчал, видя, что Аэлис молча указывает ему за спину. Капитан осторожно обернулся, держа руку на рукояти меча.

Новиций к тому времени сумел встать и стоял, затыкая рукой рану на шее, нанесённую Озэром. Рана обильно кровоточила. Вытаращив глаза он сделал шаг, потом другой по направлению к девушке и рыцарю. Слабым голосом пробормотал:

– Боже, прости меня…

– Ни шагу больше, – предупредил Озэр.

Рауль не обращал на капитана никакого внимания и шёл так, будто его вело видение, недоступное никому, кроме него.

–O Maria, virginei flos honoris, vite via lux fidei pax amoris29. – Молодой человек едва слышно бормотал молитву, продолжая упорно идти туда, где стояли капитан и Аэлис.

Он смотрел в ясные глаза девушки и в суровые глаза воина. Лицо его выражало глубочайшее разочарование. Этот миг длился не дольше вздоха, и вдруг, прежде чем капитан успел помешать ему, Рауль бросился животом на меч, который сжимал Озэр и клинок вошёл в его плоть на пол-локтя. Озер, крестясь, отпрянул, но было уже поздно. Окровавленный Рауль издал вопль и бросился в колодец. Капитан кинулся за ним, наклонился над чёрной бездной, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в глубине, но колодец был тих, как гробница, будто каждый его камень сознавал, что стал могилой мятущейся душе, чью память следовало почтить глубоким молчанием и принять в лоно своего векового одиночества. Озэр подождал ещё какое-то время, а потом, положив руку на плечо Аэлис, пробормотал:

– Мы должны уйти. Это место уже не безопасно.

– Да смилуется Господь над его душой, – дрожа, проговорила девушка.

Она утёрла рукавом измазанное грязью и слезами лицо и накрыла голову капюшоном. Оба отправились обратно в главный неф собора, проходя коридор за коридором в полном молчании. Аэлис искоса поглядывала на капитана. На лице его читалась решимость, а глаза обшаривали каждый уголок, как будто он боялся, что вдруг из-за угла их атакует тень прошлого или призрак несчастного новиция. В груди девушки разлилось тёплое ощущение защищённости, но всё же успокоилась она не совсем. И вправду, поводов для беспокойства было предостаточно: Вальтер, должно быть, спрашивал себя, куда подевался его попутчик, Азим собирался следить за ней, пока она в городе, чтобы ей не вздумалось нарушить обещание. Ведь она сказала, что сбежит с ним в Труа. В противном случае он намерен был выдать её церковным властям. Теперь, когда Озэр с нею, всё проще, но в то же время и сложнее: ни одна из причин тоски, угнездившейся в её душе, не исчезла, скорее, наоборот. Каменный лес колонн отбрасывал длинные тени на плиты пола. Лунный свет, проникавший сквозь разноцветные витражи, вновь овладел её чувствами. Ей хотелось остаться здесь, под покровом тихого и величественно-прекрасного собора, но в то же время она боялась, что её обнаружат, а потому надо было бежать, опять бежать, как всегда. Она взглянула на капитана, и он пожал ей руку, давая понять, что идти осталось немного. Деревянные створки Королевского Портала были всего в двух шагах, а выйдя из собора, они могли затеряться где-нибудь в торговом районе, где все принимали бы их за обычных паломников. Предчувствие того, что вот-вот они глотнут свежего ночного бриза, заставило их поторопиться. Когда они толкали огромные скрипучие створки ворот, те казались им райскими вратами.

– Ну наконец-то! – Голос, который приветствовал их, явно не принадлежал тому, чьё место по правую руку от Господа. Похоже, этот человек не достоин был даже сидеть у ног святого Петра. С улыбкой гиены на пороге в окружении стражников стоял Готье Суйерский, наставив обвиняющий перст на рыцаря и девушку. – Это любовники, только что осквернившие храм. Арестуйте их!

– Вы верный пёс, Варин, – невозмутимо заметил Озэр. – Я оставил вас у ворот, и вы до сих пор тут. Но отчего-то позвали приятеля.

– Компания того, что остался здесь со мной, меня не удовлетворила, – ответил германец, указывая на Луи, который, постанывая, валялся на ступенях. Ваш друг оказался слишком немногословен, когда я попросил его объяснить, почему он так долго не впускает меня в храм. Я устал ждать.

– Животные вроде тебя не достойны дважды входить в обитель Богоматери, – в ярости прошипел Озэр.

Аэлис подошла к раненому и рукавом отёрла кровь с его опухшего лица. Луи посмотрел на девушку и, пытаясь улыбнуться, указал на свой сломанный нос:

– Форма мне никогда не нравилась.

– Молчите! – завопил Готье. – Вы только и делаете, что болтаете. Стража! Арестуйте этих богохульников. Она – ведьма, переодетая монахом, а остальные – её приспешники. Мне приказано доставить их для суда в Перш.

– Так-таки и ведьма? – Из глубины собора возникла фигура. Готье отшатнулся, а Аэлис едва сдержала радостный крик. Глаза её встретились с безмятежным взглядом голубых глаз аббата Мон-Фруа. – Долг старого друга велит мне предостеречь вас от необдуманных поступков. Вы уверены в том, что говорите, Готье?

Молодой Суйер вместо ответа пробормотал нечто нечленораздельное. Он был растерян и зол на Гюга Марсийского за неожиданное вмешательство. Варин из Лонрэ сжал секиру, готовый в секунду обнажить её, а Озэр изготовился к бою с германцем. Но прежде, чем кто-либо успел что бы то ни было предпринять, словно четыре призрака, явились четыре рыцаря в белых одеяниях, с нашитым на плече красным крестом, они шли строем, в боевом порядке. Один из них склонился перед аббатом, коснулся креста и, поцеловав аббату руку, прошептал ему что-то на ухо. Их беседа длилась целую вечность. Тень нестерпимой боли исказила черты Гюга Марсийского, он покачнулся, и ему пришлось облокотиться на почтительно подставленную руку воина. Аббат склонил голову и шёпотом произнёс молитву. Потом он сошёл по каменным ступеням к Озэру, Аэлис и Луи, за которыми зорко следили одноглазый Варин и Готье. Двое стражей собора замерли в нерешительности: едва ли до этого при них кто-нибудь обменивался такими серьёзными обвинениями. Самое большее, с чем им до сих пор приходилось сталкиваться – попытки вынести из собора вышивки и гобелены, которые пытались спрятать под полой пилигримы в надежде разжиться хоть клочком реликвии. Как только аббат подал стражникам знак удалиться, они не теряя времени повиновались с явным облегчением.

– Что вы делаете? – в ярости возопил Готье. – Эти стражи должны охранять моих пленников, пока я не найду способа переправить их в Перш.

– Будет вам. Я раз уже выслушал ваши доводы. Братья, проводите господина Суйера и его спутника. Мне надо кое-что обсудить с капитаном Озэром, – бесцеремонно прервал его Гюг Марсийский. Готье поджал губы и удалился, сопровождаемый Варином. Аббат отвёл капитана в сторону и остановил на нём серьёзный взгляд. – Скажите, от Сент-Нуара за вами ктонибудь следил?

Он сложил ладони обеих рук, как будто молил об ответе.

– Думаю, вы и сами знаете, что следил, – осторожно ответил Озэр.

– Тогда и вы знаете, что Рауль обнаружен мёртвым, – голос Гюга едва заметно дрогнул. – И из надежд, которые я возлагал на него, мне осталась только одна: что Господь примет его душу. Есть ли вам в чём исповедаться, сын мой?

Голос вновь подвёл его, когда он произносил эти слова. Капитан отрицательно покачал головой, взгляд его был ясен и печален:

– Сочувствую вам. Но если вы окажете мне честь и поверите моим словам, я скажу то, что знаю: он сам казнил себя по собственной воле.

– Рауль лишил себя жизни? – поспешно переспросил Гюг. Он поднял руку и сурово добавил: – Те, кто обнаружил его, говорят, что на теле его были следы борьбы. Вы и сейчас подтвердите сказанное вами?

Озэр насторожился. Слишком много раз приходилось ему сталкиваться с горем живых, неспособных смириться с тем, что покойный уже не с ними, и только в иной жизни есть надежда вновь встретиться с ним. Были и такие, кому довольно было и этой надежды, но всегда находились готовые взроптать. Озэра удивляло, что Гюг Марсийский, аббат Мон-Фруа, не находит утешения в том, что на всё воля Божья, но не впервые встречался он со священнослужителем, не следовавшим собственным проповедям. Мучительная тоска избороздила морщинами лоб старика. Не мести он жаждал, а лишь честного ответа. Капитан сжал рукоять меча, вспомнив стычку в подземной часовне, вспомнив, как Аэлис чуть не лишилась жизни от руки обезумевшего новиция.

– Рауль шёл за Аэлис. В часовне Святой Девы мы с ним сразились, – признался капитан, тщательно подбирая слова. – После этого Рауль решил умереть.

Аббат стоял, задумавшись, опустив голову. Он должен был раньше заметить, что в душе крестника закипает буря; он сам не захотел увидеть, что за чувство овладело душой новиция с того момента, как он впервые встретился с юной наследницей Сент-Нуара, то чувство, что привело его к погибели. Если бы все мысли аббата не занимали ссоры сильных мира сего, жестокая игра меж королями, которая вот-вот готова была начаться, от его внимания, возможно, и не укрылось бы, что Рауль отошёл от пути Господня и утратил ясность рассудка. И после, усугубляя ошибку, вместо того, чтобы вновь принять заблудшую овцу в своё стадо, Гюг решил следовать правилам Ордена Храма и донести на Рауля. И воины бросились вслед за ним, как охотники за дичью, подталкивая таким образом Рауля ещё ближе к краю пропасти, которой стал для него его собственный помрачённый рассудок.

– Дай Бог… – Гюг не сумел подавить подступившие рыдания.

Озэр обнял его, пытаясь утешить. Те немногие дни, что он провёл в обществе аббата, стали для него самыми долгими за всю его жизнь, ему казалось, что прошла тысяча жизней с тех пор, как они говорили об Аэлис той ночью в Сент-Нуаре, когда он думал, что сердце его навеки разбито. И вот опять они встретились ночью, и впервые капитан увидел, как аббат проявил слабость, и зрелище это смутило его. Бывший крестоносец, привыкший к невзгодам и лишениям, наконец, хоть и не без труда, взял себя в руки. Без сомнения, и в этот раз, как всегда, свершилась воля Божья. Однако неужели Бог всегда должен быть так жесток? Аббат молча взглянул в лицо капитана, с трудом сдерживающего волнение. Голос его снова стал строгим:

– Вы рассказали о малом и умолчали о большем. И думаю, мне следует поблагодарить вас за сдержанность и за уважение к памяти Рауля.

Капитан не сказал ни слова, только склонил голову в знак почтения и согласия. Он не мог сказать старому аббату правды, но и лгать не видел нужды. Гюг Марсийский поднял голову и втянул ноздрями прохладный уличный воздух. Четверо тамплиеров вышли из собора, и один из них почтительно приблизился к аббату.

– Вы можете пройти к покойному.

Аббат кивнул, и воины скрылись за дверями собора. Гюг протянул руку Озэру, тот взволнованно пожал её. Старик сказал на прощание:

– Я прибыл в Шартр, вооружённый непреложными истинами и защищённый бронёй своих воззрений. – Он помолчал и грустно усмехнулся. – И осталось мне одно бездыханное тело Рауля, да слёзы о его безвременной кончине. Мне нечего посоветовать вам, Озэр, но прошу вас: приходите завтра поутру с Аэлис в собор, я буду ждать вас. Нам надо уговорить девушку вернуться домой, занять вновь своё место в Сент-Нуаре ради блага двух королевств. Вы обещаете прийти?

Озэр кивнул, но в глубине души знал, что никогда больше не пожертвует своим чувством к Аэлис ради блага других. Голос старика уже не дрожал, но лицо было серьёзным, и на нём лежала тень тревоги. Аббат Мон-Фруа повернулся и, сгорбившись, побрёл вверх по лестнице к Королевскому Порталу, и тот поглотил его, будто старец был одной из его статуй. На площади перед собором пять душ остались брошенными на произвол тьмы.

– На постоялый двор, – скомандовал Озэр, помогая Л’Аршёвеку подняться на ноги. Готье и Варин обменялись подозрительными взглядами, но капитан повторил: – На ночлег. Завтра решим все споры.

Его слова погребальными колоколами отзывались в голове Аэлис.

Вальтер Мап пришпорил ленивого мула, предоставленного ему конюшней шартрского капитула. Всё ж лушче так, чем пешком, ведь впереди ещё долгий путь. Карта района, которую ему выдал собственной белой холёной рукой архиепископ, была куда точнее, чем грубый чертёж, полученный в канцелярии короля Генриха. Понятно, что дружественным жестом Гильома Шампанского не следовало пренебрегать. Уколы совести не давали канонику покоя: он отправился в путь, не зная, где Сильва, ведь тот так и не объявился с тех пор, как они расстались в соборе. Но практический ум Вальтера вскоре напомнил ему, что королевская служба – прежде всего, и что миссия его состоит не в том, чтобы опекать загадочных юных монахов, будь он даже обязан им тяжестью своего кошелька и жизнью. В конце концов, Вальтер оставил его в надёжных руках, под защитой священных стен собора, где даже самому нищему из нищих паломников не откажут в миске горячего супа и в уголке, где можно переночевать. Он пожал плечами. Такова жизнь. Лица так и мелькали перед ним, словно мимо неслась безумная карусель, запущенная от скуки избалованным младенцем. Тем не менее, в глубине души он чувствовал себя виноватым.

Глава тринадцатая

Луи перевернулся и стиснул зубы, пока цирюльника накладывал зелёную примочку на его правое плечо и рану на спине. Пахучая розмарино-тимьяновая смесь без сомнения должна была хорошо очистить раны, но щипало от неё чертовски.

– Вы уверены, что мне не стоит выпить подогретого вина? – ещё раз спросил Луи.

– В последний раз повторяю: нет! Моё средство утешит боль и успокоит кровь, – решительно возразил целитель, прощупывая рыцарю каждый сустав, чтобы убедиться, что все кости целы. – Вы крепко побиты, но нет признаков ни разлития жёлчи, ни избытка жидкости.

– Это вы ещё не видели его в гневе, – вмешался Озэр, стоявший рядом с лежанкой, на которой корчился Луи.

Путники сумели быстро снять комнату в одном из тех немногих домов, где принимали постояльцев после двенадцати ночи: надо было подлечить Л’Аршёвека без лишних свидетелей и избежать назойливых расспросов со стороны каноников, в ведении которых находилась больница. Аэлис в стороне от них кипятила в котелке вино, чтобы лишить его крепости, сгустить и добавить четыре драгоценные меры мёда, купленные чуть ли не на вес золота у хозяйки дома. Девушка энергично перемешивала снадобье и, как только получился сладкий сироп, разлила его по четырём деревянным стаканам, по два пальца в высоту на брата. Готье Суйерский смотрел на неё с неудовольствием, Варин из Лонрэ принял питьё, не обронив ни слова. Его единственный глаз окинул взглядом бесстрастное лицо девушки. Аэлис выдержала его взгляд, не мигая. Озэр сделал глоток из своего стакана. Цирюльник встал и вытер руки о рубаху.

– Так. Готово. Утром ещё будет болеть, пройдёт только дня через два. – Он широко улыбнулся. – А вот потом, если ему полегчает, можете напоить его горячим вином.

– Я всё слышал! – воскликнул возмущённый Луи.

– Не волнуйтесь, почтенный, – сказал Озэр. – Мы так и сделаем.

Раненый сердито сопел, пока капитан отдавал пять сольдо цирюльнику, спешившему как можно скорее убраться подальше от подозрительной компании. Он сам не знал, кто пугал его больше, кривой со своей секирой или те двое молчаливых типов, которые сопровождали воинов. Вон у того, с кислой физиономией, наверняка пахнет изо рта и гнойники в желудке, судя по тому, что ему не сидится, не лежится и всё не по нутру. А вот у молчаливого монаха лицо румяное и здоровое, но он с таким странным выражением смотрел на его сумку со снадобьями, как будто в первый раз в жизни видел травника. Цирюльник с удовольствием прищёлкнул языком, звякнув монетами в кошельке, когда спускался по лестнице к выходу, сопровождаемый дружным храпом остальных жильцов.

– Зря мы сюда пришли, – сказал Луи, как только за травником закрылась дверь.

– К нашему глубокому сожалению, оставить тебя валяться на площади мы никак не могли, – ответил Озэр, допивая вино.

– Этих-то двоих уговорить ничего не стоило, – кивнул Луи в сторону Варина и Готье, подозрительно шептавшихся о чём-то в углу. – Спорю на арабского скакуна, что они ночью попытаются тихо разделаться с нами.

– Да у тебя в жизни не было арабского скакуна. К тому же, они тоже должны опасаться за свою шкуру. Ладно, будем дежурить по очереди, – ответил Озэр рассеянно. Он глянул на Аэлис, которая всё ещё ворошила угли в очаге. Она наклонилась, засучила рукава рясы, чтобы они не загорелись, и на её белую кожу падали отблески пламени. Лицо капитана тоже блестело, от пота. У него болела голова, и казалось, что тяжёлая плита опускается на его веки. Он провёл рукой по лбу.

– Одним словом, сегодня ночью никто как следует не выспится, – с иронией прокомментировал Луи, переворачиваясь на другой бок. Капитан не ответил.

Л’Аршёвек, хоть и ворчал, тоже думал, что убраться подальше от собора было правильнее всего. Нечего привлекать к себе лишнее внимание. К тому же, Готье Суйерский, бывший церковник, вполне мог встретиться там с какими-нибудь старыми приятелями. А те, возможно, с удовольствием предоставили бы ему ключи от застенка, куда он так хотел их всех упечь. Зато в этом доме он всего лишь один из членов отряда. Луи заворочался в тревоге. Варин – совсем другое дело, от него можно всего ожидать, что в храме, что в таверне. Он – словно пёс без хозяина. Луи весьма сомневался, что Готье способен удержать его на привязи, если тому вздумается броситься в драку. И вдобавок ко всему с ними девчонка – наследница Сент-Нуара, которую захватили-таки врасплох. Правда, не похоже, чтобы её это беспокоило. На вид Аэлис казалась гораздо более взрослой. От глаз Луи не укрылось, как уверенно она взялась за приготовление вина, как ухаживала за ним, стараясь в то же время оставаться в тени, в стороне от тех двоих. За Озером он тоже наблюдал, и, судя по опыту и зная друга, явно не стоило задавать Озэру вопросов о том, что произошло в крипте. Между Аэлис и капитаном установилась невидимая безмолвная связь, о которой можно было судить по едва заметным жестам и осторожным взглядам, которыми они обменивались, будто сговариваясь о чём-то. Удивительно, что такое идеальное и тонкое взаимопонимание так быстро возникло между двумя душами, которые едва успели раскрыться друг другу. Луи тут же мысленно поправил себя, вспомнив, что, когда наступает пора урожая, крестьянин не забывает о том, сколько пришлось ему дожидаться, пока земля вырастит из зёрнышка, колос, готовый к жатве. Возможно, и сердцам нужно время, чтобы созреть в покое, прежде чем расцвесть. Он радовался за товарища: тот ведь весь исстрадался по девушке. Боль в спине напомнила Луи, что тут не придворное празднество, и не время предаваться поэтическим мечтаниям. Он выругался сквозь зубы. Лучше бы Озэр устроился поближе вместо того, чтобы ложиться у огня. Тогда бы за игрой в кости ночь пролетела незаметно. Однако капитан наверняка отправился на поиски более притягательных игр, и кто ж его осудит? Луи прислушался, но кругом царила гробовая тишина. В комнате не было слышно ни звука, кроме храпа да ровного сонного дыхания. Удивлённый, он с трудом приподнялся на локте и огляделся.

Готье Суйерского и Варина сон сморил прямо за столом, и если бы не тяжёлое дыхание, можно было бы подумать, что их оглушили дубиной. Подложив руки под щёки, они глубоко спали. Но у германца одна рука была вытянута вперёд: в ней он всё ещё держал стакан. Луи теперь уже и вовсе сел на лежанке. С какой стати эти двое пренебрегли тюфяками, набитыми соломой, лежащими у самого очага? Озэр, однако, до тюфяка добрался, но не снял плаща, чтобы укрыться им, как он делал обычно. Да и меч остался у него на поясе. Странно, что он не обнажил его и не положил рядом с собою на всякий случай. Но больше всего встревожило Луи, что Озэр вообще уснул, а не остался дежурить, как собирался. Может быть, он вдруг поверил, что Готье и Варин этой ночью ничего против них не предпримут, но это было так не похоже на Озэра. И вот ещё что: Аэлис не спала. Она стояла в углу с одной из кожаных дорожных сумок Варина через плечо и пристально смотрела на Луи. В руке у неё был стакан с остатками сладкого вина.

– Смотри-ка. Какой урон нанесла усталость боевому духу, – попытался пошутить Л’Аршёвек. Он не видел лица девушки до тех пор, пока она не подошла к нему, и огонь очага не осветил её печальные черты.

– Я не хочу, чтобы он страдал, Луи, – сказала Аэлис. – Так проще. Скажите ему… Нет, – перебила она сама себя. – Я ухожу сейчас, потому что у меня не хватает смелости проститься с ним, и я не могу ждать, пока вы сделаете это за меня.

– Удирать становится у вас дурной привычкой, – мягко упрекнул её Луи. – Не лучше ли повременить? Утро вечера мудренее. Ночь набрасывает на мир мрачное покрывало, всё кажется более безнадёжным…

– Мне нелегко далось это решение, – ответила Аэлис. Она с опаской покосилась на Готье и Варина, храпевших, уткнувшись в стол. – Но другого способа разрубить узел, привязывающий меня к этим монстрам, нет.

– Озэр не даст вас в обиду, – сказал Луи.

– Однако те, кто желает мне зла, пришли с ним вместе, – возразила она и добавила: – Никто не может жить спокойно, постоянно оглядываясь в ужасе назад.

– Но почему бы не вернуться? – сказал Луи. – Вас ждёт богатое наследство. Земли и рента могут изменить ваш взгляд на вещи. Деньги делают гладкой самую каменистую дорогу.

– Именно наследство и навлекло на меня все беды. Гарпия Жанна и дня не даст мне провести под родной крышей: отправит замуж за первого встречного или придушит своими руками. К тому же, мне и не надо никакого Сент-Нуара, – произнесла она с вызовом. При воспоминании о родном доме, голос её дрогнул. – Я никогда не увижу могилы отца, но и выгоды от его смерти не получу.

Она замолчала, опустив голову. Луи, однако, был настойчив:

– Дело не только в этом. Вы имеете право на замок, и Филипп не обрадовался бы, видя, что его дочь лишена имущества и пребывает в бегах.

– Зато не в неволе, – быстро проговорила Аэлис. – Слушайте, Луи. Я знаю, что намерения у вас добрые, но я всё уже решила. Кроме могилы отца, есть ведь и весь остальной мир, ещё неведомый мне, он зовёт меня, и я его никогда не увижу, если этой ночью не убегу. – Она подошла к Луи и проговорила с жаром: – Вы ведь знаете, о чём я говорю: далёкие земли, которые невозможно описать словами, красота и ужас, непохожие на нас люди, говорящие на чужих языках. Мне пришлось увидеть самый неприглядный лик судьбы, и я не хочу лишать себя возможности узреть её улыбку, если она вообще умеет улыбаться.

– Я вас понимаю, – ответил Луи. – Но разве справедливо уйти, не простившись с Озэром. Ведь он тоже понял бы вас. Если вы думаете, что жажда свободы неведома ему, то вы далеки от истины. Он годы провёл в самом жестоком плену: душа его привязана к другой душе и не может ни освободиться, ни назвать эту душу своей.

– Вы верный друг, – сказала Аэлис. – И я верю вам.

– Так значит…

Девушка потупилась и проговорила:

– Прошу вас, Луи, выпейте это вино. В нём безопасные снотворные травы. Вы скажете, что я вас опоила, чтобы сбежать, и никто вас ни в чём не упрекнёт.

Она протянула стакан Луи, он взял его и задумался. Из угла, где спал Варин, раздался громкий храп.

– Скорее же. Они никогда не отпустят меня! – проговорила Аэлис в отчаянии. – Сжальтесь и помогите мне бежать. Пейте!

Воин кивнул и поднял стакан так, что край коснулся его губ. Луи продолжал смотреть в глаза девушке, и взгляд обоих был исполнен великой грусти. Не теряя времени, Аэлис надвинула капюшон, подтянула ремень кожаной дорожной сумки и выбежала из комнаты. Как только шаги её на лестнице стихли, Луи перевернул стакан и выплеснул его содержимое на пол. Боевые годы, проведённые среди воинов Господа и в компании разномастных наёмников научили его всяким трюкам: он знал, как пить, чтобы после обильных возлияний наутро не болела голова, и умел притворяться, что ест или пьёт, не беря в рот ни крошки и ни капли, чтобы не стать жертвой отравления. Месяц заглянул в окно комнаты. Луи собрался с мыслями. Как бы то ни было, не тем должен был завершиться путь, в который они пустились несколько недель назад. Он решительно сжал стакан в руке, пару раз прицелился, а на третий запустил им с потрясающей меткостью прямо в лоб Озэру, который сквозь сон грязно выругался. Капитан пробурчал что-то ещё, потёр место, ушибленное стаканом, осмотрелся и увидел, что его друг сидит. Ему хватило мгновения, чтобы понять, что произошло, и, покачиваясь, подняться с матраса. Он не стал тратить времени на упрёки.

– Давно? – спросил он только, в четыре прыжка преодолевая расстояние до лежанки.

– Только что, – сказал Луи. – Ты ещё можешь её догнать. Я пойду за тобой! Озэр уже мчался вниз по лестнице. Луи слез со своего одра, оделся и обулся, преодолевая боль от ушибов, и побрёл за капитаном. Варин из Лонрэ с трудом оторвал голову от столешницы и обнажил свою секиру. Этой ночью пришёл ей час отведать крови.

В ограде церкви Сент-Андрэ было прохладно. Оседлав каменную ограду ухоженного сада в том месте, где сгущались тени, Азим кутался в украденное у Эврара одеяло. Он не испытывал гордости от того, что обокрал рыцаря, но, как и говорил прежде Аэлис, преданности ему не испытывал тоже. Хозяин обходился с ним хорошо, лучше, чем многие другие господа со своими новообращёнными слугами. Однако Азим помнил, что его семья там, на юге была богата и уважаема, занималась торговлей и что мать пела красивые песни. Он не хотел быть ничьим слугой, а хотел вернуться на родину, к своим. Парень нервно кашлянул. В таверне Аэлис кивнула в знак того, что согласна встретиться на площади Сент-Андре на окраине Шартра и бежать вместе. Если она не выполнит обещания, дело Азима плохо. Путь назад для него отрезан, ведь проснувшись, Эврар поймёт, что он сбежал, и никакой благовидный предлог не избавит его от трёпки. За спиной у него лежала длинная тень церкви Сен-Андрэ. Только ясный свет луны позволял ему различать, что между деревьев сада и в траве что-то мелькает. Кошки охотятся за мышами, кто-то чуть слышно пересвистывается, то ли змеи, то ли ночные воришки. Азим весь сжался, желая раствориться в темноте. На посыпанной гравием дорожке, ведущей к церкви, послышались шаги.

Аэлис ускорила шаг, чтобы скорее миновать зловонную рю де ла Бошери. Отбросы, которые мясникам и перекупщикам не удалось продать, высились кучами на каждом углу в лужах крови и грязи. То тут, то там из груды кишок торчали куриные головы. Мало кто заходил на эту улицу, после того как заканчивалась торговля, потому Азим и велел Аэлис идти именно по ней, но тем не менее по пути попались несколько босоногих женщин, закутанных в лохмотья, которые жадно рылись в кучах отбросов выискивая что-нибудь съедобное. Они были так заняты поисками, что, похоже, не удостаивали взглядом монашка, старавшегося не поскользнуться на отвратительных помоях, медленно стекавших в реку. Потом Аэлис следовало идти по улице, параллельной рукаву реки Эр, на север до самой церкви. Было уже недалеко: в воздухе всё меньше пахло смертью. Ветерок, прилетевший из долины, казался таким ласковым после смрада, через который пришлось пройти. Она шла всё вперёд, стараясь не думать об Озэре. Тихое журчание реки навевало покой.

Рю де Шанж была пустынна: менялы давно ушли отсюда, унося богатые барыши. Улица огибала графский дворец, поэтому считалась одной из самых престижных в Шартре: ведь она находилась под охраной гвардейцев графа. Иначе и быть не могло: здесь решались весьма деликатные и щекотливые дела, не то что на улице, оставшейся позади, где торговали лошадьми. Именно из-за того, что район был под охраной, Озэр почти не сомневался, что Аэлис здесь не проходила. Как все беглецы, она, должно быть, кружила по городу, поближе к крепостным стенам, надеясь выйти за них. Возможно, разумнее для неё было бы поискать пристанища на ночь и, дождавшись дня, смешаться с толпой паломников, покидающих город, но капитану так долго пришлось идти по следу девушки, что он был уверен: мысль о том, чтобы спрятаться, придёт ей в голову в последнюю очередь. Наоборот, она не захочет терять ни минуты. Значит и ему следует торопиться. Задыхаясь, Озэр сбежал по переулку к реке. Оттуда он мог обойти город и, если необходимо, подняться на стену и всю ночь бродить по ней, пока не обнаружит девушку. Он не мог допустить, чтобы Аэлис снова бежала, снова проводила ночи в пути без сна и пряталась от дневного света. И если придётся обойти все улицы этого проклятого города, ради того, чтобы она избежала такой участи, он это сделает. Эхом его мыслей прозвучал хруст гравия за спиной. Озэр обернулся. Хотя с наступлением ночи патрули ходили реже, иногда слышалась перекличка гвардейцев, охранявших дворец. Но тот, кто крикнул: «Стой, не с места», заставив Озэра остановиться, не был воином графа. И только лунный луч блеснул на острие секиры, как Озэр изготовился к бою. Выражение лица Варина из Лонрэ, шагнувшего из темноты, предельно ясно говорило о его намерениях.

– Вы не могли подождать, Варин? – воскликнул Озэр. – Я знал, что мы не расстанемся, не скрестив оружия, но из всех ночей вы выбрали для этого наихудшую.

– Наоборот. Вы разрываетесь между двумя целями, – варвар осклабился, – значит сейчас вы слабее, чем когда бы то ни было. А я и так ждал слишком долго.

И с этими словами он нанёс первый удар. Лезвие топора задело плечо Озэра, но он успел увернуться. Его меч был уже обнажён, но первые два удара не достигли цели.

– Вы мне не соперник, трусливый пёс, – сплюнул капитан.

– Я вас явно переживу. Вы из тех, кто совершает ошибки, – ответил Варин, ударяя Озэра локтем в лицо, а потом подсёк его ударом плашмя по голени, и рыцарь упал. Варин тут же ударил его обухом по ногам. И с плотоядной улыбкой занёс секиру для последнего смертельного удара, но капитан сумел откатиться в сторону и встать, опираясь на меч. Из носа его хлестала кровь, ноги едва держали.

– Предпочитаю совершить тысячу ошибок, чем влачить существование крысы.

– Быть посему, – заключил Варин, трясясь от ярости. – Вы умрёте, а потом, клянусь, ваша подружка-ведьма тоже отправится на суд дьявола.

Озэр ожидал Варина, подняв меч, германец двинулся на него, размахивая секирой. Внезапно капитан взревел и обрушился на противника, пытаясь застать его врасплох. В тот же миг послышался грохот: на них по переулку катилась огромная бочка. Оба остолбенели от удивления. Варин подался в сторону, не теряя равновесия, но Озэр воспользовался секундным замешательством, чтобы вонзить клинок в живот германцу.

– Отправляйся в ад. Там и увидимся, Варин, – промолвил он с презрением. Из раны на одежду обоих и на уличную грязь обильно хлынула кровь. Варин ухватился за рубаху Озэра, мокрую от его собственной крови, а синий глаз его уставился на огромную луну, сияющую на ночном небосклоне. Страшный хрип вырвался из его груди, прежде чем он испустил последний вздох. Капитан подождал минуту, потом закрыл ему глаза и оторвал его руки от своего воротника. Встать капитану удалось не сразу. Силы оставили его.

– Я думал, ты исповедуешь его, compaign, – воскликнул Луи.

– Даже чудо не могло бы очистить его чёрную душу, – сказал Озэр. Он обернулся к товарищу и заметил: – На этот раз коса старушки-смерти прошла в волоске от меня.

– Мне бы хотелось вступиться за тебя как-нибудь более по-рыцарски, – перебил его Луи, указывая на меч. – Но сейчас он мне служит скорее посохом, а некоторые кости шатаются, потому как ещё не встали на свои места.

– Спасибо, – повторил Озэр. – А теперь пошли. Может, ещё успеем.

– Как? – удивился Луи. – Ты всё ещё хочешь догнать её. А Готье?

– К чёрту Готье, и пусть забирает с собой всех Суйеров скопом! – взорвался капитан. – Я обещал беречь дочь её отцу, другое обещание дал старцу, только что потерявшему воспитанника. Слишком много обещаний, чтобы наплевать на них – тут выражение его лица смягчилось: – К тому же, у нас с Аэлис есть один неоконченный разговор, боюсь, нам так и не дадут договорить спокойно, но Бог свитедель, я не собираюсь упускать её в очередной раз. Кстати, compaign, расскажи-ка мне ещё раз, как она сбежала.

– Да я тебе ничего ещё не рассказывал, – сказал Луи, откашливаясь.

– Знаю. – Озэр улыбнулся, вытирая меч, и направился к реке. – Зато сейчас есть время.

– Всё из-за вина, – начал Луи не очень уверенно. Озэр рассмеялся. Сам не зная, почему, на этот раз он был уверен, что Аэлис не пропадёт одна, пока он будет искать её. А уж когда найдёт, ни божьи, ни человеческие законы не смогут разлучить их.

Азим и Аэлис шагали бодро, но на лицах их не было уверенности. Хотя Азим ждал несколько часов в саду Сент-Андре, как они и договаривались, при виде Аэлис, возникшей из тьмы и представшей перед ним, он рот раскрыл от изумления. Аэлис же старалась не думать о том, что предшествовало их встрече, о том, что оставляла позади, иначе ноги сами повели бы её назад. К счастью, в сотне пье впереди уже виднелись очертания ворот Друэз. Этими воротами в северной стене пользовались довольно редко. Азим внезапно остановился и крепко сжал руку Аэлис.

– Закрой глаза, – прошептал он. Достал откудато узкую полоску белой ткани, покрыл ею глаза Аэлис и завязал на затылке. А потом опустил капюшон ей на голову. – Что бы ни случилось, не снимай повязки и не говори ни слова.

– Почему? – спросила она.

– Доверься мне! – велел он. – Я выведу тебя.

Аэлис подчинилась. Поздно было колебаться, к тому же, Азиму не терпелось оказаться как можно дальше от Шартра не менее, чем ей. Бесконечно долго Азим вёл её по дороге, предупреждая о камнях, о прочих препятствиях, которые надо было обходить, о том, что скоро начинается крутой склон, о том, что они приближаются к городским воротам. У ворот они остановились. Азим сжал локоть Аэлис, и она услышала, как он воскликнул:

– Эй, стража!

Послышался громкий скрежет петель, и сильный порыв ветра ударил в лицо. Аэлис подняла голову, запах полей и трав, казалось сулил свободу. Она почуяла ещё и смесь запахов пота, грязи и пива, и незнакомый голос проворчал:

– Какого дьявола вам понадобилось за городскими стенами? Порядочные люди давно уже спят у себя дома.

– Нужно отвести её в Сен-Жюльен, – сказал Азим.

– Её? – Сальная рука взяла Аэлис за подбородок, слегка сдвинув капюшон. – Какая жалость. А выглядит она неплохо. Что с ней?

Аэлис брезгливо отстранилась. Невидимый стражник вызывал у неё отвращение. Азим ответил, скромно потупясь:

– Трагическая случайность. Я служу в доме её отца. Сегодня вечером к нам заходил торговец притираниями. Госпожа купила кремы для себя и для дочери. Как только они намазались, обе начали тереть глаза, крича от боли. Хозяйка отделалась легче, а вот она совсем ослепла.

Аэлис опустила голову, как будто ей было тяжело вспоминать об этом.

– А она недурна собой, – повторил стражник и, понизив голос, добавил: – Я знаю многих, кто, несмотря на слепоту…

– Завтра можете поговорить с её отцом. А сегодня нас ждут монашки Сен-Жюльена, с ними уже условились, а потом мне надо срочно возвращаться, а то дома хватятся, – поспешно ответил Азим.

– Жаль, – проворчал стражник, указывая на ворота. – Я имею в виду, жаль, что она ослепла.

Проходя мимо стражника в ворота, Аэлис вздрогнула. Довольно долго они шли молча, девушка попрежнему опиралась на тонкую руку араба, потом он снял с её глаз повязку.

– Мы уже в безопасности.

Аэлис подняла веки, затёкшие от холода и от пережитого страха. Улыбнулась парню.

– Однако со смекалкой у тебя всё в порядке.

– Это не моя заслуга. Захочешь выжить – и не тому научишься. – Азим пожал плечами, хотя было видно, что замечание девушки не оставило его равнодушным. Дул холодный ветер. По обеим сторонам дороги до самого горизонта тянулись поля и луга. И ни одной постройки. Аэлис надвинула капюшон и скрестила руки на груди, пытаясь согреться, Азим старательно кутался в одеяло. Чёрные тучи предвещали грозу.

– Нам бы надо найти где укрыться, – сказала Аэлис. – И лошадь, возможно, не помешала бы.

– Ты что, не видишь, где мы? Откуда тут взять лошадь? – возразил Азим. – Здесь нет ничего: только земля да небо. Надо шагать вперёд как можно быстрее.

– Я согласна, но пешком мы далеко не убежим – заметила Аэлис. – Через пару дней нас поймают.

– Ты что, позарез нужна тем, кто за тобой гонится? – спросил Азим с сомнением и насмешкой. – Эврар пару дней поклянёт судьбу, надеясь, что из сочувствия трактирщики его бесплатно угостят пивом, а там начнёт искать нового слугу. Через неделю и вовсе забудет обо мне.

– Повезло тебе, – серьёзно проговорила Аэлис. – Обо мне ни враги не забудут, ни те, кто меня любит. Эх, если бы могла я сказать о себе то же, что и ты! Вот бы и им хватило семи дней, чтобы моё имя стёрлось из их памяти.

– Ты говоришь так, потому что о тебе никогда не забывали, – тихо произнёс Азим и добвавил покаянно: – Возможно, ты права. Надо было мне разжиться конём в Шартре, но я разве что мог украсть его и боялся, что меня поймают. У Эврара не хотел лошадь уводить.

Девушка понимающе кивнула:

– Не волнуйся, найдём выход. – Но в голосе её не было уверенности. Минута прошла в молчании: слышался только вой ветра, да звуки, издаваемые ночной живностью. Аэлис нахмурилась и воскликнула: – Постой! Мы могли бы отправиться в Сен-Жюльен. Там принимают слепых, бедных, нищих, так ведь? Вот мы такими и представимся. Я могу снова ослепнуть, а если надо – и онеметь. По крайней мере нам дадут еды и место для ночлега. Это ведь недалеко, правда?

Азим удивлённо глянул на неё:

– А ведь неплохая мысль. Тут всего-то час пути. Можем поменяться: на этот раз слепым буду я.

– Нет уж, слуга, знай своё место, – сказала Аэлис важным тоном и вытянула шею. Оба рассмеялись в лицо ночи и опасности с неисчерпаемой надеждой, свойственной юности, и дружно с воодушевлением зашагали вдоль реки.

Аэлис подняла глаза к небу и посмотрела на луну. Где-то в Шартре Озэр, может быть, в тот же самый миг тоже созерцал ночное светило. С тех пор, как взгляды их встретились в крипте, Аэлис на могла прогнать мысли о капитане. Нет, она не вспоминала о нём: зачем вспоминать, ведь его имя горело у неё на губах, образ его постоянно стоял перед глазами, куда бы она ни посмотрела. Она дышала им, ощущала его с такой же неизбежностью, как моргала или вдыхала воздух полной грудью. Это был дар, но в то же время и проклятие, хотя Аэлис сумела убежать от преследователей, она понимала, что от этого чувства ей никогда не суждено избавиться. Она открыла ему двери души без колебаний, как единственному желанному постояльцу.

Внезапно девушка ощутила на шее шершавое прикосновение шнурка, на котором висел деревянный позолоченный медальон, хранивший часть её прошлого, такого далёкого, что оно уже казалось чужим. Кольцо с гербом Сент-Нуара позвякивало, ударяясь о дерево. Вкус радости, которую она испытала, вырвавшись из Шартра, растаял на её языке, как горький леденец. То ли по вине серебристой луны, то ли из-за того, что холодный ветер придал ей храбрости и нагнал страху одновременно, медальон показалася ей невыносимо тяжёлым. Аэлис взялась за полированную коробочку, резко дёрнула, порвав тонкий кожаный шнурок, швырнула медальон на землю и зашагала вперёд, не оглянувшись ни разу.

Глава четырнадцатая

Капитан одним движением взвалил на плечо седло. Под глазами у него залегли глубокие тени – свидетели долгой бессонной ночи, проведённой на городских стенах в поисках девушки. Ни он, ни Л’Аршёвек не сомкнули глаз до рассвета, но так и остались с пустыми руками. Возвращаясь в снятую накануне комнату, друзья чувствовали себя вконец разбитыми; свежие раны нестерпимо ныли. Луи прижал к вискам влажные тряпицы.

– Не нравится мне это, – проворчал он.

– Ну вот, заладил одно и то же, – отозвался капитан.

– Нашу крысу, будто ветром сдуло. – Он обвёл рукой пустую комнату. – Откуда мы знаем, не побежал ли он за гвардейцами графа? И не хнычет ли теперь на груди у какого-нибудь давнего покровителя? Мы от него ещё натерпимся.

Озэр, стоя к другу спиной, в сердцах швырнул седло и подпругу на пол и обернулся. Когда он заговорил, в голосе его слышалась невыносимая усталость:

– Я не хочу терять ни минуты на поиски Готье. По-настоящему опасен был только Варин, но на этот счёт можно больше не беспокоиться. Теперь первым делом нам надо снова обойти городскую стену.

– Он жестом остановил готового запротестовать Луи. – Я знаю, что вчера мы не обнаружили ни следа! Но не могла же она раствориться в воздухе! Днём мы непременно наткнёмся хоть на какой-нибудь знак.

– Это бред, Озэр, – в полголоса проговорил Луи. – До неё, возможно, уже не один час пути, да ещё не известно, в какую сторону. Мы её в жизни не найдём.

– У нас не меньше шансов, чем тогда, когда мы выехали из Сент-Нуара. Мало того, их больше, потому что у стражников в этом городе есть глаза и память неплохая, причём она заметно улучшается от приятных разговоров и звонких монет, – ответил капитан. И добавил веселее: – Стражники у ворот наверняка окажутся более разговорчивыми, чем деревья Мортаньского леса. Идём, Луи. Впервые мне приходится обращаться к тебе с проповедью, чтобы внушить веру!

– Веры во мне хоть отбавляй, да только кончить жизнь на кресте не хотелось бы, – серьёзным тоном возразил Луи. – Впервые ты рискуешь нашими головами, в том числе, моей, не спросив моего мнения на этот счёт.

Капитан в упор посмотрел на друга, и надолго задумался над его словами, однако в конце концов заключил:

– Враньё. – Он положил руку на плечо Луи: – Мы ставили жизнь на карту и ради меньшего, причём без препирательств. Но ты прав. Эта скотина Готье может ещё насолить нам. И, в конце концов, пока мы ищем Аэлис, кто нам мешает потихоньку выспрашивать и о Готье?

–Ara t’escoti30. В старости ты меня ещё поблагодаришь, – облегчённо вздохнул Луи. – А что до Варина, то сомневаюсь я, что покойник, брошенный посреди улицы, останется незамеченным, тем более, чужестранец. Мы ж не в Марселе, в конце-то концов.

– Брось тревожиться: добрые люди уже, должно быть, раздели нашего мертвеца до нитки, так что его не опознать. Не успеют ещё и к вечерне зазвонить, как свалят его в общую могилу, куда сгружают всех пьяниц, свернувших себе шею и напоровшихся на нож этой ночью, – предрёк Озэр, направляясь к открытой двери. – Потом когда-нибудь закажем по нему заупокойную мессу, чтобы совесть облегчить, если надо, конечно. Хотя за то, что мы избавили этот свет от такого беса, как Варин, скорее мы заслужили мессу за здравие.

– Твои слова – да Богу в уши, – прокомментировал Луи, взваливая на плечи свои пожитки.

Друзья спустились по лестнице, не заметив, что пара глаз внимательно следит за ними сквозь щёлку в двери комнаты напротив, пока их тени не исчезли за поворотом. Когда шаги стихли, Готье, будто призрак, выскользнул из своего укрытия с побелевшим от гнева лицом.

Сестра Ангес, почтенная утренняя дежурная в Сен-Жюльен, пришла в некоторое замешательство, увидев в дверях юного араба. За все пятнадцать лет, что она принадлежала к ордену, не приходилось ей встречать человека с таким цветом кожи. Слепые, увечные и паралитики, пожираемые лихорадкой, безглазые, беззубые и безногие – это сколько угодно, ежедневно и в немалых количествах. А вот о маврах ей приходилось слышать только от ветеранов, вернувшихся из заморских земель, причём те и в бреду, и в сознании поносили арабов на чём свет стоит. Все повторяли леденящие кровь истории об осквернении Святого Креста, о рабстве и жесточайших мучениях, которых не избежать христианину в арабском плену. Вот потому, когда она отворила смотровое окошечко, у неё вырвалось громкое и не совсем благочестивое восклицание. Наши путники оказались первыми посетителями за день, поэтому лазарет пребывал в тишине, хотя время двигалось к полудню. Агнес разглядела девушку, пришедшую с арабом: у неё на глазах была повязка, а на плечах – потрёпанное монашеское облачение, слишком просторное для неё. Она доверчиво держалась за локоть паренька. Смуглый перень терпеливо ждал. Паломники, покидавшие Шартр, обычно не появлялись до вечера, но эти двое дрожали от холода и казались такими же несчастными и бесприютными, как всякий, кто приходил в Сен-Жюльен. По всем приметам перед монахиней были нуждающиеся, и выдуманный образ мавра-кровопийцы уступил в её уме привычной реальности. Она отодвинула засов и отворила дверь со словами:

– Добро пожаловать в Сен-Жюльен. Следуйте за мной.

Азим благодарно кивнул и тихо повёл Аэлис за руку следом за монахиней. Агнес прошла в правый коридор, ведущий в приёмный покой. Юноша и девушка послушно следовали за ней, пока не пришли в просторный зал с окнами, по ширине и высоте напоминавшими храмовые, только свет из них лился белый, а не разноцветный. Длинные деревянные балки удерживали прочный тяжёлый потолок, вдоль стен были расставлены кровати. Потрескивание поленьев в очаге в глубине зала сулило тепло и покой. На полках были сложены бинты и стояли кувшины, из которых промывали раны больным, и только это напоминало о том, что они в приюте скорби. Азим и глазом не моргнул: он привык лицезреть людские несчастья, но вот Аэлис оказалось не так просто взять себя в руки. Хотя она и не могла видеть: глаза у неё всё ещё были завязаны, – и, возможно, именно из-за этого, стоны, доносившиеся изо всех углов, напоминали ей хор падших ангелов, терпящих муки ада. У этих голосов не было возраста, вернее, были все возраста: их издавали старческие дрожащие глотки, беззубые рты, те, что не в силах были высказать словами свои жалобы, а всего лишь содрогались, заставляя содрогаться всех, кто слышал их, тут раздавались рыдания юношей, младенцев и отроков, ещё не привыкших говорить, но уже умевших молить о глотке воды. Женщины и мужчины, единые в телесном страдании, в телесной слабости, стонали и рыдали, и фоном к их голосам звучал шёпот переговаривающихся между собой монахинь или шелест их одеяний, когда они готовили какое-нибудь снадобье или делали перевязку. Из одного угла донёсся визг, перешедший в пугающий скрежет. Азим вопросительно поднял бровь.

– Ногу кому-то отнимают, – пояснила Агнес.

– Я думал, орден даёт приют только слепым, – сказал мальчик.

– Поначалу так и было, – подтвердила монахиня. – Но постепенно слава лазарета росла, и несчастные со всех окрестных мест стали сбредались сюда, а нам совесть не позволяла выбирать, кого принять, а кого нет. В конце концов мы стали давать приют и утешение всем нуждающимся от путешественников до тяжёлых больных и выздоравливающих.

– О нас не беспокойтесь, – быстро проговорил Азим. – Нам всего лишь нужен уголок, где мы могли бы отдохнуть, да полкавриги хлеба, если у вас найдётся лишняя.

– Скоро обед, сёстры будут раздавать горячий суп и воду, – ответила Агнес. – Надеюсь, это вас устроит.

Оба вежливо кивнули, хотя Аэлис призналась себе, что отадала бы всё золото на свете, если бы оно у неё было, за кусок мяса или корзину яблок. Монахиня подала им знак, чтобы они подошли к низенькому шкафчику и вытащила деревянный стилус и дощечку, покрытую воском. Она положила дощечку на шкафчик и попросила:

– Будьте добры, назовите ваши имена и скажите, куда вы направляетесь, – добавив: – Это для нашего журнала ежедневных записей.

Азим растерялся: он не ожидал такого вопроса. Сестра терпеливо ждала и, поскольку ответом ей было молчание, смотрела на парнишку и девушку вопрошающим взором. Аэлис по затянувшейся паузе поняла, что что-то не так, и вмешалась:

– Моё имя Сильва, а этот паренёк – мой слуга. Он ничего не помнит о своём детстве. И вообще до недавнего времени был немым. – Она сама внезапно лишилась дара речи, потрясённая потоком лжи, вырвавшемся из её уст.

Сестра старательно записала имя девушки, хотя и поглядывала на пришельцев недоверчиво. Впрочем, Агнес во время своих бесконечных дежурств наслушалась всякого, и внезапная потеря памяти при виде журнала записей была делом нередким. Она с достоинством выпрямилась и повела их к кроватям, заметив по пути:

– Сейчас он говорит прекрасно. Хотите, я осмотрю ваши глаза? – сказала она, протягивая руку к повязке Аэлис.

– Нет! – вмешался Азим. И торопливо добавил: – Рана слишком свежая, не надо её бередить. Так сказал аптекарь.

– Ну хорошо, – сказала Агнес. – Тогда я пошла, а вы располагайтесь.

И, не сказав больше ни слова, сестра оставила их одних. Когда она отошла достаточно далеко, Аэлис села на край ближайшей кровати, а Азим сложил вещи в углу. Стараясь не смотреть по сторонам, оба свернулись калачиком на лежанках и попытались уснуть. Вдруг где-то рядом заржал конь, и Азим приподнялся на локте. Потом встал и посмотрел в окно. Аэлис спросила:

– Что там?

– Тут недалеко конюшня, – задумчиво отозвался парнишка. – И, похоже, сёстры держат лошадей.

– Исчезла? – воскликнул он. – Да вдобавок вы не знаете, где Варин и Готье? Но во имя Неба, что за чертовщина тут творится?

Аббат Мон-Фруа смотрел на Озэра и Луи с явным недоверием. По его глазам, более усталым, чем обычно, видно было, что прошлую ночь он провёл без сна в молитвах о душе Рауля. Однако, смирившись с волей Господа, он вновь обрёл живость движений и во взгляде его вновь затеплился интерес к жизни, так что воинов, когда поутру они явились в один из приделов собора, он встретил тепло и радушно. Теперь, выслушав принесённые ими новости, Гюг Марсийский начал сомневаться, что предприятие его окончится успешно: если Господу было угодно, чтобы девушка вновь исчезла, возможно, в небесных скрижалях для Аэлис вовсе не предназначалась та роль, которую все пытались ей навязать. Он мысленно поправил себя: не по капризу и не в необдуманном порыве решил он присоединиться к отряду преследователей юной особы, а лишь потому, что она – законная наследница земель, в которых ключ к решению конфликта. Несмотря на недавние события, несмотря на трагическую гибель любимца-новиция, Гюг был твёрдо убеждён, что его миссия справедлива, и готов был сделать всё, что сможет, чтобы доставить девицу пред очи короля Генриха. Но с этим придётся подождать. Он присмотрелся повнимательней к рыцарям, всё так же молча стоявшим перед ним. Озэр уставился в стену за спиной аббата, а Луи с интересом изучал распятие, висящее над дверью. Гюг не мог не улыбнуться про себя. У солдат молчание отнюдь не всегда означает согласие.

– Вы должны подробно объяснить мне, что случилось, – сказал он доброжелательно. – Я старик, а потому не любитель загадок. Стало быть, вчера Аэлис была с вами, а ночью вдруг исчезла, – и тут же добавил, с ударением на последнее слово: – Бежала.

– Так и есть, – ответ Озэра был немногословен.

– И всё? Перед тем вы абсолютно ничего не заподозрили.

– Ничего.

– Когда вы обнаружили её, она охотно согласилась вернуться в Сент-Нуар? – спросил аббат, подходя к Озэру.

Капитан молчал. Ему опять явилось нежное бледное лицо Аэлис, и он вновь ощутил в душе покой, который впервые испытал, когда их губы слились в поцелуе в подземной крипте. Потом пришло мучительное воспоминание обо всех последующих событиях. В конце концов он нахмурился и произнёс:

– Мы не успели и словом перемолвиться. Почти сразу же явился Рауль, дальнейшее произошло очень быстро.

– Верно. Вчерашняя ночь была полна горестей, – согласился аббат. Глаза его блеснули: – Однако, когда я увидел её, мне не показалось, что она – пленница и сопровождает вас против собственной воли.

– Вы рассудили правильно, – невозмутимо отозвался капитан.

– И тем не менее на следующее утро она, не сказав никому ни слова, сбежала? – продолжал Гюг.

– Вот именно, – отозвался Озэр тусклым голосом. Ему больно было признавать эту истину. Аэлис решила просто-напросто сбежать вместо того, чтобы остаться рядом с ним и положиться на него. Он не вправе был упрекать её после всего, что случилось перед этим, но если ему посчастливится вновь найти её, он сумеет побороть страх и недоверие, поселившиеся в её душе, как он сумел побороть свои сомнения и укоры совести. Он предпочтёт тысячу раз нарушить договор, основанный на алчности и жестокости – пусть и одобряемый Церковью и соответствующий традициям семьи, – чем отречься от обета, данного любимой девушке.

Догадываясь, что капитан уже не тот человек, с которым он расстался в Сент-Нуаре, аббат Мон-Фруа нахмурился и повысил голос:

– По-моему, вы лжёте, капитан, – сказал он. – И мне ничего не остаётся, как воззвать к вашему чувству долга и требовать правды. Вспомните о миссии, возложенной на вас, и скажите: точно ли вы не знаете, где Аэлис? Не хотите же вы сказать, что девчонка обвела вас вокруг пальца? – Он помолчал немного и произнёс с рассчитанной мягкостью: – Или, может быть, она дожидается вас в ближайшей харчевне, как вы и условились?

– Аббат! – слово прозвучало, точно удар кнута, и Озэр выдержал взгляд Гюга, который наконец добился того, к чему стремился, устраивая этот хитрый допрос: капитан наконец нарушил молчание. Он понимал, к чему клонит монах, тем не менее в его словах, хоть и обдуманных, но достаточно дерзких, слышался звон металла: – Когда я пустился в путь, важнее всего для меня было убедиться, что Аэлис жива, здорова и в безопасности. Я не мог спать спокойно от страха, что она попала в руки бандитов или растерзана диким зверем. Когда я увидел её коленопреклонённой в соборе, я понял: в мире для меня нет никого дороже. – И добавил медленно и с расстановкой: – Выслушайте меня. Я во всём следовал закону и порядку. Я возглавил отряд и выполнял миссию честно. Но предупреждаю, что отныне не позволю, чтобы судьба Аэлис оказалась в чужих руках. Одного раза мне было достаточно.

– А если это рука Господа? – сурово вопросил Гюг.

– Вам отлично известно, что о браке её распорядился отнюдь не Господь! Вы унижаете своего Господа, сводя его роль к роли свахи, – взорвался Озэр. – Однажды я уже выслушал ваши аргументы, согласился с волей её отца, и я был верен ей до глупости, до того, что забыл об уважении и к воле дочери. Я виноват, что не внял её мольбам, и больше не повторю этой ошибки.

– Ну что ж, капитан, – сказал аббат. В голосе его слышалось смирение и понимание, похоже, что обличительная речь Озэра его не задела. – Я знал, о чём прошу вас, и вы с лихвой исполнили всё, что обещали. Я не ждал меньшего, но и большего требовать не в праве, – закончил он и красноречиво замолчал, ожидая, что сам капитан домыслит остальное.

– И тем не менее потребуете.

– Вы слишком хорошо знаете старика. – Аббат развёл руками, как бы демонстрируя чистоту своих намерений. – Выслушайте и рассудите, справедливо ли то, что я вам предлагаю, или нет.

Озэр склонил голову и приготовился слушать. Гюг Марсийский вместо того, чтобы пуститься в рассуждения, начал с вопроса:

– Согласны ли вы со мной в том, что возвращение Аэлис чрезвычайно важно для продолжения рода Сент-Нуаров и мира в стране?

– Это вовсе не обязательно, – возразил Озэр. – Дама Жанна могла бы найти себе нового мужа. Супружеская пара управляла бы замком и обеспечивала стабильность, о которой вы так печётесь.

– Под постоянной угрозой того, что какая-нибудь десятая вода на киселе вздумает оспорить права вдовы, чьё происхождение никак нельзя назвать благородным, – ответил аббат. – Не говоря уж о Суйерах.

– Возможно, она сумеет выйти замуж за сильного и богатого барона, способного противостоять любому давлению, – предположил капитан. – И добавил с издёвкой: – Да вот хоть одного из Суйеров взяла бы в мужья.

– И это возможно, – сказал Гюг. – Но вы ведь согласитесь, что, если бы Аэлис вернулась в свои владения, никто не смог бы оспорить её титул, доставшийся ей по праву крови.

– Разумеется, – неохотно согласился Озэр.

– Так вот. Сейчас необходимо, чтобы у Сент-Нуара был настоящий хозяин, тот, кто сможет качнуть чашу весов войны в пользу тех или других или вовсе преградить ей дорогу и положить конец. Но о мире я уже не говорю. Слишком поздно. – Гюг подошёл к Озэру и на глазах из аббата превратился в воина, ветерана заморских битв. Его голос окреп, как будто усиленный жарким и беспощадным ветром пустыни: – Стоит ли говорить о замужестве некой девушки, о стабильности, о передышке, которую, возможно, дарует нам Господь, об амбициях сильных мира сего? Я обращу против вас оружие реальности, ощутимых несчастий, которых можно избежать. Судьба замка и полей Сент-Нуара поставлена на карту, и, возможно, именно там разразится решающее сражение между королями. Наследственные владения Аэлис придут в упадок и будут разорены длительной войной. Подумайте о войсках, подобно саранче опустошающих овины, о непрерывных налётах на сёла и рынки, о том, что молодых, да и зрелых мужчин заберут на войну, что женщины останутся одни и им придётся терпеть, а то и отражать набеги рассеянных отрядов, разбойничающих в округе и изничтожающих всё вокруг, как гниль изничтожает отбросы. Вы ведь поклялись хранить наследие Филиппа ради его потомства? – И добавил с особой интонацией: – Не парадокс ли: Аэлис, отказываясь от наследства, ставит под удар единственную карту, способную обеспечить ей свободу – свои земли.

– Но можно сказать, что те же земли – это цепи, которыми она скована, будто пленница, – возразил Озэр. – И что она бежит от своего наследства, потому что оно тяготит её, будто гиря, подвешенная на шею.

– Вы ветеран. И говорите мне, что лучше бежать, чем принять сражение? – спросил Гюг.

– Аэлис не воин! – воскликнул капитан.

– Кто ж в наше время не воин? – сказал аббат еле слышно, как будто спор забрал у него все силы.

Густая тишина воцарилась в келье, когда отзвучали слова аббата. Сквозь единственное узкое окошко донеслись звуки пробуждающегося города. Скрип колёс, хохот и выкрики торговцев сплетались в единый ковёр, на фоне которого вырисовывались фигуры троих собеседников. Наконец Озэр задумчиво проговорил:

– Ничего не могу обещать вам. Не стану скрывать, что для меня главное – убедиться, что с ней всё в порядке, где бы она ни была. – Последняя фраза вызвала у аббата сдавленный возглас, но капитан поспешил добавить: – Я постараюсь передать ей ваши советы, но это всё, что я смогу сделать. Если она не захочет возвращаться, я не стану уговаривать её.

– Хорошо, – согласился Гюг. С годами он научился видеть, насколько твёрдо решение собеседника, и не упорствовать в безнадёжных случаях. Или по крайней мере не спешить с возражениями. – Могу я чемнибудь помочь вам? Добыть денег, лошадей?

– Нет, – ответил Озэр. – У нас есть запасы, а лошади накормлены и ждут на постоялом дворе. Сегодня мы обойдём вокруг крепостных стен и поищем следов Аэлис или кого-нибудь, кто видел, как она выходила из ворот. Не знаю, куда мы двинемся потом.

– Тогда мне остаётся только пожелать, чтобы Господь благословил вас. – Гюг Марсийский протянул им руку. Капитан и Луи пожали её и, выйдя из кельи, оказались в главном нефе собора.

Готье дрожал и, казалось, еле держался на ногах. Он нервно сглотнул, когда служанка смочила прохладной водой морщинистый лоб и шею старика, простёртого на ложе. Патриарх обессилел, голос его походил на слабый скрип, но на лице застыла всё та же злобная гримаса, ставшая, казалось, ещё более ожесточённой от осознания близости вечных мук. Ришер Суйерский хватался за жизнь не потому, что жаждал свежих плодов благодатной весны или вспоминал юные и прекрасные тела изнасилованных им за грешную жизнь женщин, а лишь потому, что знал: ждать ему нечего, Святой Пётр знать его не хочет, да и ад не распахнёт перед ним своих дверей. Он сплюнул мокроту, разъедающую лёгкие, в белую фарфоровую чашу, которую держал на коленях. Девушка взяла сосуд и вышла из зала, оставив их наедине.

– Чёртов бездарь. – Первые слова старика, хоть и не были неожиданностью, отозвались в покрасневших ушах Готье болезненным звоном. – Я позволил тебе вновь стать мужчиной, вместо дарохранительницы взять в руки меч. И что ты творишь? Ты позоришь меня, ты покрываешь меня бесчестьем!

– Отец…

– Заткнись! Что я теперь скажу графу, если он спросит, где его любимый наёмник? – Ришер закашлялся, гнев душил его сильнее, чем болезнь. – Он заставит меня заплатить столько серебра, сколько тот весил. Мозгляк!

– У нас не было никакого шанса. Они с самого начала готовили нам ловушку, – пробормотал наконец Готье, дослушав гневную речь старика. – Озэр не собирался возвращать нам девушку. Мне ещё повезло, что я выбрался из этого гадючьего гнезда.

– А, да. Верно, ты ведь здесь, живёхонький, вот и хвостом виляешь. – Злобные глазки Ришера остановились на лице сына. – И что по-твоему я должен предпринять по случаю твоего возращения?

– У нас есть и иной способ добиться своего. – Готье собрал жалкие остатки храбрости. Не всё потеряно, если старик примет его план. На обратном пути в Суйер у него было время подумать. Самое лучшее – забыть о беглянке, поставить крест на днях, потерянных в погоне за ней, спрятать их в сундук, где пылится зря потраченное время. Он приобретёт Сент-Нуар для отца и для рода Суйеров другим путём. Другие, более послушные губы, другая, более покорная рука тоже сгодятся. – Дама Жанна, вдова Филиппа Сент-Нуарского, могла бы заменить его дочь. Она не кровная родня Сент-Нуарам, но если свяжет себя узами брака с Суйерами, никто не осмелится и слова сказать.

С кровати послышались какие-то прерывистые звуки, будто пилили молодое деревце. Беззубый рот Ришера был открыт, тонкий ручеёк слюны стекал по подбородку. Старик приподнялся на локте и поманил сына. Тот подошёл к кровати. Когда он преклонил колени перед Ришером, рука отца, словно когтистая лапа хищника, вцепилась в его плечо.

– А скажи мне, сынок. – Он заранее смаковал вопрос: – Ты полагаешь, что вдова сможет доставить мне такое же удовольствие в постели, что и юная Сент-Нуарша?

– Отец… – пробормотал Готье. – При всём моём к вам почтении, я сам собирался на ней жениться. В конце концов, надо же позаботиться о продолжении рода… Мы с дамой Жанной обсудили всё ещё до моего отъезда. Я уверен, что это предложение вам придётся по душе, ведь и граф Першский таким образом получит гарантию верности от хозяина замка Сент-Нуар.

Длинная речь Готье, отрепетированная в долгом и утомительном путешествии, была встречена молчанием, в котором чудилась какая-то отвратительная многозначительность. Готье посмотрел на отца; старик облизывал губы, как будто только и ждал, когда сын закончит. Когда Ришер в конце концов заговорил, Готье почувствовал, как лоб его покрывается холодным потом. Он утёрся кожаной дорожной перчаткой, хотя воняла она отвратительно.

– Тебя слишком долго не было дома; иногда и глазом моргнуть не успеешь, как всё меняется. – Прежде чем продолжить, патриарх взглянул в лицо своему единственному сыну. Глаза его на мгновение будто подёрнулись дымкой, в которой угадывалось что-то смутно похожее на жалость. Потом Ришер медленно произнёс: – Не стоило отвращать тебя от священнического служения. Это была ошибка, в которой я глубоко раскаиваюсь, но которую сумею исправить. Ты вернёшься на службу к архиепископу. Не так ты устроен, чтобы преуспеть на мирском поприще.

– Но… но что будет с нашей семьёй? – проквакал Готье, приподнимаясь с колен. – Я ваш единственный наследник!

– Я возьму в жёны даму Жанну, – ответил Ришер. И за неимением чаши, плюнул на пол. – Она родит мне наследника.

Хохот Готье походил на ливень стрел пущенных в отчаянии и наудачу. Он закричал:

– Вы с ума сошли! Не думаете же вы, что ещё в силах зачать сына! Да вы посмотрите на себя! Вы труп, черви заждались, когда вы наконец испустите последний вздох, чтобы закатить пирушку.

– Верно. Сын будет не от меня. Но он станет носить моё имя, и граф Ротру Першский позаботится о благополучии своего бастарда. Новая кровь вольётся в жилы древнего рода. – От издевательской гримасы Ришера волосы на голове у Готье встали дыбом. – Тебя слишком долго не было рядом, а дама Жанна времени не теряла. Брось, ты обо всём забудешь, когда вернёшься к этим… к своим так называемым братьям. Там твоё истинное место.

Ришер без сил упал на кровать. Готье стоял перед ним, сжимая в руке потную перчатку. Он побледнел, как мертвец, будто сам, а не полуживой насмешник, был при смерти. Голова раскалывалась от неожиданных новостей, его то кидало в гнев, то он внезапно проникался жалостью к самому себе, то мучился ревностью и бессилием, вечными спутниками адской пляски, которую представляла собой его жизнь. Одно видение, самое отвратительное, заслонило все остальные: Жанна в объятиях графа, а потом – на ложе отца, женщина, принадлежащая кому угодно, только не ему, Готье. Кровь закипела в нём и, рыча, слепой от гнева, он обрушился на кровать. Сидя верхом на груди старика он бил и бил его по лицу перчаткой, хлестал, с каждым ударом чувствуя облегчение, будто наказывал того, кто уже однажды духовно кастрировал его, обрекая на карьеру клирика, и теперь пытался отнять у него мужественность во второй раз. Он сам не знал, сколько времени бил перчаткой отца по губам, пока не почувствовал, что руки его – в какой-то тёплой жиже, и только тогда взглянул наконец на отёкшее тело Ришера Суйерского, на его лицо, перекошенное последней гримасой ненависти и удивления.

Готье отшатнулся, внезапно ощутив тошноту. Однако чем дольше он созерцал окровавленную фигуру, распростёртую на кровати, тем сильнее проникался холодной решимостью. Только минуту назад он был обречён гнить в стенах архиепископского дворца, зато теперь все пути перед ним открыты. Отец и в самом деле был прав: мир в один миг может перемениться. За спиной Готье раздался звон. Служанка застыла, вся дрожа, а у ног её валялись осколки фарфоровой чаши. Готье упивался её страхом. Потом обернулся и приказал:

– Вестника сюда, быстро! – Прежде чем девушка успела выскользнуть за дверь, Готье положил ей руку на плечо и облизнул сухие губы. – И сама не забудь вернуться.

Ротру устало прикрыл глаза. День аудиенций не задался. Мало того, что Варин пропал, так ещё и чёртова кукла наследница Филиппа Сент-Нуарского так и не найдена. От таких новостей несварение обеспечено. Ему не стоило большого труда завоевать благосклонность вдовы Жанны, но он понимал, что бастарда, который должен появиться на свет, вряд ли кто примет всерьёз, если не обеспечить ему отца по закону в лице одного из баронов графства. Теперь и договор с Ришером лишился силы, поскольку старик отправился на тот свет. Весь тщательно разработанный план рухнул от одного дуновения неумолимой реальности. Граф подал знак, и ещё один гонец сделал шаг вперёд и вручил ему запечатанное красным воском послание. Когда Ротру бросил взгляд на королевский герб, украшавший свиток, гнев его смягчился.

– Готье Суйерский просит вашей милости, – объявил солдат.

Ротру склонил голову на бок, а это означало, что он в хорошем настроении. Решительно, дела пошли на лад.

Когда Озэр толкнул дверь постоялого двора, то вместо приветствия услышал вопли. Л’Аршёвек за его спиной вытягивал шею и заглядывал ему через плечо, чтобы не упустить ни одной детали зрелища. Торговец мехами был очень занят, ведь ему приходилось двумя руками удерживать стиральную доску шириной в два локтя, которой он охаживал, по крайней мере, пытался охаживать своего юного помощника.

– Неблагодарный подонок! – выдохнул он, обессилев, и оперся на доску. – Так-то ты отплатил мне за то, что я вытащил тебя из грязи?

– Сжальтесь, хозяин! Я не хотел… – хныкал парнишка, свернувшись калачиком в углу и стараясь заслониться от ударов руками.

Присутствующие наблюдали за избиением со злобной радостью, запивая зрелище вином и сопровождая шутками, при этом для них оно значило не больше, чем петушиные или собачьи бои, которые устраивались по праздникам на соборной площади. Присутствие Озэра и Луи нисколько не смягчило жесткосердного торговца; он вновь обрушил весь свой гнев на несчастную жертву. Капитан подошёл к меховщику и спросил:

– Что случилось?

Тот ответил, не выпуская из руки импровизированного оружия и с негодованием тыча пальцем в угол, где прятался помощник:

– Этот пролаза, отродье фурий, позор семьи и проклятье рода заслуживает того, чтобы ему переломали все до единой кости в его жалком теле.

– А не могли бы вы как-нибудь поконкретнее? – с невинным видом переспросил Луи.

Торговец одарил его гневным взглядом и заявил, красный как рак от возмущения:

– Он украл одну из моих лошадей, – и повернулся к юноше, трясущемуся, как осиновый лист, собираясь продолжить избиение.

– Уж начали говорить, так договаривайте, приятель! – крикнул, расхохотавшись, один из присутствующих. И добавил, обращаясь к Озэру и Луи: – Этот жмот не отвёл лошадей на графский водопой, чтоб не платить налога. Он ночью потихоньку отправился на реку, чтобы напоить их, не платя ни сантима. Точнее, отправил на реку этого беднягу. И тот вернулся ночью с одной лошадью вместо двух. – И добавил, хлопнув себя по ляжке: – Зато сэкономил два сольдо, которые пришлось бы заплатить за меру воды.

Последняя фраза была встречена дружным смехом. Торговец сжал зубы и с угрожающим видом приблизился к помощнику.

– А откуда мне знать, не продал ли ты моего любимого Черногривого за горсть монет? Иуда! – сплюнул он.

– Будет, будет! – Л’Аршёвек попытался утихомирить торговца.

– Ну пожалуйста, хозяин, ну пожалуйста! – умолял мальчишка, протягивая руки. Его лицо, грязное и избитое, было мокрым то ли от слёз то ли от холодного пота. В отчаянии дрожащими пальцами он достал и поднял маленькое деревянное распятие, которое носил на груди, как бы заслоняясь им. – Пощадите, смилуйтесь!

Торговец благочестиво перекрестился, но тут же сделал шаг вперёд, занося над головой стиральную доску. И прошипел сквозь зубы:

– Ну погоди у меня, воришка.

Весёлая толпа зрителей, которая только что подначивала хозяина лошади, в одно мгновение растворилась, как будто почуяв, что наступил решающий момент: сейчас мальчишка на самом деле будет крепко прибит и станет не до шуток. Кое-кто ещё наблюдал за торговцем, но искоса, с опаской, без энтузиазма: слишком часто приходилось им видеть, как хозяин наказывает слугу, чтобы интересоваться результатом. Если парень крепкий, кости останутся целы. Ну а если нет, забьётся куда-нибудь в уголок, а там, глядишь, оклемается. Л’Аршёвек и Озэр оказались исключением: оба остались рядом с торговцем, не считая, видимо, вопрос решённым. Луи ждал только знака от капитана, чтобы начать действовать, если понадобится (и судя по всему, надобность таки настала: бедный мальчишка склонил голову и молился, крест болтался у него на шее вместе с другими жалкими амулетами), но Озэр не двигался с места, как будто удар невидимой молнии обратил его в статую. Торговец замахнулся стиральной доской и обрушил её со всей силы на затылок мальчишки, вернее, попытался, потому что в последний момент на пути деревянной доски оказался стальной клинок Озэра и она развалилась пополам. Обе половинки упали на пол, агрессор покачнулся, потеряв равновесие, и рухнул на колени рядом со своей жертвой. Хозяин и работник подняли глаза на капитана, первый – преисполненный негодования, второй – не веря своему счастью. Первым заговорил торговец, тем временем мальчишка торопливо бормотал Аве Мария:

– Вы что? С какой стати вы вмешиваетесь?

– Можете делать с мальчишкой, что хотите, – сказал Озэр. – Но прежде у меня к нему будет дело.

Луи взглянул на товарища с недоумением. Удивление его ещё усилилось, когда капитан указал на шею мальчишки, но выражение лица Л’Аршёвека изменилось, когда быстрым движением руки Озэр отделил от остальных амулетов красивый медальон и сорвал его. Мальчишка вскрикнул от боли, Озэр с благоговением созерцал подвеску. Он вгляделся в испуганное лицо мальчишки, не выпуская меча из рук:

– Откуда ты взял это украшение? – И добавил, наклонившись к самому лицу слуги: – Если солжёшь, отдам тебя на растерзание вот этому. А потом позабочусь, чтобы этой же ночью тебя, непогребённого склевали стервятники и сгрызли шакалы. Даю тебе слово, что так и будет.

– Смилуйтесь, господин, я не вор! – пробормотал мальчишка, нервно сглатывая. И, сбиваясь, затараторил: – Эта штука валялась в траве. Она заблестела в лунном свете, я никогда такой красоты не видел. – Он грустно опустил голову.

– Так вот как ты потерял мою лошадь! Ворон считаешь, бездельник! – воскликнул торговец, опомнившись от изумления и думая, что капитан может стать ему союзником в сведении счётов со слугой, если, конечно, карта верно ляжет. – Ты не только меня погубил, ты ещё обидел благородного господина!

– Я тебя щедро награжу, если это правда, – сказал Озэр, не обращая внимания на поток ругательств, извергавшихся из уст торговца, и не сводя глаз с раба. – Где именно ты нашёл медальон?

– У дороги в Сен-Жюльен, у реки.

Капитан кивнул и вынул из кошелька два серебряных денье. Положил их на ладонь мальчику, который смотрел на них с изумлением.

– Если ты солгал, я сдержу слово. – Мальчик изо всех сил замотал головой, но Озэр и Луи уже выбежали во двор, и тут же с улицы донёсся цокот копыт их коней.

Свежий ветер доносил запах мяты, лавра и чабреца. Они миновали больничный сад и аптеку, где хранились плоды сестринских трудов, и проскользнули в ворота конюшни.

– Ох, не надо бы нам сюда соваться, – пробормотала Аэлис, заткнув нос, чтобы не вдыхать запах сухой соломы, влажной кожи и мочи.

Азим пожал плечами и осторожно двинулся вперёд. Не оборачиваясь, он спросил:

– Ты что предпочитаешь: плестись пешком или скакать верхом со всеми удобствами?

– Предпочитаю, чтобы меня не обвиняли в краже из благотворительной больницы, – ответила Аэлис. – И ради этого пешком идти готова.

– Но пока мы не отъедем на порядочное расстояние от города, я не успокоюсь, – сказал Азим. – Эврар, возможно, скоро меня позабудет. Но что, если нет? Мало ли в каком он настроении и достаточно ли у него денег! А ты уж сама рассуди, надо ли тебе быстрее убраться подальше от Шартра или стоит погулять по его окрестностям в своё удовольствие.

Он внезапно замолчал, расслышав скрип у дверей конюшни. Оба быстро присели, спрятавшись за поилкой, наполненной бурой вонючей жидкостью, на поверхности которой плавали насекомые-утопленники. Аэлис шёпотом спросила:

– Далеко отсюда до Труа?

– Без коня, мула или осла – где-то месяц пути.

Аэлис, взвесив то, что сказал ей Азим, вынуждена была признать, что он прав. Они проспорили почти весь вечер, но истина состояла в том, что ни один из них не мог позволить себе роскоши потерять только что обретённую свободу. И ради этой свободы надо было исчезнуть без следа. Будет у них лошадь – не понадобится останавливаться на постоялых дворах: можно будет ночевать под открытым небом, пригревшись под боком у коня. Тогда холод осенних ночей им не страшен. Да и затрат дополнительных не потребуется, потому что конь может жить на подножном корму, а прибыв в город, можно продать его и получить кое-какую выручку. Одним грехом больше, одним меньше! Аэлис не уставала пополнять их список с тех пор, как покинула Сент-Нуар. Когда-нибудь, оказавшись в безопасности, она облегчит душу долгой исповедью. Пока такой возможности не было, так что оставалось лишь уповать на милосердие Богородицы. Трудно было и шаг ступить в реальном мире, за стенами родного дома, не нарушая то и дело заповедей Святой Матери Церкви.

– Ну ладно, – ответила она. – Который тебе больше нравится?

– Вот этот неплохо выглядит. – Конь, на которого указал Азим, стоял с краю. Вороная шкура его поблёскивала, копыта были хорошо подкованы. Аэлис подошла и погладила ему гриву. Конь тихо заржал, тем временем Алис отвязала от столба поводья и потянула за них.

Глава пятнадцатая

В королевской палатке было холодно. Ковры под ногами, посыпанные свежескошенной травой, не спасали от осенних сквозняков, вползавших в каждый шов, что отнюдь не поднимало настроения Генриху. Король схватил куриную ножку и яростно впился в неё зубами под невозмутимым взором аббата Мон-Фруа.

– Выходит, вы проиграли, – английский монарх выплюнул кость и вытер губы тыльной стороной ладони.

– Можно и так сказать, сир. Но если нет выигравших, стоит ли говорить о проигравших? А ведь пока трофей не достался никому, – ответил аббат.

– Так и бывает, когда охотишься за детской юлой вместо того, чтобы гнать оленя, – ехидно заметил Генрих. – Ясно одно: эта ваша наследница пока что всех вас обвела вокруг пальца. Вы надеетесь снова напасть на её след?

– Люди моего звания никогда не теряют веры, – ответил Гюг, хотя сомнений в его душе было гораздо больше, чем он хотел показать. После поспешного отъезда Озэра и печальной кончины Рауля поручить поиски Аэлис Сент-Нуарской стало некому. Тамплиерам доверять эту миссию явно не стоило: солдаты Господа в поисках усердны, но беспощадны, и Гюг сомневался, что, отыскав Аэлис, они передадут девушку ему, тем более, если заподозрят, что выгоднее её удерживать. Не оставалось ничего иного, как положиться на Господа, а для большей надёжности взяться за дело самому. К счастью, у него ещё хватало друзей по всей стране, хватало дверей, в которые он мог бы постучаться с просьбой о помощи. Однако важнее всего было получить благословение Генриха. Без одобрения короля все попытки остановить поток вражды, устремившийся из Нормандии на юг Франции, бессмысленны. Только воля Генриха могла бы предотвратить надвигающееся несчастье. Лёгкий озноб пробежал по спине аббата, будто Господь предупреждал его о грядущей беде. Выражение лица короля Англии, герцога Нормандии и Аквитании не сулило ничего хорошего; буря, бушующая в его владениях, словно отразилась на его лице, зачернила зрачки и заложила горькую складку у губ. Когда он заговорил, голос его звучал жёстко:

– Зато я не могу почить на мягком ложе веры и терпения, аббат. Я вынужден подниматься ни свет ни заря и биться за каждый прожитый день, наплевав на укоры совести. – Поскольку Гюг молчал, король добавил: – Можете забыть о вашей наследнице. Я заключил договор с Ротру.

– Понимаю, – просто ответил аббат. Воздушный замок зыбкого будущего, которое он пытался возвести, зашатался под тяжестью суровой реальности, разбивающей в прах любые далеко идущие планы.

– Он предоставляет гарантии, а вы – одни обещания. И при нём есть некая особа, покорная любому его слову, которую он представляет всем как хозяйку замка Сент-Нуар. – Поскольку аббат всё ещё молчал, монарх поднял брови. – Так вам нечего сказать?

– Не мне давать оценку решениям короля, – ответил Гюг.

– Нет уж, извольте оценить! – взорвался Генрих, наливаясь кровью. Он знал, что вступил в сговор с гиенами. Не проходило и дня, чтобы, глядя на свой фамильный герб, он не сравнивал себя с гордым, вставшим на задние лапы геральдическим львом, чуждым грязных политических игр. И каждое утро зеркало из полированного серебра отражало усталое лицо, искажённое гримасой отвращения к себе за то, что приходится копошиться в этом змеином гнезде, когда и рад бы отказаться от трона и не в состоянии сделать это. Он заключил договор с Ротру и готов был заключить сколько угодно таких договоров, лишь бы защитить Нормандию. Однако в тяжёлом молчании аббата Мон-Фруа, в его голубых зрачках он видел себя коленопреклонённым, поражённым ядовитыми стрелами львом. И это ему не нравилось. – Смелее, аббат. Вы выслушали меня, не возражая, и теперь я хочу ответить вам любезностью на любезность. В конце концов, не часто приходится мне выслушивать правду от своих советников.

Тень печали легла на лицо Генриха, и ветерок, казалось, прошептал имя прежнего канцлера. Но Гюг Марсийский не обманулся внезапной грустью собеседника. Без сомнения, ему недоставало прежнего товарища по пирам, мудрого политика, державшего бразды правления твёрдой рукой. Однако нельзя забывать и о кровавом конце Томаса Бекета, наказанного за то, что не сумел угодить своему упрямому господину. И как не вспомнить о судьбе возлюбленной и любящей супруги, отнятой Генрихом у Людовика VII, и влачившей ныне дни в вынужденном затворничестве где-то в отдалённом уголке огромных владений Плантагенета. Спорить с Генрихом не стоит, даже когда сам Генрих настаивает на этом.

– Знаете ли, в чём загвоздка, – произнёс Гюг самым невинным тоном. – Вы своего решения не перемените, и я не в силах, да и не вправе делать вам замечания. Однако…

– Говорите, – повелел король.

– Мне кажется, вы излишне благосклонны к Ротру, – заметил аббат. – Ведь уже много лет граф Першский угождает вашим врагам и каждый раз, стоит вам отвернуться, даёт возможность крысам полакомиться плодородной Нормандией. Его свойственники и сейчас заодно с теми, кто грабит ваше королевство. Неужто вы ожидаете благородства от того, кто сотню раз доказал, что преследует лишь свою корысть?

– Удовлетворяя его жадность, я приобретаю его верность, – перебил король. – Буду платить ему хорошо – не предаст, – и добавил с усталой усмешкой: – Если бы мне пришлось искать союзников только среди чистых сердцем, мало оказалось бы у меня друзей.

– Зато они были бы верны до самой смерти, – возразил Гюг.

– Да. И в смерти – верны.

Тяжёлое молчание, будто каменная плита, легло между собеседниками. Аббат прервал его еле слышным вопросом:

– Так как же вы поступите? Примете от Ротру клятву вассальной верности за Сент-Нуар?

– Похоже, всё куда сложнее. – Генрих жестом показал, что хочет прекратить разговор. Ему не хотелось раскрывать задуманные ходы аббату; не исключено, что и клирик, прятал пару фигур в широком рукаве своей сутаны. – Пока что я отправляюсь в Руан. Досадно, что город всё ещё в осаде, я намерен положить этому конец. Когда вернусь сюда, созову всех, кто захочет выслушать мои речи о мире. Уверен, буквально все бароны королевства почтят нас своим присутствием, – закончил он не без сарказма.

– Ну тогда, возможно, ещё хватило бы времени… – Гюг сделал вид, что колеблется.

– На что? – Генрих нахмурился. Он не любил недоговорённостей. Его нарочно пытались заинтриговать, чтобы вынудить медлить с решениями.

– Найти наследницу, – мягко проговорил аббат.

Плантагенет от души расхохотался. Упрямство старика было ему по душе; отчасти он узнавал в нём самого себя, находил черты, которые в себе считал достоинствами.

– Да вы просто одержимый. Опять маните меня призраком хозяйки Сент-Нуара? Разумеется, раз такое дело, я ничего не пожалею, лишь бы увидеть её мизинчик. – Он хлопнул себя по ляжке и отправил в рот кусок мяса. У него вдруг разыгрался аппетит.

– Считайте меня своей левой рукой: вам нет надобности знать, что именно я делаю. Но если – не дай Бог – ваша правая рука откажет, то знайте, что в запасе есть я.

– Скажите, аббат, что, чёрт возьми, поддерживает это пламя в вашей душе? Я так вам завидую, – признался Генрих. – Не говорите только, что это вера.

– Признаюсь, что Господь для меня – неразрешимая загадка, и его дыхание едва ли придаёт мне сил, – сказал Гюг, и в его голубых глазах мелькнула боль. – Но менее месяца назад я похоронил старого друга, а недавно – и молодого; я уговаривал девушку обречь на вечные муки свою душу в объятиях порочного старца и даже умудрился убедить воина, готового руку отдать на отсечение ради неё, что он обязан вернуть её и предать той судьбе, которая обоим им была отвратительна. Так что союзы с гиенами и гадюками и мне не чужды; но вы поймёте меня, когда я скажу, что хотя бы раз, возможно, в последний раз в своей жизни, я хотел бы, чтобы ответом на наши усилия была верная дружба и преданность чистых сердцем. – Он глубоко вздохнул и заключил: – Да простит меня Господь: я смею думать, что поступаю правильно.

– Тогда желаю, чтобы дама Фортуна вам улыбнулась, – ответил Генрих. – Ибо вы, без сомнения, избрали самый долгий и трудный путь.

Аббат молча поклонился королю и вышел из палатки.

Мария Шампанская зевнула, окинув рассеянным взглядом просторный зал, украшенный для празднования начала холодной ярмарки в Труа31. Огромный дом был сердцем графской резиденции. Широкую стену, около сорока пье в длину, покрывали синие и серебристые (цветов графского герба) гобелены со сценами придворной жизни. Марии особенно нравилось последнее приобретение, только что доставленное из мастерских Лиможа: искусная вышивка, отороченная золотым шитьём, на которой группа дам танцевала под музыку и пение трубадуров. Она остановилась и залюбовалась, но не одной лишь роскошной отделкой: тайную радость доставляло и то, что в этом произведении не было места ни войне, ни торжествам в честь воинских побед. В изображённом на полотне дивном саду победы способны были одерживать лишь дамы. Сколько себя помнила, Мария желала, чтобы при дворе у неё царила та же атмосфера веселья и танцев, как некогда при дворе её матери, королевы Алиеноры. Ещё в далёком детстве мать исчезла из её жизни, и ей больше ни разу не довелось увидеть её прекрасное лицо в обрамлении локонов и кружев. В обществе суровых клириков – советников отца, короля Людовика VII, дни были полны унылых занятий, на которых она постигала всё, что положено было уметь юной принцессе, но Мария не уставала твердить про себя, что, когда вырастет и станет хозяйкой замка, то непременно позаботится о том, чтобы там царили смех, радость и развлечения. Она вздохнула. Этот час настал, отец выбрал ей неплохого мужа, Генриха Щедрого, как называют его по всей Шампани за великодушие и мудрое правление, ведущее к процветанию края. Он человек добрый, уравновешенный и терпеливый; Мария сказала ему, что хочет покровительствовать художникам и поэтам и содержать двор в роскоши, не уступающей королевскому или епископскому. Генрих согласился, понимая, что принцесса, которую он взял в жёны, женщина с сильным характером, способная и желающая вложить все силы не только в продолжение рода (его она уже обеспечила), и бесконечные подношения и дары монастырям и ненасытным монашеским орденам, но и в то, чтобы остаться в памяти благодаря песням трубадуров, подобных её деду Гильому Аквитанскому, прославляющим её красоту и щедрость, дабы грядущие поколения не забывали о Марии, графине Шампанской и её великолепном дворе. Она погладила мягкий гобелен и начала быстро перебирать в уме, что ещё надо сделать для подготовки празднеств, призванных стать украшением холодной ярмарки. Для начала она прикажет найти побольше жонглёров, актёров, музыкантов, фокусников и трубадуров; пусть их приведут с площадей, разыщут в толпе, теснящейся между многочисленными лавками, где торгуют тканями, солью, рыбой, перцем и воском. Её придворные поэты совсем не рады, что графиня намерена открыть двери замка ярмарочным шутам. Они обвиняют уличных актёров в вульгарности: мол, те заматываются в красные тряпки, раскрашивают лица и напяливают парики из конского волоса. И в этом непотребном виде, да ещё выделывая глупые коленца, поют и читают стихи. Но настоящая причина – и Мария об этом знает – в том, что каждое поколение трубадуров борется за место при её щедром дворе, стараясь вытеснить фаворитов графини. Она улыбнулась. На самом деле именно эта атмосфера тревоги после первого вечернего выступления, когда никто не мог с точностью сказать, кому теперь благоволит графиня, и доставляла ей львиную долю удовольствия. Пройдёт пара дней, и графиня проявит власть: кто-то впадёт в немилость, а на кого-то посыплются щедрые дары.

– Вы улыбаетесь, точно кошка, которая облизывается при виде миски молока, невестка, – сказал Гильом Белорукий, входя в зал и протягивая ей руку с кольцом для поцелуя.

Выражение лица графини, когда она подошла к архиепископу Шартрскому, было самое ангельское.

– Простите даме её невинные забавы, друг мой.

– Ваше счастье, что вы в состоянии отдаться развлечениям, когда страна – в пучине бедствий.

– Неужто вы явились читать мне нотации? – Мария отвернулась.

– Поверьте, и в мыслях не было, – извинился архиепископ. – Не хочу отрывать вас от ваших занятий. Я приехал повидаться с Генрихом. У меня к нему важное дело.

– Так ступайте, – нетерпеливо проговорила графиня. – Он в коллегиате, наблюдает за строительством часовни. Если сможете вытащить его оттуда, напомните, что нынче вечером дама ожидает его на почётном месте за праздничным столом.

– Да, госпожа моя.

Гильом не раз был свидетелем вспышек женского гнева, ещё в бытность простым клириком, так что понял, что пора откланяться. Он прошёл через зал, красное одеяние его резким пятном выделялось на фоне тканей нежных расцветок, которыми графиня Шампанская велела обить стены. Когда шорох шёлка стих, Мария взмахнула рукой. Один из слуг, неподвижно стоявших у входа, подошёл к ней.

– Пошли стражников на рынок. Пусть приведут трубадуров, актёров, художников. – Она нахмурилась, слегка притопнув зашнурованным ботинком по навощённому полу из терракотовой плитки. – И поживей! Они должны быть здесь вовремя! Сегодня вечером начинаются торжества в честь Святого Ремигия.

Не успела она договорить как слуга выскочил из дверей, будто его унесли черти.

Готье Суйерский решительно шагал к центру зала. Если он и заметил женскую фигурку в кресле, склонившуюся в сторону Ротру, в лице его не дрогнул ни единый мускул. Дама Жанна бросила на него презрительный взгляд. Граф Першский откровенно забавлялся сценой встречи обманутого поклонника и красавицы-вдовы. Обманутый поклонник и красавица-вдова – чем не название для сатирических куплетов! Надо запомнить и велеть потом придворному хуглару состряпать песенку. Готье преклонил колено и попросил соизволения заговорить. Ротру позволил. Слова, произнесённые Готье, возымели двойное действие: кровь отлила от щёк дамы Жанны, и они стали как мел, тогда как улыбка на губах Ротру делалась всё шире и шире. Когда Готье закончил, женщина едва могла сдержать слёзы гнева, а сам он ощутил вкус запоздалой мести.

Генрих Шампанский тщательно измерял ладонью и верёвкой длину капители.

– Всё точно, – наконец заявил он.

Архитектор с облегчением перевёл дух. Бригада мастеров, застывших в ожидании с инструментами в руках, тоже явно почувствовала себя свободнее. Граф ловко съехал по перилам лестницы и спрыгнул на пол. Когда он поднял глаза, лицо его просияло:

– Гильом! – они с архиепископом обнялись. – Рад видеть тебя. Ты недавно приехал?

– Только что поставил коня в твоё стойло, – подтвердил тот.

– Как! Мой изнеженный брат несётся верхом по полям и лесам? – граф изумлённо поднял брови, стряхивая с рукавов тонкую мраморную пыль.

– Я спешил, – ответил архиепископ. – Мне срочно нужно было повидать тебя.

Генрих остановился и заглянул брату в лицо. Выражение глаз Гильома тут же настроило его на серьёзный лад. Он ускорил шаг. Братья пересекли двор коллегиаты, ещё не полностью засаженный деревьями, и поднялись по лестнице, соединявшей неф церкви с личными покоями графа и графини. В последние двадцать лет Генрих отдавал этому строительству много сил: он возводил собственный мавзолей, кафедральную церковь в стенах дворца Труа, призванную служить спасению душ графа и графини Шампанских. Мессы в этой церкви будут достойны королевских. В покоях верхнего этажа слуга оставил кувшин с водой и другой, поменьше, с вином. Генрих ополоснул лицо и шею, пригубил вина и обернулся к брату:

– В чём же дело?

– И ты ещё спрашиваешь? Более года ты сидишь сложа руки, позволяя вассалам участвовать в заговорах против английского короля. Я слышал даже, что ты чуть ли не сам готов вступить в войну против него. Так не может продолжаться, Генрих.

– Не верю своим ушам, – перебил его граф Шампанский. – Архиепископ врывается ко мне и заявляет, что я, мол, должен делать это, а то не должен. Ты тут не у себя в епархии. Сам папа – и тот не в праве диктовать мне, какую политику вести. – Он замолчал, заметив огорчённое лицо брата, и добавил более примирительным тоном: – К тому же, ты и так должен быть доволен. Я стараюсь держаться в стороне, не прислушиваясь ни к беспрерывным стенаниям Филиппа Фландрского, ни к бахвальству английских щенков, жаждущих скинуть отца с престола. Иногда я притворяюсь, что не замечаю, как по моим дорогам проходит фламандский батальон – что верно, то верно. Зато в других случаях я закрываю глаза на то, что мой тесть, король, нещадно грабит закрома моего графства, чтобы продолжать свои бесполезные осады. Мне это даётся непросто, Гильом, но я стараюсь. А ты мог бы, кажется, знать меня лучше.

– Я тебе верю, – произнёс архиепископ уже спокойнее. – Но хотел бы от тебя более ощутимого доказательства доброй воли. Ты виделся с посланцем короля Генриха? Он уже неделю как отправился из Шартра к тебе. О чём вы договорились?

– А ты откуда знаешь об этом посланнике? – в тревоге перебил его Генрих.

– Я направил его к тебе, – признался Гильом.

– Вижу, в Шартре тебе скучать не приходится, – с иронией заметил брат.

– Ты знаешь, что никакой симпатии к королю Генриху я не питаю. Но это не значит, что меня бы обрадовал вид крови, проливаемой обеими сторонами на поля моей страны, – сказал архиепископ.

– Ну хорошо, допустим, это резонно. – Генрих пожал плечами. И в конце концов признал: – Вальтер Мап здесь, у меня в гостях. Мне не просто принимать у себя дома английского шпиона, но вот тебе доказательство, которого ты просил. Он, представь себе, даже не в кандалах!

Гильом Белорукий с досадой взглянул на брата. Иногда он просто не понимал шуток Генриха, а иногда они его буквально выводили из себя.

– И что, послание, которое он принёс, удовлетворило тебя? – настойчиво продолжал он.

– Предлагал он много, как это в обычае у английского короля, – отвечал Генрих. – Но дело не в этом, Гильом. Ты ведь прекрасно знаешь, что наша семья всегда держала сторону французских монархов. И тем более теперь, когда наша сестра – королева и супруга Людовика VII.

Как мне появиться в Париже, после того как я облагодетельствую Плантагенета? Ведь именно так выглядело бы то, о чём просил меня достопочтенный Мап.

– О чём он тебя просил? – спросил Гильом.

– Он хотел, чтобы я подписал обязательство о том, что с моих земель будут выведены любые войска. И чтобы подтвердил это своей графской печатью! – воскликнул Генрих, будто сам себе не веря. – Этим бы я навлёк на себя гнев тех, кто уже воюет с королём Генрихом. Да и что бы это дало? Если он хочет от меня нейтралитета, то должен довольствоваться тем неустойчивым равновесием, которое я с трудом, но поддерживаю. Наш брат Тибо не перестаёт меня подбивать через своих вассалов, чтобы я вступил в схватку. Он сообщил, что на днях ко мне явится граф Першский, будто бы по этому же делу. – Граф фыркнул. – Как будто у меня и так мало проблем с этим проклятым англичанином, который тут бродит непривязанным.

– Ротру всего лишь вассал низшего ранга, – ответил Гильом. – Что он тебе сделает?

– Ты что, не слышишь, что я говорю? – взорвался граф. – Меня беспокоит любой, ведь все они тащат сюда нити своих проклятых заговоров! Мы будто опутаны паутиной, и это не даёт мне ни минуты покоя.

– Извини, брат, – вздохнул Гильом. – Я вовсе не собирался усугублять твои тревоги. Но я действительно думал, что тебе по силам предпринять что-нибудь для предотвращения затяжной войны. Возможно, я грешным делом оказался слишком наивен.

Граф Шампанский с нежностью посмотрел на своего брата-клирика. Гильом вечно всех мирил, он мог убедить вступить в переговоры самых заклятых врагов. Генрих подозревал, что если в чём и был грешен Гильом, кроме очевидного греха чревоугодия, так это в том, что наслаждался своей славой непревзойдённого укротителя враждующих львов. Да только в этот раз, возможно, и самому Христу, явись он вновь на землю, не удалось бы совладать с ними. Он попытался ободрить брата:

– Ладно, Гильом. Забудем о неприятностях. Отдохни хоть несколько дней. Труа наряден, как невеста.

Епископ Шартрский молча кивнул. Возможно, Генрих прав. Хотя неплохо было бы посоветоваться с аббатом Мон-Фруа. Он, без сомнения, знает, какого курса лучше держаться.

Когда сестра Элен услышала топот копыт у входа в приют Сен-Жюльен, ей без объяснений стало ясно, что ищут двух загадочных гостей, которые исчезли накануне ночью, прихватив лошадь с конюшни. В другой раз монахиню возмутила бы кража, но тот конь не принадлежал к монастырскому табуну, а примчался неведомо откуда и, как те парень и девушка, получил приют. Так что некое равновесие установилось в мире: конь обрёл хозяев, а двое путешественников – транспорт. Ничего плохого не случилось, и все оказались в выигрыше. Сейчас, изучая лица двоих всадников, которые успели уже спешиться, сестра Элен размышляла о том, какую часть правды стоило им выложить, и не будет ли вреда двоим беглецам от её откровенности. Словно отвечая на незаданный вопрос, один из всадников выступил вперёд; на шее у него висел резной медальон. Рыцарь, казалось, сгибался под тяжестью украшения, но в то же время берёг его, как величайшую в мире ценность.

– Вы не могли бы рассказать мне, о паре паломников? Они шли из Шартра, мы ищем их. – Поскольку сестра хранила молчание, мужчина добавил: – Мы не желаем им зла. Клянусь.

Монахиня молча посмотрела на рыцаря с медальоном. Глаза его казались ей страницами книги, написанной огнём, водой и болью. Сестра Элен заговорила.

Вальтер Мап, склонившись над рукописью, внимательно её изучал. В свою очередь, монахи, собравшиеся в библиотеке, пристально разглядывали его. Клирик понимал, что, с тех пор, как он появился при дворе графа Шампанского, тень подозрения следовала за ним повсюду. Из любезности придворные изображали интерес, когда он говорил с ними о великолепных рукописях, обнаруженных им за время странствий, но Вальтер понимал, что алиби его становится всё сомнительнее с каждой новой вестью о сражениях, которые Генрих был вынужден вести против сыновей и их союзников. Всего два дня назад во время ужина гонец сообщил об окончании осады Руана, принёсшей очередное сокрушительное поражение королю Людовику. Все сидевшие за столом, принялись бранить и проклинать Генриха Плантагенета, ведь графиня Шампанская – дочь короля Франции. Вальтер будто оказался в облаке отчуждения. Если граф принял в своём доме этого загадочного клирика, молча давали понять окружающие, граф сам знает, зачем он это сделал. Политика – его поприще, нечего другим лезть в его дела. Придворные знай себе шутили, смеялись, пели и прославляли деяния героев, среди которых английскому монарху не было места. Но это вовсе не мешало им мирно уживаться с достопочтенным Мапом. Ему дали возможность посещать богатую графскую библиотеку, и Вальтер согласился. В конце концов, недолго ему придётся наслаждаться мирной придворной жизнью в Труа.

– Это уникальный экземпляр, – заявил он, поднимаясь со скамьи. – Мне бы хотелось изучить его досконально.

Монахи что-то недоверчиво пробурчали. Вальтер Мап смотрел на них ангельским взором. Из глубины зала к группе монахов направлялись двое. Вальтер узнал одного из них и почтительно склонил голову. Остальные, обратив взоры ко вновь пришедшим, поступили так же. Гильом Белорукий рассеянно улыбнулся и произнёс:

– Досточтимый Мап, позвольте представить вам моего доброго друга.

Вальтер сделал непроницаемое лицо. Он не знал, кого считает другом епископ Шартрский, и не был уверен, что также сочтёт его достойным дружбы. Аббат Мон-Фруа улыбнулся:

– Нам с вами надо о многом поговорить.

Озэр и Л’Аршёвек въехали в Труа рысью. Сильный ветер то и дело распахивал плащ капитана, и было видно, что время от времени рука его на мгновение касается маленького деревянного футлярчика, покачавающегося у него на груди, но тут же снова берётся за узду, и казалось, что делает он это так же машинально, как пришпоривает лошадь или смотрит в лица встречных в надежде увидеть знакомое лицо. С тех пор как друзья покинули приют Сен-Жюльен, судьба улыбалась им и надежда не покидала их ни на минуту. Они останавливались на каждом убогом постоялом дворе, у каждого водопоя, чтобы убедиться: двое странников на чёрном жеребце недавно побывали здесь. Не было ничего удивительного, что этих двоих запоминали и выделяли из множества путников, спешивших на ярмарку в Труа. Пусть на дорогах Шампани можно было встретить огромное множество торговцев самых разных национальностей, араб всё же бросался в глаза, вопервых, из-за того, что цвет его кожи был непривычен местным жителям, во-вторых, потому что путешествовал в компании христианина.

– Мавра-то она откуда взяла? – рассеянно спросил Л’Аршёвек. – Не слишком это мудро с её стороны. Всё равно что завернуться в красную тряпку и затесаться в толпу новообращённых в белых одеждах в самый разгар празднования Светлой седмицы32. Ну, тем лучше для нас. Легче будет найти её.

– Надеюсь, хоть на этот раз твои пророчества сбудутся, – отозвался Озэр. – А то до сих пор нам не слишком везло.

– Отец воспитал её как надо, – признал Л’Аршёвек. – Она – настоящий боец, достойная его преемница.

– И не его одного, – перебил Озэр. – Аэлис – дочь той дамы, что дороже всех сокровищ Востока. Этот южный цветок, пересаженный на нашу каменистую почву, подарил миру драгоценный камень, столь же твёрдый, сколь и прекрасный.

– Чёрт! Твой поэтический дар возродился, – воскликнул Луи. – Тебе следовало предупредить меня заранее, что ты так ошалеешь от страсти.

Он шутил, но в то же время протянул руку и положил её другу на плечо. Озэр кивнул, словно этот жест заменил ему тысячу слов.

Глава шестнадцатая

Чистый долгий звук флейты тонкой шёлковой лентой скользнул сквозь толпу зрителей, заставляя прислушаться прохожих. Музыка была до того прекрасна, что даже молочник обернулся, расплескав часть своего драгоценного товара. Тут же две кошки бросились к белой лужице, торопясь её вылизать. Ещё не смолкли проклятия молочника, и уже казалось, что вот-вот возобновится обычная для ярмарки в Труа суета, как вдруг что-то иное привлекло всеобщее внимание. Это было пение, такое нежное, что казалось, будто исходит оно не из человеческого горла, а спустившиеся с неба ангелы хором славят Приснодеву. Юный певец, совсем ещё мальчик с виду, завёл мелодию. И тут же почудилось, будто время остановилось, торговцы замешкались, заворожённые музыкой, деньги потеряли способность переходить из рук в руки: торговля замерла, словно в присутствии божества или во время торжественной мессы. Певец умолк, и всем показалось, что лишились чего-то дорогого, все почувствовали себя так, словно пришлось среди суровой зимы выбираться из-под тёплого и мягкого одеяла. Песню сменили другие звуки, более прозаические и в то же время странно редкие на здешних улицах, казалось, лоснившихся от текущей по ним денежной массы: это был звон монет, падающих на деревянное блюдце, которое музыканты проносили перед слушателями в ожидании пожертвований. Худенький певец и его товарищ, получая воздаяние за труды, не переставали смешно раскланиваться, веселя прохожих, остановившихся поглазеть на них. Красавец-вороной, привязанный к столбу неподалёку, нервно фыркал, напуганный потоком людей, вьючных животных, сумок и мешков, двигавшихся в сторону ярмарки.

– Ты, оказывается, петь умеешь, – прошептал Азим, высыпая монеты из блюдца в сумку, притороченную к седлу лошади.

– Только песни, которым научила меня мама, – ответила Аэлис. – Мне раньше и в голову не приходило выступать с ними перед публикой.

– Ну так постарайся припомнить побольше песен. Ты уже напела на горячий обед и на ночлег у горящего очага, – заявил довольный Азим, подсчитав доходы.

Аэлис пыталась, как могла, разделить радость парнишки. Непросто было добраться до Труа, даже с конём, уведённым из конюшен Сен-Жюльена. Пешком преодолеть весь путь было бы вовсе немыслимо; но и с лошадью путешествие оказалось дорогим и изнурительным, они потратили в дороге последние заначки, так что, войдя в городские ворота, поняли, что им остаётся только свистеть в кулак, а о самом захудалом постоялом дворе и жалкой баланде даже и думать нечего. В первый день Аэлис и Азим по очереди бродили по торговым районам, в надежде хоть как-нибудь заработать на кусок хлеба. Один из них должен был сторожить коня – самую главную их драгоценность, ведь за стойло тоже требовали платы. Решили, что сначала попытает счастья Аэлис, ведь христианин наверняка вызовет больше доверия у лавочников, чем юный араб. И это было верно, но, обойдя за несколько часов район Сен-Реми Аэлис убедилась, что на каждую работу приходилось с десяток нищих и обездоленных, столь же нуждающихся, сколь и она, а то и больше. Ей удалось заработать всего лишь пару монет, с грехом пополам почистив четыре только что содранные шкуры в дубильне на рю де ла Гран Таннери, откуда невыносимая вонь выгоняла даже самых отчаявшихся. Когда к концу дня Аэлис вернулась измученная, Азим сказал, затыкая нос:

– Завтра попробую я.

И исчез на рассвете, а вернулся в полдень с пустыми руками, если не считать роскошно украшенной флейты. Аэлис решила не спрашивать, откуда он взял инструмент; тем более что фонарь под глазом, заметный даже на его тёмной коже, служил достаточным объяснением. Они всего полтора дня выступали на одном из перекрёстков Гран Рю, а дела уже шли неплохо: призрак голода перестал витать над ними, да и заработать на корм коню удалось. В первый раз, когда Азим заиграл, сначала робко, потом всё увереннее какую-то экзотическую мелодию, Аэлис только хлопала в такт, чтобы, глядя на неё, захлопали и слушатели. Отыграв несколько часов, Азим присел на корточки отдохнуть. Пока он отдыхал, пил воду, принесённую из канала Тревуа, и мысленно готовился к очередному выступлению, Аэлис напевала без слов песни, всплывавшие в памяти. Постепенно вспоминались и слова. Она почувствовала, как знакомое тепло окутало её, ей стало вдруг хорошо, она забыла о толпе незнакомцев, равнодушно проходящих мимо.

No sap chantar qui so non dini vers trobar qui motz no fa,ni conois de rima co’s vasi razo non enten en si.Mas lo mieus chans comens’aissi,com pluz l’auziretz, mais valra, a, a33.

Когда она допела первый куплет и рыночный шум хлынул ей в уши, в душе её царил такой мир, как будто она только что омылась в роднике чистоты и невинности, и всю накопившуюся грязь и боль унесли его прохладные струи. Аэлис открыла глаза (пока она пела, глаза как-то сами закрылись). Азим смотрел на неё с недоверчивым изумлением, показывая ладонь. Несколько монет по одному су сверкали на ней таким радостным блеском, что чуть ли не затмевали улыбку юного араба.

Рено де Феррат шагал радостно, как шагает человек, заработавший хоть и небольшое, но состояние: он буквально бежал громадными скачками, показывая в ухмылке чуть ли не все свои зубы и крепко прижимая к груди сумку. Меха, с таким трудом доставленные в Труа, принесли наконец прибыль. Поставщики епископа уж так взвешивали их на руках, уж так тщательно и неутомимо ощупывали, выискивая малейший изъян, пятнышко, крохотную дырочку, любой повод, чтобы сбить цену. Торговались аж до шестого часа34, когда у других меховщиков товара уже не осталось, но чем дольше поставщики епископа тянули, тем меньше было у них шансов приобрести меха подешевле. А уж таких идеальных мехов, как у Феррата, на всей ярмарке ни у кого больше не было: не зря он рискнул связаться с охотниками-варварами с севера. Протискиваясь сквозь толпу, наводнившую улицы Труа, купец спешил к дому своих друзей-венецианцев на встречу со слугой, чтобы сделать окончательный расчёт и выплатить его долю. Он благосклонно кивнул двум пышногрудым красоткам, вышедшим на ловлю клиентов, и подумал, что вполне может себе позволить ближе к вечеру нанести приятный визит в этот квартал. Путешествие оказалось удачным, хотя начало его обнадёживающим не назовёшь. Взять хотя бы происшествие в Шартре, так расстроившее его. Кража лошади – настоящее несчастье: пришлось купить мула, иначе весь товар ни за что бы не увезти, и хотя Феррат регулярно устраивал взбучку слуге, мимолётное удовлетворение от этого не смягчало горечи утраты любимого жеребца. Вороной, практически чистокровный арабский скакун (по крайней мере, по словам того парня, у которого он купил его), способный целыми днями перебиваться сеном да грязной водичкой из луж. Конь, достойный носить короля: Феррат, казалось, видел его пред собой, как живого, слышал его горделивое ржание, нетерпеливый стук копыт. Внезапно Рено остановился. Зажмурился, снова открыл глаза, опять зажмурился. Нет, это не сон. Вот он, привязанный к столбу, кроткий, точно овечка, его бесценный вороной. Торговец ускорил шаг и скоро оказался рядом с конём.

– Чудо! – воскликнул он с жаром.

И протянул руку к поводьям.

– Извините, – послышался голос за его спиной. – Что это вы делаете?

Ги устало выругался. Так уж было заведено: в дни ярмарки приглашать ко двору уличных актёров, но раз от разу угодить графине было всё труднее. Когда ей приводили жонглёров, она желала певцов и музыкантов, а если кто-нибудь из них фальшивил или вёл себя не слишком утончённо, она требовала актёров и поэтов, но и те ей надоедали своими бесконечными опусами о героях древности. Однако Ги твёрдо знал, что хотя бы без пары добровольцев и думать нечего возвращаться в замок: графиня этого не простит. К счастью, всегда находился хоть кто-то, кто, разглядев серебристую эмблему, свисающую с его седла, бросался тут же на месте демонстрировать свои дарования, надеясь, что стражник уведёт его с собой.

Ги внимательно наблюдал за двумя жонглёрами. Они ловко подбрасывали тяжёлые деревянные булавы. Собравшаяся возле них небольшая толпа с энтузиазмом аплодировала. Зрелище и впрямь было впечатляющее, артисты нарядились, как могли: они расшили свои красно-жёлто-зелёные костюмы серебряными нитями, сверкавшими на солнце, и выглядели просто красавцами. Однако Ги знал, что графине не слишком по душе демонстрация физической ловкости. Он помнил, как она зевала во время предыдущей ярмарки, когда выступали танцоры с севера, выделывавшие небывалые пируэты, однако вскоре изгнанные из дворца. Графиня предпочитала чтецов и музыкантов. Он фыркнул. Ему до смерти надоело обшаривать Труа вдоль и поперёк. Не так-то просто найти искусных певцов и хороших поэтов, иначе епископы и принцы не пытались бы сманить их друг у друга высоким жалованьем. Несколько удачно связанных слов или нежная мелодия могли превратить обычный ужин в памятное событие, в торжество, посвящённое памяти героических деяний полководца или несчастной любви рыцаря и его дамы. Но на десяток акробатов, прыгунов и гимнастов, которых Ги удавалось встретить на Гран Рю, приходились отсилы один-два приличных трубадура. И зачастую они в подмётки не годились поэтам, жившим при дворе графини. Он развернул коня и снова пустился на поиски, на этот раз вверх по главной улице города. Пробил девятый час35, и Ги заторопился. Скоро пора будет возвращаться в замок, а вернуться с пустыми руками – значит потерять ещё день. По пути к церкви Сен-Жан-о-Марш они вовсе разнервничался. Однако вдруг тревогу как рукой сняло. Сквозь крики толпы и ржание животных пробивалась нежная мелодия: певец то напевал, то рассказывал длинную балладу под аккомпанемент одинокой флейты. И голос был подобен свежему ливню, льющемуся на землю, и прозрачному источнику, бьющему из неё. Ги улыбнулся и решительно двинулся на звук.

– Это мой конь, – заявил возмущённый Феррат. – Откуда вы его взяли?

Азим и Аэлис тревожно переглянулись. Человек, который их допрашивал, не казался обманщиком и проходимцем: он был опрятно и богато одет, и, судя по круглому брюшку, в жизни ему не приходилось терпеть лишений. На поясе у него позвякивал кошелёк, размеры которого наводили на мысль, что на нынешнюю зиму господин вполне обеспечен. Одним словом, типичный купец. И с чего бы ему препираться с бродячими артистами? Разве что конь и вправду его. С другой стороны, пока они ещё не накопили достаточно денег, конь был их единственной надеждой: если щедрости прохожих окажется недостаточно, всегда можно продать его. Всё это пронеслось в головах Азима и Аэлис, и они поняли друг друга без слов: оба знали, что такое голод и ненастье, оба понимали, какие трудности их ждут, если они лишатся коня. Достаточно было обменяться взглядом, чтобы принять решение. Аэлис быстро подобрала полы рясы и ловко вскочила на коня, Азим тем временем с широкой улыбкой отвечал незнакомцу:

– Вы наверняка ошибаетесь, достопочтенный. Мы прибыли издалека, а конь нам достался по наследству от родных. Всего вам хорошего!

И отвязав коня, собрался уходить. Однако Феррат вцепился ему в плечо и не дал ему ступить ни шагу:

– Не спеши, воришка. – И тут же заорал во всю глотку: – Стража, сюда! Воры! Лошадь украли!

Лихорадочная суета торговых улиц Труа не могла замереть из-за какого-то пустяка. Кража всегда привлекала внимание кумушек и торговцев, ведь нет зрелища более завораживающего, чем ссоры и стычки ближних, однако за день все уже успели наслушаться подобных воплей от зазевавшихся прохожих, обнаруживших в своих кошельках и карманах загребущие руки и длинные пальцы воров-профессионалов, каждый раз слетавшихся на ярмарку, точно мухи на мёд. Так что кошельки, ткани, меха и даже мешки зерна, не говоря уж об овцах и коровах, исчезали с глаз законных хозяев, до того как те успевали опомниться. Оставалось разве что жаловаться графу, который возмещал часть стоимости товара. Однако, хотя и редко, случалось, что вора застигали врасплох. И – мало того – на этот раз речь не шла о краже какой-то мелкой или малоценной вещи. На призыв Феррата должны были вотвот явиться стражники, которым в этом году впервые граф Шампанский поручил поддерживать порядок и обеспечивать надёжность сделок. Хозяева ближайших лавок высунулись в окна, чтобы не упустить зрелища. Прохожие искали место, откуда легче будет разглядеть, чем дело кончится, а одна почтенная матрона вытащила из своей корзины морковку и принялась с аппетитом грызть её. Толпа мальчишек тут же обступила двух обвиняемых и обвинителя; детский гвалт, да лай голодных собак составили музыкальное сопровождение спектакля. Феррат держал поводья и одновременно умудрялся удерживать Азима, которому никак не удавалось вырваться. Конь испуганно ржал, Аэлис тщетно пыталась успокоить его.

Внезапно по собравшейся толпе зевак будто пробежала дрожь, все засуетились, как муравьи, когда на их гнездо начинают падать капли дождя. Шестеро стражников, расталкивая зевак, приближались, сжав в руках длинные пики остриём вверх. Стражники быстро окружили Феррата и двоих молодых людей и по команде начальника замерли, будто статуи. Зрители зашептались, но шёпот тут же смолк, когда стражник задал вопрос:

– Что случилось?

– Конь принадлежит мне! – воскликнул Феррат, всё ещё сжимая поводья.

– Это правда? – стражник обернулся к Аэлис и Азиму.

– Когда мы его нашли, он был бесхозным, – осмотрительно ответила Аэлис.

– Он не бесхозный! Я его хозяин, – заявил Феррат.

– Это ещё надо доказать! – вмешался Азим. – А вдруг вы лжёте?

– И эта чёртова крыса ещё смеет оскорблять меня? – взорвался Феррат. – Да ты должен быть по гроб жизни благодарен этим добрым людям за то, что они не содрали с тебя с живого шкуру.

– Хватит! – вмешался начальник стражи. Он вгляделся в багровое лицо Феррата, в тревожное – Аэлис и дерзкое – Азима. И наконец сказал: – В общем, следует выяснить, кто хозяин коня. Кто-то из вас должен доказать, что конь принадлежит ему, либо вы должны договориться полюбовно о компенсации тому, кто согласится уйти с пустыми руками. Таково правило ярмарки.

– Компенсация! – пробормотал Феррат, побагровевший до такой степени, что, казалось, его вот-вот хватит удар. – У меня крадут коня, и я же должен платить им какую-то компенсацию!

– Я этого не говорил, – возразил мрачный страж. – Но как бы то ни было, вы должны прямо на месте и сейчас же решить этот вопрос, иначе придётся препроводить вас в графские темницы. Я не могу позволить вам скандалить на Гран Рю.

– Мой конь бесценен, – заявил Феррат.

– Мы тоже денег не чеканим, чтобы расплачиваться с этим человеком, – запротестовала Аэлис. – Даже если бы нам очень хотелось заплатить, всё равно нечем.

– Тогда решено, – постановил стражник. Один из его подчинённых взял коня под уздцы. Тот нервно заржал, и стражник потянул за поводья. Пара мальчишек бегали поблизости, и один из них проскользнул между ног лошади. Заметив это, стражник попытался оттащить мальчишку, но ничего не вышло. Аэлис, соскользнув с седла, полезла под брюхо коня вслед за мальчишкой, оттолкнула его в сторону, в это время конь встал на дыбы, и последнее, что увидела девушка, было одно из чёрных копыт, нацеленное прямо ей в лоб. Она бросилась на землю, откатилась в сторону и тут же потеряла сознание.

Шум стих. Каждый вновь занялся своим делом: спектакль окончился. Двое стражников сумели утихомирить коня. Феррат не отходил от своего вороного, а Азим склонился над Аэлис, пытаясь привести её в чувство и прикрыть ей лицо. Не дай Бог обнаружится, что она женщина в мужском платье.

– Проклятье! – пробормотал начальник стражи. Только раненых ему и не хватало. Он раздумывал, что же делать, когда услышал, как знакомый голос приветствует его:

– Эй! Что здесь за шум? – спросил Ги.

– Да неприятный случай, – ответил стражник бывшему напарнику, с которым столько бессонных ночей провёл на сторожевых башнях Труа. – Этих двоих обвинили в краже, и вдобавок один из них теперь ранен. Так что не знаю, то ли в больницу его отправить, то ли в замок заточить. Или вообще тут бросить.

Ги кинул на молодых людей рассеянный взгляд. Ярмарка – есть ярмарка: то и дело кому-то ломают кости, кто-то обнаруживает, что кошелёк его пуст. Однако, когда он разглядел того, кто лежал на земле, и его смуглого спутника, то, в полголоса выругавшись на своё невезение, спросил:

– Тяжело ранен-то?

– Не думаю. Его только слегка задело, – ответил стражник.– А что?

Его друг нахмурился и помолчал. Однако вдруг улыбнулся.

– Будь другом, – попросил он. – Не теряй из виду этих двоих. Если их надо отправить за решётку, так и сделай. Но главное – не выпускай.

– А зачем они тебе? – спросил стражник с любопытством. – Ты что, точно знаешь, что они воры?

– Воры? Да будь они хоть трижды ворами! Да будь хоть исчадиями самого Сатаны! – воскликнул Ги, явно развеселившись. – Они мне принесут милость графини. Сообщи мне, когда я смогу с ними поговорить, ладно?

– Как тебе будет угодно.

Начальник стражи пожал плечами. Он подал знак своим подчинённым, и двое из них взвалили так и не пришедшую в себя Аэлис на лошадь. Ещё двое встали справа и слева от Азима и Феррата и, слегка нажимая на них пиками, подтолкнули вперёд. Торговец громко протестовал:

– Вы не имеете права! Отпустите меня!

Процессия, спотыкаясь, побрела по Гран Рю.

– Знаешь, compaign, чем больше я задумываюсь о времени, тем тяжелее у меня на душе, – вздохнул Л’Аршёвек. Друзья ходили по рынку Сен-Жан, оставив лошадей на одной из ближайших конюшен. Озэр бросил на друга скептический взгляд и снова стал вглядываться в лица и фигуры встречных. В разношерстной толпе трудно было понять, кто прятал лицо, а кто просто смотрел под ноги, спеша по делам и стараясь успеть домой до темноты, ведь ночью ходить опасно. Луи остановился около фруктовой лавки и, бросив торговке медную монету, взял яблоко. И тут же с аппетитом вгрызся в него, продолжая разговор так, как будто приятель ответил ему: – Точно тебе говорю. С недавнего времени всё это, – и он охватил жестом кишащую народом Кур-де-ля-Ранконтр, площадь, на которую они только что вступили, – кажется мне давно знакомым, и будто ничего нового увидеть уже не светит. Однако предчувствую, что в этом городе нам повезёт.

Озэр обернулся к другу и скрестил руки на груди. Л’Арешёвек, казалось, не заметив нетерпения капитана, продолжал:

– В последнее время я много думал. Когда эта история закончится, придёт конец и моей беззаботной жизни. Надоели доступные женщины и вечно пустой кошелёк, – воин глубоко вздохнул. – Найти бы покладистую наследницу какого-нибудь замка, чтобы приютила меня и пригрела у себя на груди. Второе важнее, потому что мне бы не хотелось неласковой хозяйки, раз уж нам суждено стареть бок о бок.

– Луи, – капитан уже едва не выходил из себя. – Когда-нибудь за кружкой пива я буду рад выслушать твои излияния. Но сейчас, ради всего святого, избавь меня от них!

– Ладно, ладно, – проворчал Л’Аршёвек. Конец его речи потонул в оглушительных криках и стуке копыт, внезапно разнёсшихся по площади. К перекрёстку с Рю Гран подошёл отряд графских стражников, за которыми с воплями и улюлюканьем бежала толпа мальчишек. Во главе процессии вышагивал красавецвороной, волоком тащивший деревянные носилки, привязанные верёвками к его подпруге. На них лежало неподвижное тело. Две облезлые и тощие собаки сопровождали отряд, облаивая всех вокруг. С одной стороны шагал темнокожий парень, а с другой, стеная и жалуясь, тучный мужчина. У обоих руки были связаны за спиной. Группа скрылась за углом и пропала из виду, но прежде Л’Аршёвек успел разглядеть лицо одного из задержанных.

– Феррат! Тот самый торговец мехами, который провожал нас до Шартра, – воскликнул он. – В какую переделку опять угодил бедолага? Если это тот самый конь, которого он потерял…

Луи обернулся к капитану. Тот ответил не сразу, а когда наконец заговорил, казалось, голос его источает слепую боль:

– Не знаю и знать не хочу. – Он сжал зубы и, почти не разжимая их, проговорил: – На носилках лежала Аэлис. Жива она или мертва, но я иду за ней.

Он бросился было догонять отряд стражников, но Луи остановил его:

– Постой! Что ты собираешься делать? Сразишься со стражниками на глазах у всего народа? Ты ничего не добьёшься, и вдобавок…

– Я тебе сказал, что знать ничего не хочу! – взревел Озэр, отталкивая друга. – Дай пройти!

– Подумай, будь ты проклят, подумай! – крикнул в отчаянии Луи.

Хмурое лицо Озэра не предвещало ничего хорошего: за дни, проведённые в погонях на солнце и ветру, он загорел, и от этого казался ещё мрачнее. Давно не видел Луи в глазах капитана такой смеси гнева и страдания. Однако, вместо того, чтобы, отшвырнув друга, ринуться в погоню за стражниками, Озэр обрушил свой бессильный гнев на полуразвалившуюся бочку, разбив её в щепки и забросив в какой-то угол. Потом он глубоко вздохнул и изрёк:

– Труп на носилках никто везти не станет.

– Вот именно, – подтвердил Л’Аршёвек.

– Стало быть, она жива. И почему-то арестована, – продолжал Озэр, немного успокоившись.

– Мы должны выяснить, почему, – кивнул Луи.

– Нет, – отрезал Озэр. – Мы должны освободить её.

Аббат Мон-Фруа вышел из комнаты и направился в зал приёмов. Усталость болью отзывалась в его костях. У него едва хватило времени передохнуть после долгого путешествия к лагерю Генриха II, как тут же пришлось поспешить ко двору графа Шампанского. Последние месяцы вспоминались ему бесконечной чередой лиц, униженных просьб, бесполезных переговоров с результатами, приводящими в отчаяние. И вот очередной провал. О нём поведал ему накануне вечером Гильом Белорукий, старый товарищ по соборной школе, с которым они с юности не переставали переписываться. Это именно он направил Вальтера Мапа, посланника английского короля в Шампань, в надежде, что мудрые слова клирика или, возможно, щедрость Плантагенета, окажутся достаточно убедительными для того, чтобы брат его со всем его авторитетом и властью встал на сторону английского монарха, терзаемого мятежными сыновьями, и тем самым способствовал примирению. Судя по тому, что сказал Гильом, вводя аббата в курс событий, Вальтер Мап не добился успеха, скорее, наоборот, ибо его присутствие при дворе раздражало Генриха, и английский клирик говорил Гильому, что собирается покинуть Труа, чтобы не злить понапрасну графа и тем самым не усугублять и без того тяжёлого положения. Теперь аббат спешил использовать возможно последний шанс, прежде чем Генрих II созовёт совещание Жизоре. Там будет решаться судьба королевств, мира и войны, жизни и смерти; и впервые за многие годы Гюг Марсийский не мог предсказать, как всё обернётся. Он прошёл через большой зал графского дворца, даже не заметив гирлянд из белых роз, которыми были украшены стены к вечернему празднеству. На другом конце зала трое мужчин ожидали аббата.

Тюремщик Жан задумчиво почесал бороду. Стражники тревожно переглянулись.

– Не знаю, куда его девать. Сегодня все камеры забиты.

– Придётся поискать для него уголок! – воскликнул один из стражников.

Все трое обернулись к задержанному, хранившему мрачное молчание, и, как казалось, безразличному к неудобствам, которые создало его появление в тюрьме. Он ещё не оправился от сильного удара по голове, на виске и на подбородке у него запеклось несколько капелек крови, а рта он так ни разу и не открыл. Руки его были связаны толстой верёвкой.

– Да он, наверное, сумасшедший. Отправьте его в больницу Дьё или выгоните вообще из города.

– Нет! Архиепископ потребовал, чтобы мы его посадили за решётку, – в очередной раз объяснил стражник. Возможно, ты получишь от него немалую мзду. Кажется, это слуга, которого подарил ему граф.

– Да никакой он не слуга, – недоверчиво проговорил тюремщик. – Я немало слуг навидался. Те хнычут и канючат, когда их на чём-нибудь ловят.

– Кто бы он ни был, не себе же нам его оставлять! – отрезал стражник.

– Да и мне он ни к чему! – ответил Жан.

Он терпеть не мог, когда посторонние пытались командовать у него в тюрьме. Это была его хоть небольшая, но суверенная территория, и здесь всё решал он один. Ярмарка – обычно горячая пора, четыре подземных застенка, из которых состояла графская тюрьма, заполнялись карманниками, смутьянами, нищими, нарушающими порядок. К счастью, они и выходили оттуда так же быстро, благодаря скорому суду, проходившему под председательством самого графа Шампанского. Однако сегодня все будто сговорились нарушить мир и покой царящий в пенитенциарном оазисе Жана. Он бросил взгляд на своих привычных постояльцев: нищий, имеющий дурную привычку плевать на прохожих и неисправимый вор, которому так и не удавалось ничего стащить, поскольку хромота мешала ему вовремя унести ноги, были прикованы в одном углу. В недавно построенной новой камере, отделённой от остального помещения непреодолимой и очень дорогостоящей решёткой из толстых железных прутьев, помещалось странное трио, доставленное сегодня около полудня: мавр, человек, назвавшийся купцом и не перестававший громко жаловаться на судьбу (до такой степени громко, что Жан готов был уже отпустить его на все четыре стороны, лишь бы не слышать его непрерывных причитаний), и мальчишка, который так и не шевельнулся с тех пор, как его, потерявшего от удара сознание, принесли и положили на пол. Жан прищёлкнул языком. Уж лучше сознавшийся убийца или закоренелый вор. А с этими вообще ничего не поймёшь. Стражник уже начинал нервничать:

– Смотри, Жан. В эту камеру вполне поместится ещё один.

– Странно, – заявил тюремщик. – Похоже, вы от меня что-то скрываете.

Стражники переглянулись, и в конце концов один из них, пожав плечами, сознался:

– Ладно, чёрт с тобой, старик. Раз уж ты видишь людей насквозь. – Он пошарил в карманах, извлёк пять динариев и вручил их Жану. – Архиепископ был щедр. Вот твоя доля.

Тюремщик спрятал монеты в мешок. Он поднял голову и ещё раз повнимательнее рассмотрел узника. Тот по-прежнему не разжимал губ.

– И всё равно он мне не нравится, – сказал Жан. – Но архиепископ есть архиепископ.

Двое стражников удовлетворённо вздохнули и развернулись, чтобы уходить. Жан подал знак помощнику, тот отодвинул засов и затолкал узника в камеру. Мавр и купец смотрели на вновьприбывшего с любопытством. Тот упал на колени перед третьим, бесчувственным, и замер, как и он, неподвижно.

Из-за угла Луи проследил за тем, как двое стражников вышли из тюрьмы. Пока друзьям везло. Теперь оставалось только ждать.

– Я ничего не могу поделать, – раздражённо проговорил граф Шампанский. Ему неприятно было отказывать брату, но он не видел выхода. – Не забывайте, господа, что моя супруга – дочь короля Франции. Как бы ни был мне отвратителен постыдный бунт сыновей против Генриха Плантагенета, я слишком связан обязательствами с другими людьми, так что мне придётся изгнать его посланника из моих владений.

Вальтер Мап благоразумно молчал. Время, когда он мог позволить себе говорить, прошло, и речи его не принесли успеха. Теперь решение о его дальнейшей судьбе должны были принять другие. Архиепископ Реймсский терпеливо увещевал:

– Генрих, ты самый могущественный сеньор на севере Франции, и если ты прикажешь, Сент-Нуар станет бастионом мира и позволит избежать длительного конфликта. Ни один штандарт не будет развеваться там, ни одно войско не пройдёт через эту землю в сторону Нормандии или Парижа. Никто не посмеет перечить тебе.

– Твоё безоглядное стремление к миру ослепляет тебя, Гильом, – ответил граф. – Не думаю, что нашему брату Тибо придётся по вкусу, если я стану вмешиваться в дела его вассалов. Перш присягнул ему и, судя по тому, как всё складывается, именно Ротру принадлежит привилегия и право решать, к кому присоединиться.

– Позвольте, сир, – вмешался аббат Мон-Фруа, до сих пор державшийся в стороне. Некое подозрение, от которого перехватило горло, зашевелилось в душе аббата, и потребовало подтверждения. – Ваши слова удивляют меня. Ведь дать клятву вассальной верности должен владелец замка Сент-Нуар. Хотя вассал обязан подчиняться сеньору, но нет уверенности, что Ротру Першский принял присягу от владельца Сент-Нуара, ведь ещё не найдена настоящая…

– Да, эта история мне известна, – оборвал его граф.– Но знайте, что я сам был свидетелем церемонии принятия присяги вассальной верности.

Свинцовое молчание повисло между тремя мужчинами. Аббат на мгновение задумался, прежде чем заговорить:

– Её принесла вдова владельца Сент-Нуара, дама Жанна?

– Вы плохо информированы. Дама Жанна уже не вдова, она вступила в новый брак с Готье Суйерским, – ответил Генрих. – Оба поцеловали руку графу Першскому в этом самом зале два дня назад. После этого Ротру сообщил мне, что намерен пропустить через свои земли войска короля Франции и отбыл к осаждённому Руану. Как видите, руки у меня связаны. – Он обернулся к брату и воскликнул: – Проклятье, Гильом. Я не должен был рассказывать об этом в присутствии посланника Плантагенета. Ты ведь прекрасно знаешь, что мир и процветание моей провинции держатся на том, что я стараюсь уживаться со всеми. От меня одного зависит благо моих подданных, и любое решение, которое не свяжет меня обязательствами ни с одной из сторон пойдёт на благо Шампани.

– Ты ошибаешься, – возразил Гильом. – На этот раз лучше для тебя и твоих вассалов было бы, чтобы ты не давал за себя решать другим. Тебе надо было бы подождать, Генрих.

– И чего бы я дождался? – спросил граф.– Разве что английского короля, берущего в осаду мои города, как он осаждает сейчас города Людовика? Или хуже того: на меня разобиделся бы французский король и наши родственники Блуа. Нет, брат. Пока Сент-Нуар под властью Ротру, я ничего поделать не могу.

Гильом не ответил. Он знал, что решение брата окончательно и спорить с ним бесполезно. Епископ взглянул на своего друга Гюга. Аббат Мон-Фруа опустил голову: видно, совсем пал духом. Вот и конец всем его надеждам, всем желаниям, которые побуждали его действовать с того, казавшегося бесконечно далёким дня, когда они с Филиппом Сент-Нуарским сидели за столом и вели беседу о будущем. Ротру сумел ловко разыграть карту дамы Жанны. Взять её в жёны он не мог, стало быть, пришлось выдать вдову замуж за одного из доверенных вассалов. Мысль отдать её Суйеру была великолепна. Ротру приобретал власть сразу над двумя владениями. Он одержал несомненную победу, и оставалось только признать своё поражение.

Неприятная тишина повисла в зале. Хотя всё уже было сказано, казалось, присутствующие чувствовали, что, если завершить разговор сейчас, то сказанного уже не вернуть, оно должно быть принято как данность и пути назад не будет: тяжёлая могильная плита суровой действительности похоронит надежды на мир, которые они до сих пор осмеливались питать. Сам граф, хотя и был уверен, что принятое им решение – единственная гарантия благополучия жителей Шампани, не мог отделаться от неприятного ощущения, что двое клириков и его брат правы: двери в мирную жизнь закрыты на замок, а ведь в его руках был ключ, которым он мог открыть их. Он обернулся к остальным и постарался произнести как можно более беззаботным тоном:

– Господа, не дадим этому разговору омрачить ваши воспоминания о Шампани. Я требую, чтобы вы как следует повеселились на пиру нынче вечером. – Он обратился к Вальтеру: – Что до вас, не стану скрывать: мне хотелось бы, чтобы вы покинули наш край как можно скорее, но хотел бы проводить вас, как подобает. Я не позволю себе из-за прискорбных обстоятельств, связанных с вашим визитом, обделить вас гостеприимством, которым славится мой двор.

Вальтер Мап кивнул. Он тоже считал, что ему не следует больше здесь оставаться. Пребывание при графском дворе отнимало у него много сил, но не дало никакого результата. Оставаться здесь значило компрометировать как короля Генриха, так и графа.

– Благодарю вас за любезность, сир. Завтра на рассвете я оседлаю коня, но сегодня рад буду присуствовать на торжестве.

– Великолепно! – воскликнул граф. – Там и увидимся.

Все трое замерли в почтительном поклоне, тем временем граф удалился к себе в покои. Когда они остались одни, аббат Мон-Фруа воскликнул:

– Всё пропало.

У Вальтера Мапа не было причин возражать.

– Ты, должно быть, доволен. – Голос дамы Жанны был полон презрения. Вода в большой глиняной лохани взволновалась так, будто ярость купальщицы передалась ей. Жанна тёрла шею и плечи мокрой тряпкой, дерзко глядя в глаза Готье. – Всё вышло так, как ты рассчитывал.

– Порядочные женщины купаются в рубашке, – проговорил он вместо ответа.

– А тот, кто не отвернётся, когда женщина купается, свинья, – отрезала Жанна, быстро вставая и выходя из ванны.

Готье ненавидел её. Его трясло от одного вида нежной кожи той, что стала теперь его супругой. Он презирал себя за деликатность, когда-то проявленную по отношению к женщине, не отвечавшей ему взаимностью, отговорками и уловками избегавшую близости с ним. Но стоило явиться другому, бесцеремонному и наглому типу, как у неё с ним мигом всё сладилось, а он, Готье, посрамлён как мужчина. Ротру явился в Сент-Нуар с отрядом и во всём блеске своего могущества. Дама Жанна тут же согласилась стать его любовницей, мгновенно забыв обо всех обещаниях и планах, которые строила вместе с Готье. Он женился на ней из отвращения и желания унизить её. Она ещё заплатит за то, что посмеялась над ним, он не даст ей житья до скончания дней. И часа не пройдёт без того, чтобы Жанна не пожалела о своём коварстве. Но действовать надо было осторожно, не перегибая палку: он не хотел, чтобы Жанна просто-напросто бежала от возмездия. Да и ради Сент-Нуара стоило набраться терпения. Но он ещё дождётся дня, когда лицо Жанны перекосится так же, как лицо его отца в момент смерти.

– Поторопись, – сказал он только, выходя. – Нельзя заставлять ждать графа и графиню.

Жанна не дала себе труда обернуться, пока шаги её супруга не стихли в коридоре. Она надела длинную рубаху, взяла расчёску из слоновой кости прекрасной работы и начала расчёсывать свои длинные волосы. Эта красивая вещица была одним из первых подарков Ротру. Подарками он её и купил. Слёзы ярости подступили к глазам дамы Жанны. Столько всего произошло с тех пор, как она проводила Готье на поиски проклятой дочери Филиппа: сначала – тревожное ожидание вестей. Потом – переменивший всё приезд Ротру Першского. Теперь-то стало ясно, что для сеньора Першского она была всего лишь мимолётным развлечением, отдыхом от ратных трудов. К тому же, совмещая приятное с полезным, он мимоходом прибрал к рукам леса и угодья Сент-Нуара. Нет, она не строила иллюзий и не обманывалась, когда Ротру шептал ей на ухо сладкие слова: от мужчины его ранга, и тем более женатого, можно ожидать лишь недолгого приключения и богатых подарков. Но Жанна верила, что станет единственной и главной среди его любовниц, первой среди вторых, но и эта сомнительная привилегия ей не досталась. Она потеряла её в пути, в тяжёлой и неприятной дороге сюда, где она сейчас находилась. Жанна задумалась, проводя расчёской по своим роскошным рыжим прядям. В конце концов, с теми картами, что были у неё на руках, она сыграла лучшую из возможных партий. Дитя, которое она носила под сердцем, сын Филиппа, обеспечивал её защитой и покровительством Ротру куда надёжнее, чем первая страстная ночь в его объятиях. Граф Першский не поверил ей – Жанна знала, – когда она сообщила, что ждёт от него ребёнка; но в конце концов каждому мужчине приятно услышать, что стоит ему один раз переспать с женщиной – и она уже беременна. Жанна затаив дыхание, будто пойманная птица, ждала, когда Ротру скажет хоть что-нибудь, пока не заметила тень удовлетворения на его лице. И тут же граф так надулся от гордости, что стало понятно: сомнения он отбросил. Однако Жанна проклинала себя за то, что не подумала об одной детали. Она не догадалась, что Ротру захочет, чтобы его отпрыск носил законное имя, а единственной возможностью для этого было выдать её замуж, будто скотину, которую ведут на случку, не спрашивая, желает ли она этого или нет. Зато удалось сохранить титул владелицы замка Сент-Нуар и право на положенные ей по званию почести, однако теперь она навеки связана с мужчиной, ненавидящим и желающим её с одинаковой силой. Возможно, со временем и из этого удастся извлечь пользу. Жанна положила расчёску на дубовый туалетный столик и погладила полированную столешницу. Она рождена, чтобы жить в роскоши, и Бог свидетель: так и будет. Первое, что надо сделать по возвращении – поселиться в замке Суйер. Она не желала больше переступать порога Сент-Нуара.

Феррат был безутешен. Так славно начиналось утро, и таким ужасным оказалось продолжение. Оставалось только благодарить Господа за то, что у него не отобрали мешок с монетами, который он не выпускал из рук с того мгновения, как переступил порог тюрьмы. Денег должно было хватить на подкуп судьи, судебного исполнителя, стражников. Он пойдёт на всё, лишь бы не ночевать в этой отвратительной дыре. Какая-то суматоха вдруг прервала поток жалости к себе в который Феррат успел погрузиться. Паренёк-араб и вновь явившийся заключённый отчаянно спорили.

– Говорю вам, не подходите! – яростным шёпотом повторял Азим.

– Вас забыл спросить! – огрызнулся второй и решительно отодвинул парня. Он склонился над фигурой, распростёртой на полу, и заговорил так, будто творил молитву: – Аэлис, очнись. Скажи хоть слова, ма досса…

– Озэр. – Губы девушки пересохли, но, казалось, один звук любимого имени придавал ей сил. Она открыла глаза, пытаясь рассмотреть рыцаря в темноте. – Это не сон? Ты здесь, рядом со мной?

– Я всегда с тобой, – ответил капитан, целуя девушке руку. – Всегда. – В голосе капитана звучала боль.

– Я не хотела уходить, – сказала Аэлис, тихо плача, то ли от усталости, то ли от облегчения. – Так получилось. Я думала, это единственный путь к свободе. Мне очень жаль, Озэр! Я не хотела причинять тебе боль.

– Знаю, досса. – Озэр осторожно взял Аэлис на руки. – Я ведь и сам не помог тебе, когда был должен, но больше это не повторится. А сейчас первым делом мы вытащим тебя отсюда.

– Простите, что я прерываю ваше нежное свидание, – сказал Азим, предварительно кашлянув. – Но не хотелось бы оставаться в стороне от любого разговора, в котором речь идёт о побеге.

– Азим! – воскликнула Аэлис, обернувшись к Озэру. – Мы с ним пришли отсюда из Шартра, и он помогал мне маскироваться. – Она понизила голос и оглянулась на тот угол, где сидел Феррат. Торговец сидел закрыв глаза и казался спящим.

– Благодарю вас, Азим, – сказал капитан. – Вы даже не представляете, насколько я вам признателен.

– Вы, кажется, говорили о том, как мы могли бы сбежать, – напомнил парень.

Феррат воспользовался моментом, чтобы вмешаться в разговор. Он потряс мешком, полным монет и спросил:

– Я не ослышался? Вы говорили о побеге? – Торговец так отчаянно звенел монетами, что стражник стукнул по решётке остриём своей пики, чтобы прекратить шум. – Господа, сжальтесь надо мной, я всего лишь бедный негоциант, у меня жена и пятеро детей.

– Из-за вас мы сюда и попали! – воскликнула Аэлис.

– Это правда? – спросил Озэр с угрозой.

– Я же не хотел, чтобы они увели у меня из-под носа моего собственного коня, – завизжал Феррат. Он обернулся к Озэру и собрался было умолять новичка не бросать его в застенке, но, разглядев лицо собеседника, перекрестился: – Благодарение Господу! Вы же знаете меня. Мы с вами вместе добирались до Шартра. Будьте свидетелем, что ко мне несправедливы. Чудом нашёл коня, а эти двое отказываются признать, что он мой. Скажите, что же я по-вашему должен был делать? И вот я, почтенный купец, оказываюсь за решёткой с теми, кто меня же и обобрал.

– Так вам и надо, – постановил Азим.

– И всё-таки конь действительно принадлежит ему, – уступила Аэлис. – Несправедливо было бы оставить торговца здесь.

– Не беспокойтесь. Если надо бежать всем вместе, так тому и быть, – сказал Озэр, оборачиваясь к Аэлис. – Мы договорились, что Луи придёт за нами попозже, когда во дворце будет в разгаре праздник в честь святого Ремигия. – Он указал на дрожащего Феррата. – Благодаря нашему щедрому пожертвователю, нам всего-то и надо, что договориться со стражником и заплатить столько, сколько он потребует. Так что и рисковать не придётся.

– А если он откажется? – спросила Аэлис.

– Тогда прибегнем к оружию, – ответил Озэр. Прежде, чем кто-либо успел ответить, послышался скрип дверных петель.

Аэлис быстро надвинула капюшон. Дверь в тюрьму отворилась, и четверо стражников встали перед решёткой. Жан открыл камеру с почтительным поклоном. Старший из стражников переступил порог и стал внимательно рассматривать заключённых, ища тех, кто ему нужен.

– Мавр и мальчишка, – сказал он, указывая на них. Один из стражников расхохотался. Ги обернулся и вкатил ему звонкую пощёчину. – Молчать! Выполнять приказ.

Двое стражников потащили Азима и Аэлис вон из камеры.

– Стойте! – закричал Озэр, пытаясь помешать им. – Что вы делаете? Куда вы их тащите?

– Жан, ну и урожай у тебя сегодня, – сказал Ги, откровенно забавляясь.– Заключённый, требующий объяснений! – Он подал знак. – Займитесь им.

– Нет! – крикнул Озэр, вырываясь из рук схвативших его солдат. – Пустите, будьте вы прокляты!

Завязалась драка, но тут один из стражников вытащил небольшую деревянную дубинку и стукнул капитана по голове. Тот упал как подкошенный.

– Озэр! – зарыдала Аэлис, которую стражники подталкивали к выходу.

В зале на огне дымился котёл, и от него исходил обволакивающий запах чистоты. Две служанки помешивали воду и по очереди добавляли мыла. На длинном столе стояли блюда с сыром, фруктами, ломтями мягкого хлеба и сливочным маслом. Ги отпустил стражников и сел в кресло. Аэлис и Азим замерли перед ним, не зная, что и думать. Человек, забравший молодых людей из тюрьмы, внимательно изучал их и в конце концов заговорил.

– У вас есть шанс искупить грехи, за которые вас заточили в тюрьму, да ещё и хорошо заработать. – Он остановился, чтобы убедиться, что его слова возымели должное действие. Мавр казался заинтересованным, но лицо второго парнишки оставалось каменным. – Назовите мне ваши имена.

– Азим и Сильва, к вашим услугам, – отозвался араб.

– Я никому не собираюсь оказывать услуг, – сказала Аэлис.

– Ты совершаешь ошибку, а это для тебя непозволительная роскошь, – отрезал Ги.

Ему стоило труда убедить графиню в том, что в графских застенках томятся музыканты, достойные принять участие в её спектакле, и не хотел теперь разочаровывать хозяйку. Он приподнялся и придвинул стул поближе к мальчикам. Мавр, казалось, был спокоен. Явно бессовестный малый, возможно, привыкший к побоям, но скрывать ему нечего. Однако другой отвёл глаза и замер, словно остолбенел. Ги подошёл к нему, встал лицом к лицу и заглянул в глаза, ища разгадки. Он чувствовал, что от него скрывают нечто, и его задача – выяснить, что именно. Вдруг у мальчишки проказа. Тогда придётся забыть о его дивном пении. А может, он просто застенчив или придурковат. Но когда наконец стражник по нежному очерку губ, по тонким бровям и векам, по мягкой чуть розовеющей коже щёк понял, в чём дело, он ущипнул себя за руку, чтобы проверить, не снится ли ему такое везение. А потом рассмеялся и принялся бить в ладоши от радости. Азим и Аэлис смотрели на него как на умалишённого.

– Женщина! Вот повезло-то! – воскликнул Ги.

– Я могу всё объяснить, – сказала Аэлис, со всем хладнокровием, на которое была способна. – Я добрая христианка и уважаю предписания Церкви.

– Да будь ты хоть дочерью самого Магомета, дорогая, – весело возразил Ги. – Я вас привёл во дворец, потому что мне выпало счастье услышать ваше выступление на улице. В день святого Ремигия все, кто желает выступить перед графиней, могут сделать это. – Ги улыбнулся и уточнил: – Все, у кого достанет таланта, разумеется. Думаю, ваше пение и музыка придутся по душе моей госпоже, но то, что вы, как и она, женщина, порадует её ещё больше. Она защитница дам, и если вы сумеете обойти её придворных поэтов, считайте, что обеспечены на всю жизнь. Или по крайней мере до тех пор, пока графине не надоест платить вам.

– Так вы просите нас выступить перед графиней Шампанской? – недоверчиво переспросил Азим.

– Нет, – сказал Ги. – Я вам это приказываю. Да и где вы найдёте лучший ночлег? – Взгляд Аэлис стал жёстким. – Я заметил, что в той камере вы оставили нечто большее, чем решётки и кандалы, и обещаю, что, если вы примете участие в празднике, ваши друзья тоже будут выпущены на свободу. Я замолвлю словечко графине.

Аэлис посмотрела в глаза Ги. Не похоже было, что он солгал, но слишком часто встречалась она с самым коварным двоедушием. Как бы то ни было, он прав: идти им некуда, разве что обратно в камеру, а там от неё Озэру было бы мало проку, да и бедняге Феррату она тоже едва ли смогла бы помочь. Азим ждал её решения.

– Пусть будет, как Господу угодно, – согласилась Аэлис, спрашивая себя, не пожалеет ли потом.

Жану снилось, что к нему пришла нимфа, а с ней явились пышнотелые служанки и принесли аппетитные перепелиные бёдрышки на ложе из фруктов, политых сладким мёдом. Он уже готов был вонзить зубы в нежное мясо, когда кто-то бесцеремонно встряхнул его, и он проснулся. Открыв глаза, в самом жутком расположении духа, он увидел перед собой мужчину, одетого в роскошный пунцовый плащ, подбитый белым мехом. На рукоятке его деревянного посоха поблёскивал крупный янтарь.

– Я архиепископ Падуанский и пришёл за своим слугой, – объявил незнакомец, потрясая посохом.

Поверх перчатки из тончайшей кожи на указательном пальце незнакомца красовался огромный перстень. Жан сам не верил своему счастью. За один день две крупных взятки. Тут хватит и на благосклонность какой-нибудь красотки и на вино, чтобы уж повеселиться на славу нынче ночью. Если это и не воплощение его сна, то весьма близко к этому. Он облизнулся в предвкушении:

– Вам которого из двоих, ваше преосвященство?

И указал на камеру, где оставались только торговец и смутьян, уже очнувшийся после удара и стоявший у решётки. Архиепископ небрежно указал на него:

– Да вот этого несчастного. Хоть слуга он негодный, но всё же лучше с ним, чем вовсе без слуги. – Чтото привлекло его внимание, и он, хоть и неохотно, подошёл к решётке. – Боже, эти крысы крупнее, чем кошки у меня на кухне. Бездельник! Иди сюда и униженно моли о прощении, иначе тебе придётся искупать грехи в этой тюрьме, пока не сгниёшь в ней заживо.

– Не переигрывай, Луи, – тихо проговорил Озэр. – И поторопись. Аэлис снова увели, думаю, что во дворец, судя по виду того, кто приказал забрать её отсюда.

– Во дворец? В самый разгар праздника? – сказал Луи. – Как ты думаешь, зачем?

– Не знаю, и это меня беспокоит, – ответил Озэр. – Мы ведь так ничего и не знаем о Готье. Вдруг он явился к графу, чтобы предъявить на неё права. Сегодня вечером мы кровь из носу должны попасть во дворец.

– А как по-твоему мы туда проникнем? – шёпотом спросил Луи.

– Что-нибудь придумаем, – беспечно заявил его друг. – В конце концов, перед архиепископами все двери открыты. – Однако по его улыбке было видно, что простым ему это предприятие не кажется.

– Великолепно! Чем дальше, тем увлекательней, compaign, – вздохнул Л’Аршёвек. – Мало того, что я должен вытаскивать тебя из тюрьмы, теперь ещё надо втереться в доверие к придворным графа Шампанского. Надеюсь, ничего нового тебе в голову не придёт, а то…

– Уже пришло: мы должны захватить с собой ещё и его, – сказал Озэр, указывая головой на Феррата. – Несправедливо будет, если мы бросим его здесь, ведь именно благодаря его лошади мы обнаружили Аэлис. – Взгляд Луи стал обречённым. Озэр добавил: – Долго объяснять, но у него тугая мошна, и он готов использовать её содержимое для нашего освобождения. – Он подал знак Феррату, тот развязал свой драгоценный мешок и вручил его, дрожа, Л’Аршёвеку.

Жан довольно долго наблюдал за архиепископом и его слугой. Как он и предчувствовал, так называемый слуга не гнул спину, не опускал глаза, и вообще не принимал поз, которые показывали бы, что он подчинённый. Наоборот, похоже было, что он отдаёт приказы своему хозяину. Подозрения Жана окрепли, когда к этим двоим подошёл второй заключённый, и сговор стал очевиден, когда этот второй передал что-то архиепископу. Большего и не требовалось.

– Эй, господин! – воскликнул он. – Отойдите от камеры и покажите мне вашу руку.

– Это оскорбление! – с интонациями дурного актёра провозгласил Л’Аршёвек, пряча кошель за спину. – Кто вы такой, чтобы мне приказывать!

– Это моя тюрьма, здесь я представляю власть графа, – сказал Жан. – Делайте то, что я вам говорю, или – Бог свидетель – разделите камеру с вашим слугой, если он тот, за кого себя выдаёт!

Л’Аршёвек отступал, пока не упёрся спиной в решётку, говоря:

– Если вы хоть пальцем меня тронете, я лично отлучу вас от церкви.

Но Жан презрел угрозу. Он снял с гвоздя связку тяжёлых цепей и начал медленно наступать. Оказавшись напротив Л’Аршёвека, он поднял кулак и стал раскручивать цепи в воздухе. Жужжание всё усиливалось, как будто стая разгневанных ос подлетала всё ближе к сладкому, и Жан взревел, собираясь швырнуть цепи в Луи. Но не успел этого сделать, Луи обогнал его. Он поднял обеими руками посох и изо всех сил ударил тюремщика по коленям, тот со стоном рухнул. Тут же Озер, просунув руки через решётку, схватил Жана за горло, тем временем Луи осыпал его ударами и уворачивался от пинков. Наконец тюремщик потерял сознание. Озэр отпустил его, тем временем Луи сорвал с его пояса ключ и отомкнул камеру. Капитан и Феррат вместе с Л’Аршёвеком бросились к выходу. Стражники не задержали процессию, возглавляемую архиепископом, хотя и удивились, что он несётся вприпрыжку. Свернув за угол, в тёмном переулке Луи сбросил привлекающий внимание архиепископский плащ и завернул драгоценности и посох в большой платок, связав все четыре его угла, так что получился узелок, который он повесил на плечо. Феррат скромно покашлял и сказал:

– Господа, я благодарен вам за вашу безграничную милость. Не будете ли вы так добры и не вернёте ли мне мою сумку с деньгами?

На что Озэр и Луи переглянулись, и капитан ответил вопросом на вопрос:

– Феррат, а вам не хотелось бы побывать при дворе?

Глава семнадцатая

Смазанные жиром факелы горели так ярко, что, несмотря на закатный час, казалось, само солнце решило почтить своим присутствием празднество в Труа. Для украшения окон парадного зала вполне хватило гирлянд из белых роз; где-то в кладовой, оставшиеся лишними лилии и хризантемы ожидали своей очереди, на случай, если повара решат украсить какое-нибудь блюдо лепестками или поэты захотят сплести венок. Всё утро армия слуг доставала из сундуков графини и выбивала ковры, трясла богатые меха, привезённые из стран Востока и из Лиможа, с фабрик Фландрии и Англии, так, чтобы на них не осталось ни пылинки. И вот теперь вся эта роскошь покрывала полы огромного зала, где должно было состояться пиршество. Единственное место, не укрытое коврами, предназначалось для спектакля. Столы были расставлены прямоугольником, певцам, поэтам и танцорам следовало располагаться в его центре, лицом к главному столу. По краям этой площадки была рассыпана свежая трава. На вышитых скатертях с графскими гербами, свисавших до самого устланного коврами пола, уже стояли, сияя всеми цветами радуги, стеклянные бокалы на серебряных ножках. Гирлянда из цветов и фруктов, вьющаяся вдоль столов, словно ленивая змея, серебряные чаши, наполненные водой, где плавали листья мяты и лавра, ножи, отполированные до зеркального блеска, ждали прихода гостей. Четверо слуг усердно отгоняли мух, а кошки кувыркались и скакали по мягким коврам. С двух абсолютно одинаковых деревянных позолоченных тронов, предназначенных для графа и графини, стоявших за столом, поднятым на помост, можно было разглядеть любой уголок зала. Группа музыкантов в углу у очага настраивала инструменты. Там они и должны были играть, приветствуя вновь прибывших. Сразу после полудня во дворе стали собираться нарядные придворные, боясь оказаться последними, потому что приходить последними – привилегия графа и графини. Каждый год праздники, которые устраивала Мария Шампанская по случаю холодной или жаркой ярмарки, служили предлогом для знатных дам нарядиться в шелка и другие дорогие ткани, покрасоваться в диадемах и серьгах в тон платью, заплести волосы в косы, чтобы все могли полюбоваться белизной их шеи и рук. Вот и в этот вечер дамы будут соперничать, стараясь привлечь внимание поэтов, каждая захочет быть признанной второй по красоте, ибо первое место, как всегда, останется за графиней. А мужчины, конечно же, воспользуются случаем узнать подробности о ссоре французского короля и Плантагенета, но также будут клясться Богородицей, что их дамы – самые очаровательные во всём христианском мире.

– Терпеть не могу ждать, – пробормотал один из поэтов. – Волнение меня погубит.

Разношёрстная группа артистов в ожидании выхода на сцену собралась в соседнем зале, отделённом от парадного бархатным занавесом. Ги стоял у арки и рассматривал тех, кого ему удалось отыскать для предстоящего спектакля. Жонглёрам и гимнастам для их сложных номеров всегда требовалось пространство, например, когда один взбирался на плечи другого и начинал с неимоверной скоростью жонглировать булавами. Были ещё и танцоры, в основном молодые хорошо сложенные люди, но тем следовало выступать последними, когда гости как следует промочат горло вином. Тогда выход танцоров будет встречен радостными криками. Плясуны не улыбались, боясь, что начнёт осыпаться тщательно наложенный на лица толстый слой белой пудры, и казались скучающими среди шумных музыкантов и поэтов. Музыканты издавали разные звуки, пробуя самые трудные ноты и без конца повторяя мелодии. Поэты делились на несколько групп, и Ги забавлялся, определяя, кто к какой принадлежит: тут были именитые, те, кто круглый год живёт при дворе. Нынче они чувствовали себя уязвлёнными, ведь им приходилось делить часы перед выступлением с новичками и охотниками за лёгкой наживой. Самым угрюмым и молчаливым казался Кретьен. Ему не нравилось, что его выставляют напоказ, будто зверя в ярмарочном балагане. Но стоило ему выйти и начать читать, как от мрачного клирика, неуютно чувствующего себя на публике, не оставалось и следа: он весь растворялся в стихах, которыми буквально зажигал слушателей. Только он один не просил никаких декораций: ни стволов с привязанными листьями, которые бы изображали густые леса, где заблудились герои, ни нарисованных оленей, служащих воплощением Царицы фей, не требовал, чтобы слуги изо всех сил махали красными лоскутами, когда он говорил об адском пламени. Фаворит графини создавал целые волшебные миры, не имея иных материалов, кроме слов. На другом полюсе находился Андреас, его прямой соперник в борьбе за деньги и милости хозяйки. Он тоже был каноником, как многие образованные придворные поэты, но, как любил называть себя, оскорбляя чувства Адама Персеньского, духовника графини, каноником не практикующим. Его стихи были не столь вдохновенны, хотя он бы вызвал на поединок любого, кто об этом заикнётся. Зато он был более покладистым, с готовностью исполнял любое желание графини и заявлял, что тому, кто оплачивает его тарелку супа, и решать, как ему писать стихи, и это, мол, подтвердит любой порядочный трубадур. Так он с удовольствием согласился составить устав двора любви, выдуманного места, где дамы диктуют правила и вершат суд, и этот устав так понравился графине Марии – главной вдохновительнице творения, что весной и летом стали проводить подобные суды для забавы дам. Андреас служил при этом дворе судебным исполнителем и, если его просили сочинить стихи в честь той или иной дамы, охотно исполнял просьбы. В этом отношении Кретьен тоже отличался: он не любил заранее сообщать, о чём пишет (особенно, когда писал по ночам, тратя свечи, чем приводил в отчаяние придворного казначея, который тщетно читал ему лекции о преимуществах дневного света), а также не желал исполнять ни просьб, ни заказов. То есть, когда от него хотели услышать историю о феях, он предпочёл описать похождения рыцаря в тележке, чем вызвал бурные споры: одни утверждали, что рыцарь, согласившийся взгромоздиться на столь недостойное средство транспорта, на котором подобает возить воров да висельников, не заслуживает никаких почестей; а защитники безымянного героя36 говорили, что раз он пожертвовал честью ради любви, то достоин восхваления, ибо любовь оправдывает всё. Тема была настолько спорной, что поэт потратил на отделку романа годы, переписывая по многу раз одни и те же строки в надежде на то, что создаст поэму, которая на всех произведёт неизгладимое впечатление. И наоборот, когда придворные хором требовали рассказа о турнирах, Кретьен гордо отворачивался и читал историю Эрека и его любящей супруги Эниды. Ещё одной особенностью Кретьена из Труа было то, что он никогда и ни за что не читал стихов, сочинённых не им, что приводило в бешенство остальных придворных трубадуров графов Шампанских, ибо они завидовали его плодовитости. Таковы были двое поэтов-фаворитов, разные, точно день и ночь, да и ждали они своего выхода по-разному: если Кретьен хранил абсолютное молчание и даже глаза закрывал, Андреас произносил длинные монологи, согревая горло тимьянно-медовой настойкой.

Аэлис с Азимом тоже наблюдали за всеми из дальнего конца зала. Костюмы на артистах были просто ослепительны и казались ещё ослепительнее после мрака темницы и перенесённых тягот. Араб чувствовал себя прекрасно: впервые окружающим не было никакого дела ни до него самого, ни до цвета его кожи, никто не разглядывал его с нездоровым интересом. Аэлис сидела на корточках, прислонившись к стене, погружённая в свои мысли. Ей было страшно, казалось, что по венам её мчится стая перепуганных зайцев и каждый останавливается у виска побарабанить. Она злилась на себя, упрекала себя в наивности. Ведь это ж надо вообразить, будто только оттого, что она приняла определённое решение, всё препятствия рухнут к её ногам, как подкошенный тростник, и она сможет следовать судьбе, которую избрала для себя! Уйдя из Шартра, она поверила, что прошлое осталось позади, и вот теперь, среди чужих, она вынуждена проживать заново своё невозвратное детство, вспоминать песни матери, чтобы удовлетворить прихоть придворных и получить свободу. Свободу не только для себя, но и для Азима и Озэра. Сент-Нуар, прошлое призрачное счастье, которое осталось так далеко, которое она так стремились забыть, – всё это вернулось, чтобы напомнить ей, насколько жалка и мрачна её нынешняя бродяжья жизнь, как не похожа на то, о чём она мечтала. Возможно, следовало бежать от прошлого ещё дальше, за поля, за леса, за реки. Как бы то ни было, мысли о будущем пока лучше отложить. Нынешний момент требовал внимания и сил, душил её в своих торопливых объятиях, как нетерпеливый любовник. Невольные, позорные слёзы подступали к глазам. Она вытерла их полой туники, в которую нарядил её Ги. Туника была из белого льна, подпоясана на греческий манер красивым пояском из тёмной кожи. Подол доходил до пят, и Алис нежно погладила материю: давно ей не приходилось носить такого дорогого платья. Что за жестокое издевательство: выйти в таком одеянии с песней о любви перед публикой, собравшейся развлечься и посмеяться, когда душа её рвалась на части от страха и от радости после новой встречи с Озэром.

Она попыталась успокоиться. Теперь следует думать только о победе и о том, как обрести желанную свободу.

– Вы впервые выступаете при дворе, – произнёс чей-то голос.

Аэлис подняла взгляд. Мужчина, остановившийся перед нею, выглядел молодо, но в волосах его уже пробивалась ранняя седина. В отличие от других, щеголявших в плащах из тонкой ткани с золотой опушкой, он был одет в простой шерстяной плащ, без признаков роскоши. Незнакомец смотрел на неё участливо, и не спрашивал, скорее, утверждал. Аэлис не хотела ему отвечать. Неприятно было думать, что страх, от которого внутри у неё всё сжималось, так заметен. Она только покачала головой. Незнакомец присел рядом, помолчал, потом сказал:

– Вы не танцовщица и не играете ни на каком инструменте. В чём ваше искусство?

– Откуда вы знаете, что я не то и не это? – спросила Аэлис, слегка уязвлённая.

– У тех, кто танцует, ноги крепкие, как камень, тело их утратило мягкость. У вас не так. И вы не репетируете, как другие музыканты: не держите в руках ни скрипки, ни флейты, ни лиры. И спутник у вас необычный, – сказал он, указывая на Азима. – Не так уж много найдёшь таких удивительных пар, даже здесь, при дворе, где постоянно принимают вновь прибывших. Так каково же ваше занятие? – Аэлис сурово сжала губы, но собеседник продолжил, будто её жест подтвердил его догадки: – Думаю, поэзия. Чередование пауз и их отсутствия – это единственное, что нам остаётся, если мы не владеем иным искусством. И что бы ни говорили отцы Церкви, сочетание дара слова и нежного женского голоса – прекрасно.

Аэлис наконец взглянула на незнакомца, пытаясь угадать, зачем он заговорил с ней. Его поведение совсем не походило на ухаживание. Этот чужой ей человек, казалось, излучал искренность, товарищескую поддержку и тепло. И тут она почувствовала, как приятно говорить с тем, кому от неё ничего не надо, ни любви, ни земель, ни послушания.

– Честно говоря, это действительно моё первое выступление, – призналась она. – Мне никогда не приходилось видеть разом столько публики, да я и не артистка. Этот дворец мне кажется самым красивым на свете.

– Пышность – лишь внешнее. Всё сделано для того, чтобы поразить гостей, продемонстрировать власть. Не волнуйтесь об этом.

– Спасибо вам. Вы так любезны с незнакомкой, – искренне поблагодарила Аэлис. – Вы знаете, я боюсь, что, когда меня услышат, заметят только, как я дрожу от страха, а хотелось бы, чтобы заметили красоту самих песен.

Собеседник понимающе кивнул.

– Нам всем знаком этот страх. Сосредоточьтесь на словах и на музыке, погрузитесь в них. Они приведут вас туда, куда надо. Вспоминайте о самых нежных поцелуях, пока поёте о любви, страдайте, если приходится рассказывать о печальных событиях, – уже вставая, он добавил: – По глазам вижу: вам пришлось испытать и счастье, и страдание. Больше ничего и не надо.

– Почему вы даёте мне советы? – спросила Аэлис.

– Возможно потому, что вы мне кого-то напомнили, – ответил незнакомец, отходя. – Удачи вам…

Азим подошёл к Аэлис, следя за незнакомцем взглядом.

– С кем это ты говорила?

– Не знаю, – просто ответила девушка. – Но кто бы он ни был, сердце у него доброе.

– Хорошо бы и среди зрителей оказалось побольше таких, – воскликнул парнишка. – Ты уже придумала, что будешь петь? Надо подобрать мелодию для аккомпанемента.

– Нет, ещё не решила, хотя у меня несколько песен на примете, – сказала Аэлис, явно воспрянув духом. Она окинула взглядом зал, который несколько мгновений назад, казалось, давил её всем весом своих колонн и капителей, и внезапно услышала смех клоунов, заметила, как несвязные аккорды репетирующих музыкантов складываются в необычную, но единую мелодию, опьянилась запахом духов, которыми обильно поливались танцоры, – одним словом, наконец распробовала своеобразную хаотическую красоту этого места. Она обратила сияющие глаза к Азиму, и провансальские слова зазвенели на её губах, как колокольчики:

– Вот есть песня об orifanz37, о chantars38, о Persavaus39…

– Стой! – засмеялся Азим. – Всё равно я ни одной из этих песен не знаю. Ты мне просто скажи: тебе нужна музыка нежная или плясовая, – он помолчал и с тенью неуверенности добавил: – Рад, что ты немного взбодрилась.

– Не знаю, отчего, но я чувствую себя так, будто моя душа погрузилась в озеро с живой водой, а когда вынырнула, исчезла и усталость, и грусть, – призналась Аэлис. – Только бы это ощущение не прошло раньше времени, и мы смогли бы получить свободу.

– Скоро узнаем, – сказал Азим.

Как только он умолк, раздался звон колоколов коллегианты Святого Стефана, а значит – закончилась месса и вот-вот должны были появиться граф и графиня Шампанские.

Пот катил с Феррата градом. Длинный плотный плащ из добротной английской шерсти, который Луи накинул на его плечи, был оторочен по вороту мехом белого медведя. Хотя по коридорам дворца гулял сквозняк, торговец буквально задыхался. Мало того, что он влип в историю из-за коня, которого у него же и украли, так теперь, хоть из тюрьмы ему и удалось сбежать, приходится опять буквально совать шею в петлю, отправившись прямиком в графский дворец. Он сам не понимал, как дал себя уговорить, но сильно подозревал, что мечи на перевязях у его спутников сыграли роль важнейшего аргумента. Да, кстати, мешок с деньгами всё ещё оставался в руках у более наглого из двоих, так называемого архиепископа; а ведь без этих денег ему дорога домой была заказана. Как объяснить братьям, что у него отобрали всю выручку за несколько месяцев? А о любовнице и говорить нечего. Лучше сразу умереть или сгнить в тюрьме, чем явиться к ней без денег.

– И этим всё и кончится, – пробормотал он себе под нос.

– Что это вы там бормочете? – спросил Луи. – Бросьте, друг мой, выше голову. – Он снова облачился в костюм архиепископа, кольца и рукоятка посоха поблёскивали в свете факелов, хотя драгоценные камни в них были всего-навсего из горного хрусталя, правда, обработаны самыми умелыми ювелирами, так что вполне могли сойти за янтарь и рубин. Озэр был одет скромнее всех, но меч в ножнах служил подтверждением того, что он не слуга, и любой владелец замка из округи позавидовал бы его бархатному плащу со знаменитой кордовской вышивкой, хотя и немного потрёпанному в переделках последних дней.

Трое спутников смешались с толпой придворных, которые, точно охотничьи собаки в ожидании команды хозяина, готовы были по первому сигналу усесться за столы и воздать должное предложенным графиней Шампанской угощениям. Озэр и Луи шли опустив головы, а Феррат, чтобы успокоиться считал кусочки смальты, которыми был выложен мозаичный пол. Он чуть не вскрикнул от испуга, когда у него за спиной раздался голос:

– Вы поразительно вездесущи, капитан.

Тон аббата Мон-Фруа был чрезвычайно ровен и спокоен. На лице его нельзя было прочесть ничего, кроме радости встречи, но на самом деле он лихорадочно соображал, что же могло привести Озэра сюда, под этот кров, и почему он ожидает, когда откроются двери зала приёмов.

– Всего несколько дней назад вы покинули Шартр, не зная, куда направитесь, так же, как и я. И вот мы оба здесь.

– Нашлись дела на ярмарке, – невозмутимо ответил капитан.

– Наш добрый друг Феррат предложил нам участвовать в сделке по продаже мехов, и мы не смогли устоять… – уточнил Луи, выталкивая торговца вперёд. Тот поклонился, и крупная капля пота скатилась по его лбу.

– Да уж вижу, – с иронией заметил аббат. – А я-то думал, что вас интересует только одно дело. Как ненадёжны оказались ваши обязательства перед владельцами Сент-Нуара.

– Время идёт, многое забывается, – ответил Озэр.

– Что верно то верно, – согласился Гюг.

Капитан ждал. Он ни на секунду не поверил, что аббат принял его слова за чистую монету. В то время, в которое им довелось жить, случайностей не бывало, а обещания, вроде тех, которое дал капитан, могла заставить нарушить только смерть. Озэр молчал, монах погрузился в раздумья. Капитан, конечно, тоже не сомневался, что у аббата Мон-Фруа имеются веские причины, чтобы так надолго покинуть свою паству. Как будто в подтверждение его мыслей, аббат продолжал:

– Пусть вас и не интересует судьба девушки, зато, думаю, вы будете рады случаю повидаться с остальными членами семьи: здесь дама Жанна и её новый супруг.

– Дама Жанна здесь? – не поверил Л’Аршёвек. – И кто же тот простак, которого она окрутила, чтобы наставлять ему рога, разумеется?

– Наш старый знакомый, – ответил аббат, не сводя глаз с Озэра. – Готье Суйерский, новый хозяин Суйера по смерти своего несчастного отца, да почиет он с миром.

– Этого не случится, разве что ад затошнит от присутствия старца, и он извергнет его обратно, – воскликнул Луи.

Озэр не разжимал губ. Новость казалась невероятной, но сомневаться в словах аббата не было причин. И если это правда, последствия могут оказаться ужасны. Раз Готье и Жанна стали союзниками, их злоба слилась воедино и была скреплена узами брака, так что теперь Аэлис более чем когда-либо подвергалась опасности, если её обнаружат. Казалось, беды, обрушившиеся на Сент-Нуар, протянули щупальца за границы семейных владений и дотянулись аж до роскошного двора графа Шампанского. И здесь нельзя было чувствовать себя в безопасности. Гюг терпеливо ждал, будто читая его мысли. Капитан не поднял глаза. Он знал, что аббат ждёт его реакции.

– Вы мне рассказываете это не просто так.

– Разумеется. Как бы ни были вы заинтересованы в сделке, которую предложил вам вот этот ваш приятель, – сказал аббат, указывая на Феррата, – единственное объяснение вашего пристуствия здесь в том, что Аэлис где-то поблизости. И поверьте мне, это последняя данная нам Господом возможность спасти девушку, возвратить ей её имущество и предотвратить войну.

– Именно в этом порядке, аббат? – спросил Озэр.

– Умоляю, помогите мне, – настаивал Гюг. – Сегодня вечером ещё не поздно, но завтра всё пойдёт так, как задумал Готье, если вы мне не скажете, где Аэлис.

– При всём моём сочувствии к вам, повторяю, что никому, кроме неё, я ничего не должен, – сказал капитан. – Но не хочу вас обманывать: где она, мне неизвестно.

– Однако вы уверены, что она жива. Никто не станет говорить о долге по отношению к покойнику, – перебил его аббат. – Хотя когда-ты вы давали клятву её отцу … – Лицо Озэра стало каменным, и Гюг понял, что перегнул палку. Не в том он был положении, чтобы упрекать капитана. – Погодите! Беру свои слова назад. Поймите, благодаря нашей сегодняшней встрече у моих надежд вновь выросли крылья, но я боюсь, как бы она опять не рухнула с небес на землю.

Озэр всмотрелся в лицо аббата, помолчал и наконец кивнул.

– Ну что ж, мне незачем скрывать от вас, что недавно мы с нею виделись. До того момента она была жива-здорова. Но где она сейчас, не знаю.

– Так значит…

Реплику аббата заглушил грохот барабанов. Толпа дам и рыцарей расступилась, как воды Красного моря, давая проход процессии, возглавляемой графом и графиней. Мария Шампанская была одета в серебряное и голубое. Диадема, украшенная самоцветами и лазуритом, сияла в её волосах, кулон, висящий у неё на шее, был из чистого серебра, инкрустированного голубым. Голубыми были и розы, прикреплённые к цепочке, которой была подпоясана графиня. Восхищало мастерство флористов, державших белые розы в отваре бирюзы, пока их лепестки не приобрели нужного оттенка. А на плечи графа Генриха был накинут кожаный плащ, тёмный, как ночь, скроенный из единого куска, без малейшей складочки и залома, отороченный хвостами белой лисы. На графе была белая льняная туника, шитая серебром, на груди – собственный герб: серебряная полоса меж двух синих. Достойная и красивая пара. Когда они вошли в зал, сопровождаемые братом графа, присутствующие последовали за ними. Послышались возгласы восторга: дамы восхищались убранством столов и украшением окон, рыцари радовались обильной пище, ведь из другой двери, которая вела на кухню, уже начали выходить слуги с закусками. Огромные блюда невозможно было поднять одному: слуги несли их вчетвером. От некоторых блюд валил пар: их только что сняли с огня. Слуги обернули руки мокрыми тряпками, чтобы не обжечься. Тут были и мясные бульоны, и овощи по сезону, и бараньи ноги, запечённые в лавровом листе под миндальным соусом, и компоты из яблок, груш и слив. Те, кто принёс закуски, засахаренные цветы, горячие ломти хлеба, политые расплавленным сыром Бри, печёночный фарш с луком и жареной фасолью, угрей, зажаренных в рыбьем жире, и малину в мятном соусе для освежения дыхания, уже успели уйти и вернуться: гости ели с удовольствием, но без спешки, не забывая, что хозяева – самые могущественные господа на много миль вокруг, так что следовало демонстрировать хорошие манеры. Беседовали в полголоса, без криков и гомона. Время кричать и аплодировать придёт, когда специально закупленные по этому случаю чудесные вина из Бове и Ла-Рошели, ударят в голову и когда, подавая сигнал к тому, что пора дать волю веселью, появятся восхитительные танцовщицы с нарумяненными щеками, с глазами, блестящими от красного вина, кларета и вина из гарначи. И сейчас уже можно было различить, не напрягая слух, тонкую полифонию, сплетённую из звуков флейты, виолы, лютни, сопровождавшую выступление двух новых поэтов, певших хвалу сыну Трои Энею. Собаки графа были слишком заняты выпрашиванием костей и прочих объедков, чтобы нарушать тишину лаем.

Ги осматривал зал, не упуская ни одной детали, ведь его задачей было следить за подачей блюд и за тем, чтобы не произошло ни одного неприятного инцидента. На предыдущем пиру одна дама подавилась костью, и дело чуть не кончилось бедой. Сегодня всё шло хорошо, судя по довольному выражению лица его госпожи Марии Шампанской, которая, со своего возвышения созерцала зал, как мать любуется своими малышами, со смесью снисходительности, любви и умиления. Графиня хорошо знала своих придворных, со всеми их достоинствами и недостатками, и так много лет прожила в Шампани, что полюбила её. К тому же, супруг дал ей полную свободу и она воспользовалась ею, чтобы превратить страну и без того славящуюся своими утончёнными манерами, в абсолютное воплощение куртуазности и красоты, или по крайней мере по возможности приблизить её к этому идеалу. Однако сегодня вечером Генрих сидел рядом с нею с видом озабоченным, отвечал сотрапезникам односложно, задумчиво потягивая вино. Мария положила руку на руку супруга и произнесла с нежностью:

– Скажи, как разогнать тучи на твоём челе, супруг мой. Сегодня тебе будто всё не по вкусу, и гости могут подумать, что ты тяготишься их беседами, а то и вовсе недоволен их обществом. – Она улыбалась, говоря это, предчувствуя, каков будет ответ мужа.

– Вы прекрасно знаете, что это не так, сеньора, – ответил граф, сжимая руку графини. – Это мне следует просить извинений за то, что принёс с собой на праздник дневные заботы. Но времена нынче тяжёлые. Ваш отец по-прежнему втянут в тяжбу с английским королём, и я уже страшусь просыпаться по утрам: каждый день приносит новые неприятности.

– И тем не менее вы каждый день находите в себе силы бороться и противостоять этим неприятностям, – ответила Мария с любовью. – Вот только когда приходит вечер, и наступает время насладиться тем, что вы так самоотверженно защищаете, печаль омрачает ваше лицо, будто вы вместо того, чтобы пить вино, едите чистую соль.

– Потому что я даже в собственном дворце не могу чувствовать себя спокойно, – ответил Генрих проводя рукой по лбу и поднимая наконец глаза на собравшихся. Стараясь не расстраивать супругу, он учтиво поцеловал ей пальцы и сказал: – Но любоваться красотой я ещё не разучился.

– Тогда надеюсь, вам понравится спектакль. – Мария Шампанская подала знак Ги. – Мне обещали сюрприз, достойный легендарного двора короля Артура.

По её знаку две жаровни, стоявшие на том месте, где должно было идти представление, убрали прочь. Тем временем слуги обежали зал и погасили половину факелов. Внезапно наступивший лёгкий полумрак пробудил любопытство публики. Послышался смех, восклицания дам, чьи кавалеры слишком осмелели от вина и темноты. Двое в плащах появились из-за занавеса, прикрывающего вход в соседний зал, у одного в руках была флейта, на плечах – чёрный плащ с капюшоном; его товарищ шёл с пустыми руками и тоже в капюшоне, надвинутом на лицо, но только в белом.

Когда Азим откинул капюшон и приложил к губам инструмент, шум пробежал по рядам, потому что даже в полумраке все увидели его тёмную кожу, выразительные чёрные глаза и восточные черты. Дамы, сидевшие за дальними столами, вытянули шеи, чтобы разглядеть парнишку получше, рыцари гордо откинулись, демонстрируя скептицизм, особенно, те, кто никогда не пересекал границ Шампани, чтобы отправиться в крестовый поход или на юг. Когда он заиграл, и ноты полились, как трели соловья, присутствующие замерли и отдались успокоительному течению хрупкой и завораживающей мелодии. За последним стоном флейты последовали восхищённые возгласы. Азим улыбался, демонстрируя чуть ли не все свои белые зубы, разгорячённый от усилия. Аэлис не двигалась, пока не смолкли хвалебные восклицания и внимание зрителей вновь не переключилось на холодное мясо и прочие закуски, ещё не убранные со стола. Тогда Аэлис шагнула вперёд и, не поднимая капюшона, как велел ей Ги, начала песню с последней ноты той мелодии, которую сыграл Азим, и он вновь заиграл её с начала. Голос девушки чуть дрожал, но через несколько мгновений набрал силу, и все услышали слова нежной песни:

Chantars no pot gaire valer,si d’ins dal cor no mou lo chans;ni chans no pot dal cor mover,si no i es fin’amors coraus.Per so es mos chantars cabausqu’en joi d’amor ai et entenla boch’e·ls olhs e·l cor e·l sen.Ja Deus no·m don aquel poderque d’amor no·m prenda talans.Si ja re no·n sabi’aver,mas chascun jorn m’en vengues maus,totz tems n’aurai bo cor sivaus;e n’ai mout mais de jauzimen,car n’ai bo cor, e m’i aten.Amor blasmen per no-saber,fola gens; mas leis no·n es dans,c’amors no·n pot ges dechazer,si non es amors comunaus.Aisso non es amors; aitausno·n a mas lo nom e·l parven,que re non ama si no pren!40

Звуки провансальской речи летели по огромному залу, заигрывая с пламенем факелов, услаждая губы и слух и долетая до самой графини Марии, взволнованной дивным исполнением песен, которые они с матерью когда-то так любили. Это была не первая канцона, звучавшая в этих стенах, но чистота тембра и сила голоса загадочного певца в белом напоминали о легендарных сиренах, волшебным пением заманивавших рыцарей на дно морское. Затих последний куплет, и наступила тишина. Потом, будто с трудом пробудившись от сладкого сна, зрители восторженно закричали, захлопали, затопали ногами, так что, казалось, весь дворец задрожал от восхищения и разразился похвалами. Ги стоял в стороне, у арки, но в этот момент подошёл к артистам и произнёс:

– Господа, досточтимая графиня Шампанская дарует вам ночь и день, солнце и луну: взгляните, до чего по-разному они нам светят! – И с этими словами, Аэлис сбросила белый плащ, оставшись в шёлковой тунике, подчёркивавшей её женские формы. Возгласы изумления стали вдвое громче: рыцари смеялись, обнаружив, что певец – дама, и наслаждались странным очарованием девушки, гордо оглядывающей зал со смесью вызова и страха. Дамы тоже были очень довольны: праздник, устроенный графиней Шампанской, превзошёл прошлогодний. На этот раз зрителям было предложено представление, достойное двора любви: женщина – исполнительница стихов, а не только вдохновительница поэтов. Все взгляды устремились на девушку и араба.

Но нашлись среди зрителей, с изумлением рассматривающих артистов, шестеро, чьи взгляды отражали совсем иные, хотя и очень сильные чувства – от безумной радости и безграничного удивления до жесточайшей ненависти. Озэр, впрочем, не был удивлён, ведь он и пришёл во дворец, понимая, что где-нибудь в его закоулках непременно найдёт Аэлис, даже если придётся ощупать каждый камень. Чего не ждали и не могли представить себе ни он, ни Луи, так это того, что девушка окажется звездой программы, и не кемнибудь, а трубадуром. Но их удивление и сравниться не могло с тем, что испытал Вальтер Мап. Он тёр себе глаза, рискуя остаться вовсе без век. Сначала ему показалось, что он вновь встретился со своим попутчиком Сильвой, чему Вальтер очень обрадовался (ведь в глубине души он считал себя виноватым в том, что бросил его в Шартре, не позаботившись о нём, как следует), но тут же обнаружил, что товарищ его совсем не тот, за кого выдавал себя, и таким образом почтенный каноник провёл немало дней и ночей в обществе юной девицы от силы лет семнадцати. Где же его хвалёная наблюдательность, если он даже деля постель с этой артисткой, не заметил, что она женщина! Ситуация показалась ему настолько забавной, что он чуть не расхохотался во весь голос, но в последнюю секунду взял себя в руки. В отличие от Вальтера, для аббата Мон-Фруа эффектное появление Аэлис не стало сюрпризом, ведь он знал, что она путешествует в мужском обличье. Он закрыл глаза на это святотатство, как и на многое другое. Всё не важно: лишь бы достичь цели. Стоило ему увидеть Аэлис, как словно свежим ветром подуло в его душе, и дух его воспрял вновь: не всё потеряно, нужно только несколько часов и с Божьей помощью можно осуществить небольшое, но великое чудо. Аэлис Сент-Нуарская жива, повторял про себя аббат, значит жива и надежда разрушить планы Готье. Надо только, чтобы девушка согласилась помочь. А в дальнем конце зала, где сидели вассалы низшего ранга, Готье и Жанна сгорали от страха, досады, ревности и ненависти. Жанна так давно не видела дочери своего покойного мужа, что образ её начал стираться из памяти. И вот теперь, видя девушку среди всей этой роскоши, до которой сама она добралась с неимоверным трудом, среди всеобщего восхищения, и, без сомнения, под покровительством когото сильного, раз она осмеливалась появляться в мужской одежде, Жанна почувствовала, что ей опять захотелось раздавить эту маленькую Сент-Нуаршу, превратить её вновь в призрак, каким она казалась в последние два месяца. Ей хотелось, чтобы Аэлис умерла. Её супруг хотел того же. Он думал, что дороги Франции навек унесли виновницу всех его несчастий, и вот она здесь, при дворе. Он тоже предпочёл бы видеть её мёртвой; но в отличие от супруги, которая только тряслась от гнева, Готье размышлял о том, как это осуществить.

Мария Шампанская встала, и все тут же встали вслед за ней. С достоинством принцессы направилась она к Азиму и Аэлис. Ги слегка подтолкнул парня и девушку, и они склонились в глубоком поклоне. Графиня сказала:

– Друзья, я благодарна вам за эти нежные стихи, ведь и я тоже ярая защитница любви и вечно спорю с теми, кто считает, будто от неё одно зло и неприятности. По традиции, сложившейся на наших праздниках, мы вручаем лавровые венки самым лушчим поэтам. – Она улыбнулась, жестом остановив восторженные возгласы и аплодисменты. – Однако я рассчитываю не только на своё мнение по этому вопросу, но взываю к мудрости придворных трубадуров. Именно они скажут мне, заслуживаете ли вы награды как лучшие из участников наших празднеств. Кретьен, Андреас! – Графиня засмеялась: – Где вы прячетесь? Или боитесь, как бы ваши привилегии не перешли к новичкам?

– Если таково ваше желание, – сказал Андреас, любезно склоняясь так низко, что полы его короткого плаща коснулись пола.

– Однако я не думаю, что это произойдёт, – заявил Кретьен из Труа, прокладывая себе путь в толпе дам и рыцарей, которая уже успела собраться вокруг артистов. Аэлис была удивлена и даже слегка подавлена, и не могла этого скрыть: человек, ответивший графине, был не кто иной, как загадочный советчик, решивший провести несколько минут рядом с девушкой, успокаивая её перед выступлением.

– До чего же вы невоздержанны на язык, друг мой. – Упрёк графини сопровождался такой очаровательной гримасой, что никому не пришло в голову сомневаться в её благосклонности к Кретьену. Андреас закашлялся, чувствуя себя неловко оттого, что перестал быть центром внимания.

– Ваше нежное горло не выдерживает дыма факелов? – с невинным видом вопросил Кретьен.

Андреас покраснел: всему двору было известно, как он ухаживает за собой, как натирает ногти воском, чтобы блестели, как локоны калёным железом подкручивает.

– Спасибо, я здоров, – бросил он сухо и, заметив, что Аэлис прячет улыбку, продолжил с досадой: – Просто я не привык находиться в таком утончённом обществе, как общество столь искусного и полного добродетелей артиста, как эта юная особа. Скажи, при чьём дворе ты совершенствовала своё искусство?

Кретьен сдержал готовый вырваться возглас и скрестил руки на груди, дав возможность ответить Аэлис:

– Ни при чьём, господин мой.

– Ах! Талант в чистом виде. – Андреас отвесил замысловатый поклон. Все вдруг умолкли, потому что подчёркнутая любезность Капеллана, как его прозвали, зачастую не предвещала ничего хорошего. Графиня скромно отошла в сторону, чтобы не мешать диалогу. – В таком случае, откуда взялись эти нежные слова, эти стихи, внушённые самим Аполлоном?

– Это песни, которые пела мне мать… – начала Аэлис.

– Довольно! Можете не продолжать. – Андреас, казалось, сочился довольством. Он обернулся к зрителям и провозгласил: – Колыбельные песни! Это как раз то, чего нам при дворе не хватало. Как грудные дети, вы подпали под их влияние, и нет ничего странного, ведь это песни, задуманные для того, чтобы усыплять, созданные для того, чтобы гасить огонь наших чувств, адресованные существам, которые ещё не пробовали вина, не научились питаться твёрдой пищей, не обрели чудесной способности мыслить и не в состоянии пользоваться плодами разума. Колыбельные для придворных Шампани! По заслугам и воздаяние.

И с этими словами он отвернулся от собравшихся и поклонился графине, погружённой в задумчивость. Аэлис не знала, что сказать, и не понимала, почему этот незнакомец так обрушился на неё. Тем не менее, она считала, что должна ответить, потому что лица некоторых зрителей стали явно менее доброжелательными, а они с Азимом не могли позволить себе потерять то, чего добились своим удачным выступлением. К тому же, она с благодарностью приняла бы критику поэта, если бы он сказал, что исполнение было неумелым, что не хватало точности и мастерства, что песня была слишком длинной или слишком короткой. Но обвинительная речь того, кого называли Андреасом, оскорбила её, возмутила её чувство справедливости: это была мелочная и подлая критика. Она запротестовала:

– Вы можете строго судить эти стихи, возможно, я не сумела спеть их так, как надо. Но хотя моя мать убаюкивала меня этими песнями, – она огляделась вокруг с вызовом, – они всё равно прекрасны.

– От вас другого я и не ожидал, – презрительно бросил поэт.

– И в самом деле, трудно ожидать в этом случае иных слов, чем слова правды. – Кретьен шагнул вперёд, положив руку на плечо Аэлис, как будто призывая её в свидетели. Андреас поднял бровь, но оппонент его спокойно продолжал: – Если я правильно понимаю нашу задачу, ни происхождение этих песен, ни те обстоятельства, в которых они исполнялись, не должны нас волновать. Нам следует судить лишь о красоте слов, изяществе музыки и исполнения. Идут ли они об руку с рассудком или окутаны облаком дивного сна – и то, и другое – не более чем пути, по которым стихи достигают души, где обретают приют и внимание. И если дух наш потрясён, то и не нужно иных доводов в пользу песни, чем взволнованное сердце и наслаждение, которое струится по нашим венам.

– Друг Кретьен, вот и раскрыт секрет, почему эти двое недоучившихся артистов, – ехидно заметил Андреас, – пробрались во дворец нашей достойнейшей госпожи. Не согревает ли один из них, а то и оба, твою постель холодными ночами? Ладно, как бы то ни было, за тебя я рад, но Бога ради, не навязывай нам их словоблудия!

Послышались смешки, но открыто никто не расхохотался: придворные были слишком осмотрительны, чтобы демонстрировать свои мнения прежде, чем выскажется графиня. Кретьен не подал виду, что задет грубыми обвинениями Андреаса, он без сомнения привык к стилю своего оппонента, но на щеках Аэлис выступили красные пятна, она нахмурилась. Кретьен однако продолжал как ни в чём не бывало.

– Я прежде не был знаком ни с одним из них, чего не могу сказать о песнях, которые здесь были исполнены. – Кретьен помолчал прежде, чем продолжить: – Неужто, Андреас, ты не знал, что они принадлежат перу де Вентадорна, чья слава гремит от Пуатье до Нарбона? Сдаётся мне, что когда-то сама королева Алиенора весьма почитала его. – И он поклонился графине Марии. – Хотя бы по этой причине мы должны относиться к его стихам с уважением.

По рядам собравшихся пробежал гул. Не принято было говорить вслух о мужчинах, которых королева Алиенора, мать графини, почтила своим вниманием, не будучи замужем за ними. Эта тема для жёлчных проповедников и авторов памфлетов, оплаченных королём Генрихом Английским. Однако графиня, казалось, не обиделась на слова Кретьена; в конце концов, всем было известно, что мать её свободно дарила свою благосклоннось, кому хотела, не заботясь о том, что об этом скажут другие. И хотя Мария Шампанская старалась не говорить вслух о своей матери, про себя она восхищалась летучей и пьянящей аурой, которую Алиенора распространяла везде, где пришлось ей побывать, от Антиохийского порта до мрачных покоев Сен-Дени. Андреас онемел, отблеск факелов плясал в его зрачках. Графиня не торопясь вышла в центр зала, наслаждаясь тем, как мягко струится по полу отороченный горностаем подол её платья. Она обернулась к Кретьену и с заговорщической улыбкой протянула ему руку. Поэт поцеловал её, задержав в своей, но прежде выразительно подмигнул Андреасу. Тот пожал плечами и поклонился оппоненту. Кретьен в очередной раз выиграл, и Андреасу ничего не оставалось, как признать своё поражение. Аэлис с восторгом наблюдала за этой сценой. Она чувствовала, что на её глазах разразилось сражение, настоящий поединок умов, умеющих ловко уклоняться от ударов и делать неожиданные выпады. Но после схватки не осталось и следа от враждебности, которой, казалось, были пропитаны реплики обоих, как будто слова служили щитами, предназначенными для того, чтобы оберегать атмосферу праздника и поддерживать мир и согласие. И она поняла, что всё это – дело рук графини, которая твёрдо и умело направляла этот сложно устроенный корабль к намеченной цели. Графский двор по праву мог именоваться волшебным, двор, о котором Аэлис могла мечтать днём и ночью, забывая о зле и несправедливости, оставшихся за его воротами, ведь злу не дозволено было проникать сюда, чтобы не отравить красоту поэтических вечеров, в одном из которых она только что приняла участие.

Мария Шампанская подала знак, и явился Ги с лавровым венком, предназначенным для награждения бродячих артистов. Графиня взяла венок и торжественно возложила сначала на голову Аэлис, а потом на голову Азима в знак того, что они поделили награду. Оба пали на колени перед дамой, и весь двор зааплодировал, покорённый зрелищем. Невиданная прежде радость наполнила душу Аэлис, и на лице её расцвела улыбка. Давно она на чувствовала себя такой счастливой.

– Пропустите меня! Разойдитесь! – крики, доносившиеся из дальнего конца зала, становились всё громче. Наконец Готье Суйерский, пылая гневом, встал перед Аэлис. Его глаза покраснели и приобрели вид такой же отвратительный, как глаза его покойного отца. У девушки закружилась голова, как будто её ударили дубиной. Ей показалось, что она заметила и Жанну за спиной Готье, красивую, нарядную, но лицо её было такого цвета, будто кровь у неё в жилах вдруг стала серой. Она улыбалась, демонстрируя всё те же, что и всегда, красивые острые зубы, но теперь она казалась лишь тенью юной крестьянки, плотной и розовощёкой, какой была когда-то.

Графиня с недоумением разглядывала двоих гостей, поднявших шум, а теперь молча стоявших перед девушкой.

– Я требую объяснения, – сказала она строго. – Или покиньте мой дом, ибо такое поведение в моём присутствии недопустимо.

После этих слов толпа любопытных придворных мгновенно разошлась, и, казалось, происходящее перестало интересовать присутствующих. Когда Мария Шампанская проявляла характер, разумнее было находиться от неё на почтитетльном расстоянии. Однако, несмотря на то, что все старательно устремили взгляды в сторону, и беседы вновь полились, будто вино из откупоренной бочки, никто не перестал прислушиваться к разговору между вновь явившимся персонажем и графиней, ожидая ответа и от загадочной трубадурши, которая так их заинтересовала, и не только одними стихами.

– Извините, госпожа моя. – Готье умел, когда надо придержать язык, а сейчас явно не стоило выплёскивать весь накопившийся яд. При виде Аэлис у него мгновенно мелькнула мысль о кровавой расправе, но, заметив, что девушка внезапно попала в фавор к графине, он сдержался. Теперь надо было срочно сообразить, каким курсом выгоднее следовать. Откуда-то из затянутого паутиной тайника, где Готье хранил все свои чувства, коими никогда не пользовался иначе, чем для обмана, прозвучал его изрядно сдобренный мёдом голос.– Я невольно поддался эмоциям, вновь встретившись с падчерицей моей жены. Она исчезла, разлука с нею омрачала нашу жизнь, и мы счастливы, что она явилась здесь мановением вашей божественной руки.

Мы – её единственная родня. Я – Готье Суйерский, ваш и графа покорный слуга.

Аэлис побледнела, сражённая лицемерием Готье. Она испуганно замотала головой, не находя слов, чтобы выразить охвативший её ужас. В конце концов ей удалось выдавить из себя:

– Нет! Не верьте этому человеку. Он ненавидит меня, ищет одних несчастий на мою голову. – Она в отчаянии схватила графиню за руки и взмолилась: – Госпожа моя, ради всего святого! Мне пришлось бежать, чтобы не стать…

– Счастливой супругой моего отца, – самым доброжелательным тоном завершил её фразу Готье. – Я помню ваш отказ, как будто это было вчера. Однако я вас прощаю, милая. И настолько искренно, что, дабы облегчить бремя несчастий, обрушившихся на Сент-Нуар, когда ваш отец умер от тоски и позора, я согласился взять в жёны Жанну, его вдову, чтобы не разрушать союза, о котором договорились наши семьи. Но худшее уже миновало, Аэлис. Вы можете вернуться в лоно семьи: мы с Жанной примем вас с распростёртыми объятиями.

– Ни за что! – вскричала Аэлис. – Не для того я пришла сюда, чтобы вы вновь утопили меня в колодце своей чёрной души. Клянусь, Готье, если вы не оставите меня в покое, вы будете вечно жалеть об этом.

– Что я слышу? Неужто вы угрожаете мне? – с издёвкой произнёс Готье. – Сердце моё обливается кровью при виде такой чёрной неблагодарности!

– А моё стонет при виде вашей наглости, Готье, – взревел Озэр, внезапно возникший, словно ниоткуда.

В одной руке он сжимал меч, другой выкрутил руку Готье так, что тот взвыл от боли. – Если вы снова намерены обижать её, придётся освежевать вас живьём, чтоб неповадно было.

– Хватит! – воскликнул граф Шампанский, поспешивший при виде блеснувшего клинка вмешаться, чтобы защитить супругу. Поэты и рыцари уже успели выстроиться в ряд перед графиней Марией, заслоняя её собой. Стражники, вооружённые длинными пиками с железными наконечниками, окружили Озэра и Готье. Те отступили на шаг друг от друга. Озэр смотрел мрачно, Л’Аршёвек стоял рядом, заслоняя его спину. Готье потирал вывернутую руку, ту самую, в которую когдато его ранил капитан. – Я понимаю, что случай этот требует подробных объяснений, – продолжал граф.

Он обернулся к Аэлис и в упор спросил:

– Правда ли, что твоё имя Аэлис Сент-Нуарская?

– Да, так меня зовут, – ответила она.

– Да уж, – сказал граф, глядя в бесстрастное лицо Готье. – Как вам не удивиться тому, что девушка жива, ведь вчера вы меня уверяли, что она умерла, что она так же мертва, как святой Себастьян-мученик! Как бы то ни было, сейчас не время и не место для разбирательств. Назначаю на завтра судебное заседание, и там уж я выслушаю всё, что вы готовы мне сказать. – Он поднял руку в знак того, что не принимает никаких возражений. – Сегодня можете идти отдыхать или продолжайте веселиться. И первому, кто обнажит оружие, отрубим руку.

С этими словами он взял супругу под локоть и отправился за свой стол. По дороге он шепнул на ухо Марии:

– Отныне, дорогая, я не усомнюсь в твоих словах, если ты скажешь, что меня ждёт незабываемое зрелище.

– Не смейся надо мной. – Графиня была расстроена. Её волшебный поэтический вечер пошёл насмарку. Она ненавидела ссоры и драки, но они умудрились обрушить двери её дворца и проникнуть на праздник, задуманный ею как торжество гармонии. – Я хотела отвлечь тебя от забот, и вот что из этого получилось.

– Супруга моя, тебе не о чем сожалеть, – мягко возразил Генрих. – Уверяю тебя, ты сделала немало для того, чтобы мир воцарился в моей душе.

Граф Шампанский переглянулся с неким человеком, самым воздержанным в еде и возлияниях из тех, кому досталась честь делить с ним трапезу. Голубые глаза гостя загадочно блеснули, и Генрих не понял, радостный это блеск или тревожный.

– Спокойной ночи, – сказал Ги, с любопытством разглядывая девушку.

– Спасибо за всё, – ответила Аэлис. Она обернулась к Кретьену, который тоже пошёл провожать её. – И вам тоже. Вы были так добры к незнакомке.

– Всегда радостно слышать прекрасные стихи в достойных устах, – галантно ответил поэт.

Озэр не сказал ни слова, но скрестил руки на груди. Кретьен взглянул на него изучающе, и тот выдержал взгляд. Напоследок поэт улыбнулся, кивнул и, не сказав больше ни слова, вышел из комнаты.

– Ну, это не самая лучшая спальня во дворце, но хоть не конюшня, – заметил Луи, взбивая соломенный тюфяк, на который собрался улечься.

– Оптимист, как всегда, – с нежностью произнесла Аэлис. – Я скучала по тебе, Аршёвек.

– А мы обшарили небо и землю в поисках вас, дитя моё, – ответил тот, покосившись на Озэра. Девушка и капитан ещё не успели и словом перемолвиться. Луи заговорил громче: – Но я вижу, что вы тем временем нашли себе попутчика. Привет! Из какой сарацинской норы извлекла вас моя госпожа?

– Из той самой, в которой ты сам скоро сгниёшь, – ответил Азим, то ли обиженно, то ли шутя.

– Поведай мне твою печальную историю, отрок. Уверен, она рассмешит меня, – предложил Луи, зажигая одну из тех свечей, горка которых была оставлена у каждой лежанки.

Аббат Мон-Фруа вертелся на своём ложе, волнуясь не меньше, чем в ночь накануне рукоположения. Ему не верилось, что колесо фортуны сделало столь резкий оборот. Разумеется, присутствие Готье всё осложняло, ведь отпрыск Суйеров не выпустит так просто из когтей доставшегося ему с великим трудом Сент-Нуара. Ведь он считался официальным владельцем этих земель, и именно он дал клятву вассальной верности Ротру. Теперь он будет бросаться на любого, как гремучая змея, лишь бы не потерять этих привилегий. И ладно бы Готье был, и не было бы рядом с ним дамы Жанны – живого трофея, отбитого у Филиппа Сент-Нуарского! И дай Бог, чтобы юная Аэлис образумилась наконец и заявила о своих правах. Если она не потребует назад свои земли, партию с самого начала можно считать проигранной. Слишком много «если»: если граф будет в настроении встать на их сторону, если родственные чувства к Ротру не перевесят остальных доводов… Он вздохнул.

– Гюг. – усталый голос Вальтера Мапа донёсся из темноты. Клирик располагался на соседней лежанке, деля келью с аббатом. – Клянусь Артуром, если вы не перестанете вертеться, я тут же оседлаю мула и по приезде объявлю королю, что единственный выход для него – захватить и разорить ваш монастырь.

– Мне очень жаль, – извинился аббат. – Но я никак не могу уснуть. Завтрашний суд важен чрезвычайно. Да вы лучше моего об этом знаете.

– Вы правы, но без сомнения, от вас будет больше проку, если завтра вы не будете засыпать на ходу, – ответил Вальтер. – Ну а уж если вам не спится, то дайте возможность хотя бы мне предстать завтра перед графом Шампанским в ясном рассудке и в полном сознании.

– Извините, – повторил Гюг. – Попытаюсь почитать псалмы. Они меня всегда хорошо усыпляют.

– Слава Богу, – отозвался Вальтер. Он перевернулся на другой бок и уставился в стену широко открытыми глазами. Чего бы он ни говорил, ему тоже не спалось. Судьба, по меньшей мере, двух королевств зависела от партии, которую предстояло разыграть следующим утром.

В саду коллегиаты Святого Стефана рабочие оставили мешки с семенами, чтобы посеять их на следующий день. Благоухающие груды корней, цветов и семян наполняли покоем душу Аэлис. В углу что-то клевали две хитрюги-малиновки. Полированный мрамор статуй на капителях превращал внутренний двор коллегиаты в каменный рай, подобный монастырю Мон-Фруа, но более пышный и роскошный, ведь церковь святого Стефана была главной церковью графского двора. На искусных барельефах художники изобразили историю семьи графов Шампани и Блуа, а также традиционные сцены из Библии. Аэлис провела пальцами по нежному профилю ангела.

– Вот бы иметь крылья, чтобы улетать от опасности.

– Бежать – не всегда лучший выход, – ответил Озэр, молчавший до сих пор.

Девушка кивнула, как будто вспомнила прежде известную и забытую истину.

– Возможно, я всего лишь стремилась найти своё настоящее место, – проговорила она чуть слышно.

– Я думал, что это место тебе уже известно, – сказал капитан, беря Аэлис за руку. Серебряное кольцо, принадлежавшее когда-то её отцу, снова сверкало на её пальце. Оно было повёрнуто печатью к ладони, как будто хозяйка не хотела видеть своего герба.

– Мой дом не в Сент-Нуаре, – возразила она.

– Я не Сент-Нуар имел в виду, – сказал Озэр, склонив голову и выпуская из своих рук руку девушки. Одна из малиновок в тревоге подняла голову.

– Мне жаль, – сказала Аэлис.

Озэр, упираясь кулаком в одну из колонн, стоял молча, спиной к Аэлис. Она положила руку ему на плечо.

– Я знаю, ты пытался помочь мне, как только мог. Я благодарна тебе. – Одна из статуй сверкнула в серебристом свете луны. Плющ, тянущийся к небу, затрепетал под балконом. Аэлис продолжала: – На этот раз я не уйду не оглядываясь, не успев сказать тебе, что буду помнить о тебе всегда.

– Похоже, что ты прощаешься со мной, досса, – ответил Озэр, не оборачиваясь.

– У меня было время подумать, и в тихих лесах Мортани, и в крипте Шартрского собора. Да и здесь, в этом волшебном месте. – Аэлис указала на коллегиату, на прохладную луну, на слепые глаза статуй. – Если я вернусь в Сент-Нуар, то буду погребена под грудой воспоминаний. И всё, что произошло в последние месяцы, весь этот ужас останется со мною.

– И чтобы избежать этого, ты намерена сдаться, – горячо заговорил Озэр. – Лишиться всех прав и единственного места на земле, куда могла бы вернуться, когда устанешь от ударов судьбы. Поверь мне, я видел в жизни больше, чем хотел и должен был видеть. Ничто не сравнится с чувством, что вот эти поля, эти реки – твои. И не потому, что они принадлежат тебе, а скорее потому, что ты им принадлежишь. – Он помолчал. Его фигура в чёрном бархатном плаще, казалось, растворялась в ночи.

– Я не чувствую этого к Сент-Нуару, – ответила Аэлис.

– Ты почувствуешь это снова, но будет поздно, – предрёк Озэр.– Ты потеряешь то, что было твоим. Захочешь вернуть, но это будет не в твоих силах. – Он обернулся и, облокотившись о камень, протянул руку и коснулся щеки Аэлис. – И будешь проклинать тот день, когда ты обрекла себя на смерть вдали от этого.

– Ты ценишь эти земли больше, чем способна ценить их я. Возможно, это тебе надо туда вернуться, – пробормотала Аэлис, отворачиваясь. – Ты мог бы поступить на службу к новым хозяевам.

– Мог бы, – кивнул капитан. Девушка в тревоге подняла взгляд. Озэр усмехнулся. – Да только я думал, что ты лучше меня знаешь.

– Так что же ты собираешься делать? – Аэлис старалась выиграть время, сама не зная, для чего. Хотя капитан оставался почти неподвижным, казалось, каждый его жест излучал нетерпеливое стремление, будто его собственная кровь призывала её. – Есть много мест, где ты мог бы получать хорошее жалованье, не подвергая опасности свою жизнь.

– Ты права, – снова согласился Озэр. Он медленно шагнул к девушке, как будто боясь напугать её резким движением. И прошептал: – Бог знает, где я окажусь завтра. Знаю только, что недалеко от тебя.

– Сегодня я должна проститься с тобой, Озэр, – прошептала Аэлис.

– Так простимся. Иди ко мне, дай сказать тебе прощай. Но клянусь, что завтра мы встретимся опять. – Озэр привлёк девушку к себе. Аэлис на мгновение уплыла на волнах ночной тишины. Озэр искал её губы, но сначала коснулся губами её лба, потом, поцеловал в залитые слезами щёки. Аэлис оторвалась от него не сразу, и это стоило ей такого же неимоверного усилия, как если бы она отрывала собственную руку от тела или вырывала глаза из орбит.

– Не надо, так будет ещё труднее, – взмолилась она. Озэр прошептал:

– Это единственное, чего ты не можешь у меня просить.

И опять притянул её к себе. Они замерли, как две статуи колоннады, тесно прижавшиеся друг к другу и сверкающие, словно мрамор. Аэлис хотела умереть в его объятиях и одновременно бежать туда, где чувства не были бы так невыносимо сильны, где бы они не выходили из берегов и не превращали бы её в создание из одной только плоти. Но постепенно поцелуи Озэра развеяли её сомнения, она дала увлечь себя в горячее безумие, сплетённое из слёз и благоухания цветов сада при коллегиате святого Стефана.

Готье дождался, когда она встала и тихо поднялась по лестнице в покои дворца. От сцены, свидетелем которой он стал, пульс его колотился, как бешеный. Он вышел из спальни глубокой ночью: никак не мог дождаться утра, а балкон, опоясывающий церковь, показался вполне подходящим местом, чтобы помечтать о позорном поражении врагов. Звуки, которых он никак не ожидал услышать, привлекли его внимание, и обнаружив, кто именно – те нашедшие приют в саду любовники, он никак не мог решить, бежать ли за мечом и тут же прикончить обоих или замереть во тьме и наблюдать. Возможность видеть всё, оставаясь невидимым, привлекала больше. И он по-своему насладился ласками, которыми обменивались влюблённые. Ведь и отец его, Ришер, хотел жениться на Аэлис не только из-за её имущества, но и потому, что она такая аппетитная, а её белая кожа нежнее горностая. Готье всё больше скрючивался там, на балконе, пока не упал на колени, ухватившись за перила, сдерживая тяжёлое дыхание и чувствуя, как кровь будто молотками стучит во всём теле. Когда наконец Аэлис идя по коридору, поравнялась с ним, он протянул руку и, как клещами, сжал горло девушки.

– Я должен был бы убить тебя на месте, – прошептал он.

– Прочь, скотина! – сумела выдавить из себя Аэлис.

– Это ты там резвилась, как последняя скотина. – Готье приблизил лицо к лицу Аэлис и понюхал её шею. Девушка отчаянно билась в его руках. Лицо Готье налилось кровью, но руки его цепко держали Аэлис. С трудом сдерживаясь, он проговорил: – Не этого я хочу. Слушай меня внимательно: забудь о Сент-Нуаре. Если ты вздумаешь туда вернуться или потребуешь земли назад, клянусь, ты узнаешь, с кем имеешь дело, и уж не забудешь меня до самой смерти…

Он улыбнулся, обнажив острые, как у гиены, зубы, наклонился к ней, и ладонь его скользнула вверх от талии девушки, коснувшись её груди. Готье тихо застонал. Аэлис плюнула ему в лицо и вонзила в него ногти. Он инстинктивно прикрылся рукой. Четыре бледных царапины на его щеке закровоточили. Не успел он опомниться, как Аэлис сжала обе руки в один кулак и изо всех сил ударила его в низ живота. Суйер упал на колени, лицо его исказилось от боли.

– Не вздумай больше угрожать мне, гадина! – сказала Аэлис. Она накинула свой кожаный пояс на шею Готье и затянула до такой степени, что костяшки пальцев у неё побелели. Суйер начал хватать воздух открытым ртом, язык его потемнел. Тем не менее ему удалось встать на ноги, и Аэлис больше не смогла удерживать его. Ей пришлось выпустить пояс, и Готье рухнул к её ногам, как сноп. Аэлис бросилась бежать и не останавливалась, пока не упала на лежанку рядом с тюфяками Азима и Луи и только тут почувствовала, что вся дрожит.

Глава восемнадцатая

От вчерашнего пышного празднества не осталось и следа. Армия слуг прошлась по главному залу дворца на рассвете, когда припозднившиеся гости ещё дремали за столами, сжимая в руках драгоценные стеклянные бокалы. Объедки складывались в собачьи миски или относились на кухню, чтобы потом приготовить из них какой-нибудь соус. Ковры отправлялись обратно в сундуки, а о цветочных гирляндах, превративших накануне зал в волшебный сад, наутро, кажется, никто и не вспоминал. Стены вновь стали серыми и мрачными, как и принято во время публичных церемоний или закрытых судебных заседаний. Пожалуй, единственным признаком того, что вечер накануне затянулся, были озабоченные лица и круги под глазами у многих присутствующих. Даже сам граф велел слугам повесить на окна льняные занавески, чтобы свет не бил в глаза, за что и Вальтер Мап, и аббат Мон-Фруа были ему весьма благодарны. Ни одному из двоих не удалось уснуть, и как только пробил первый час, они уже были наготове, хотя до заседания оставалось ещё три часа. И всё это время оба молча ходили туда-сюда по келье и поблизости от неё. Гильом Белорукий по праву брата занимал кресло рядом с графом на помосте. Остальные стояли, причём представители противоборствующих сторон держались на расстоянии друг от друга: Готье и Жанна – с одной стороны, Аэлис с Озэром и Л’Аршёвеком по правую и по левую руку – с другой.

– Господа, благодарю вас за то, что вы собрались здесь, – начал граф. – На нынешнем заседании нам предстоит выяснить статус феода Сент-Нуар. Все присутствующие в праве принять участие в обсуждении. Я призываю вас говорить взвешенно и мудро и постараюсь отвечать тем же.

– С вашего позволения, сир, я не вижу предмета для спора, – заявил Готье. – Мой сеньор Ротру Першский принял от меня и от моей супруги клятву вассальной верности на эти земли, так что вопрос закрыт.

Сказав это, он грубо толкнул жену и она неловко поклонилась. Никто не успел и слова сказать, как Аэлис произнесла, не поднимая глаз:

– Забирайте Сент-Нуар, если вам так угодно.

Граф удивлённо поднял бровь и переглянулся с аббатом Мон-Фруа. Гюг Марсийский сжал губы и попытался проглотить горький комок, застрявший где-то в груди. Провал, неоспоримый провал. Хотя он с самого начала догадывался, что подобная развязка наиболее вероятна, в глубине души, в том уголке, где сохранилась ещё вера в Провидение, огонёк надежды не угасал. Теперь решительные слова Аэлис будто опрокинули на этот огонёк кувшин холодной воды. Аббат не чувствовал в себе сил вмешаться, видя как решительно настроена девушка. Он взглянул на Вальтера Мапа. По лицу клирика нельзя было сказать, что он огорчён. Ему было не привыкать к отказам и дурным пророчествам. Немало важных господ смеялись над предложениями посланца короля Генриха, были и такие, что просто выгоняли его из своих владений, безо всяких церемоний, а то и с угрозами. Но досада ещё долго будет терзать его: надо же! Держать столько времени в руках ключ к миру и не воспользоваться им!

Аэлис так и стояла, опустив голову. Никто больше не заговорил, и Генрих Шампанский встал и произнёс бесцветным голосом:

– Сердце моё радуется, видя столь скорое примирение. Ступайте же с Богом. Желаю вам всем благополучно возвратиться домой.

Готье был потрясён. За считанные секунды ему удалось навязать свою волю всем присутствующим – ведь он был почти уверен, что граф Генрих тоже недоволен результатом, что бы он ни говорил. Месть свершилась, он обрёл то, за что так отчаянно боролся, получил компенсацию за все унижения. Он увидел, как аббат подходит к Аэлис и Озэру, и его передёрнуло от гнева. Сейчас все уйдут, как и велел граф, и чёртова девка из Сент-Нуара – тоже. Он отобрал у неё земли, а женщина, которая теперь рядом с ним, принадлежала раньше её отцу. Но эта чертовка сумела ускользнуть из рук, обмануть судьбу, уклониться от брака с одним из Суйеров. Она уйдёт, свободная от обязательств, со своим любовником Озэром, и отныне стоит ей рассмеяться хоть на другом краю Франции, смех её достигнет его ушей и разбередит тот уголок души, где поселилась ненависть, начнёт жечь калёным железом его внутренности. Готье бросило в пот, когда он представил себе юную плоть Аэлис, которой предстоят долгие часы наслаждений, тогда как он навеки обречён воровать ласки служанок и напиваться пьяным, чтобы провести ночь с Жанной, представляя на её месте другую. Не бывать этому. У него пересохло во рту, но он сумеет произнести фразу, уже сложившуюся в его голове. Неужели ему откажут, ведь Фортуна на его стороне?

– Стойте.

Если кто-нибудь и ожидал возмущения и протеста, то уж никак не со стороны Готье. Он старался говорить мягко и учтиво, но сумел выдавить из себя только что-то вроде срывающегося фальцета:

– Остался ещё один нерешённый вопрос. То счастливое обстоятельство, что моя падчерица, – он снова глянул на Аэлис, которая невольно вздрогнула, – жива, заставляет подумать о том, кто станет её опекуном до замужества. Предлагаю в опекуны себя и мою дорогую Жанну.

– Да неужели вы это серьёзно? – воскликнул Озэр. – И думать не смейте.

– Сомневаюсь, что вы вправе выступать от имени своей любовницы, – бросил Готье. – Хоть вы и катались с нею вчера по грязи, но прав на неё тем не приобрели.

Озэр бросился на Готье, обнажая меч.

– Именем Господа! – вмешался аббат Мон-Фруа. – Возьмите себя в руки, Озэр. Вспомните, где мы находимся. Что до вас, Готье, не могу понять, какова ваша цель. С того момента, как Аэлис Сент-Нуарская отказалась от своего наследства, ваши дела с нею кончены.

– Не все. – Готье наслаждался каждым словом, власть горячила ему кровь. Партия не закончена и не закончится, пока он не поставит шах и мат наглой девчонке. Пусть боится. Страх её, как доброе вино, скрасит его дни.

– Чего вы хотите? – спросила Аэлис, становясь лицом к лицу с Готье. – Я уступила вам свои земли. Оставьте меня в покое!

Готье улыбнулся. Близость девушки пьянила его. Он обернулся к графу и громко проговорил:

– Я требую лишь того, что послужит законной компенсацией ущерба, который мы, Суйеры, потерпели из-за нарушения договора. Я требую справедливого возмещения. – Он сделал несколько шагов, как бы в глубоком раздумье. Потом поднял голову и решительно бросил: – Ну, скажем, сто фунтов. Или право выдать её замуж по нашему усмотрению. Таким образом её будущий и без сомнения несчастный муж должен будет платить за обручение мне.

Его слова были встречены изумлённым молчанием. Аббат Мон-Фруа снова заговорил:

– Готье, ваше требование не имеет оснований. Всякий суд решит, что, приобретя во владение земли, унаследованные Аэлис, вы получили то, что вам были должны, если долг и вправду существовал.

– Возможно. Но пока что я прошу отдать девушку под мою опеку. Не хочу ни на секунду терять её из виду, – сказал Готье, подходя к трону, на котором сидел граф Шампанский. Генрих нервно шевельнулся. Он слишком хорошо знал всю судебную казуистику, чтобы с порога отвергнуть требование Готье Суйерского. Каким бы нелепым оно ни было, если иметь достаточно золота и знать, кого умаслить, тяжба может затянуться на годы. Дело было явно не по душе графу, но Готье не зря служил секретарём архиепископа. Пусть он труслив и подл, но сейчас хорошо знает, что делает, все тайные ходы ему известны, как приёмы опытному фехтовальщику. Суйер продолжал: – Представьте себе, что она сбежит. Ей не впервой. И считай, что честь моя пропала.

– У тебя нет чести, – сказала Аэлис спокойно. В её голосе и позе было что-то, что заставило всех обернуться к ней. Казалось, будто её устами говорит весь род и все поколения владельцев земель Сент-Нуара воплотились в ней. – И нет у тебя права топтать земли Сент-Нуара, будто ты их господин. – Она поклонилась графу Шампанскому и продолжала: – Прошу вашей поддержки, и требую восстановления своих прав в качестве хозяйки Сент-Нуара и единственной наследницы владельца замка. – Она подняла руку и показала кольцо на указательном пальце, простую металлическую полоску. Одним движением она повернула его, и всем стал виден спрятанный прежде камень. Это была печать Сент-Нуара, серебряная башня. – Вот наша фамильная печать, её вручил мне отец на смертном одре, это единственная печать, которой можно скрепить клятву вассальной верности. Не знаю, какой документ заверили вы, сир, но сомневаюсь, что ваша честь позволила бы вам придать законную силу документу, не подтверждённому официальной печатью.

Граф Шампанский встал и наклонился, чтобы рассмотреть кольцо. Он долго глядел в глаза Аэлис, терпеливо ожидавшей его вердикта, потом бросил взгляд на всех собравшихся. Аббат Мон-Фруа и Вальтер Мап не двигались и, похоже, затаили дыхание, боясь разорвать тонкую нить, которая ещё могла привести их к желанной цели. Озэр и Л’Аршёвек преклонили колена в двух шагах позади Аэлис, в знак поддержки. Готье молчал, и только то, что он слегка наморщил лоб, выдавало его недовольство и удивление. Ведь он-то верил, что Аэлис никогда не осмелится противостоять ему. Пока ему казалось, что беспокоиться не о чем, хотя, если граф Шампанский поддержит девицу, то задача станет несколько сложнее. Генрих наконец заговорил, но обратился к той, что до сих пор молчала:

– Дама Жанна, ваш супруг настаивает на защите ваших прав. Позвольте же услышать из ваших уст, что вы думаете о требовании Аэлис Сент-Нуарской.

Готье самодовольно усмехнулся. То неприятное обстоятельство, что Жанна была признана наследницей Филиппа, несмотря на своё скромное происхождение, можно легко обойти. Он ждал ответа Жанны, но она молчала. Он поднёс к губам её руку и поцеловал, дабы подбодрить. Дама Жанна бросила на него равнодушный взгляд. Готье передёрнуло от отвращения. После первых же слов Жанны кровь застыла у него в жилах:

– Почему вы потребовали опекунства над этой соплячкой?

– Супруга моя, вред, который причинило нам её поведение… – начал Готье.

– Бросьте молоть языком, – отрезала Жанна. Её глаза сверкали так, будто факел озарял их изнутри. Слишком долго ей пришлось молчать. Ротру и Готье перекидывали её друг другу, точно засаленную монету, не давая права выбора, и всё из-за серых унылых стен Сент-Нуара. Замок, эта семья, всё, что было связано с Аэлис, давило на неё невыносимым грузом. Даже сын её сменил отца по воле обстоятельств, и в ночных кошмарах Жанне чудилось, что ребёнок родился с тремя уродливыми лицами зараз, и одно похоже на Филиппа, другое на Ротру, а третье на Готье. Она вынесла всё: унижения от Готье, который наслаждался, уязвляя её, ледяное презрение Ротру. А теперь, когда до победы оставался всего шаг, когда она почти достигла того, о чём могла только мечтать, когда вот-вот сможет позволить себе жить в роскоши, покое и неге с визитами ко двору, путь даже в сопровождении Готье, этот идиот всё испортил, требуя опеки над девчонкой. Жанна чуть не лишилась чувств, услышав его заявление. Перед её мысленным взором, словно страшный сон, пронеслось будущее, в котором она день за днём проводит в замке рядом с Аэлис, живым воплощением собственных отца и матери, отравляющим столь желанное, добытое в трудах и лишениях благополучие. Она повторила вопрос. Ноздри её раздулись, будто вот-вот извергнут огонь. – Зачем она вам в вашем доме? Будете стоять по ночам на страже у дверей её спальни? Развратник! Ублюдок проклятый!

Звонкая пощёчина, которую Жанна от души отвесила Суйеру, отозвалась эхом во всех углах зала. Лицо Суйера налилось кровью, и он поднял руку, собираясь дать сдачи. Граф Шампанский опередил его:

– Запрещаю вам прикасаться к этой женщине! – Он подошёл к даме Жанне и спросил: – Вы поняли вопрос, который я задал вам? Вы должны ответить, госпожа.

Жанна не ответила. Вместо этого она подошла к Аэлис, с вызовом посмотрела на неё, наклонилась и прошептала ей на ухо нечто, чего никто из присутствующих не расслышал. Потом обернулась к графу и с поклоном произнесла:

– Я отказываюсь от всяких претензий на Сент-Нуар.

– Неблагодарная скотина! Я убью тебя! – завопил Готье, побелев от гнева. Он набросился бы на Жанну, если бы по знаку графа стражники не скрутили его. Он брыкался, как одержимый, когда его волокли прочь из зала.

– Отведите его в его спальню и сторожите, пока не придёт в себя, – приказал граф. Потом посмотрел на своего брата Гильома и сказал: – Ну а нам предстоит много работы. Надо составить акт о принятии клятвы вассальной верности. Сент-Нуар будет под моей защитой и властью. Ну, Ротру я как-нибудь сумею об этом известить.

Граф был в прекрасном расположении духа. Не часто день, начавшийся так скверно, приносит такие замечательные плоды: приобретение новых земель позволит распространить его влияние на север страны. Интересно, кстати, какую рожу состроит Ротру Першский, когда узнает, что в мгновение ока лишился такого аппетитного куска. Граф поискал глазами аббата Мон-Фруа. Гюг Марсийский выходил из зала следом за Аэлис и двумя рыцарями. Генрих улыбнулся про себя. Аббат не терял ни минуты. Эмиссар английского короля оставался в зале, но хранил молчание. Граф Шампанский уселся в кресло рядом с братом Гильомом.

– Ну а теперь, достопочтенный Мап, мы можем поговорить о мире. – Вальтер склонил голову.

Дама Жанна остановилась перед дверью в спальню Готье. Стражники тщетно пытались заглушить его крики, и Жанна представляла себе, как из его вонючего рта текут по подбородку струйки слюны, как губы его наливаются кипящей кровью. Вернуться к нему нельзя: мосты сожжены. Несмотря на это, угрызений совести она не испытывала и не беспокоилась о судьбе своего будущего ребёнка. Слишком долго она терпела, слишком долго была зависима. С Филиппом жилось иначе: он был человеком благородным. Но Филипп умер, и с тех пор все лишь вожделели её, ни один не уважал. Душа Жанны будто извалялась в грязи, и отстирать её теперь не легче, чем вывести пятна на платье. Надо забыть отвратительные гримасы Готье, когда он пыхтел, ёрзая на ней, и утончённое презрение Ротру, отказавшего ей в достойном месте возле себя. Двор графа и графини Шампанских открыл ей глаза: весь мир ещё может оказаться в её руках, ведь он полон наивных мужчин и глупых женщин. Она всех обведёт вокруг пальца, возьмёт своё, да и чужое прихватит, окажется рядом с тем, с кем пожелает. Пусть Сент-Нуар и все её мечты о богатстве и власти останутся в прошлом. Не так уж трудно познакомиться с любезными и богатыми кавалерами здесь, при графском дворе, а когда родится ребёнок, она позаботится о том, чтобы у него был достойный отец. Жанна пожала плечами и улыбнулась, не без горечи, но всё же довольная своим решением. Обернувшись, она столкнулась лицом к лицу с тучным незнакомцем. Тот рассыпался в извинениях. Дама Жанна незаметно рассмотрела его: круглое брюшко – значит неплохие доходы, и хотя он, очевидно, не принадлежит ни к одному рыцарскому ордену, потому что меча при нём нет, руки у него едва ли не более холёные, чем её собственные. Дорогой плащ, ласкающий слух звон монет в мешке на поясе. С самым нежным выражением лица она сделала глубокий реверанс. Вздох её собеседника при виде её прелестей был красноречивее слов.

– Скажите, а ваше имя не?…

– Феррат, к вашим услугам, – поспешил ответить тот. И любезно добавил: – А вас, без сомнения, зовут Анжелика от слова «ангел».

– Какое чудо! Вы на редкость проницательны. Угадали, – ответила Жанна, весело смеясь. – Именно так меня и зовут.

– И что вы теперь намерены делать? – спросил Гюг.

Во дворе замка Азим приторачивал сумки аббата к седлу его мула. Три коня ожидали на конюшне, уже оседланные для дальней дороги. Юный араб и Вальтер Мап подошли, чтобы услышать ответ Аэлис.

– Поручу кому-нибудь управлять Сент-Нуаром. Не хочу туда возвращаться, по крайней мере, сейчас. – Аэлис вертела в руках кольцо отца.

– Понимаю, – сказал Гюг. – И полностью доверяю вашему решению.

– Да неужели, аббат? – спросила Аэлис с иронией. – В первый раз от вас такое слышу.

– Вы правы, я ошибался, был недоверчив, точно святой Фома, – добродушно отозвался аббат. – Но признаю, что был не прав, и обещаю, что больше это не повторится. Двери моего монастыря всегда открыты для вас, когда бы вам ни понадобилось его гостеприимство. – И добавил, положив руку на плечо девушке: – Думаю, отец гордился бы вами.

– Спасибо, – поблагодарила Аэлис от всего сердца.

Подошёл Вальтер, и аббат отступил в сторону.

– Я оставил своего друга Сильву одного в соборе, и из этой чащи лесной41 вдруг выпорхнула ослепительная бабочка. – Клирик опустил голову. – Мне жаль, что тогда мы не смогли проститься, но вы, как оказалось, умеете постоять за себя. Благодаря вам растаяла грозовая туча, которая сгущалась над нашими странами.

– Вы помогли мне, когда я не знала, что делать и к кому обратиться за помощью, Вальтер, и я навечно останусь у вас в долгу, – сказала Аэлис, обнимая клирика.

– И я всегда буду ценить ту честь, что оказала мне одна из хозяек замков Франции, одарив меня своей дружбой, что среди моих коллег-нормандцев большая редкость, – ответил Вальтер с улыбкой. – Если вам захочется посетить английские земли, напишите мне, и я сделаю так, что король Генрих примет вас с почестями.

Кони нетерпеливо ржали, как будто чувствовали, что все уже попрощались, и молчание собеседников означает, что пора в путь. Аббат Мон-Фруа и Вальтер Мап сели на коней и вскоре оба исчезли за воротами замка, осенёнными серебряно-голубыми знамёнами Шампани. Луи и Азим облокотившись о бочку допивали последнюю бутылку вина из Бове, закусывая кусками копчёной свинины из графских подвалов.

– Ты не ответила на вопрос аббата, – заметил Озэр.

– Я сказала ему, что не вернусь в Сент-Нуар, – повторила Аэлис. Она сплела пальцы рук, как будто задумавшись, а потом обронила: – Графиня Мария предложила мне хорошее жалованье, если я останусь на какое-то время у неё при дворе.

– Понимаю. – Озэр поднял голову, разглядывая серебристую ткань, раздуваемую ветром Шампанской долины. – И ты согласишься?

– Почему бы и нет? Мне бы понравилось жить тут, – сказала Аэлис, глядя на него с вызовом. На ней было зелёное шёлковое блио, расшитое серебром, подчёркивавшее блеск её глаз, подпоясанное плетёным поясом из зелёных и серебряных шнуров. Её дивные волосы, отросшие до плеч, оттеняли ещё больше белизну её шеи, которую накануне Озэр покрывал поцелуями. От одного воспоминания ему становилось больно, точно нож вонзали под рёбра. Он объехал половину Франции, чтобы найти и защитить Аэлис, и за это время обнаружил, что бесполезно лгать себе: он обожал девочку, выросшую на его глазах, и будет любить её до последнего вздоха. И вот теперь, когда она, горделиво выпрямившись, стояла перед ним, он любил её, казалось, ещё больше. Теперь это была не та запуганная девчонка. Теперь она – дама, владелица замка и хозяйка своей судьбы, воспитанная как раз для придворной жизни. Для жизни, в которой ему места нет.

– Поступай так, как считаешь нужным, – сказал он, отворачиваясь и подтягивая подпругу коню. – Ты с лихвой заслужила это право.

– Заслужила, – согласилась Аэлис. – Но без тебя я бы ничего не добилась.

– Я уже говорил тебе как-то, что мне не надо от тебя благодарности, – ответил Озэр, оборачиваясь к ней и злясь на самого себя. – Благодари Луи или Азима. А что ты думаешь делать с Сент-Нуаром? Ктото должен заботиться об этих землях, управлять ими вместо тебя, иначе первый встречный захватит замок и лишит тебя собственности.

– Может, ты хотел бы занять это место? – спросила Аэлис, сверкнув глазами. – Тебе доверял мой отец, и я доверяю тебе больше, чем кому бы то ни было.

– Поищи другого, – отрезал Озэр, опоясываясь мечом. – Покорного, такого, каким ты сможешь командовать в своё удовольствие.

– Почему? Ты-то куда думаешь отправиться? – спросила девушка, не обращая внимания на хмурый вид капитана, на то, как напряглись его плечи и на его резкий ответ.

– В преисподнюю! – воскликнул он, срываясь. – В конце концов, легче терпеть адские муки, чем чувствовать себя таким идиотом. – Он подошёл к Аэлис так близко, что лица их оказались почти вплотную, не прикасаясь, поднёс пальцы к её губам, и сказал еле слышно: – А вчера мне почудилось, что я побывал в раю.

Он отпрянул, как будто обожжённый невидимым пламенем, и собрался вскочить в седло, когда Аэлис остановила его, положив ему руку на плечо:

– Азим отправляется на поиски своей семьи в арабские земли, – сказала Аэлис. – На юг.

– Желаю ему удачи, – процедил сквозь зубы Озэр. – Прекрасное намерение!

– Я собиралась проделать часть пути с ним, но тебе, если не хочешь, ехать с нами не обязательно, – сказала Аэлис, а Озэр аж подскочил от возмущения.

– Прогуляться по землям катаров, наводнённым отрядами воинов, сжигающих и стирающих с лица земли целые поселения при малейшем подозрении на ересь! Или ты хочешь добраться до земель, что ещё южнее, до побережья Аль-Андалуса, где каждый день сотни мавров и христиан выпускают друг другу кишки? Так едем! А почему бы не в Иерусалим? Говорят, что Саладин собирает войско в Египте и со дня на день обрушится на Святой Город. Вот будет потеха!

Азим и Луи наблюдали за сценой с почтительного расстояния, первый – скрестив руки на груди, второй – удобно привалившись к крупу одной из лошадей. Они молча переглянулись и вмешались в разговор одновременно:

– Перспективы одна другой радужнее, – воскликнул Луи со смехом.

– И вам повезло, потому что с вами будет прекрасный переводчик, чтобы договориться с теми, кто захочет вам вырвать язык, – сказал Азим.

– Но тебе придётся простить меня, compaign: я не собираюсь быть твоей нянькой, – сказал Л’Аршёвек, поправляя манжеты. – Мне предложили чудеснейший пост, пост сенешаля в одном волшебном замке, не замок – а жемчужина, в окружении лесов, речек и ручейков. Хозяйка там жить не хочет, но и потерять земли не желала бы. А кто же лучше меня управится с хозяйством? Моя честность вошла в поговорку, особенно среди прихожан Падуи…

Капитан вперил в друзей мрачный взгляд. Ни один из них не смутился, наоборот, оба расхохотались. Азим бил себя ладонью по ляжкам, с трудом сохраняя равновесие, а Луи, показывая на Озэра пальцем, корчился от смеха, складываясь вдвое. Озэр глубоко вздохнул и обернулся к Аэлис. Он выглядел явно спокойнее, и даже едва заметно улыбался уголками губ. Некоторое время он разглядывал носки своих сапог, а когда поднял глаза, спросил:

– Следует понимать это так, что ты доверяешь управление своим имуществом этому сумасшедшему?

– Да. – Аэлис широко улыбалась. – Мне показалось, что он имеет большую склонность, чем ты, к созерцательной жизни.

– Эй! Кого это вы обзываете сумасшедшим? – вмешался Луи, притворяясь оскорблённым.

– И если я правильно понял, – продолжал Озэр, как будто ничего не слышал, – ты просишь меня составить тебе компанию?

– Совершенно верно. Я хочу отыскать свою мать, если она до сих пор жива, – ответила Аэлис. И добавила, просияв и бросаясь в объятия рыцаря: – А тебе будет не так просто заставить меня забыть хоть на миг, что ты усомнился во мне.