“Waiting Room” is a collection of short stories by writers – graduates of the Master’s program of the Higher School of Economics “Creative Writing”. Under the cover you will find stories in a variety of genres, realistic and fantastic narratives, familiar but nevertheless different characters. Seventeen stories are waiting for you, united by the motifs of road, path and waiting. Someone goes on a journey to get somewhere, someone – to get away from somewhere. Waiting, too, is twofold – it can be productive, or it can be disarming. Who knows, maybe this book will catch you on some kind of a journey. Be patient. We’ll be moving on soon enough, each in our own way, but for now, make yourself comfortable and welcome to the waiting room.

For the general reader.

Майя Кучерская,

академический руководитель программы

«Литературное мастерство» НИУ ВШЭ

Вот не люблю я много двигаться. Движение – это не жизнь, а злой напряг. Не считая, разве что, тихих вечерних прогулок или воскресного похода на рынок.

Помню, студентом ещё, откипишь положенные часы на парах по английскому, вылезаешь в арку, где ледяная от ноября земля, куришь и смотришь на теплотрассу. Там ты куковал с разными ребятами вместо шестых уроков, а по улице с другой стороны арки топал одиннадцать лет в школу. И твой город не большой и не маленький, с университетом и аэропортом, но всего две ветки метро, которыми нормальные люди не пользуются. Магазины рядом; такси, если что, дешёвое. Никакой суеты. После пар дома выучил монолог по английскому, разогрел в микроволновке сырную пиццу и сидишь с куском на кресле. Смотришь в окно – куст шиповника во дворе, пушистый, похожий на ёлку. И никуда тебе не надо дальше универа ни завтра, ни послезавтра, ни через месяц. А потом началась эта работа. Самолёты, гостиницы, по нескольку раз в неделю новые страны.

Вы, наверное, подумаете, что я какой-то придурок. Жалуюсь, а сам стою на балконе небоскрёба с видом на горы – опрятный молодой мужик в белой рубашке, в руках чашка с фантой, утро, многоэтажки немеют в знойной дымке, а в ванной моется девушка с красивым именем Катя. С Катей моя работа в Алматы и была связана. Теперь задание выполнено. Следующий самолёт сегодня вечером. Чемоданчик ждёт меня в камере хранения ровно к пяти часам. Всё-таки пунктуальность очень важна, когда постоянно перемещаешься, а сам при первой возможности норовишь полежать, поспать, послушать музыку. Из музыки я предпочитаю блэк-метал. Там такая плотная стена звука, что, кажется, всё замирает. И ещё часто поют про лес, про снег, про древние деревья. Я люблю снег и завидую спящим зимним деревьям. А сейчас лето, и лететь мне отсюда наверняка тоже в жару.

Катя выходит из ванной, смотрит исподлобья, умным взглядом. Она догадывается, что больше меня не увидит. Такая у неё, тоже дрянная, профессия. Психолог она. Халат на Кате махристый, цвета спелой алычи, которую мы не доели ночью. Скрывает халат бальные танцы, педантичную любовь к здоровой пище и кое-какие болячки детства, наследившие хронической бледнотой. Я немало про Катю знаю, это тоже минус моей работы. И нет, я не жиголо, не какой-то Казанова диковинного сорта. Большая Сестра меня не для того нанимала.

Вы скорее всего в курсе или просто догадываетесь: если есть Большой Брат, который следит, то есть и Большая Сестра. Она не то чтобы следит, но присматривает за теми, кому это нужно.

Тогда я сидел без работы, заваривал дошираки, по вечерам выходил гулять и стрелять сигареты в парке. Парк был освещён лишь редкими оранжевыми фонарями. Куча скамеек и маленьких мусорок, иней на траве поздней осенью лежит, как будто рассыпали крупной морской соли. А ближе к ночи никого, и слышно только корябанье веток о соседние стволы. Как же мне было хорошо!

Ходил я, правда, и на собеседования. Устраивался менеджером по продажам, администратором в отеле. Даже официантом в грузинском кафе. Везде получал отказы – слишком было видно, что неинтересно мне работать не по специальности. Честно говоря, вакансия по специальности вызвала бы у меня энтузиазма не больше, предложи мне её кто. Работа – вообще игрушка дьявола, но я всё-таки не какой-то там Обломов. Не дворянин, боюсь стать нищим и не имею пассивного дохода, что, конечно, жаль. Может, поэтому я и выбрал Большую Сестру. Увидел в парке эту моложавую мадонну, хотя лет ей, наверное, сорок, не меньше. Подошёл и стрельнул сигарету. Она протянула мне самокрутку и спросила холодным тоном: «Хочешь бросить курить?». Я взял самокрутку, поджёг, затянулся, подумал. Ответил утвердительно. И с тех пор не курю. Как отрезало. Следующий вопрос был, хочу ли я заработать, помогая людям и путешествуя. Мне показалось, идея прикольная.

Большая Сестра говорила так: «С тяжёлыми болезнями или катастрофами мало что можно сделать, но существует у людей несчастье тонкое, прорастающее из крошечных семян. С ним не все могут справиться, более того, не всем я хочу помогать. Только вот иногда от человека ещё много всякого присутствия миру нужно, а он сдаётся раньше времени. Тут следует дарить подарки. Подарки-лекарства. Не медицинские, другие. Такие, которые никак иначе не получить, кроме как через меня. И через тебя, если согласишься. Представь, что я тебе Дедом Морозом предлагаю быть».

Дедом, ага. Постареешь тут с вами.

– Уходишь? – спрашивает Катя. Поняла по застёгнутой на все пуговицы рубашке.

– Не хочется, а что делать, когда работа, – говорю я и ни капли не вру. В Катиной фешенебельной студии с видом на Медео я бы остался на пару дней с удовольствием. Особенно, если без Кати.

– Фигово, – кивает она, – у меня сегодня как раз выходной. Могли бы прогуляться, рамен поесть. Тут место недалеко чудесное.

Я уверен, что Кате на самом деле не очень фигово. Ей хочется побыть одной. Молчу.

Лапша в Алматы действительно очень хорошая. Я здесь второй раз уже по делам. Первое казахстанское задание было куда проще – я играл роль одноногого нищего, сидел на скамейке и кричал: «От винта! Брассом, брассом загребай, морячок!». Одному чуваку, который нигде не мог снять квартиру и шатался от хостела к хостелу, это помогло вспомнить давнего приятеля по школьной секции плаванья. Чувак нашёл профили приятеля в соцсетях и узнал, что тот тоже в городе и к тому же ищет, с кем жить, поскольку снял хату большую и дорогую. Большая Сестра потом сама мне показала его довольные сториз. Так я окончательно понял, что она не шутки шутит.

– Давай спишемся вечером? – спрашиваю Катю. Улыбаюсь. Катя ставит чайник и садится за высокий кухонный стол доедать алычу.

– Посмотрим. Поеду, может, сегодня в горы снова.

Мы вчера были в горах, там и познакомились. Сейчас лето, жара и совсем не лыжный сезон, но пешие прогулки – самое то. Я встретил Катю у ручья и помог перейти его в не очень положенном месте, зато быстро. Потом поделился блинами с черникой. Блины – это была первая часть моего задания с ней.

«Главное условие – летать. Нам нужны твои языки для помощи людям в разных странах. Те, кого ты встретишь, будут по-разному мучиться, – наставляла Большая Сестра. – Допустим, тоска отъела у них кусок личности, либо ноет что-то из памяти. Ты сможешь помочь им всем, если захочешь, вот не сомневайся. Ты курьер и подарки в тебе уже есть, необходимо их просто достать и распаковать».

В случае с Катей «распаковать» звучит похабно, но только звучит. После пикника мы долго бродили по горам, я выдал придуманную легенду, мол, увлекаюсь альпинизмом, а сам сотрудничаю с одной логистической конторой и приехал на конференцию. Катя, к счастью, не уточняла толком, что да как. Рассказывала она больше сама. Что уже год как поссорилась с родителями из-за переезда, что проводит сеансы онлайн, через приложение. И вроде бы похожа её психология на моё занятие, а я слушал и думал: «Нет, совсем другое». Она с восприятием человека работает, а я – с его жизнью. Потом в центр приехали, зашли в пивную, выпили по литру и решили двинуть куда-то типа клуба. По дороге ещё запоздалая торговка фруктами попалась, я у неё алычи этой взял полкило спьяну (жесть как дорого). И уже потом, где-то через два часа, после трёх шотов в подвальном танц-баре Катя предложила зайти к ней. Я согласился. Мы приехали на такси, поели алычи. Катя сказала, что ей нужно зарядить телефон, ушла к себе в спальню и там задремала. Я подождал минут пять, пришёл к ней, поставил кондиционер на эко-режим, укутал тонкой простынёй и лёг рядом. Она сквозь сон попросила её обнять. Я обнял, погладил по голове. Катя заснула глубоко и окончательно, а я отвернулся на бок и вскоре тоже вырубился.

Иной скажет, что занимаюсь я какой-то ерундой, что шёл бы спасать лучше голодных детей. Но кто-то должен класть кирпичи, а кто-то выжигать по дереву орнамент на дверях. Особенно, если за этот орнамент обещают две квартиры и солидный нал.

Большая Сестра говорила так: «Тебе временами будет казаться, что совершаешь действия ты малозначимые, но то верхушка айсберга, растапливая которую, приводишь в движение подводную глыбу».

Верхушкой в Катином случае была древняя встреча, о которой она сама толком не помнила. Неудавшееся свидание в московской забегаловке. Катя заплатила за блины и сбежала от скупого красавца читать книжку в музейное кафе, чувствовать себя уверенной и свободной. Уверенность и свобода были оледеневшей сутью подводной части её айсберга. Я выдёргивал Катю из рутины онлайн-консультаций и однообразных свиданий через приложения для знакомств. Случайная встреча, блинчик в качестве крючка для памяти, приятное развитие в отличие от оригинала и такое же отсутствие продолжения, плюс целомудренная ночь с мужчиной как небывалая странность. В итоге Катя, предоставленная сама себе, должна подумать сегодня вечером, что и с ней бывают забавно-безобидные нелепости, что она хорошо отдохнула, что может жить сейчас так же легко, как жила тогда, снимая тесную однушку в Хамовниках.

А пока она машет мне рукой, машет, пытаясь скрыть облегчение от того, что я не задаю вопросов, не требую надежды на развитие этой истории. Это облегчение демонстрируют ямочки на её щеках, на круглом, таком не по-местному северном лице.

Хотя в Алматы, конечно, кого только не встретишь: есть и остатки сосланных некогда поволжских немцев, и мигранты из Туркмении, и тихие колонисты из Китая, которых, правда, любят зачастую ещё меньше, чем русских. Я не фанат этого города, сужающегося ближе к массиву гор и такого просторного на окраинах. Моё любимое место здесь – большой парк недалеко от центра, размашистый по площади и скромно отделанный. Там я сижу после Катиной квартиры минут пятнадцать и смотрю на серый, вовсю бьющий непригодной для питья водой фонтан. В моём городе похожий фонтан был, поменьше, поизящней, но чаще не работал. В остальном очень узнаваемо. В Алматы всё вокруг почти родное, но при этом ты сам – чужой.

Наверное, Катя чувствовала что-то похожее. Да и чёрт с ней, Кате сейчас станет лучше, мне – нет. У меня ноют ноги и спина от постоянных прогулок с рюкзаком и чемоданом. K врачу сходить толком некогда, работа пока не предполагает, чтобы я подолгу задерживался на месте. И снова одеревенеет шея за несколько часов в кресле самолёта. И снова буду путаться, на каком языке мне сейчас заказывать еду в очередной забегаловке, где остановлюсь поесть перед новым заданием. Большая Сестра даёт бюджет на эконом, спасибо, что не лоукостер.

Около соседней скамейки лежит серый угловатый камень. Я наклоняюсь и отодвигаю его, поднимая пыль. Под камнем запачканный конверт, в нём несколько стодолларовых купюр и новое задание. Письмо, фото, сим-карта следующей страны. Большая Сестра не любит пользоваться интернетом, там она только бронирует мне жильё и транспорт. Лишь изредка мы созваниваемся. Самое главное она обычно оставляет в конвертах.

Фотография пожилой женщины, сидящей на табуретке у воды. Седые волосы, острый нос и выцветшие салатовые глаза. На фоне залив, катер, чайки. Бетонный берег необъятного города. Читаю инструкцию. Женщину зовут Екатерина. Опять Екатерина. Вот как. Самое удивительное – не это. Екатерину нужно найти. Большая сестра не знает, где именно она живёт. Мне нужно отыскать её по наитию. В исполинском городе. И потом уже подарить подарок, к слову, довольно нелепый.

Об условиях Большая Сестра говорила так:

«Наитие часто нужно в нашем деле. Хорошее наитие – ключевая причина, по которой я выбрала именно тебя. Так что иные задания будут напоминать расследования. Я не всегда знаю всё о тех, кто нуждается в подарках. Но ты можешь узнать больше моего. И справился ли ты, я всегда почувствую. В общем, если ты согласен, я заключу с тобой эксклюзивный Большой Договор на три года. По всем понятиям, официальный. Три года ты беспрерывно катаешься с подарками по десяти странам, мы заранее обозначим. За каждое невыполненное задание – два дополнительных задания попроще вне срока, вот только они могут быть и в странах, которые мы не оговаривали. Ты волен выйти из Большого Договора в любой момент, но в таком случае тебе не будет полагаться ничего, кроме билета в родной город. Если всё пройдёт хорошо, спустя три года ты получишь от меня семь тысяч евро наличными и выберешь любой город в любой стране, где я передам тебе во владение две любые трёхкомнатные квартиры. В одной поселишься, а на ренту с другой будешь обеспечивать себя, не работая. Ты ведь мечтаешь об этом?»

Хороший вопрос, о чём я мечтаю. Я просто вызываю такси в аэропорт и еду, долго еду и стараюсь не думать ни о каких вещах вообще.

С Катей всё прояснилось почти сразу, уже по её профилям в соцсетях. Едва ли не классика: проблемы с отцом, нехватка родительско-дружеской тактильности, неверие в бескорыстные поступки. Через неделю Катя, подспудно приободрённая нашей встречей, подаст заявку на немецкий грант по своему профилю, получит его и там, в Гамбурге, с высокой вероятностью поможет одному инженеру избавиться от ОКР. В таком случае этот инженер через пять лет скорее всего не снюхается, а сделает важное открытие в сфере экологии. Какое именно, мы точно не знаем, но знаем, что оно сыграет не последнюю роль, когда Земля станет куда менее пригодной для жизни, чем сейчас. Экология очень волнует Большую Сестру, и она уверена, что решить эту проблему реально только наукой, а никаким не сокращением потребления.

Короче, с Екатериной, не в пример Кате, полный туман. Кто она? Похоже, что-то типа меня. Сибаритка. Домоседка. Тихая одинокая женщина. Зачем она Большой Сестре? В инструкции написано, что она нужна… для радости. Но кому? Где?

Погранец на контроле – сонный щуплый парень. Не улыбается, но и не спрашивает. Пропускает быстро. У меня три паспорта. Русский, аргентинский и ещё израильский лессе-пассе. Тут я показываю русский. Большая Сестра позаботилась, чтобы никто не чинил мне препятствий, но я всё равно ненавижу потные очереди на досмотре в зону дьюти-фри, где потом тебе, словно собаке за выполненные команды, дадут возможность прикупить глянцевую коробку конфет или духов. В общем-то, тут и покупать особо нечего, я шарюсь минут пятнадцать по неочевидным лестницам в поисках нужного гейта, прежде чем нахожу маленький зал внизу. Там уже стоят мои попутчики в ожидании запоздалой посадки.

До Стамбула шесть часов примерно. Именно туда мне надо. Место в боинге посередине. У окна мужик, погружённый в турецкие аудиокниги. Летит он домой из командировки. С другой стороны съёжился студент, которого пришлось будить стюардессе, чтобы застегнул ремень. Наитие подсказывает, что направляется студент в каникулярный загул, тусить с однокурсниками, чуть раньше него снявшими дешёвый лофт на две недели. Этот студент довольно стеснителен по натуре, отчего прибился к общей компании позже и теперь путешествует отдельным рейсом. У меня болит горло от кондиционера, после взлёта я тоже пытаюсь уснуть, поставив локти на столик и положив голову на сцепленные в замок руки. Получается плохо, хотя на самом деле самолёт – одно из моих любимых мест.

Самолёт как пристанище. Это с мутной Екатериной всё бесит. Обычно садишься, читаешь новостную ленту, меняешь симку и закрываешь глаза. Ждёшь, когда тебя унесёт. Всё уже определено, минимум движений. Уши заполняются пустотой. Воздушный океан забирает. Герметичность. Наверное, о ней и мечтаю. Я бы хотел герметичную жизнь. Несколько друзей, с которыми раз в две недели ходишь в бар или играешь в баскетбол. Две-три подруги, с которыми иногда спишь. Занятие для души, например, записывать ролики про блэк-метал, которые никогда, конечно, не станут особо популярны в силу специфики жанра. Я хотел бы ходить на стадион болеть за местную хоккейную команду, читать старые книжки, отправляться на рынок по воскресеньям, выбирать мясо и зелень, а потом долго готовить рагу с баклажанами или шурпу. Помогать родителям, которые сейчас пока ещё на ногах и бодрятся, но через три-четыре года постареют совсем. Я дико скучаю по моментам герметичности в родном городке. Но они были отравлены безденежьем, избавиться от которого значило бы продать кучу свободного времени. Я решил продать не кучу, всего три года и без рутины хотя бы. Что-то, видимо, со мной не так, что для нормальной жизни мне надо тупить, смотреть в одну точку где-то полчаса после утреннего душа, подолгу слушать перед сном плеер. Есть, уверен, и кроме меня такие люди. Медленные, малоэнергичные. Может, это болезнь какая, не знаю. Помню, тестовые делал в одной компании, четверг и пятница в офисе со всеми: к концу рабочего дня в голове начиналось покалывание, как после долгого недосыпа. И на практике по техпереводу я за неделю скатился буквально до тошноты. Потом не вставал с кровати день. Ходил, мучился. Мучился, что такой. Мучился. Да, в каком-то смысле я тоже ведь работаю себе на подарок.

Самолёт немного потряхивает, укачивает, и я всё-таки вырубаюсь. Мерещатся байдарки, полуголые люди и какие-то слова то на японском, то на итальянском. Я приземляюсь уже настолько не в себе, что если бы на въезде в Турцию спрашивали о цели визита, мог бы честно ответить: прилетел рассказать анекдот пенсионерке, о которой ничего не знаю.

Спрашивает о цели таксист – усач на старой колымаге, ухоженный настолько, что я чувствую себя рядом с ним бездомным. Впрочем, я и есть своего рода бездомный.

Таксист (здесь и далее мой примерный перевод). Да ладно гнать. У тебя целый Стамбул на четыре дня! Ты соображаешь, что это такое? Ты хочешь потратить лучшие четыре дня своей жизни на старые байки? Я тебя сейчас отвезу в Каракёй на паром, а ты садись там, плыви и смотри. Плыви и смотри. Азия справа – Европа слева. Греки, персы, римляне, булимический император, чума, пьяный кутёж крестоносцев, султан с отрезанным ухом. О, и это только начало! Приглядись к земле, она – мраморно-бетонный перегной, а не земля, тут болеют, поют, грустят и поражаются красоте изо дня в день, а потом всасываются в землю и становятся её частью, тоже немного мрамором, скульптурой, камнем, историей. Кофе оставь туристам, пей чай, и обязательно с сахаром, чок леззетли, так вкусно, забудь эту восточную привычку к горечи. Да, а ты думал, у нас Восток? Ты даёшь! Тут не Восток вообще-то, мы в центре, в самой середине, или у вас там на Севере географии не учат? Сам подумай, две части света, мы между ними – это что, по-твоему, край? (Смех, похлопывание по плечу.)

Ночь. Машина стоит в пробке. Подходят Нищий и кот, упитанный, рыжий, с очень длинными усами.

Нищий (поправляет кепку козырьком назад). Ты мне дашь полтос, а я тебе открою секрет. Дорого? Ладно, вот авансом секрет попроще: когда приедешь в туристический район, не надо идти туда, где очередь. Многие думают, где много людей – там лучше. Нет, на самом деле в очередях тоже туристы, в том числе наши, из Анкары. Они ничего не секут. Рядом с аптекой будет ещё одна аптека, рядом с рыбным рестораном ещё несколько рыбных, а чайные вообще гнездятся, как правило, стаями.

Я даю пятьдесят лир

Кот (лоснится при свете фар). Глупый что ли, давать ему денег, он их пропьёт. А секрета у него больше нет, да и этот так себе.

Нищий. Как нет секрета? Не лги, дружок.

Таксист (мне). Как хочешь, но моё мнение – надо обязательно сразу к парому, послушай меня!

Ну уж нет

Кот (лоснится при свете фар, Нищему). Какой же секрет у тебя?

Нищий. При тебе не скажу, ты мне денег не платил.

Кот (лоснится при свете фар). А как ты его скажешь, если я не уйду? Я ведь не уйду. Неужели пнёшь меня прямо на проезжую часть? Такое ведь не прощается на том свете.

Пробка рассасывается машина начинает выезжать на свободную дорогу Нищий в растерянности думает

Кот (лоснится при свете фар, его перепалка с Нищим затухает позади). Вот и ты лжец, лживый дух!

Таксист. Это у них типичная разводка, вдвоём работают, но ты не обижайся, немного же просят. Точно тебе не к парому? Ладно, устал так устал. А что там, гостиница?

Да можно сказать гостиница

Нищий. Я не обещал ему рассказать секрет. Я обещал его открыть.

Кот (лоснится при свете фар). Мошенник-мошенник!

Я отрубаюсь окончательно и во сне вижу занавес он укутывает меня пеленает

Будильник утром – противный ксилофон. Я в номере, то есть в съёмной квартире. Всё в порядке, горло не болит. Откладываю пробуждение на полчаса. Потом ещё на десять минут. Потом думаю, да пошли они все, надо давать себе отдохнуть. Просыпаюсь финально в полдень. Полдень, к счастью, не жаркий: в окно бьёт приятный солёный ветер. Хочется поесть и снова лечь спать. Этот город норовит сделать из любого гостя кота – думаю, пока раскладываю вещи. Думаю ещё, что крики чаек легко спутать с кошачьей дракой. Турецкое «извини» – с немецким официальным «до свидания». Квартиру, которую я снял, – с магазином подержанных диванов. Их тут четыре штуки в двух комнатах. Не считая кровати.

Я пью воду из чайника, моюсь, планирую дело. Большая Сестра сказала, что главное найти Екатерину как можно быстрее. Екатерина старше алматинской Кати на тридцать лет, и ей необходимо рассказать несмешной анекдот, напечатанный у меня в конверте. Но сначала – найти. Похоже, даже Большой Сестре трудно отыскать человека в Стамбуле.

Первый день я слоняюсь по району. Жарко, безветренно и немного моросит из огромных кремовых облаков. Порт недалеко. Ближе только бар, чайная с бубликами-симитами и какая-то лавка детских маек. Если подниматься в гору, там начинается что-то типа рынка, дальше зона рестиков. Оттуда удобный вид. Красный кирпич, лаковые крыши, европейский баухаус и угловатые новостройки, за крышами виднеется суровой бровью мост, а за ним утыкается в молочное небо шпиль мечети. Южные черепицы сгрудились на берегу напротив. Воздух плотный, в ушах смешивается птичий, людской и мотоциклетный гомон. Когда я возвращаюсь под вечер, вижу, как чайка и кошка борются за хлеб. На противоположном углу жарят рыбу и ребёнок играет на кастрюле, как на барабане. Я не могу любоваться пресловутой местной красотой и городской жизнью, хоть вроде мозгом и понимаю, за что её тут ценят. Достопримечательности вроде той же мечети Софии давно перестали вызывать у меня эмоции. Когда пространство часто меняется, ты не придаёшь ему значения. Золото – просто жёлтый, блестящий и твёрдый предмет. Море – просто густой, тёмный и водный. Люди – просто очередные люди, речь которых ты, как правило, не очень хорошо понимаешь.

Я останавливаюсь напротив ребёнка-музыканта. Он перестаёт играть и спрашивает неразборчиво: «Сэр? Сэр?». Понятно. Иду дальше. Добираюсь до чайной около квартиры, выпиваю три «тюльпана» по совету таксиста. Сердце стучит быстрее, снова хочется спать. Если долго кататься по разным городам, то вся человеческая культура начинает казаться негигиеничной кучей хлама, сколько бы ты в уме не убеждал себя наслаждаться и ценить якобы восхитительный опыт.

Не хочу никакого опыта. Хочу зацепки. Их нет.

На второй день я пишу знакомому по имени Кайя, который здесь живёт. Он какое-то время учился вместе со мной в универе, приезжал по обмену, нещадно пил и прогуливал, но всё равно всем нравился. Сейчас Кайя работает на одну фирму аж синхронистом, у него огромная собака, смешная рыжая жена из Беларуси и невыносимо тупой ребёнок. Кайя рад мне, зовёт съездить на острова. Мне не хочется. Я в душе ему завидую. Меня вообще пожирает какое-то чёрное чувство. Наверное, таксист был прав и надо просто расслабиться, побыть гостем в месте, где любят гостей, если они ненадолго.

Легко сказать.

В итоге мы с Кайей катаемся на пароме. Паром почти пустой, пол тут деревянный, и сидушки отдают смолой. Кайя отрастил моррисоновскую гриву, которую еле заметно треплет ветер. Я рад, что мы вдвоём. Будь с нами жена Кайи и ребёнок… Неужто та самая примитивная тоска? А ведь Большая Сестра предупреждала.

Ничего. Она даст мне барыш, я вернусь домой и больше никогда никуда не поеду. Это ведь последнее задание. Да, я забыл сказать? А тут забудешь.

– Чем ты занимаешься? – спрашивает Кайя по-русски.

– Сопровождающий переводчик, – вру стандартную легенду. – Живу в Буэнос-Айресе.

– Невеста?

– Пока гуляю. Но вообще надо, да. Слушай… Ты ведь знаешь Екатерину? Которая тоже сейчас здесь, живёт на ренту. Седая такая, помнишь? Она…

– Екатерина Васильевна из Аджибадема? А ты откуда её знаешь?

Ветер усиливается, паром начинает качать, и у меня немного кружится голова. Я так и знал, что Большая Сестра не зря велела мне пообщаться со знакомыми. Наитие у неё круче моего во много раз.

– Екатерина, как же, ты чего. Помнишь, мы вместе были на конференции, где она рассказывала про санскрит? – додумываю.

– Странно, я вроде познакомился с ней в Стамбуле. – Кайя беззаботно пожимает плечами. Нам приносят чай. Пластиковые стаканчики заполнены до краёв, но из них не пролито ни капли, несмотря на качку.

– Можешь скинуть профиль Екатерины? Меня просила её мама передать сувенир, а контакты старые дала, и теперь, если честно, лень уточнять. Я сам напишу, она всё поймёт.

– Не знал, что у Екатерины Васильевны жива мама.

Чаем мы по старой памяти чокаемся и весь оставшийся вечер вспоминаем студенчество. Кто, где и с кем. Бесполезный трёп, но после него и после долгих прогулок по горным улочкам я падаю в кровать и чую, что тоскливо-завистливая чернота ушла.

Утром будильник – резко встать, никаких откладываний. Двадцать отжиманий, мыться и завтракать в столовке неподалёку. Йогурт, лепёшки, айран, по виду похожий на молочный коктейль из детства. Чёрные, сушёно-копчёные маслины засаливают рот. Пока ем, вижу, что Кайя кинул ссылку.

Смотрю. Екатерина Васильевна оказывается совсем не той Екатериной. С курносой седой дамой, которая увлекается йогой, всё понятно уже по профилю в соцсети. Ей точно не нужен анекдот. Тем не менее я вежливо пишу Екатерине Васильевне, скидываю фотку фотки, спрашиваю, не знает ли она нужного мне человека. Дескать, я ищу пропавшую женщину, наняли родственники, потому что полиция стамбульская не справляется. Екатерина Васильевна вежливо отвечает, что такой никогда не видела.

«А кто вам сказал мои контакты?»

Глас Небес, ёпты, – думаю.

В сообщении пространно отвечаю «знакомые», извиняюсь, Кайю не выдаю.

Пора по новой начать, всё чушь. Осталось сегодня и завтра.

Через час я сижу около гавани на скамейке, снова стонут чайки и перекрикиваются о чём-то на улице мусорщики с большими каталками. Мимо проходит смуглый дед с чаем в бумажных рюмках, судя по цвету жидкости, настоящий чифирь. Похоже, скоро я на этот чай подсяду, уже руки трясутся и даже море совсем не успокаивает. Хочется курить, как давно не хотелось. Показываю деду фотографию. От нечего делать. Дед, конечно, ничего не знает. Сколько здесь людей живёт? Двадцать миллионов? Если я провалю, Большая Сестра пошлёт меня в Индию на два дополнительных задания. В Индию не хочется совершенно. Сил нет и так. Лучше уж реально домой с пустым карманом.

– Сэр? Сэр? – обращается кто-то. Поворачиваюсь, предлагает воду старушка. Нет, спасибо, видите, я – чайный наркоман, у которого сломалось наитие. Который не способен распаковать подарок.

Сэр. Сёр. Сюр.

Ребёнок спрашивал меня по-другому. Не «Сёр», а «Сир».

Это же значит с турецкого «секрет». Тот самый, который обещал мне открыть нищий в автомобильном полусне.

Я чуть не роняю недопитый чай.

Надо в тот квартал! Где позавчера был ребёнок! А ещё типа переводчик… Вот тебе и по специальности.

Мелькают улицы. Оконная рама на асфальте, автомойка, рыбу жарят чуть ли не на костре из мусорного бачка. Богатая кондитерская с гранатовыми сладостями, бородатый оборванец падает рядом с дремлющей овчаркой, мужик в пиджаке бросается к нему, выскакивает продавец арбузов из-за угла, свешиваются из окон мягкие игрушки, книжные, рестораны, рестораны в книжных, у щуплого паренька не заводится мотоцикл, ему помогает женщина в хиджабе, пока татуированная девушка в короткой кожаной юбке звонит в какую-то службу; из кальянной играет песня, удаётся разобрать примерно:

Я привык к тоске, ничего не поделаешь

С того момента, когда ты смотрела в мои глаза в слезах

Ребёнка на месте нет. День очень жаркий, просто иссушающий, а я забыл намазаться санскрином, вышел в майке вместо белой рубашки, и руки, кажись, вот-вот сгорят.

– Сир! Сир! – кричу. Тут же привыкли к сумасшедшим. Оглядывается один торговец рыбой, что-то говорит, не разобрать. У него уродливые кильки лежат на тающих льдинках, прилавки не до конца застеклённые. Рыба – последнее, что мне сейчас нужно. Зато любителя рыбы я замечаю очень кстати. Он спал под табуретом и оживляется, выходит ко мне.

Кот (лоснится). Эгеге, кого-то сейчас хватит солнечный удар. В такое время года стоит носить панамку. Это важно. Важнее, чем твои глупости.

Нет самое важное это секрет ты выведал у него скажи пожалуйста вся рыба с меня или чего ты хочешь

Кот (лоснится). Какой секрет? Ты в курсе, что я вообще не тот кот, о котором ты подумал? У нас у каждой кошачьей семьи свои персональные шесть соток. Как у советского дачника.

Хорошо ладно давай так ты знаешь Екатерину

Кот (лоснится). Допустим, знаю. Привести к ней? Слушай… Рыбы завались, а мне за такую услугу хотя бы пять драников.

Чего драники где я найду тебе в Турции драники

Кот (лоснится). Просто пообещай, что поделишься.

Если увижу драники да без проблем

Кот машет мне хвостом и исчезает в узкой улочке там рыночные задворки где лежат объедки и торчат из дверей мешки с красными бобами я иду за котом он перепрыгивает ручеёк из канализации и скрывается за ковром как за занавесом и я скрываюсь туда же

Однажды Большая Сестра дала мне задание в Израиле. Задания в Израиле почему-то самые приятные. Так вот: грузный двадцатилетний парень Федя снимал за дорого каморку на окраине Тель-Авива, получал пособие еврея-репатрианта, искал работу, учил сложнейший иврит, который и у меня-то в основном устный. По большому счёту у Феди было всё замечательно, в перспективах аж Нобелевская премия мира, но в тот момент он, как свойственно великим, скучал по русской водке, а один пить не привык совершенно. Феде нужна была разгрузка, чтобы не вернуться с тоски назад в родную Сибирь, где его не ждало никакой премии абсолютно точно. И разгрузка Феде требовалась настоящая, пацанская, не пиво по зуму с друзьями из прошлого, а вереница пластиковых рюмок длиной в ночь, как в его Красноярске в подъездах бывало. Я с Федей познакомился на базаре Левински, сказал, что очень хочется бухнуть. Мы взяли в магазине аж «Белугу». Зима в Израиле – противное время, темно, слякоть, погода градусов десять-двенадцать. Поговорили отлично, сам как-то отдохнул, помню, и со спокойной душой потом полетел в Испанию спасать от безработицы семейную пару, те совсем зашореные какие-то были, так и не скажешь, что будущие родители лучшего друга жены великого космонавта. А Федя, повёрнутый на истории, рассказал мне буквально всю байду Крестовых походов и ещё немного про кальвинистов. Но это не суть… Суть в том, что когда зарядил субтропический ливень, мы с Федей отошли в подъезд, на наше счастье незапертый, где налили в стаканчики, а на закуску у нас имелась местная кислая капуста, почти как немецкий зауэркраут. Подъезд нашли в доме на Лев Хаир, это такой престижный райончик в центре Тель-Авива. И там в подъезде был железный лифт с мутным стеклянным окошком, а справа от него лестница, с лаковыми перилами, гладкими, по цвету похожими на щербет. Мы спьяну по этим перилам прокатились разок, как школьники. Очень удобно. Вот тут, куда меня привёл хвостатый, я увидел точно такую же лестницу и точно такие же гладкие, почти глянцевые перила.

Голос:

– Здравствуйте! Вы к кому?

– Можно воды? – я прихожу в себя, потный после пробежки за котом, который бесследно скрылся.

– Да.

Выходит северная женщина, не Екатерина. В руках у неё мелькает бутылочка. Холодная, как свежайшая устрица. Лемон су. Кислая газировка. Прикладываю ко лбу. Легче.

– Ну и жара сегодня. А Екатерина у вас?

– Вы родственник! Ой, как хорошо. Вас проводить к ней?

– Да.

Мы поднимаемся на третий этаж и заходим в комнату.

– А я думала, у Екатерины не осталось родственников, – говорит женщина. При тусклом свете я различаю её лицо: светлые глаза, грустные тонкие губы. Она продолжает:

– Я – Алина, сиделка. Оставить вас? Мне как раз надо сходить в магазин за водой и памперсами.

Киваю. Уже кое-что понятно. Не всё, но хоть как-то.

Комната маленькая, едва ли не ромбическая, состоит из острых углов. Односпальная кровать – в одном углу. Бельевой пластиковый шкаф и диван – в другом. Белые больничные занавески скрывают подоконник с фиалками в четвёртом. А в пятом – телевизор на бесшумном, старая плазма показывает синхронное плавание. Екатерина сидит на стуле близко к телевизору. Поза почти как на той фотографии у моря. Телевизионные блики скользят по её высокому лбу. Слепые глаза закрыты. Но не спит. Бодрствует где-то невозможно глубоко.

Я не знаю точно, чем она болела, но уверен, что ничем особенным. В детстве были проблемы с ангиной часто. Морщины у глаз намекают на ранний аборт. На запоздалый развод. На слишком долгий восемьдесят девятый год. Потом в девяностые встретила турецкого седого мужчину, тоже была уже немолода, уехала с ним, так как работы не осталось в родном биологическом институте. Ботаника. Перекрёстное опыление. А теперь она сама – цветок типа эшольции, который решил навсегда закрыться от вечных сумерек, схлопнуться обратно в бутон, в росток. Оглох, онемел как будто добровольно, без крика, без гнева, без агрессивного увядания. Кожа у Екатерины на удивление гладкая и тонкая, видны на шее синие ручейки сосудов.

– Екатерина?

Не отвечает. Не слышит. Не видит. Не умеет говорить больше. Турецкий муж владел крупной ткацкой фабрикой, хотел ребёнка, но увы. Развелись тайком, словно ничего не было, он снял ей квартиру и дал немалую сумму под проценты. Екатерина переехала сюда с роскошной Багдад Авеню, пыталась растить и продавать цветы, но потом и это надоело. Муж хоть и бросил, а помог правильно вложить своеобразные отступные за развод. На родине сбережения бы в два счёта отыквились. Нет, Екатерина всё равно думала вернуться, но куда, зачем. Никто там и раньше не ждал, отец проклял, когда выходила за иностранца, дескать, портила честь его офицерскую. А тут уже привычно. Вкусная, опять же, лимонная газировка.

– Послушайте, Екатерина. Едут два русских бандита по криминальной Газиосманпаше. Вечереет, по углам шарахаются тёмные личности, костры жгут, свёртки передают подозрительные. Стрёмно.

Лицо Екатерины не меняется ни капли. Она не знает, что я здесь.

– И, чтобы как-то успокоиться, начинают они припоминать познания в международном преступном мире. Один говорит другому: «Знаешь, был такой, Пабло Эскобар?» Другой: «Ну да, конечно». «А знаешь, как враги Пабло Эскобара называли Пабло Эскобара?» «Как?» «Падла Эскобар». «Ну, справедливо». «А ещё – ты вот в курсе, кто такой Хосе эль Дьябло?» «Да, конечно, в курсе, рыбка помельче – мексиканский фальшивомонетчик». «А как враги Хосе эль Дьябло называют Хосе эль Дьябло, знаешь?» «Как?» «Хосе эль Падла». «Ого, вот это новость!» «Новость не новость, а ты вот знаешь киллера из Эквадора по имени Энрике Урак?» «Да, как не знать». «Думаешь, вот как его враги называют, Энрике Урака?» «Дай угадаю. Энрике Дурак?» «Да нет». «А как?» «Да просто… падла!»

Екатерина молчит. Я бы тоже молчал, наверное. Не знаю, почему Большая Сестра выбрала эту шутку. На всякий случай я повторяю анекдот на турецком, потом выстукиваю то же самое морзянкой, мягко, указательным пальцем по сухому запястью, словно передаю Екатерине свой живой пульс. Большая Сестра учила нестандартным решениям в таких случаях. Но тут тихо. Реакции ноль. Пульс всё тот же, медленный. Ничего. Это абсолютно бессмысленный подарок человеку, которому он не то что не нужен – он его даже забрать из моих рук толком не может. Ощущение, будто оставляю под лестницей свёрток, звоню в дверь, а человек не выходит. Его там нет. Его нет вовсе.

Я не заметил, как наступил закат и сквозь белые занавески пробиваются кровяные лучи, освещают гладкий пол.

Со злости вырубаю телик. Рассказываю анекдот ещё раз. Громко. Ничего.

В животе образуется какой-то камень. Тянет к земле. Я смотрю на Екатерину, и мне не по себе. Ничего не могу поменять. А я-то думал, хотя бы тут силён.

Гляжу в закрытые глаза. Вот что, конечно, страшно.

– Ну как вы. Общаетесь, смотрю, – возвращается сиделка, улыбается по-родительски. В руках у неё пачка памперсов и прозрачный пакет, внутри коробка картонная, как из-под маленькой пиццы.

Сиделка достаёт какие-то салфетки из шкафа. В комнате сильно пахнет спиртовым раствором. Большая Сестра что-то напутала. Надо сказать ей, как есть. Связаться, созвониться, это ошибка в условиях.

– Хотите? Берите, пожалуйста. Я так рада, что хоть кто-то не забывает нашу Катьку, – сиделка суёт мне пакет с коробкой.

– Ага, да… спасибо…

– Вы племянник?

Позор, позорное жуткое задание, абсурдный анекдот. Большая Сестра издевается? Хочет меня в Индию? Не хочет отпускать? Окей, ладно-ладно, поеду в Индию, да хоть в Гвинею, только не вот это вот!

– Да, я племянник. Спасибо! Уже спешу тоже!

Выбегаю, выскакиваю, вырываюсь, вырвет… Нет, был, помню, парализованный Виктор в Берлине, я ему приносил конфеты и позволил научить меня свистеть правильно. Но там был живой, смешливый старик с веснушкой на носу, просто лежачий. И после моего визита он так приободрился, что смог напоследок даже пошутить весело с одной медсестрой, не спрашивайте деталей, но медсестра потом отговорила подругу выходить замуж. А тут… нет, здесь холодная пещера со сталактитами. И тебя самого вот-вот завалит, словно Екатерина предлагает местами поменяться: ты же так устал, отдохни в тишине.

Придя домой, я бросаю пакет на стол, сдираю наспех кроссовки, так что одна улетает на середину комнаты. Убираю к двери назад. Остаётся грязный след на ламинате. Взгляд в окно. Тухнет кровяной закат, кудахтаньем в ответ на скрип корабля взрываются чайки и летят над черепицей дома напротив. Задёргиваю штору. K чёрту. Большая Сестра. Написать. Ищу в мессенджере тайный пустой профиль, начинаю набирать ей: «Привет, слушай, с заданием какая-то лажа, извини. Екатерина даже прикосновений не чувствует, не то что не слышит. Мой анекдот бесполезен, или я не знаю, как его рассказать, или что-то с ош…».

Не успеваю отправить – звонок. Это она и есть. Сама спохватилась. Я падаю на старый диван. Диван крякает.

– Алло? – немного металлический голос Большой Сестры.

– Слушай, я нашёл Екатерину, только…

– Я знаю, поздравляю! Было трудно, да? Три года прошло, пора тебе выплатить всё, о чём договаривались. Всё передам, реши только, как лучше: квартиры, деньги. Выбери завтра, подумай, ладно?

– Погоди, но…

– Нет, если ты хочешь дальше со мной сотрудничать, то продолжим. Мы можем продлить Большой Договор. Можно вот, например, отправить кое-какие деньги родителям, сделать три недели отпуска. Только ты собирался вроде…

– Я хотел сразу…

– Да, ещё тогда, в парке обговаривали. – Голос Большой Сестры натягивается гитарной струной. – Теперь наотдыхаешься! Всё супер. У тебя отличное наитие, и я обязана предоставить тебе почётную досрочную пенсию. Напиши мне завтра тогда, где решишь обосноваться? – она как будто спешит.

– Хорошо, конечно. А что с Екатериной, я так и не догнал.

– Ой, по-моему, всё было очевидно. Что я тебе буду объяснять дополнительно? Не моё это право.

Я выдавливаю из себя угуканье. Мямлю соглашательское. Кружится голова. Большая Сестра желает хороших снов и кладёт трубку:

– До завтра!

Ура.

Я, правда, даже не понял, для какой такой Екатерина нужна радости… ей точно не стало лучше! Подвох?

Как тут душно. Я вскакиваю с дивана. Душно-душно-душно. Открываю настежь окно. Ночь, где-то вдали гомонят пляски, воет музыка. Иду в спальню и роняю себя на кровать. Камень внутри. Обосноваться. Радоваться же надо. Не всё ли равно, в конце концов? Откуда я знаю, как это подействует на Екатерину. Может, через года три? Разнервничался, дурак. Сказали же, дело сделано. И ты красавчик. Успокойся, поспи, завтра решишь. Может, сам факт посещения важен был. Поешь лукума, упейся чаем. Купи мяса на рынке и свари шурпу.

Ладно-ладно. Просто интересно. В чём было дело. Анекдот бессмысленный, про бандитов. Какое отношение? Что значит – очевидно было? Эй. Какое в жопу «право».

Я чищу зубы и долго ворочаюсь в кровати. Ночь жаркая, кажется, не холоднее дня.

Последнее задание, и какое бездарное! Подушка нагрета, напитана потярой чуть ли не до банного веника. Я переворачиваю её другой стороной. Немногим лучше. Завтра всё решишь. Конечно, надо в родном городе брать трёшку, в самом центре. И вторую, для аренды, недалеко. Чтобы не ездить. Или всё же в столице? А может, одну квартиру у моря? Где-нибудь в Греции…

Слышу удар и эхо от удара. Звук падающего чемодана в большой комнате. В окно кто прокрался?

– Кто здесь?!

– Эй! Я в полицию звоню! – угрожаю по-турецки. Вот и спи с открытыми окнами. Включаю свет.

Резкий свет слепит на старом диване устроился кот по виду тот же что и днём

Кот (лоснится). Доброй ночи. Я за драниками.

Думаешь я их нашёл? Был тяжёлый день прости давай завтра погуглю где их готовят

Кот (лоснится). А в коробке тебе что дали?

Точно я совсем забыл про коробку сейчас бегу к пакету от сиделки открываю

Кот (лоснится). Вот-вот. А хотел схитрить. Нет, Алинины драники – то, что мне надо.

Драники действительно аппетитные хрустящие картофельные жилки складываются в круговой орнамент мне не жалко держи сколько хочешь

Кот (лоснится). Их всего пять. И ты пять мне должен.

Ага ешь на здоровье сегодня просто я уже плохо понимаю что кому должен и как

Кот (лоснится, уплетает драники прямо из коробки, морда самодовольная, как у барина из русских сказок). Плохо понимаешь? А, ну это ты тупой потому что.

А что это я тупой? Вот как я мог помочь Екатерине никудышным анекдотом? Как?

Кот (лоснится). Ты повторяешь ровно ту же ошибку, что и один из героев анекдота. Вспомни, в чём суть.

Да ни в чём два бандюгана смеются над словом падла

Кот (лоснится). Не. Надо вдумчиво подходить! Вот смотри: один там решает, что врагов называют исходя из того, как рифмуются их имена-фамилии. А оказывается, что принцип другой. Врагов просто называют падлами. Вот и ты думаешь, что у всех твоих заданий одна цель – ты должен направить кого-то на истинный путь…

А на самом деле

Кот (лоснится). На самом деле истинный путь штука растяжимая, а охотник и добыча взаимозаменяемы. Ты вот вообще уверен, что с остальными точно всё знал?

Ну вообще да почти всегда это же Большая Сестра

Кот (лоснится). Большая Сестра… я тебе так скажу, она, конечно, прозорливая, но часто промахивается. Вот найди профиль Кати из Казахстана сейчас, например, посмотри.

Я послушно открываю приложение на телефоне ищу Катин профиль пролистываю нахожу кликаю вижу вчерашняя фотка из больницы капельница игла рука забинтована белые стены синий аппарат нервный срыв видимо врачи забрали подпись Катина: «Как сапожник без сапог»

Кот (лоснится). В общем, как видишь, Кате после тебя лучше не стало, наоборот, она решила, что её отвергли, и пошла вразнос. И тому парню из Израиля ты не помог. Нобелевская премия мира, придумаете же! Вернулся он в Красноярск. И пьёт. Правда, пока похож на довольного. Зато мне вот после драников стало лучше во всех смыслах. Так что спасибо. Пойду посплю теперь у моря.

Эй то есть как нет я конечно знал что не всегда работает твою мать везде есть погрешность но Большая Сестра смогла меня курить бросить и про того парня точно знаю что нашёл квартиру зачем тогда она Катя же говорили высокая вероятность на хрена Большой Сестре

Кот (лоснится). Ой, ну ты даёшь. У неё куча денег, куча времени, и она очень хочет считать себя нужной и особенной. Классика.

Ладно молчу постой я вот ищу аккаунт Феди из Тель-Авива судорожно тыкаю пальцами скользят телефон падает на пол поднимаю сколько под кроватью пылищи ты хватит облизываться

Кот (лоснится). Нет, разумеется, что-то Большая Сестра может. И ты тоже. Вдвоём вы вообще очень даже неплохи. Но чаще тыкаете пальцем в небо.

Да в Красноярске Федя стоит в обнимку с какой-то девушкой шашлык вино сосны высокие как же красиво

Кот (лоснится). Просто раньше тебе было по фигу, а тут женщина вся такая закрытая, печальная и тоже на пенсии, как и ты теперь, дружок.

Заткнись! Я совсем не то имел в виду…

Кот (лоснится). Нет, хамить он взялся, ну ладно.

Кот кратко шипит убегает назад в окно и за ним запахиваются съезжая по кривым гардинам шторы они закрываются герметично как занавес

Вдох. Выдох. Спокойно.

Я выхожу на улицу, ищу алкомаркет, но всё закрыто. Среди ночи работает почему-то только палатка с мороженым. Усатый продавец сонно допивает чай и с улыбкой даёт мне мороженое «Голубая мечта». Я пытаюсь выяснить состав, но ничего не понимаю из его объяснений. Курд, похоже. Гугл тоже не подсказывает. Судя по вкусу сливки и… лаванда?

Зарядка кончается, возвращаюсь домой. Включаю свет в прихожей. Диваны напоминают гробы. Тьфу. Екатерина.

В животе камень даже после мороженого. Сизифов камень. Я гоняю пустые мысли. Думаю о том, какой на самом деле хочу герметичности. О том, стоит ли что-то предъявлять Большой Сестре и не отберёт ли она у меня тогда оплату. Я представляю самолёт. Он несётся с огромной скоростью и всё время на ходу, но внутри абсолютно неподвижен, чёток, спокоен. А ещё думаю о бедной семье из Испании. Даже профилей их не осталось. Правда ли нашли они работу? Большая Сестра скажет: не моё право. На этом наши полномочия всё.

Мои тоже? На самом деле неизвестность сплошная. Какое к чёрту наитие.

На следующий день я беру все деньги, конечно же. И ничего не продляю, ничего не говорю. Беру квартиру в родном городе. И беру в Стамбуле. Так и живу на две страны несколько лет. Хожу рассказывать анекдоты Екатерине, помогаю сиделке, с которой очень сдружились. Когда Екатерина умирает, я напиваюсь в драбадан и пишу Большой Сестре. Сообщение:

Ты дура самодовольная просто

Ответ:

Да, но посмотри, кто-то действительно оказался для радости. Для твоей.

Ответ ответу:

Послезавтра лечу в Красноярск. Будут подсказки?

– С площади Сан Хуан де Диос, – экскурсовод говорит на русском, но названия улиц произносит на испанский манер, не смягчая согласных, – через Кайе Пелота, – группа туристов семенит шаг в шаг и послушно вертит головой по траектории, заданной её рукой, – мы попадаем на главную площадь Кадиса – Plaza de la Catedral.

Маша ловит и ещё раз произносит про себя каждое услышанное испанское слово. Она хотела бы, чтобы вся экскурсия была на испанском, но из всей группы язык знает только она. В Испании многие туристы впервые – и кажется, случайно. Узнать их просто: проходя по улице, они внимательно смотрят в витрины магазинов и страшно боятся потерять из виду спину экскурсовода или выпустить карту из рук. По каким-то неведомым причинам они оказались не в популярной Барселоне или столичном Мадриде, а в крошечном, отдалённом Кадисе, точке в автобусном туре.

Но Маша точно знает, почему она здесь.

Экскурсовод останавливается – группа тоже.

– А сейчас вы увидите жемчужину Кадиса – кафедральный собор. Следуйте за мной, он будет по левую руку.

Жара, ненадолго смягчённая прохладой камней переулков, обжигает на открытом пространстве. Туристы щурятся и водружают на головы панамки и кепки. Улицы и площадь почти пустые – в Кадисе уже полчаса как сиеста.

– Бамо! – экскурсовод небрежно недоговаривает окончания. – Пройдёмте чуть дальше, чтобы нам было лучше видно. Здание собора сочетает в себе элементы нескольких архитектурных стилей: барокко, рококо…

Дальше Маша не слышит.

Собор огромен. Он светится – как солнце – и нависает над снующими людьми. Напротив собора – кафе с рассыпанными по площади столиками, людей за ними немного, но Маша уверена: они счастливее всех на свете. От площади разбегаются переулки, Маша сбивается на шестом, камень под ногами пышет жаром, всё вокруг в полуденной жаркой дымке. Солнце – как и собор – нестерпимо. Город из снов, из книг, из мечты.

Всё началось с Льва Толстого.

В семье Маши читали много, упоённо собирали библиотеку, дополняя собрания сочинения бабушек и прадедушек томиками с барахолок, новинками из книжных.

Перед восьмым классом Маша дочитывала из списка то, что не успела прочесть раньше, – очередь дошла до «После бала». Том Толстого Маша отбросила с бухающим в ушах сердцем, почти с суеверным ужасом. Невыносимо было остаться наедине со шпицрутенами, с физической тошнотворной тоской, и Маша схватила с полки почему-то второй том сборника пьес Лопе де Вега и открыла на «Учителе танцев». Через полчаса она простила Толстого, русскую классику, да и весь мир за несправедливость, страх и уродство. Всё это было больше не страшно, на их фоне сильнее, неизбежнее зазвучала красота: ведь где-то в пылающей, ослепительной Испании Альдемар мог быть вместе с Флорелой.

Маша прочла всё об Испании и от Испании, что было дома и в ближайших библиотеках: «Толедские виллы», «Алгамбру», «Дон Кихота» и забытого «Гусмана де Альфераче». И «Кадис» Бенето Переса Гальдоса, перечитанный не меньше десяти раз, открываемый в тоске и радости, в беспокойстве и безмятежности.

Тогда Маша не думала, что когда-нибудь поедет в Испанию: первые туристы уже начинали потихоньку выезжать из крошащегося Союза, но оказаться среди них и представить было нельзя. Только на уроке географии, силясь сквозь особенности ландшафта, языков и народностей увидеть то, о чём она читала у Гальдоса, Маша поняла – Испания реальна. Она действительно существует. Всё, что казалось размытым и недостижимым, обрело очертания, заполнилось хлынувшим солнцем, запахло солёной от моря кожей.

С этой же недели Маша начала учить испанский с пожилой переводчицей старой формации, идейной курильщицей, кашляющей хриплыми «хотами». Она же и помогла Маше поступить на переводческий факультет лингвистического университета.

Учёба была простой: лёгкой рукой, затылочным чувством Маша раскидывала апострофы и запятые. Сразу же поняла и полюбила субхунтиво – время, которого нет. Привыкла ставить знаки в начале предложения: ¿а как иначе ты поймёшь, что я собираюсь задать вопрос? Весна – примавера, дорога – камино, радость – алегриа. Слова заново обретали смысл, перевоплощались.

После окончания первого курса родители Маши подарили ей туристическую поездку в Кадис на шесть недель.

– Город невозможно узнать на экскурсии.

Рядом с Машей – Матео, он родился и вырос в Кадисе, живёт в старой части города, на кайе Сопранис, вместе с родителями и абуелитой – бабулей, выбирает университет и счастлив с ней познакомиться настолько же, насколько же недоумевает, почему она примкнула к нудной, замшелой туристической группе. Всё это он рассказывает – разумеется, на испанском – осоловевшей от ирреальности происходящего и скорости испанской речи Маше за три минуты, за которые – удивительно! – медлительная русская группа умудряется оказаться на другой стороне площади и скрыться последними спинами в переулке.

– Невозможно, imposible, naturalmente! Бамо! – говорит Матео, как и экскурсовод не договаривая окончания, и мотает головой: тёмные, блестящие, небрежные кудри, свет и праздник.

– Пойдём! – говорит Матео. – Я вас познакомлю.

И Маша идёт.

Время закручивается в спираль, пространство расширяется сообразно времени: в первый день они кружат около площади, доходят до центрального рынка – чуррос тонет в шоколаде, сахарная крошка липнет к пальцам, – проходят мимо собора с другой стороны, выходят к морю, водам Атлантики. Матео рассказывает о крае света, Геркулесовых столбах, второй экспедиции Колумба, как о себе самом, на одном восторженном, замирающем дыхании, а ноги у них увязают в песке. K вечеру возвращаются в город, краски густеют, обозначая границы, стирая свечение. Камни переулков матово отражают свет, гомон стихает – Матео тоже говорит тише и меньше, много спрашивает о Маше, но не про прошлое, про то, как ей сейчас, что она чувствует и видит. Света становится меньше, а запахов больше – полных, цветочных, ночных.

Во второй день в Кадисе дождь, пляска мокрой листвы, площадь Испании с памятником конституции 1812 года, сады Кампоамор, столик на улице под огромным зонтом, сухое вино, сладкий портвейн, бесконечные крошечные закуски – тапас, вид на море с каменной высокой набережной.

В третий Маша с Матео доходят до пляжа Калета – настоящий край света, ближе к закату быть невозможно. Кудри Матео неожиданно мягкие, рассыпаются под пальцами, а когда намокают, становятся прямыми – так он выглядит совсем тоненьким, хрупким. На пятый день Маша просыпается на кайе Сопранис – к пробуждению Матео сбегал за её вещами в отель («и тебе просто так их отдали? конечно, отдали, меня же все здесь знают, и тебя знают») и сварил кофе – и больше не уезжает.

На книжной полке в его комнате – Лопе де Вега и Гальдос. В оригинале.

Альдемар. Флорела. Кадис. Город не из мечты – во сто крат лучше.

За пару недель о камень и песок Кадиса обтёсываются острые уголки слов, уходит прилежное студенческое выговаривание. Кожа становится темнее розовинки ногтя. Больше никто из местных жителей не пытается говорить с Машей на другом, чужом языке.

Матео говорит:

– Я всегда знал, что это лучшее место на Земле. Но не знал, что оно может быть ещё лучше.

У Маши много новых имён. Матео старомодно называет ее mi media de naranja, половинкой апельсина, называет Маритой – любимой. Его родители говорят кариньо, милая, с мягким «н», но без привычной нам «й» в разделителе мягкого знака.

Маша прикипает нахлёсточным сварочным швом, вросшими друг в друга привычками – немного от тебя, немного от меня: обязательный утренний кофе, но никакого завтрака до десяти.

Матео – потрясающий проводник. Он не экскурсовод по Кадису, он его житель. Друг. Кадис сплёлся с Матео: Матео смеётся, и Кадис отвечает ему россыпью солнечных бликов в воде. Матео грустит, и город налетает viento de levante – восточным ветром – свести жителей с ума стуком о ставни. Долго они, к счастью, никогда не грустят.

Максималистичный, открытый, безумный – Маша думает о Матео и Кадисе в одних категориях.

В один из дней Маша с Матео выходят к вокзалу: люди группами заходят в огромные двери, туристы с огромными чемоданами, местные жители с провожающими родственниками.

Матео вздыхает, крепко – излишне – сжимает её пальцы:

– Несчастнейшие из людей. Я никогда отсюда не уеду. А ты, ниньо?

Маша толкает тяжёлые двери вокзала наружу и выходит на вокзальную площадь. Маше сорок пять, она кандидат наук и профессор лингвистического университета. В Кадисе она во второй раз в жизни.

В последний день в Кадисе Маша и Матео ссорятся.

– Невозможно за сорок два дня принять решение.

– Сорок один, сорок один с половиной, половину первого дня ты ходила с группой, мы потеряли её, потеряли, – он произносит в отдельности каждый из восьми слогов, – irremediablemente – безвозвратно. Давай встретимся здесь же, завтра? Не отвечай, и слышать не хочу! В крайнем случае, через неделю – тебе хватит, чтобы доехать, сказать маме и приехать обратно. Я буду здесь – так же, в двенадцать.

Путь из Кадиса до Москвы Маша предпочитала больше не вспоминать.

Как-то раз, на выходные они ездили в Севилью, смотреть корриду. Маша стояла у арены, не могла зайти. Матео смеялся – Марита самый строптивый бычок, – но смотрел с беспокойством.

– Ты в порядке? Хочешь, уйдём, вернёмся в гостиницу? Или хочешь, сейчас уедем домой, в Кадис?

Так и говорил. Домой.

Маша мотала головой. Домой пока рано.

Вместо корриды они пошли в Алькасар: кружевной, зелёный, полный жизни и воздуха.

В пасмурный московский полдень Маша стоит перед дверью дома родителей – и не может зайти.

– Мне нужно уехать.

– Нет, не нужно. Всё, что тебе нужно, есть здесь.

K часу родители отпрашиваются с работы, бабушки накрывают стол, сажают Машу во главу, не могут насмотреться, налюбоваться: какая она загорелая, взрослая, лёгкая, совсем другая. Маша чуть свыкается, возвращается в русский регистр, встречая неподдельный интерес, начинает тараторить: улицы, магазины, кафе, история Европы вперемешку с семейной драмой сеньоры Риверы – соседки Андраде, а внук ей, представляешь, «es mi vida» и не может открыть входную дверь, чтобы драматично удалиться.

Мама говорит:

– Как весело, Машунь! Но не может же там быть идеально. В гостях ведь хорошо, а дома лучше, да?

И Маша понимает – это так. Не может. Идеально вообще не может быть – хоть и кажется, что было именно так. И если вернуться, то она узнает это наверняка. Поэтому она не может. Своими руками порвать крыло бабочки, разбить совершенный витраж? Нет. Ни за что. Ей нельзя туда возвращаться.

Маше сносно. Да, тяжеловато и как будто неправда, как после дневного, крепкого, слишком правдоподобного сна. Потом вдыхать становится легче – в голове остаётся только драгоценный диафильм, кинокадры какой-то абсолютно другой жизни. Маша оберегает их, рассматривает редко и по одному.

Кадис преследует её – в рыбном ряду Преображенского рынка, внезапно безмолвном, каменном центре Москвы, невиданных цветах около метро. Тогда – десять? пятнадцать? с каждым годом всё больше лет назад – она спросила: как часто цветут эти цветы? Матео засмеялся – всегда. Круглый год. Это лучшее место – ты забыла?

Маша часто бывает в Испании – профессия обязала, да и любовь никуда не делась. Читает доклады в Мадриде, Барселоне, Валенсии, Саламанке, Севилье – не ближе, не ближе. Болтает на кофе-брейках, бесконечно переводит, много читает. Но на самый край света – non ultra – не приезжает никогда.

Кадис мучает её – не провалами в уже случившееся, а картинками из несбывшегося: кофе и рассказ про её студентов напротив улыбчивого, в ворохе кудрей лица, солнечный луч соборного витража под нежным углом во время венчания, ребёнок – девочка – в смешной пижаме выходит из спальни, зевает, одной рукой подтягивает штаны. Сонно тянет «мамита» – и говорит на двух языках.

Когда в её диафильме появляются кадры, которых она раньше не видела, со всей детальностью рисующие события, которые могли бы произойти, пока Маша писала диплом, училась в аспирантуре, ухаживала за родителями, вела первые пары, защищала кандидатскую, становилась доцентом, хоронила родителей, становилась профессором, Маша понимает, что ей придётся вернуться.

Первые несколько дней после возвращения в Кадис Маша просто гуляет, неосознанно двигаясь по нарисованной тогда спирали, только снаружи вовнутрь. Круги сужаются: она селится в Новом городе, идёт, начиная с полукруга побережья, понемногу углубляясь в проулки. Двигается к центру, упорно обходя главную достопримечательность Кадиса – и кайе Сопранис. Маше страшно, что Матео всё ещё ждёт.

И страшно, что нет.

Когда Маша доходит до садов Кампоамор на подходе к пляжу Калета, она замирает, действительно, клишированно задохнувшись.

– Вам помочь? Вы заблудились? – участливый юноша спрашивает её по-английски. Маша отвечает по-испански:

– No, gracias – нет, спасибо. До Калеты я могу дойти из любой точки города. С закрытыми глазами.

Юноша хлопает себя по лбу, смеётся – как неловко.

– Вы уже здесь бывали?

– Да. На исходе прошлого тысячелетия. – Маша не может отказать себе в тяжёлых живой, пульсирующей кровью, полнозначных испанских словах.

– Этого не может быть! Разве что родители водили вас за руку по этому парку.

Маша смеётся. И вместе с этим выдыхает.

На пляже предлагают сангрию за пару евро – раньше они с Матео брали вино с собой, устраивали пикник по всем правилам, в корзине несколько пледов, черешня и хрустальные бокалы. Родители Матео приходили к ним после работы, приносили ужин, иногда выбиралась и абуелита. Таких семей на пляже было много – Маша была частью одной из них.

Солнце отражается в блестящей пуговице тонкого плаща: сегодня день прохладный, преддождевой, маятный.

В новый приезд у Маши часто подступают слёзы: голос влажнеет, отзвучивает в переносицу. Ей не грустно, совсем: но вокруг так красиво, так правильно, что у неё не выходит оставаться спокойной.

Многое совсем по-другому: вместо карт продают симки, семейные продуктовые сменились на супермаркеты, антикварные – на mango и иже с бесконечными descuentos.

Что-то совсем такое же: гомонящие, приветливые продавцы, крошечные кафе со столиками в один ряд на узкой улице, чуррос – пахнет тестом и порошковым шоколадом, сыпется крошками сахара – по ним можно найти дорогу в прошлое.

K концу её отпуска – Маша могла бы взять два месяца, но страшно, было страшно ехать даже на эту неделю – остаётся два места на карте, на которые она ещё не решилась.

Маша выбирает: сначала свербящее, затем вечное.

Дверь открывает Матео – абсолютно такой же, как двадцать пять лет назад.

– Матео?

– Папы нет.

Маша делает шаг назад.

Матео – не Матео, его сын – смеётся и осеняет себя крестом.

– Папы нет здесь. Он переехал из Кадиса лет пятнадцать назад.

Через пять минут она уже пьёт кофе на кухне, на которой лучше всего было начать любой из своих дней. Вместо турки – кофемашина, вместо Матео – его сын. Ей страшно, не по-профессорски, даже не по-людски хочется спросить, сколько ему лет и как его папа познакомился с его мамой. Приходится сжать свою коленку: с неё ещё неделю будут сходить маленькие, круглые синячки.

– Я родился здесь, а вырос в другом месте, потом снова вернулся сюда. Понял: меня тянет к Кадису, я в него влюблён, я не могу уехать! О, подождите! Совсем заболтался. Хотите, я позвоню папе? Уверен, он сможет приехать сюда завтра! Или даже сегодня…

От кайе Сопранис до главной площади Кадиса – Plaza de la Catedral – пять минут шагом обычным и десять минут шагом Матео: с остановками на como estas c хозяином бара и официантами, на похвалить новые фиалки синьоры Риверы и на пару бросков мяча с малышнёй. Через площадь Сан Хуан де Диос выйти на кайе Пелота – и плитка под ногами сменяется на тёмный площадный камень. Маша поднимает голову: по левую руку – жемчужина Кадиса, кафедральный собор, на реконструкции, полностью закрытый строительным лесом.

Матео уехал – в это верилось ещё меньше, чем в то, что она сюда вернулась. Матео уехал – и ей тоже было пора уезжать.

До дома долгий путь: два с половиной часа до Кордобы, ещё полтора до Малаги, такси в аэропорт. Маша сдаёт багаж, проходит паспортный контроль и идёт к выходу на посадку B.

– Lo de siempre, señora?

Город выдыхает знойный день к морю через переулки, наполняясь густыми красками и глубокими тенями.

– Lo de siempre, да, как обычно, кариньо, – смеётся, жадно пытаясь вобрать свое «обычно»: туфли, скинутые под столик, прохладный камень под огрубевшей от песка пяткой, озарённая садящимся солнцем башня собора и белый надломленный росчерк пролетевшего самолёта.

У них ничего не получалось. Так изнурительно долго не получалось, что уже можно было бы признаться в этом не только себе, но и друг другу. Только кто тут за смельчака? Время признаний – из никогда не наступающих. Как там это принято называть? Временем сбора камней? Малёк собирал их всю жизнь – с тех пор, как начал себя кое-как осознавать и развлекать. Жёлтые гладкие, жёлтые зернистые, белые мучнистые, с сероватым налётом, белые сахарные, как кости, состоящие из едва различимых кристалликов. Красные мясные, красные вишнёвые, красные божьекоровковые. Серые всех оттенков и мастей – он научился различать вариации спектра. Чёрные – самые редкие – потому что чёрного в природе, если присмотреться, не так уж и много. Малёк привык к тому, что каждый новый чёрный камень оказывался тёмно-серым или коричнево-землистым после высыхания. Не истинно чёрным. Ни разу.

У них ничего не получалось, и он решил, что дело в том, что они не подходят друг другу. Как-то он даже попытался сказать ей об этом напрямую. Он вскочил во время завтрака решительно и шумно, так, что стул за ним картинно завалился на спинку. В правой руке он сжимал стакан разбавленного апельсинового сока из трёхлитровой канистры (о, этот синтетический вкус, который оседает на зубах на целый день), левая ладонь продолжала касаться стола – для устойчивости. «Мам, я понимаю, что я вам не подхожу, – он запнулся. Прозвучало как-то не совсем точно, потому что подходить «им» он вроде как и не должен был. Только ей. Старшему брату уже исполнилось шестнадцать, и ему подходили разве что размалёванные одноклассницы с голыми животами и хищными алыми ртами. Подходить Стефану (он сознательно избегал определений – они закрепляли бы за Стефаном какую-то роль в его жизни, материализовали бы его ещё больше, хотя куда уж там больше) – подходить Стефану он наотрез отказывался. Стефан не подходил ему. – Мам, давай по-честному? Я тебе не подхожу». Ему трудно дались эти слова, а потому, озвучив их, он приосанился и неосознанно поднял над головой сок, будто королевский кубок. Поднял и замер.

Он ждал скандала. Может быть, слёз или доверительного разговора на заднем дворе, в беседке. Он ждал реакции, подобающей силе момента. Он даже был согласен на писклявый ор Стефана, вопрошающего у люстры под потолком: «Что этот щенок себе позволяет?». Но не дождался. Малёк огляделся по сторонам. Брат продолжал бездумно жевать бутерброд, пялясь в мобильник, Стефан раздражённо тарабанил пальцами по столу, дожидаясь, пока кофе в джезве вспенится, мама докрашивала мизинец в ядовитый сиреневый. Малёк опустился было обратно на стул, но и тот его подвёл, и он шлёпнулся на пол, больно, смачно, обидно. Сверху на него обрушился апельсиновый липкий водопад. Брат со Стефаном загоготали. Мама от неожиданности смазала лак, окрасив в синтетический лиловый целую фалангу, и закричала голосом, не обещающим ничего хорошего: «Мал-ё-ё-ёк!».

На самом деле, у него было имя, нормальное, человеческое, настоящее. «Малька» придумал Стефан сразу после того, как въехал к ним насовсем. Он хотел выбраться из этого «малька», сбросить его, как отжившую кожу сбрасывают анаконды в естественнонаучных фильмах, отшелушить, отторгнуть. Но Малёк прирос к нему намертво, врос в него.

Они сидели в ряд: мама у иллюминатора, её когти, накрепко влипшие в волосатое запястье Стефана, Стефан собственной персоной, стянувший узкие ботинки и сияющий теперь новыми парадными носками, брат в капюшоне и огромных наушниках поверх. И Малёк, через проход, рядом с чужими мужем и женой. Чужие муж и жена целовались каждые пять минут и говорили друг другу что-то воркующе нежное на непонятном языке. Малёк подумал, что никогда не видел, чтобы мама с папой так целовались. Наверное, потому папа и ушёл. А ещё подумал, что все эти долгие шесть часов в самолёте все будут думать, что он принадлежит к этой семье, где воркуют и целуются. И эта принадлежность сделала ему моментально, полноценно хорошо.

Остров, на который их донёс неуклюжий пузатый самолёт, сразу же у трапа обдал Малька таким спёртым, горячим дыханием, какое было только у соседского Пирата, пока того не сбила машина. Земля вокруг была пыльной, выгоревшей. Малёк подумал, что здесь даже камней не наберёшь, только пыль. Где-то вдалеке морщились угрюмые жёлто-красные горы.

«Малёк, здесь есть настоящая пустыня. Такая, где верблюды живут, представляешь? И море тоже есть, и горы есть», – мама всегда начинала восторженно, каждый отпуск. Малёк не любил отпуска – в замкнутом пространстве всем вместе им удавалось протянуть без катастроф от силы пару дней. Малёк не любил раздеваться на пляжах, потому что выглядел кольчатым белым червяком, из тех, что заводятся в крупах. Или ужом-альбиносом. Особенно в новых розовых плавках с желтыми наглыми смайлами на них. Малёк ненавидел крохотные номера, которые они снимали, двухярусные кровати с их скрипом от любого движения и сальными шутками братца на тему пятен на простынях, ненавидел волосатую грудь Стефана и мамину манеру загорать в одних трусах, когда она переворачивалась на живот, он ненавидел общие туалеты с их вонью, пляжные кафе с их склизкими осьминогами на вертелах, море с его волнами и забавами.

У них ничего не получалось. И Малёк не мог больше так продолжать.

План был блестящим, подготовка – кропотливой. Он собрал все три шоколадки, что ему купили перед пивной, в которой они приноровились проводить вечера, с каждого завтрака отложил по несколько кусочков сыра и колбасы, наворовал хлеба с запасом и – даже! – разжился полиэтиленовым пакетом и бутылкой для воды. Пакет слегка попахивал сухой рыбой, у бутылки была пробита пробка, но тоже самую малость. Малёк дал этим вещам вторую жизнь, и хотел от них того же. Второй, новой жизни для себя.

Он вышел из дома чуть позже шести. Церковь вдалеке, как обычно, разбудила его своим колокольным перебором. Только его, никого больше. Малёк сложил весь скарб в хорошо простиранный и пахнущий уже лавандой, не рыбой, мешок, почистил зубы вдвое дольше обычного, предполагая, что нескоро ему выдастся шанс сделать это снова, надел позорную бейсболку с Губкой Бобом, решив, что ни один позор на свете не сравнится с солнечным ударом, и вышел из дома.

Малёк заранее условился сам с собой выбирать горы всякий раз, как дорога соберётся раздваиваться. Горы, а не море. Для тех, кто привык советоваться исключительно с самим собой, выбор редко кажется чем-то весомым, веса ему придают сторонние. Сторонних рядом с Мальком толком особо и не было никогда. А потому нескончаемые внутренние диалоги текли раздольной, полноводной рекой. Малёк с собой дружил. Пожалуй, он дружил только с собой и с фантомом папы, не с фантомом даже, а с неким фактом, что где-то когда-то тот существовал, наличествовал.

Солнце поднималось и краснело – так краснела заляпанная конфорка, когда Малёк решался порадовать себя сваренным вкрутую мелким яйцом или горячей, рыхлой картофелиной. Дорога из широкой превратилась в ленту, петляющую среди одиноких кактусов и высохших травяных островков. Малёк сделал привал у расколотого надвое замшелого камня – камни оставались его стихией, средой. Он сел на более покатую, гладкую половину и тут же ойкнул и вскочил – камень показался крутым кипятком. Малёк растерянно потёр шорты, тоже ещё горячие, но вельветово уютные, и решил перекусить стоя. Шоколада не хотелось, в горле уже пересохло, и Малёк собрал себе сложный многоэтажный бутерброд. Колбаса, хранившаяся всё это время под кроватью, заветрилась, сыр слипся. Малёк жевал тщательно, считая про себя. Шесть, семь. Он огляделся. Пейзаж изменился до неузнаваемости – деревья кончились, трава тоже. Земля под ногами из пыльной превратилась в красную, наспех замешанную с мелкими, прожилистыми камнями. Четырнадцать, пятнадцать. Моря уже не было видно, и Малёк едва мог вспомнить, в какой стороне оставил его, маму, пивную и пляж. Двадцать два, двадцать три. Над головой надменно парила какая-то огромная чёрная птица. Круг за кругом, с бесшумными сильными крыльями и крючковатым угрожающим клювом. Двадцать девять, тридцать. Малёк сглотнул. Правильно прожёванная пища насыщает лучше – об этом им рассказали на биологии, он запомнил. Он вообще неплохо запоминал всё, что представляло для него хоть какой-то интерес.

Малёк достал из пакета мокрую, тёплую бутылку и понял, что добрая треть воды из неё уже вытекла, хоть он и залепил жвачкой треснутую пробку. Малёк вкрадчиво пил и думал, что вскоре ему придётся искать ручей, а потом кончится еда, её тоже придётся искать. И новые кеды, когда он вырастет из своих, и шорты, когда эти станут малы. Взрослая жизнь казалась неподъёмной, наверное, такой же неподъёмной, какой она кажется взрослым, но на тех она сваливается неизбежностью, а Малёк вызвался сам, сам выдвинулся ей навстречу. Он аккуратно поставил бутылку в пакет, вытер о майку жирные колбасные руки и двинулся в путь. Солнце окончательно поднялось над кряжистыми, неровными горами и побелело. Солнце побелело, коленки покраснели. Малёк знал, что он на острове, а потому рассчитывал, что за горами окажется новый курортный городок с новыми пивными и загорающими, с новыми продавцами сахарной ваты и скрипящими выгоревшими переодевалками на новых пляжах. Там Малёк планировал свою новую взрослую жизнь. С какой-то новой школой и новым домом. И, наверное, новой, правильной семьёй.

Дорога давно затерялась среди пыльных, наискось изрезанных камней, и больше не напоминала ни ленту, ни тропку. Малёк уже толком не мог определить, дорога ли это вообще, и был ли здесь кто-то до него. Жара стояла нестерпимая, изнуряющая, такая, в которой не остаётся места ни звукам, ни запахам. Только стоячий густой перегретый воздух, которым не надышаться. Малёк слышал, как глухо стучит его уставшее сердце – стучит уже не в груди – в горле, в висках, прямо под красочным Бобом. Кровь, было такое ощущение, вытекла из всех возможных сосудов и запекалась теперь прямо под кожей, образовывая хрустящую, пористую корку, такими покрываются ссадины, если вовремя не промыть. Малёк обычно промывал – он боялся невидимых микробов, жаждущих всей колонией расселиться в его крохотных ранках.

Иногда он краем глаза замечал шевеление в камнях по обеим сторонам от его выдуманной дороги. Это были не ящерицы, не змеи (этого Малёк просто не снёс бы) – в камнях жили какие-то юркие мохнатые существа наподобие белок. Но всякий раз, когда Малёк поворачивал голову в их сторону, они исчезали, скрывались в расщелинах, сливались с горной породой. Мальку было тошно от назойливого, прилипчивого солнца, от нескончаемого подъёма, от страха, который неожиданно завладел его кишками и устроил там себе гнездо. Наверное, впервые за всю свою двенадцатилетнюю несчастную жизнь Малёк подумал о смерти. Подумал и тут же икнул, словно там, на другом конце, смерть вспомнила о нём. Во рту стало горько. И Малёк попытался залить эту горечь противно тёплой водой. Не помогло.

Больше всего его страшил даже не тот факт, что сегодня уже его может не стать, а одиночество, в котором ему придётся повстречать что-то поистине могущественное, что-то запредельно великое. Тут он, пожалуй, согласился бы даже на компанию брата или Стефана или – куда уж хлеще – шайки безмозглых старшеклассников, которые по большей части его не замечали, но иногда могли ненароком толкнуть или обидно обозвать. Малёк продолжал идти, но чувствовал, что сил в нём осталось так немного, что их вряд ли хватит на новую жизнь.

Они и впрямь закончились – не прошло и получаса. Малёк споткнулся о мелкий, корявый камень и упал на большой гладкий валун размером с походную палатку. Было ощущение, словно валун обтёр его наждачкой с ног до головы. Обгоревшая, распаренная кожа потрескалась. Малёк думал было промыть её водой, но воды осталось так мало, что её не хватило бы даже на его тщедушное тело. Малёк не нашёл в себе решимости встать, поэтому он перевернулся на спину и зажмурился. Солнце любило его с самого утра и не уставало любить. Малёк подумал, что едва ли когда-то в жизни он встречал столько концентрированной, насыщенной, персональной любви. Под веками бегали суетливые многоножки – жёлто-синие неровные пятна. И Малёк позволил себе погрузиться в созерцание. На секунду в глазах потемнело, и он испуганно разомкнул сухие веки. Темнота, должно быть, была смертью, во всяком случае что-то наподобие этой мысли заставило его оторвать спину от уютного, ласкового валуна. И ещё звук – свистящий, монотонный, синтетический треск, с таким рвались на тряпки старые простыни. На камне поострее и повыше сидела чёрная всклокоченная птица. Малёк попытался вспомнить название – такие точно были в учебнике, он даже мог припомнить картинку, слева от сороки, в верхнем ряду.

– Привет, – сказал Малёк и не узнал собственного голоса. От него ничего не осталось, только хрип и треск, словно от сломанного радио. – Я знаю, кто ты. Ты, кажется, ворона?..

Птица смотрела на него чёрными, блестящими глазами, лишёнными всякого выражения. Так смотрели мягкие игрушки, когда он засовывал их в шкаф, наспех убирая в комнате перед маминым приходом.

– А, нет – прости, пожалуйста. Ты ворон, – Малёк, наконец, вспомнил.

– Так точно, сэр, – ответил ворон густым, хорошо поставленным басом.

В другой, прежней жизни Малёк тотчас бы вскочил на ноги и ринулся бы куда глаза глядят, подальше от этой чертовщины. Но не теперь. Ему нужна была компания, кто-то рядом, чтобы как-то смягчить, сгладить встречу с неизбежным. «Так точно, сэр», – так папа в шутку отвечал на его вопросы, когда они занимались чем-то вместе: рыбачили или ковырялись в гараже. Малька неимоверно забавляла эта его полуармейская манера.

– Как тебя зовут? – Малёк не знал наверняка, принято ли у диких птиц обзаводиться именами, но никакого другого вопроса придумать не сумел.

– Печатная буква, – без тени сомнения ответил ворон.

– А какая? – Малёк и сам-то не мог похвастать обычным именем, но «печатная буква» показалась перебором даже для него.

– Печатная, – ворон повторил медленно, делая упор на все гласные по очереди, отчего его голос прозвучал механически. Яснее от этого не стало.

– Да я понял, но какая именно?

– Та, что я выбью на этом камне, – ворон кивнул в сторону Малька. – Если, конечно, вы, сэр, не готовы продолжить путешествие?

По красным, потрескавшимся от солнца щекам Малька потекли мелкие слёзы. Он не был готов. Ни к одиночеству, ни к ещё одному усилию, ни к окончанию пути. Ворон нетерпеливо повёл крыльями и сделал несколько шагов по камню. Его фигура выглядела пугающе, однако шаги оказались какими-то неуклюжими перепрыжками. Малёк даже засмеялся было, но вовремя остановил себя. Он боялся, что его новый попутчик соберётся улететь.

– Печатная буква, – неуверенно начал Малёк. – Не можешь ты побыть со мной ещё немножко?

– Простите, сэр. Это путь для одного.

Ворон расправил крылья и бесшумно поднялся в воздух, его крылатая тень заскользила по выжженным камням.

– Кстати, сэр, – ворон был уже высоко, и Малёк слышал его голос, размноженный старательным эхо. – Что же это всё-таки за буква?

– «М», – это был шёпот, не шёпот даже, а слегка подзвученный выдох. – «М»! Слышишь?

– Так точно, сэр.

– Так где ты остановилась?

– Да хостел в центре, безымянный. Что у вас, кстати, центром считается?

– Смотря где…

– Сказали, там в двух шагах – Городок чекистов.

– Ого! Не страшно будет ночью гулять? Там так, мрачненько…

– Да некогда особо гулять. Завтра уезжаю.

– А что, другого хостела не нашлось?

– Очень хотелось посмотреть.

– Да, памятник конструктивизма! Эта тема у нас распиарена…

Сегодня её задержали в Центре: проверяли дотошно каждую выданную карточку, показывали листовки с объявлением о пропаже Золотой карты, потом снова проверяли и отпустили, только когда убедились, что Ильгиза ничего о произошедшем не знает. Теперь она опаздывала. Город щурился, сонно, глядя на предрассветное майское небо. Разум предательски радовался солнцу, тёплому раннему утру, ловил за хвост далеко позади оставшееся ожидание школьных каникул, лета, чего-то жаркого, свободного, пахнущего только что подстриженным газоном. Школы не было – разбомбили, не было газонов, не будет и каникул – один только тяжёлый ржавый велосипед, который выдали в Центре, и карточки. И думать нужно было только о том, как быстрее привезти человеку дневную норму слов и увидеть вопрос в глазах: «ну, ну, сколько там сегодня?».

В метро, торжественном, глубоко протянувшем щупальца, Ильгиза освоилась быстро. Каждой станции вместо названия была присвоена цифра, на указателях, как и везде в городе, были изображены символы. Никаких слов. Слова остались только на зданиях государственных учреждений и на рекламных щитах компаний-гигантов, которые могли оплачивать тарифы на аренду слов.

Ильгиза протиснулась в вагон, забитый пассажирами, сонно смотрящими поверх пластиковых масок. Привыкнуть к маске было сложнее, чем к молчанию. Молчать их приучали в лагере для беженцев, когда Ильгиза только пересекла границу. И это было легко – молчать. Вокруг были чужие, но совершенно знакомые люди. Знакомые в том смысле, что говорить им было не о чем. Все и так знали, что осталось у каждого там, за спиной. Даже потом, когда Ильгизу поселили в многосемейку – повезло, досталась целая комната, – когда у неё стали появляться карточки со словами, она продолжала молчать. Прошлое трогать было страшно. Нет, не страшно. Невозможно. Да и те, на кого слова хотелось потратить, были далеко, или были вообще нигде.

Маски остались после очередной пандемии. В брошюрке, которую им выдали в лагере, говорилось, что маска защищала от вируса, от вредоносной экологии и ещё что-то про углекислый газ от дыхания и говорения, особенно от говорения. В маски был встроен механизм, отсчитывающий количество слов, которые можно было начислить, просканировав карточку. Распределением слов по карточкам занимался Распределительный Центр. Ильгиза читала, что раньше слова пробовали начислять онлайн, но после многочисленных хакерских атак от этого отказались: то диверсанты обваливали сервера, то слова со всего района падали на одну карту. Центр передавал карточки курьерам, курьеры развозили их получателям. Ильгизу на работу пристроили в рамках интеграции беженцев, а беженцев было много: одни бежали от войн, другие от нищеты, и многим, как и Ильгизе, бежать было некуда, кроме как в страну, которая всё это устроила.

Ильгизе не доверяли пока крупных доставок. Никаких престижных районов и Золотых карт с десятками тысяч слов – окраина, дома-муравейники и карточки максимум слов на пятьсот. Ей самой с рабочей надбавкой полагалось ровно двадцать слов в день. Карточки, неактивированные, копились у неё под подушкой.

Ильгиза вышла из вагона, пробилась сквозь плотную толпу, крепко сжимая руль велосипеда, вышла в город. Вспомнился пыльный, тёплый запах майского воздуха с лёгким душком свежей краски. Под маской пахло стерильностью и пластиком. Слушая привычное шуршание колёс о сухой асфальт, Ильгиза доехала до первого адреса. У первого подъезда потёртой пятиэтажки на лавочке сидели две старушки и молча смотрели перед собой. Прикрутив велосипед, Ильгиза обменялась с ними вежливыми кивками, открыла дверь мастер-ключом, зашла в прохладную серость.

Некоторые получатели, лица которых она видела изо дня в день, запоминались особенно отчётливо. Среди особенных квартир была квартира № 26. Из-за двери всегда пахло завтраком, обычно горячим хлебом или каймаком на восхитительно пахучем, нерафинированном масле. Здесь жила большая семья: муж, жена и четверо детей. Дверь открывала обычно женщина, Хава. На руках она всегда держала младшего ребенка, с большими, точно такими же, как у матери, глазами. Рядом крутились другие дети, два мальчика и девочка постарше. Хава всегда широко улыбалась под маской – видно было, как собираются морщинки вокруг глаз. Всегда, забирая карточки, кивала с благодарностью. Ильгиза представляла, как первым делом, активируя слова, та говорит что-то доброе, ласковое своим детям. Ещё были квартиры-близняшки № 129 и № 130: в одной жили две сестры, в другой два брата. Одна из девушек, Банат, была беременна, плоский ещё пару месяцев назад живот теперь заметно выдавался вперёд. Она всегда держала на нём руку, будто боялась, что Ильгиза её сглазит. Сестра её дверь открывала редко, а когда открывала, всегда торопилась, видно было, что ей не до вежливых кивков и улыбок. Банат каждое утро провожала сестру и не закрывала дверь, пока та не спускалась на следующий пролёт.

Сначала Ильгиза тоже должна была релоцироваться вместе с сестрой, но Гамире удалось уехать дальше, на запад. Ильгиза не знала, куда именно, поэтому каждый раз представляла её в разных городах. Воображала, как та живет свободно, бесстрашно. Как скучает вечерами по родителям, оставшимся дома. Боится ли она, как боится Ильгиза, что они злы, обижены, что не простят дочерей? Иногда позволяла себе немного помечтать о том, как сестра заберёт её к себе. Чтобы Ильгиза тоже могла жить бесстрашно. А пока это не случилось, её ждала следующая квартира, следующая порция карточек.

Один из братьев из 130-й всегда был в тёмно-синей рабочей одежде, он ждал Ильгизу, готовый сразу же, как получит карточку, уйти. Второй, Ахат, на работу не ходил: у него не было левой ноги ниже колена, и судя по тому, как неуверенно он передвигался на костылях, потерял её он совсем недавно. Он хмурился, провожая брата, также не спешил закрывать дверь.

Была квартира, в которой жили и работали несколько девушек-швей, в другой женщина устроила ветеринарный кабинет, в третьей – косметологический. Квартиры, несмотря на это, все были почти одинаковые, как из нудного сна: с потрёпанной мебелью из другой эпохи, сто раз перекрашенными дверными косяками и рамами. Ильгиза замечала на стенах картинки и фотографии, яркий коврик на полу или расписное блюдо на кухонном столе – материализовавшиеся воспоминания о доме. Была среди её любимцев пара молодых людей, которые всегда ждали её вместе. В их постоянных нежных прикосновениях друг к другу Ильгизе мерещились целые разговоры, казалось, что тело заменило им язык. В последней квартире жила одинокая бабка – Мамдуда. Она всегда долго шла до двери, пришаркивая. Дышала в маске шумно, тяжело, наполняя прозрачный пластик паром и капельками конденсата. Обязательно выносила Ильгизе конфету, какую-нибудь карамельку, липкую и сладкую, сжимала её руку своей, сухой и гладкой. Бабка была одинокой, и потому тратила на Ильгизу слова, настоящие слова. Здоровалась, прощалась, говорила спасибо. Её голос, звучавший точно так же, как голос Ильгизиной бабушки, заполнял её до краёв свинцово невыносимой тоской по дому, которая оставалась с ней до самой ночи, чтобы потом пробраться в сны.

Вечером, в многосемейке Ильгиза первым делом шла на кухню, готовила поесть: что-нибудь быстрое, сытное, безвкусное. Через тонкие стены слышались короткие разговоры соседей. Говорили на разных языках: иногда на своих, иногда на местном. Родной, привычной речи не хватало. Ильгиза видела, как приспосабливаются люди к отсутствию слов. Как заводят грифельные доски, пишут мелом, потом стирают рукой и снова пишут (бумаги тут было не найти, она была какая-то невозможно, до абсурдного дорогая и вечно в дефиците), как пытаются освоить жесты. Некоторые, как Ильгиза, смогли накопить на простенькие кнопочные телефоны. Набирали слова, щёлкая кнопками, и показывали друг другу маленькие экранчики. После ужина развлечений было немного: книги были дорогими, Ильгиза покупала их редко и старалась читать медленно, чтобы хватало надолго. Телевизор в квартире был один, совсем маленький, показывал всего несколько каналов: государственный с новостями, и развлекательные с немыми фильмами. Перед сном Ильгиза печатала длинные сообщения сестре, столько, сколько позволял объём сообщений. Она так и не завела местную симку, сеть телефон не видел, но Ильгизе приятно было нажать «отправить», хоть она и знала, что до адресата письмо всё равно не дойдёт.

Телефон провибрировал, привычно выдав ошибку. Ильгиза, убедившись, что дверь закрыта, залезла под матрас, нащупала пластиковый прямоугольник и вытащила наружу. Золотая карточка блестела в тусклом свете прикроватной лампы. Шестнадцать тысяч слов. Немыслимая ценность, попавшая к ней совершенно случайно, в плотно набитом конверте дешёвых карточек. Её счастливый билет, возможность получить достаточно денег, чтобы уехать и найти сестру.

На следующий день на работе, перед тем, как выдать карты, курьеров собрали в просторном холле распределительного центра. В самый центр вышла их управляющая, полноватая женщина в деловом костюме. Она откашлялась и, неожиданно, заговорила:

– Я, от лица всей администрации, уверяю вас, что никакие санкции, ни в виде штрафов, ни в виде любых других взысканий, не будут иметь место. Напротив, нашедшего карточку ждёт ряд вознаграждений и поощрений: в виде денежных выплат, словесных начислений, оплачиваемых выходных дней, – голос, приглушённый маской, звучал безжизненно, механически, – в связи с вышесказанным настоятельно прошу любое лицо, имеющее сведения о пропаже, незамедлительно сообщить представителю администрации…

Несмотря на тревогу, гудящую внутри беспокойным мушиным роем, Ильгиза думала о том, сколько слов было потрачено зря. Все эти ненужные обороты, пустые канцеляризмы, всё это могло бы превратиться в слова любви или нежности, в красивые слова, в живые, честные. О том, чтобы вернуть карточку, и речи быть не могло: она не верила, что нашедшего не будут проверять и не накажут. Нет, карточку надо было продать. Таков был план с самого начала, ну, или с того момента, как Ильгиза справилась с въевшейся под кожу во время жизни в осаждённом городе, а потом в лагере для беженцев, привычкой следовать правилам. Идея обмена была хороша, но как только дело дошло до реальных действий, стало понятно, что она практически неосуществима. Кому она собралась продать Золотую карточку? Кто её купит? Кто доверится ей и пойдёт на этот риск, и, главное, кому доверится она сама? Не только её слова и дыхание были заперты в прозрачный пластик маски, она и сама была в таком же пластиковом пузыре.

Хава сегодня долго не открывала дверь. Ильгиза дважды нажала на звонок и ещё до того, как та открыла, услышала громкий детский кашель и плач. Хава выглядела измученной, уставшей. Младенец плакал у неё на руках. Едой сегодня не пахло. Девочка крутилась у её ног, дёргала за юбку, но мать не обращала на неё никакого внимания. Забрав карточку, Хава закашлялась. Ильгизе досталась только её слабая, короткая улыбка. Она болела, и некому было в этом дурацком разобщённом мире ей помочь.

Сёстры, когда Ильгиза доехала до их квартиры, прощались. Банат сжимала запястье сестры, тянулась за ещё одним коротким объятием. Ильгиза отдала девушкам карточки, потом их соседям, стараясь не смотреть на до горечи пустое лицо Ахата. Она уже собиралась уходить, но в последний момент передумала, вернулась к квартире № 129 и позвонила ещё раз. Банат открыла, посмотрела на неё с удивлением. Ильгиза жестом показала, что хочет что-то написать. Девушка нахмурилась, но сходила за грифельной доской. Ильгиза писала как можно быстрее, пока та не передумала.

«Ваш сосед напротив, Ахат, каждый день тоже остаётся один: его брат уходит на работу, а он не может». Она показала Банат написанное, потом стёрла написанное ладонью. «Вам обоим одиноко». Банат смотрела на неё, неподвижная и нечитаемая. «Так не должно быть». Банат забрала у неё доску, покачала головой. Ильгиза кивнула. В конце концов, она лезла не в своё дело. Но когда Ильгиза спустилась до первого этажа, она услышала, как кто-то отпирает дверь. Она тихонько вернулась наверх и увидела, как Банат выходит на площадку. В руках у неё были конфеты и грифельная доска. Она робко прошла через пролёт, замерла у квартиры напротив, помедлила несколько секунд, а потом всё же решилась и нажала на звонок. Ахат открыл. Последнее, что Ильгиза увидела, была нерешительная улыбка Банат.

Когда Ильгиза доехала до последней квартиры, Хава все ещё не ушла у неё из головы. И, привычно обменяв у Мамдуды карточку на карамельку, она снова показала: можно написать? Та задумалась, а потом сказала:

– Заходи, хорошая моя.

Ильгиза неуверенно прошла в квартиру. Разулась. Бабка провела её мимо маленькой кухни дальше, в гостиную. В углу стоял разложенный диван, а напротив – огромный шкаф, заставленный книгами. Между тем Мамдуда протянула карандаш и одну из книг Ильгизе, открыла и указала на обложку: пиши. Ильгиза покачала головой, та настояла: пиши. Осторожно, чтобы не испортить бумагу, чтобы можно было легко стереть, Ильгиза написала о Хаве и детях и о том, как той не хватает сил, чтобы справиться с ними одной. Спросила, может, Мамдуда могла бы помочь с ребятами? Проследить за ними? Бабка читала долго, хмурилась за очками с толстыми стеклами, а потом посмотрела на Ильгизу и закивала радостно. Отошла, вернулась с фотографией:

– Смотри. Ребята мои. Сейчас большие уже. Уехали. Я старая. Здесь.

Ильгиза рассматривала мальчишек на фотографии. Серьёзных, строгих. Улыбнулась.

– Адрес? – спросила бабка.

Ильгиза написала.

K вечеру мутная тревога, наполнявшая Ильгизу с самого утра, усилилась. Она изо всех сил крутила тугие педали, чтобы скорее проверить, на месте ли карта. Но в комнате её ждал сюрприз. На второй, пустой кровати сидела незнакомая Ильгизе девушка. На коленях она держала пёстрый рюкзак, в котором, Ильгиза знала, было всё её имущество. Ильгиза словно смотрела в прошлое, на саму себя, в тот день, когда она оказалась в этой квартире, в этой комнате, в которой каждая мечта, каждое желание оказывается ограничено шестью квадратными метрами и плохо покрашенными стенами.

Спала новенькая плохо. Ворочалась, постанывала. Ильгиза же так и не смогла заснуть и вместо этого, накрывшись с головой одеялом, писала сестре, когда потом услышала, что соседка тихо плачет. Ильгиза хотела отвернуться, хотела сказать себе, что это не её дело, но вместо этого встала с кровати, подошла. Потрогала осторожно за плечо, протянула мобильный. Экран зелёно заглянул незнакомке в лицо: как тебя зовут?

Она взяла телефон, свет нервно задрожал в темноте. «Мунжия». Ильгиза улыбнулась, напечатала в ответ своё имя, а потом, не думая даже, что делает, потянулась вперёд и прижала её к себе. Мунжия не успокаивалась. Тогда Ильгиза вернулась к кровати, взяла одну из своих карточек, долго возилась, не попадая по кнопкам активации. Вернулась и заговорила впервые за долгое, очень долгое время.

– Тише, тише. Всё позади, ты в безопасности. Всё хорошо…

Слова, ставшие вдруг бессильными, пустыми, не помогали. Ильгиза посмотрела на счётчик на маске Мунжии, слов на нём не было. Она могла дать ей одну из своих карточек, но что из того огромного, непосильно чудовищного, скрытого сейчас внутри Мунжии, можно было бы уложить в двадцать слов? Помедлив немного, Ильгиза залезла под матрас и достала Золотую карточку. Затем сама же ввела код на маске соседки.

– Расскажи мне, – сказала Ильгиза. – Расскажи мне всё.

Та замерла, всхлипнула последний раз и начала рассказывать. Она говорила и говорила. И в каждом её слове Ильгиза узнавала собственные, невысказанные, застывшие у неё внутри и знала, что такие же точно слова носят на сердце все, кого она знала, все, кого она видела с тех пор, как началась война. Слова самой Ильгизы уже закончились, но она не хотела вставать за новой карточкой, не хотела выпускать Мунжию из безопасности своих рук. Они сидели так очень долго, пока ночь не растворилась в первых сизо-голубых утренних лучах. Мунжия закончила свой рассказ и теперь дремала на руках у Ильгизы. Ильгиза понимала, что скоро ей придется встать и оставить Мунжию одну. Вдруг её телефон завибрировал. Ильгиза посмотрела на экран, на зыбкую палочку, слабую, ненадёжную палочку найденной сети. И на сообщение. Входящее.

«от: Сестра».

Они отобрали у неё… – так Маша озаглавила список. Целыми днями и бессонными ночами она пополняла его – строчка и галочка, строчка и галочка. Рутинно, когда чистила зубы и умывалась. Или когда жарила себе и сыну яичницу на единственной сковородке. Белая амёба пялилась трёхглазо и жёлто со дна и никак не хотела переползать на тарелку. Маша тыкала в неё неуклюжей, слишком толстой лопаткой, тоже единственной, и вспоминала свою кухню, тесноватую, уютную, пахшую на весь дом корицей и горными травами, если Маша запекала барашка. И потевшую окнами, стенами – если томила с тыквой кашу или варила густой рубиновый борщ на южный манер – с фасолью и черносливом. Это была её кухня, в ящичках, шкафчиках которой жались друг к дружке, высились вавилонскими башенками сковороды, кастрюли, кастрюльки, сотейники и ковшики. На крючках висли разномастные лопатки, шумовка, половник. Всё необходимое.

Здесь и теперь думать про кашу и суп не приходилось – в сковороде их не готовят; про барашка тоже – духовки не было и в помине, только микроволновка в чужом прогорклом жире, в катышках похожей на бородавки пыли, с оплавленной, как дома, в лифте кнопкой. Маша к ней не прикасалась, она вела счёт утратам, заносила в список. Строчка и галочка. Они отобрали у неё дом, а она – отдала: впустила незнакомцев, безропотно запаковала себя и сына в коробки, часть мизерную перевезла, остальное – убрала на антресоль, подальше, чтоб не мешаться другой, не своей жизни. Отдала ключи. Они отобрали машину – любимую, маленькую, но вольную, с лёгким, обтянутым кожей рулём, который приятно согревался под пальцами. Маше и теперь снилось это гладкое ощущение тепла, а ещё движения – послушного, совершаемого по её выбору, меняющего пейзаж за затенёнными окнами. Они отобрали у неё…

Корзину, картину, картонку – дразнился стишком из детства голос в голове. И тут же в нём проступала материнская холодная резкость: Вся в бабку – та тоже вещи любила больше, чем людей. Но Маша не могла ничего поделать и никакое больше тут ни при чём, просто это были частички её жизни – крестражи, созданные белой магией, все вместе они складывались в Машу, какой она себя знала.

…и ма-а-аленькую собачонку – юродствовал и хихикал голос. И это тоже правда, разве что Йохан не был маленьким, а напротив, огромным, косматым – шоколадный ньюф, весь в слюнях и нежности. Маша впопыхах не успевала сделать прививки, оформить нужные документы, и Йохан остался у её брата. А Маше остался по-детски растерянный, из-под мохнатых бровей собачий взор, припорошенный пикселями – потому что зум и связь так себе. Йохан принимался сканировать взглядом комнату, едва заслышав её голос, иногда даже взглядывал прямо на Машу, и казалось, что вот сейчас он узнает, подбежит, лизнёт экран, замотыляет смешной загогулиной хвоста отчаянно. Но Маша больше не пахла сонной испариной, молочным кофе, вспотевшими подмышками, месячными, немытой головой или наоборот – банановой, сладкой свежестью, печёнкой, которую резала на паштет, имбирным чаем от горла и простуженными соплями, шелушащимися по зиме пятками, влажными от жары коленками, кислым винным душком после посиделок с подругами. В рамке экрана Маша пахла статическим электричеством и пылью, налипшей на слой технологичной ретины, – то есть ничем. И для Йохана её просто не было.

Зато Маша была для брата – врагом. И когда, заслонив собачью морду, он возникал в окошке и открывал рот, Маше чудилось, что перед ней несутся кадры из фильмов Миядзаки: гротескные дымовые тучи, механические туши летательных аппаратов взмахивают, скрежеща крылами, их разверстые брюхи ссыпают на мир чёрный торпедный дождь, с грохотом вспыхивают кровяные всполохи. Кто? С кем? Зачем? Маша пыталась уклониться, защититься воспоминаниями детства: скрипучий дом, сад, раскоряченные старые яблони, солнечная капель сквозь кроны шершавой листвы, они с братом пасутся у зарослей малины, на шее у каждого болтается не колокольце, но банка – литровая, бокастая, обмотанная за горловину тесёмкой. На дне перекатываются ягодки, но мало, ох как мало – бабушка будет ругаться и варенья не видать, но им с малиновыми губами, со сладко-липкими пальцами всё равно, что будет потом. У них есть сейчас. Было.

Но теперь её брат заколдован и проклят, как Хаул. Они отобрали его. Строчка и галочка.

Маша поставила тарелки с яичницей на стол, упала на стул, выбросила взгляд в окно – на красную церковь, на ёлочный базар на площади, на стайки прохожих в парусиновых ветровках, на бегущие по-весеннему в искрах неуместного солнца ручьи. Ворковали птицы, бухли почки. Такой вот канун Рождества – чужого и преждевременного. Мозг отозвался упрямой, живой открыткой: снежный буран саранчой бьётся в лобовое стекло, дворники мечутся, отбиваясь, в тесном натопленном салоне пахнет вспотевшей мандариновой кожурой, мокрой собачьей шерстью, мокрой собачьей пастью – это Йохан на заднем сиденье учуял сквозь полиэтилен баранью ножку и куриную печень на паштет – с мускатным орехом и сладким вином. Сын – мокрый вихор чёлки липнет из-под шапки ко лбу – сидит впереди, как взрослый, но тянется назад – потрепать Йохану слюнявые брыли. Потом возится с радио, не может выбрать, и они едут под неудобоваримое, трескучее как пурга за окнами попурри, и по обе стороны запорошенной дороги сахарные волны сугробов, а по ним – россыпью самоцветы, что разбрасывают щедро городские гирлянды. Цветастое на белом – как постельное бельё, которое Маша привезла. Она взяла простыни, наволочки, но оставила Йохана. А потом в местной Икее накупила одеял и подушек, но у них тут другие стандарты, и её набивной ситец оказался не в пору.

Они отобрали всё. Даже снег. Даже слова. Чтобы Маша не могла ничего вернуть. Новые имена вещей смахивали на проклятия. Маша представляла их зазубренными арматуринами – бурелом ржавого, гнутого металла. Язык ломался, бился о зубы, как пленённый зверёк, и из Машиного рта вырывались агонизирующие хрипы. Маша ходила по улицам молча, ссутуливалась и вжимала голову в плечи, если с ней заговаривали, словно и правда защищалась от проклятий, от железных прутьев. Слова находились, когда они с сыном оставались вдвоём. Привычные, родные, все сплошь злые. Маша бросалась ими как камнями, то ли давая запоздалый отпор тем, снаружи. То ли предчувствуя, что и сын перестанет быть её, его заберут они. Строила стену заранее. И сейчас, когда он вошёл на кухню весь нескладный, какой-то несоразмерно вытянутый, с этими дурацкими шлёпающими босыми пятками тридцать девятого размера, с дурацким вихром чёлки над вечно заспанным взглядом, Маше захотелось его обнять. Поэтому она кричала – бестолочь неряха ты посмотри на себя сложно что ли по-человечески умыться сложно да хоть руки вымыть и чавкать прекрати жевать с закрытым ртом не научили тебя да как жвачное тупое животное может тебе и вилку не нужно будешь так из миски или с пола как Йохан.

А потом как выстрел – хлопнула дверь. На столе осталась стоять тарелка с расковырянной, недоеденной амёбой, выколотые вилкой глаза-желтки протекли на фальшивый фарфор, заветрились с краёв.

Маша не хотела праздника, но ради сына купила еловый венок в бусинках можжевельника и остролиста, зажгла свечу – одну, хотя надо было четыре. Она пожарила на сковородке курицу, украсила на тарелках мандариновыми дольками, налила полный бокал вина – себе. Сын попросил поставить на стол лишнюю тарелку – местная традиция. Маша не спорила, только наметила пунктиром галочку в списке – они уже почти отобрали у неё сына. И налила себе ещё вина. А когда сын поел и ушёл спать, долго курила в окно.

Сигаретный дым мешался с туманной дымкой, которую не рассеивал тусклый фонарный свет. Влажно блестела булыжником пустая площадь, покинутый ёлочный базар за выгородкой походил на место преступления, сваленные грудой ёлки в мешках – на тела. Церковь стояла безмолвная, напряжённая, над запертыми на засов дверями болталась лже-маяком жёлтая, колючая моравская звезда, высокое витражное окно казалось замурованным, точно его заложили изнутри блестящим булыжником с площади. Маша усмехнулась – метафоре её отношений с богом, если тот вообще существует.

Колокола били полночь, когда появился он – в чёрном плаще с капюшоном шёл через площадь, и звон заглушал шаги. Последний удар принёс мёртвую тишину, как будто мира не стало. Тогда он остановился, посмотрел на Машино окно и на Машу. Горбатый нос, взгляд из-под капюшона – как колючка звезды. Сердце в мурашках забилось чаще. Маша знала, что он – её случайный гость. Она прикрыла дверь в комнату сына и впустила гостя, а вместе с ним запахи дождя, мокрой хвои, холодных мокрых камней, а ещё мокрой шерсти, тёплой шерсти, корицы, горных трав, мускатного ореха, сладкого вина. Маша чувствовала эту сладость на языке и тепло в груди, в животе. Свеча на столе плакала красным воском, язычок пламени бился, бился и потух. Гость улыбнулся, взял Машу за руку, повёл за собой.

Они шли сквозь туман густой и белый. Дул ветер – как водится в этом городе на реке – резкий, пронизывающий. Но Маше было жарко, и ладошка потела в сухой, крепкой ладони гостя. Чёрные голые ветки вяза порвали туман, на белом расплылись красные пятна огней. Послышалась музыка. Жёсткая, дёрганая, похожая на реку, не здешнюю – широкую, вялую, но на горную, сильную, что ворочает камни, со скрежетом волочёт их против воли, грохочет и ревёт. Такая музыка. И туман отступил, пророс толстыми прутьями решёток, голыми стенами: на них цвели огненные маки – тёмные, тайные, не райские кущи. Гость держал Машу, тащил за собой. Музыка сделалась громче, рычала в уши. Вокруг были люди – из одежды сбруи, шипы, чёрная грубая кожа ремней внахлёст на спинах, шеях. Их тела блестели от пота, дышали жаром, бились в спазмах, корчах.

Гость уже не держал Машу, его ладонь легла ей на бедро, поползла щекотно ниже по вельвету брюк. K коленке, икре, щиколотке с выпирающей остро косточкой. Гость опустился на корточки, завозился. Маша глупо хихикнула, представив, как он завязывает ей шнурки, хотя какие…

Р-раз, и всё опрокинулось. Карманы посыпались мелочью. Выпал проездной, мятый фантик барбарисовой конфеты из прошлой жизни, ключ от квартиры, где спал сын. Футболка поехала вверх, как едет в театре занавес, открывая сцену. Холодный сквозняк ластился к голым животу, спине. Жаром обожгло уши, щёки, виски – то ли от пульсирующей крови, то ли от стыда. Музыка хрипела, вдалеке извивались тела. Близко блестели начищенные острые носки мужских ботинок, капали на пол, сползая по складкам кожаного плаща, остатки дождя. Короткий чёрный хлыст, покачивался, зажатый крепко в руке.

Р-раз, и Маше показалось, что ей распороли живот – наискось, от ребра через пупок, длинным и точным хирургическим надрезом. Но на полу по-прежнему была только вода. Р-раз. Р-раз. Р-раз. По животу, по спине, снова по животу. Ритм такой же дёрганый, как у музыки. Такой же безудержный и жёсткий. Ногти Машиных повисших рук чиркали о бетон. Маша дёргалась нелепо, точно тоже танцевала. Подвешенная за ногу на тугом, жгучем шнуре, она чувствовала свои глаза – две наливающиеся соком ягоды, что вот-вот лопнут. Маша хрипела, взгляд заволокло малиновое месиво, красное марево, тёмное маковое море, над которым кружили чёрными галками, как на детском рисунке, вороны. И нахально, по-вороньи гаркал мерзкий голос:

K-кар-зина

K-кар-тина

K-кар-тонка

Морозное серое утро проглотило тени, облизало льдом тротуары и площади. Маша бежала, оскальзываясь, хромая, к маяку моравской звезды над воротами церкви – красной и строгой. K ёлочному базару, где еловые лапы прорвали мешки, распушили тёмную хвою. Девочка-проститутка, укрывшись за ними, поправляла задранную курточку, красила распухшие губы в карманное зеркальце, потом вышла к дороге и на первом, мелком снегу принялась чертить носком туфли своё имя. Маша пробежала мимо, не чувствуя тела от холода, мыслями – в сажевой гуще вороньей стаи. Заскочила в подъезд, пронеслась по ступеням, пролётам. Птицы кричали, хлопали крыльями, ломая перья. Маша колотила в дверь, она могла бы её выбить. Но дверь открылась сама, предъявила нескладного мальчика – вихор чёлки, заспанный, растерянный взгляд. Маша зажмурилась, сгребла сына, уткнулась холодным носом в тёплые мурашки его шеи. И тогда стало совсем тихо и белым-бело.

я прошёлся по Панамерикане и свернул на пляж

там лежал морской лев с грустным личиком

к нему подошёл мужчина в шляпе и крассной рубашке с мешком листьев коки в руке

и посмотрел глаза в мёртвые глаза

рядом шёл малой с тыквенной фляжкой

я отбежал от них в небольшом ужасе в туман, скрывающий от нас

бесконечность океана

там мужчины загружали трак (как машинки у нас в детстве) мешками с корнеплодами

я пошёл дальше и вышел на пляж с зонтиками и ресторанами по 25 солей (грабёж!) 6 пив за 19

чёрный песок засыпает останки птиц

трясётся мимо туктук хундай

Поэт с потухающими глазами

Сидит и ждёт пиццу

Посреди пиццерии лежит бумажный конвертик

Мой но пустой

Голова шумит и грохочет океаном

Воллной что набрасывается на меня

Обессилевшие руки не в силах удержать скользкие края доски

И она тянет меня к берегу всллед за собой

На камни

Памп ит лаудер играет в пиццерии и пахнет подгоревшим сыром

Сёрф гитарки в дань уважения прошедшему дню

Нашёл на другом конце океана

Родную землю обетованную

Пустынную и пустую

С дребезжащими проржавевшшими тойотами и крысами на пляже

На рассвете из-за моей спины в Пацифико выглядывают выгоревшие Анды

Хоть я и немного нелеп как недописанное стихотворение

сумасшедший город из джеймс бонда

половина – это светящийся нефтеперерабатывающий завод и огромные цистерны

вторая половина – бесконечный гул с отлетевшими шлюхами (бабуля сидит на клумбе в мини-юбке сапогах и ушки на макушке)

но как я сюда попал? и почему я опять провёл сутки в автобусе?

вчера затопило Трухильё, Панамерикана сломалась и автобус развернули в терминал

там я и уснул

всё проспал

с утра поссыл в туалете и меня отправили к соседям а остальных пассажиров уже и след простыл

там постоял в очереди и помог бедолагам с моего автобуса с кучей стульев и урн

нас подвинули от кассы чтобы разобраться с собственными пассажирами, застрявшими здесь

но в итоге обилетили

ещё я съел сэндвич блин с ветчиной

но понимал что кто знает когда поем ещё да и ночь в автобусе не самый кайф надо подкрепиться

потом мы ехали и я уснул проснулся уже в Чиклайо. через пару километров к чертям вырвало колесо под туалетом и мужики думали его починить

но потом забили и мы поехали дальше

пока стояли всем автобусом пялились на разорванное колесо а мимо летели грузовики а вокруг лежала помойка в песке и воняла

проехали минут пять и встали на питстоп. колесо выкрутили

через пять минут встали на обед

я съел половину паршивейшей тортильи с рыбой старой и коричневой уже

залил инка колой и успокоился

больше не уснул а смотрел сквозь краску на стекле автобуса как пустыня ограждена забором и солнце тискается о тучи

после Пиуйры и Саллена въехали в сумасшедший город Талара уже затемно

почему то все дороги в слое глины и троттуары, скользить приходится

не стал брать тук тук решил прогуляться

поскользнулся (но не упал!) докопалась слепая собака в отеле загнули цену

попросил наводку на дешёвое, под стать моим грязным штанам, жильё

махнули направо по тенистой улице в грязи

кнопку двери трясущимися руками открыл дедушка и загнул цену

на двадцать солей разогнул

отель годов 50х времён местного нефтяного бума

вряд ли здесь кто то жил после

мебель основательная и вентили в ванной как в музее

зато горячая вода

но окно выходит на парадную лестницу

орут собаки

вентиллятор не работает а тут жара

думал еду на север а тут это ближе к экватору

за стеной стоят доисторические тренажёры

душно от усталости

а как я вспотел съев китайского супа с перепелиными яйцами!!!!

но спасибо деду что накормил и выдал напиток в дорогу

напротив тусовка семьи с танцами и собаками

в городе щёлкают скейтеры

руки отваливаются пора спать

пришлось расчехлять газовую зажигалку потому что вентиллятор задувал обычную

обжёг палец

поздно жесть но тут город поздний

либо я от городов отвык

тусуютсся все с детьми парочками по одиночке

а уже 10 часов было

рынок вещевой с чего-то работает

мб всё из-за жары

днём ныкаются

разумно

собаки всё визжат, лапы скользят по грязи

я тут совсем метеорит из другой галактики

смотрят во все глаза

а куда им ещё смотреть

мерцают инопланетными лучами казино

мужички на входе трутся

куча казалось бы опасных// стоппп

мимо проходит группка челиков в белых футболках и на золотых цепочках////

но так куча мужичков подпирают заборы

думаешь вот ща как прикопаются

а они: мото, мото

и голодный тук-тук рядом

как же фигарит ветиллятор, ща сдует в стену

приятно лежать в кровати в номере отеля

лампочка горит

ванная своя ещё и с горячей водой

постель застелена лично дедом

не хотел на 50 солей съезжать потому что час застилал её

та и понятно

и уже вспотел от обессиливания

потом ещё дичайше вспотел после супа, но возможно про это я уже написал

в Перу не понимаешь какой вид безумия практикуется в новом городе

но всё равно они все такие мягонькие и приятные на вид и разговор

хорошенькие

крепко сбитые мужички все в большинстве и девчонки примерно так же только поколышастее

ребёнок пытается поднять кого-то с газона

в конце бульвара гигантская надувная горка

не понимаю, как двигаться после избавления от всех желаний

кроме сёрфинга

дай бы рёбра отошли а то ёмаё хрупкий каркас

второй раз за поездочку

а тут в самый ответственный океанический момент

на закате как мираж, до самого горизонта разлились рисовые поля

и в темноте уже споткнулись о каменную гору, за которой перекатыевается песочек

пустыня не однородна, варьируется по частоте зелёных клякс дерев

бывается что и вся в деревьях

ан загляни под листву, а там то и песок опятьж

хочу в деревню жечь костёр и смотреть как у окна сопит, кутаясь в одеяло

а за окном снега опять насыпало

в океане торчат ржавые платформы

в зените орион

над домом Большая Медведица

Ваня смотри внимательно, это раз и навсегда

когда я ходил из школы, то мне бывало лень любоваться зимним парком или звёздным небом и я думал, что это будет всегда я так буду ходить же

школа институт

тропинка вправо, по ней можно срезать в сторону Шоссейной

там воришка прятал телефон от хипстера, а я догонял за компанию

вроде даже драка была

и дом потом, после переулка

под ногами вырастают лежачие полицейские

ты не был на тайнинке, ты меня не знаешь

главное ничего не бойся и делай что хочешь

но с деньгами у них конечно проблемы

немного жадненькие, но как то естественно

накинут непонятно за что сверху

а потом тип скостят и вот как будто скидочка

хитроу

как же мы все улыбаемся здесь друг другу

и телеэфизор с каналами нерусскими

завтра оскар что ли, показали намёк на такое

а я в деревню к платформам жечь костёр

и кататься на сёрфинге

главное чтобы каркас отошёл

++++

приснилось как меня встретят. как я лежу в постели с некоей девчушкой и вдруг слышу их – голоса моих друзей.

«прости, дорогуша, я их давно не видел, ну ты понимаешь» – говорю я, сдерживая порыв лететь на эти голоса. выхожу куда-то, что похоже на подземный переход и меня сразу подхватывают руки.

«дююк!!»

«аккуратнее, данила!» (данила почему-то в светло-зелёной кепке) у меня всё болит (рёбра болят от сёрфинга, кожа сгорела примерно везде).

Но Данила держит крепко. потом мы идём в какой-то магазин, там у входа и у ящиков ещё и ещё друзья, все улыбаются. но…

да вот же он! из-за терена выглядывает Егор и орёт с клокотом в горле:

«дюююк!!!!»

опять пытаюсь объяснить, но уже поздно, потерплю. и егор образца года 2017–2018. да и данила. и мы на входе в супермаркет но они уже всё купили. осталась только рыба.

а в рыбной лавке уже некая милая девушка от нашей тусовки, взяла пару тушек, болтает с продавщицей про то, что я не ем мясо.

«а, значит и на самолётах он не летает?»

я вклиниваюсь в разговор – «так я только сегодня прилетел!»

девушка оборачивается и смотрит на меня влюблёнными глазами. за кассой сидит армянин, перед ним несколько медальонов форели.

«если в следующий раз сделаете заказ с облака, то вам будет скидка»

«так с облака сейчас же нельзя больше» – отвечает кто-то из наших.

«да, тяжело сейчас» – опечаленно качает головой армянин. а потом прыскает от смеха – «сказал, как старец, каждый мой седой волос это сказал» – и показывает пробивающуюся серебряную поросль.

среди ребят появилась мама и внимательно смотрит на рыбу. все такие счастливые.

в окне появляется Элина и спрашивает, не продают ли тут плейстейшн.

«я везде буду спрашивать, иначе не найду» – говорит она и убегает.

я проснулся и лежу. жужжит вентиллятор, задувая в москитную сетку, солнце только встало над бурыми горами, но сегодня видно облачно, серовато. я лежу и не могу встать, слышу и слышу и слышу голоса друзей.

+++++

из океана ко мне прилетела

чёрная птица с длинным серым клювом

и плюхнулась умирать под моим гамаком

высоко задирая голову и расправив крылья

на пару метров вокруг

закатывая глаза и запрокидывая голову

она смотрела в синеву за торчащие

платформы нефтедобычи за горизонт

утыканный этими же платформами

потом он чёрный красавец, парящий в

взнузданной пене волн в дымке голубовато

зелёной

закинул голову и не смог её опустить

тело вывернулось и я его оставил

это был последний миг птицы.

На холме стоит столетний дом

Остатки от британских петролиумщиков

Хиппи заселили его и непонятно кто тут гость.

Дом огромный, в комнатах теряются

Сёрферы десятками.

В левом крыле комната для йоги

С ароматным полированным паркетом

Окно в океан и птицы из облетевшего

Сада.

Направо – зал для игры в бильярд

и сэндвичей с клубничным джемом.

Ещё есть искусство, но я от него не

визжал.

Во внутренний двор выходят десятки

комнат и пристроек. Везде кто-то

живёт.

Нет электричества.

Цвет дома йогурт, вокруг кактусы и

куча прикольных мест для чилла.

Я выбрал с гамаками и тростниковой

крышей. Рядом и ухо. Над ним на

дереве постоянно тусуются стервятники

и жрут рыбу. Воняет.

Рассвет встретил в ухе с пяточкой,

Когда разбудил предрассветный бриз. Небо

светлело, а платформы ещё перемигивались

красным. В деревне что-то полыхало.

В дереве через бухту – тоже.

Вот бы всегда было утро с пяткой

В гамаке.

Там же в деревне прокрастинирует

Подвизгивая журавль нефтенасоса.

Прилетела огромная стая птиц.

Кружат.

А что если я мог его спасти?

Но как? Я же не орнитолог.

++++++

выведи меня панамерикана

к океану

green water blue water

закаты таких цветов как твоя любовь

закаты над Амазонкой как карнавал пышные и грудастые

а на Пацифико как костёр в пустыне

крабами по норам разбегаются пустые громыхающие мысли

и лежит морской котище, думая погибать

женщина меня боится и оглядывается через плечо

делаю странные движения, которые бы маньяк точно не стал бы делать

разговариваю с океаном

из ноутбука выпал волос мёртвого кота

стряхну в пыль.

лазаю через задвигаемые наверх окна, трусь сгоревшими ногами о раму

дом захватили местные важные пухлые ребята лет 5ти, перекатываются шарами по гулкому деревянному полу. надеюсь соседка меня не боится больше, я ей сказал буэнос диас.

вчера после чудовищной сессии мы сидим с Джэком в кафе и я рассказываю:

(перевод с русского)

«ай вос рили хай (я был очень высоко) энд ай ремемберд (и я помнил) что мне надо разобраться с бардаком на постели (that I have to deal with mess on my bed) для этого мне надо было включить свет, но у меня теперь соседка в комнате! I was really shy and tried to understand is she in her bad or not yet. (я попытался понять тут она уже лежит или нет. аккуратно) бад бекоз ай вос хай ай джаст ран инто рум гет стриктли ту хёр бэд энд стэйред ин ит (но я то баляля и просто вломился в комнату и сразу бросился к её койке и уставился прямо в неё (пометка: все койки завешиваются москитными сетками и сквозь них реально фиг поймёшь сразу так что внутри. (не то чтобы это меня оправдывает))

ну и разумеется я ничего не понял. но опомнился (because I got high I got high I got high) задумался. почесал в грязных песочных волосах, слипшихся от соли (Pacifico or Medvedkovo??) бросился к выключателю и врубил свет. и тут же выглянул и уставился сквозь её (Мария её зовут, как отмечено на доске в корридоре) москитную сетку белого цвета.

ничего не понял, но полотенца там вроде не было днём.

в ужасе вырубил свет и затих. выглянул

начал, грустно бормоча ходить вокруг кровати и смотреть на тот мессс. Путта! светло же)

комната была обласкана холодным светом дворового фонаря, льющимся сквозь эркер с витражиком.

– Wow! – сказал Джэк. Мы ждали еды уже полчаса и было совсем голодно, сводило живот и мозг. я постоянно сбивался с английского на испанский или русский. мы немного пересёрфили, часа на два. у меня сгорели ноги до основания. мб добил прилив, затопивший тропу. там, где мы прошли четыре часа назад, били по камням волны метра по два. а мы-то ещё с досками и босиком как заскользили по этим камням. в обход скалы по раскалённому песку тоже не вытянули. пришлось обплывать по океану. прошли сквозь ряды лайн-апа. уверен, что кто-нибудь подумал, что мы пытаемся перебить очередь. но мы гордо проплыли мимо и ушли за каменный выступ. и там уже практически по ветру. под конец уже накрыло подбросившей к берегу волной. в пене, с закрытыми глазами я дёрнул руку в воде и выхватил сбитую с головы кепку Duke energy.

меня то ли сбило, то ли не хватило скорости из-за неправильной постановки, но в итоге я висел в воде, держась за доску. и тут с криком я вижу офиигеть какую большую волнуёмаё

и на меня несётся, немного согнувшись, в серой панаме, с красным лицом и рыжей бородой (представьте священника) Джэк. глаза вперёд, а за ним неплохой такой вал, самый большой за день думаю. скорость максимальная, девчёнки с копчёнами мягкими попами разлетаются в стороны, чуваков сбивает с досок беснующаяся пена, я захватил побольше воздуха и нырнул, задавив нос доски под воду. а дальше как в стиральной машинке.

март’23

Уанчако-Лобитос

Автобус ехал семнадцать часов. Хуже всего становилось ночью: ни уснуть, ни ноги вытянуть, ни почитать. Часов до двенадцати водитель крутил по телевизору какой-то невнятный сериал про любовь, но Вера старалась не задерживать взгляд на экране. Речи персонажей были глупыми, любовные сцены – неправдоподобными. Но когда телевизор наконец выключили, а весь свет в салоне погасили, легче не стало. Жар и вонь автобусной печки шевелились в её ноздрях и не давали даже задремать. За окном не происходило ничего. Вокруг их автобуса – только серая августовская ночь с редкими тусклыми фонарями. До Екатеринбурга оставалось пять часов пути.

Вера невидящим взглядом смотрела в окно. Она ехала этой дорогой второй раз за два месяца. Первый – в июне, поступать. Тогда она ещё не была уверена, что всё сложится. Второй – сейчас, когда не сложиться уже не могло. Приказ о зачислении на сайте факультета вывесили два дня назад. Делиться радостью было не с кем, кроме Лёшки. Она написала ему смс. Не доставлено. На счету телефона оставалось еще немного денег, она набрала Лёшкин номер: абонент недоступен. Ладно, разберёмся.

Ждать одобрения от мамы было бесполезно. Она хотела удержать Веру рядом с собой, а ей было тесно в их маленьком городе, невыносимо душно рядом с матерью, хоть и жалко её. Мать второй месяц лежала в своей комнате лицом к стене. «Я тебя вырастила, я больше не могу».

Перед поездкой на вступительные Вера сходила в церковь, купила два дешёвых серебряных крестика, повесила каждый на капроновую нитку, как в детстве делала бабушка. Один оставила себе, второй положила матери на кровать, ближе к изголовью. Сказала: «Надеюсь, у нас с тобой всё будет хорошо. Возьми крестик, у меня такой же. Так мы будем вместе». Мать не пошевелилась, не повернулась к ней. Вечером Вера увидела капроновую нитку свисающей из мусорной корзины. Крестик болтался на ней.

«Ой, калина, ой, малина да студёная вода. Ты скажи, скажи, калина, как попала ты сюда…»

Мать очень любила эту песню. Она стеснялась своего пения, но всё же пела её тихонечко за какой-нибудь монотонной работой. Полола морковную грядку – и пела.

«Как-то раннею весною парень бравый проезжал. Долго мною любовался, а потом с собою взял».

Мать мечтала о таком «бравом парне» всю жизнь, но его не случилось. Наверное, она проще отпустила бы Веру от себя, если бы дочь позвал с собой такой вот «герой». Герой. Вера вспомнила Лёшку. На бравого парня он тянул с большим трудом, но думать о том, что они снова встретятся, было приятно. Она фантазировала. Например, он устроится на работу, и они снимут квартиру. Но это было бы слишком похоже на сказку, а в сказки Вера уже не верила. Даже лучше было бы, наверное, если бы Лёшку взяли разнорабочим в общагу и дали шестиметровую «бытовку». Вера приходила бы к нему, им было бы так хорошо в тишине…

Летом Вера вязала Лёшке шапку и шарф. В жестяной банке из-под новогоднего подарка, где мать держала пряжу, она нашла несколько тугих клубков одного – фиолетового – цвета. Кажется, когда-то это был свитер. Вера посмотрела на клубки и решила, что на шапку и шарф их должно хватить. Она придумала, что шапка будет тонкая, в облипку, со спущенными «ушами» и завязками, а шарф – неширокий и недлинный, так, чтобы хватило полтора раза обернуть вокруг шеи.

Вязала она без всяких схем, которые всё равно не умела читать, на глазок, крючком. Выходило так себе: пряжа, которая однажды уже была связана, никак не хотела красиво ложиться в новые петли. Но Вера упрямо продолжала вывязывать «столбики» один над другим. Её успокаивал процесс. Руки заняты, голова пустая. Сиди, считай, не думай. Она закончила работу как раз в тот день, когда узнала, что поступила. Затёртый полиэтиленовый мешок с кривенькими шапкой и шарфом были первым, что она положила в сумку с одеждой.

Всего сумок получилось три: в одной была одежда, в другой – старенький комплект постельного белья, два полотенца, тонкая подушка и красное одеяло из верблюжьей шерсти, которое бабушка купила ей ещё в детстве «на приданое». В третьей, самой тяжёлой, лежали кастрюля, сковорода, мешок с гречкой, килограмма на два, и такой же – с макаронами, а ещё тарелки и чашки – по две. Сейчас её вещи были где-то на самом дне багажного отделения автобуса, ждали, когда Вера их достанет и понесёт. Она представляла, как Лёшка встретит её на вокзале и поможет донести сумки до общаги. Она представляла, как откроет ту, что с одеждой, и сама наденет шапку на Лёшку, и как из-под неё будут торчать завитки его рыжеватых секущихся кудрей. Она сама повяжет ему шарф, только бороду надо будет аккуратно поправить.

Тут в Верином сознании рядом с нечёсаным кудрявым Лёшкой появилась Оксана с ёжиком коротких светлых волос, с обмусоленной сигаретой во рту и вечным прищуром от сигаретного дыма. Невозможно было думать о нём и хотя бы краем памяти не тронуть её. Слишком близко друг к другу были эти двое. Вера не верила, что на самом деле Лёшка выбрал её, а не Оксану. Не верила и боялась, что снова встретит их вместе, как в то первое утро два месяца назад, и старалась не думать, что это она сама так легко, так тихо и так подло разбила эту странную и красивую пару.

Тогда, в июне, она ехала тем же автобусом. На Южном автовокзале была уже в четыре тридцать утра, едва рассвело, автобусы и трамваи ещё не ходили. Да и как добираться до общаги, бог весть… Вокзальный таксист сказал: пятьсот. У нее на две недели вступительных экзаменов было всего две тысячи рублей – бабушка дала. Куда деваться? Поехали. Приехали быстро, оказывается, от вокзала было всего-то пару километров по прямой. Кто же знал?

Двери общаги были ещё закрыты. «Время работы – с 6.00 до 23.00», – прочитала Вера на табличке на стене. Вряд ли в шесть её заселят: была нужна ещё какая-то справка из приёмной комиссии, что она теперь – а-би-ту-ри-ент. Но, может, хоть сумку с вещами разрешат оставить.

Вера села прямо на бетонные ступеньки, сумку бросила рядом. Было ещё прохладно: тепло на Урале даже летом – нечастый гость, а ранним утром – и подавно. «А дома – жара и кузнечики поют», – невпопад подумала Вера. Она чувствовала сырость и холод ступенек сквозь джинсы, но не вставала. Смотрела на выщербленный асфальт перед собой, дышала. Воздух был другой на вкус, с каким-то странным душком, она не могла понять, с каким. И сосредоточиться на этой мысли тоже не могла.

«Привет», – на ступеньку рядом с ней упали двое, парень и девушка. Оба в белом. На нем – растянутая футболка, тонкая и почти прозрачная, явно несвежая (ей почему-то сразу захотелось понюхать, как она пахнет), на ней – длинная белая юбка-разлетайка и короткий белый топ, плотно обтягивающий большую грудь. Они держались за руки, гладили друг друга по волосам и целовались. А потом стали говорить с Верой. Парень сидел к ней ближе. Спросил, как её зовут.

«Арбитура?» – спросил он, невинно вставил лишнее картавое «р».

«Что?» – не поняла она.

«Поступать приехала?» – девушка выглянула из-за головы парня, улыбнулась приветливо, искренне, счастливо.

«А, да».

«Ну, удачи. Пошли, Лёшка, тут “Мегамарт” круглосуточный есть, нам еще сижек и “резинок” надо купить. И поесть бы чего-нибудь…»

Они вскочили и убежали, смеясь.

Комната, в которую заселили Веру, находилась в самом углу длинного коридора, прямо напротив женского туалета, что оказалось очень удобно. Правда, до общей кухни, всегда грязной и заваленной мусором, было далеко. В комнате вразнобой стояли четыре кровати и колченогий стол, не то рабочий, не то обеденный. В углу стопочкой был сложен развалившийся шкаф. На грязном окне не было занавесок, поэтому по ночам прямо в окно светил оранжевый фонарь. Иногда, засыпая, Вера с ним разговаривала.

Вместе с ней жили ещё две девушки, Юля и Лена. Они не были знакомы раньше, но быстро сдружились: ни одна не могла определиться, на какой факультет поступать. Они подали документы, кажется, сразу на три, но все экзамены с одинаковым успехом прогуливали. По вечерам они покупали «Жигулёвское» – по две-три трехлитровые пластиковые бутылки за раз – и звали к себе всех, кого замечали в коридорах общаги. Часто к этим посиделкам присоединялись Оксана с Лёшкой и ещё несколько парней из студенческого отряда «Скиф», который должен был следить за порядком в студгородке. Лёшка с ними пил – и потому мог не опасаться, что его выгонят из общаги. Он был нелегалом.

Вера не знала точно, откуда он. Она прислушивалась к разговорам, сидя на своей кровати и пролистывая папку с распечатками экзаменационных билетов. Лёшка почти не говорил о себе. Он или смеялся над чужими шутками, или молча пил, или слушал музыку на новеньком Оксанином ноутбуке, с которого даже плёнки были сняты ещё не все. Особенно ему нравилась песня Егора Летова «Про Дурачка», он мог слушать и слушать её на повторе, пока «Скифы» не начинали на него орать, требуя сменить пластинку.

Вера тогда услышала эту песню впервые. Хриплый зажатый голос будто сверлил ей череп, лез острыми спицами в глаза, в рот, под кожу. Ей хотелось уйти из комнаты и бродить одной по улицам, но она слушала песню снова и снова и смотрела на Лёшку, пыталась понять, что делает с ним эта простая, злая музыка, эти жестокие слова. Делает ли она с ним то же, что и с ней?

По обмолвкам и оговоркам обитателей 501-й комнаты Вера поняла, что Лёшка – сирота. Что сейчас ему двадцать четыре, а когда было семнадцать, он сбежал из приюта. Что он много проехал автостопом, работал на случайных работах: где грузчиком, где уборщиком. Воровал, служил в армии, жил в монастыре.

Как-то Ленка с Юлькой спросили, что он собирается делать дальше.

«Учиться пойду. Арбитурой стану, как вы», – сказал он и ухмыльнулся.

Вера не верила. Но вступительное сочинение на журфак писала всё равно про Лёшку. И тема была подходящая – «Герой нашего времени», и в голову ничего больше не шло. Слова лились потоком, который всё прибывал. Вера без передышки исписала шесть белоснежных страниц. Эпиграфом был, конечно, Летов:

Такой живой, как тогда, когда писала про Лёшку, Вера чувствовала себя только в самом раннем детстве. На среднем пальце правой руки даже осталась вмятина от ручки. Палец должен был болеть, но боли Вера не чувствовала. Она вдруг попала в какой-то вакуум, где осталась только одна мысль: ей хочется быть рядом с Лёшкой. Просто физически быть. Прилепиться. «Посему оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью».

Странно, но она не чувствовала ревности к Оксане. Она знала, что ночуют эти двое в Оксаниной комнате, где пахнет индийскими палочками, где кроме них никого нет, что они занимаются сексом, не запирая дверь, и что ночью Оксана ходит в умывальню курить в Лёшкиной растянутой футболке, пропахшей табаком, благовониями и общим их потом. Вере в голову не приходило развести эту странную пару – загадочную филологиню и бродягу-сироту. Ей просто хотелось найти место с Лёшкой рядом. Ей казалось, так можно.

Как-то Лёшка притащил к ним в комнату чёрный балахон – подрясник, как он объяснил – и спросил, нет ли у кого ниток и иголки, чтобы его зашить. У Веры были. Она забрала подрясник из Лёшкиных рук и зашила его сама. Дырка была пустяковая, по шву. Зашивать её было легко и почему-то приятно. Лёшка забрал подрясник и тут же надел. Подвязался, а сверху повесил большой наперсный крест. «Где только взял», – подумала Вера и вспомнила про два серебряных крестика, свой и мамин. Сердце кольнуло иголкой. А Лёшка красовался.

Он как будто знал, как хорошо идут к этому кресту и подряснику его светло-рыжие кудри, его редкая бородёнка, его серые глаза и невысокий рост. Ленка с Юлькой, тоже сидевшие в комнате, молчали, не зная, что сказать. Смотрели восхищённо. И лишь Оксана, которая зашла только потому, что потеряла Лёшку, посмотрела на него холодно и просто сказала: «Пойдём».

По утрам, в дни, когда не было экзаменов, Вера варила рисовую кашу – на себя и на Лёшку с Оксаной. Она покупала в «Мегамарте» обезжиренное молоко (19 рублей за пакет; обычное – вдвое дороже). По часу стояла у еле дышащей плиты на загаженной кухне, чтобы сначала отварить рис в воде, а потом залить его молоком. Следила, чтобы молоко не сбежало, чтобы каша не подгорела. В самом конце клала в кастрюлю ложку сахара с горкой. «Хорошо бы ещё масла», – думала Вера. Но масло было дорогим, а денег оставалось всё меньше. И так сгодится.

Лёшка ел с аппетитом, переходящим в жадность, и никогда не отказывался от добавки, если Вера предлагала. А настроение Оксаны было переменчивым. Она то ела и нахваливала, то еле ковыряла в тарелке, глядя в окно. Иногда как будто удивлённо переводила взгляд с Веры на Лешку.

«Лёш, сиги закончились. Деньги – тоже».

«Вечером с Переводчиком аскать пойдём».

Оксана как-то слишком ярко промолчала. Вера не знала, что значит «аскать», но по Оксаниному лицу поняла, что ничего хорошего. Ей вдруг так захотелось предложить Оксане денег, хотя бы на сигареты, но у неё самой оставалось только пятьсот рублей. До конца экзаменов – неделя. А потом – домой, в неизвестность.

«Аскать» оказалось – попрошайничать. Вечером Лёшка, необычно оживлённый, рассказывал, как они с Переводчиком ходили по улице Вайнера. Переводчик играл ГрОба на гитаре, а Лёшка подходил с панамкой к прохожим, протягивал её к ним близко-близко, так что любой мог заглянуть внутрь. Денег давали мало, мелочь, и ту – в основном мужики, по двое-трое сидевшие на лавках и потягивавшие пиво из банок.

«Девочка одна, маленькая, на тебя похожа, шоколадку мне отдала. На, это тебе», – Лёшка протянул Вере «Сникерс». Вера, ещё не видя шоколадку, просияла. Так хорошо ей стало, словно мама по голове погладила. Шоколадка была тёплая и измятая, будто на ней сидели. Вера держала её в руках и радовалась про себя, что сидел на ней Лёшка.

«Пойдём, Ксю. Сижек и “резинок” надо купить», – сказал Лёшка Оксане, взял её за руку и вышел из комнаты.

А через два дня Оксана уехала домой. У неё закончилась первая практика – которую она то ли действительно проходила на кафедре, то ли просто ходила отмечаться – и поводов оставаться в общаге больше не было. Комендантша попросила её сдать пропуск, «Скифы» помочь ничем не могли, а дома Оксану ждала мама.

В тот день Лёшка заглянул к Вере в комнату. Она была одна.

«Я провожу Оксану до Тагила и вернусь к тебе», – просто сказал он.

«Хорошо», – так же просто ответила она.

Он так и сделал. Он вернулся к ней. Он стал спать в её комнате так же просто, как до этого спал в Оксаниной. Кроме них двоих там оставались ещё Юлька с Ленкой, но Вера старалась о них не думать. Она сознательно не замечала двусмысленных взглядов «Скифов» и, сама не отдавая себе в том отчёта, отваживала их от 501-й. Закрывала перед ними двери, говоря, что ей нужно готовиться к экзамену, отправляла девчонок пить с ними где-нибудь ещё. Всё, чего она хотела, – просто спать с Лёшкой в одной – как хорошо, что узкой! – кровати и варить ему по утрам рисовую кашу на обезжиренном молоке.

Ночами в свете уличного фонаря она разглядывала мелкие родинки у него на спине. Мысленно водила по ним пальцем, рисовала узор. Потом засыпала, уткнувшись ему между лопаток. Они никогда не занимались сексом. Они даже не целовались по-настоящему. Было и так хорошо.

А потом и Вере пришлось уехать. Экзамены она сдала, в боковом кармане сумочки, который Вера использовала вместо кошелька, оставалась последняя сотня. И билет на автобус: семнадцать часов в обратную сторону. И ещё почти два месяца тоскливого ожидания рядом с мамой.

Лёшка провожал её на вокзал. Он сам занёс в салон её сумку, сам поставил её под сиденье Вериного кресла. На прощанье сунул тетрадный листок с телефонным номером. Сказал: «Теперь он будет мой, звони». Поцеловал в лоб, точно между бровей.

«Ещё бы перекрестил», – с внезапной злобой подумала Вера. Но тут же себя одёрнула, посмотрела на Лёшку ещё раз, едва касаясь, провела пальцами по светло-рыжим волосам.

«Я привезу тебе что-нибудь», – сказала она.

«Приезжай сама», – ответил он.

…Вера посмотрела на циферблат электронных часов, висевших над кабиной водителя. Без пятнадцати два. Еще три часа, и она будет на месте. Вера перечитала свою смс.

«Я поступила! Приеду в среду в 4.45 на Южный автовокзал. В.». Отчёта о доставке всё не было, но Вера ещё смутно надеялась, что он всё-таки её встретит. Ей очень хотелось уткнуться носом ему в ямочку под ключицей. Провыть что-нибудь нечленораздельное. Помолчать.

Но его не было. Вера немного постояла на платформе, посмотрела, как разбредаются люди, зачем-то огляделась по сторонам: не едет ли какой-нибудь ранний автобус или трамвай? А потом взвалила на себя сумки: две, что поменьше, в одну руку, а третью, с кастрюлей, сковородой и четырьмя килограммами бакалеи, – в другую. И пошла, поминутно останавливаясь, в сторону общаги. Денег на такси в этот раз у неё точно не было.

Где-то в середине пути у неё вдруг что-то щёлкнуло в левом запятье. Острая боль мгновенно пробежала до плеча и ушла куда-то в мозг. Вера бросила сумку, схватила руку и стала её качать. Она качала сама себя, как младенца, как никто, кроме мамы, никогда её не качал. Она лила злые слёзы, стоя над баулами. Потом вдохнула и выдохнула и снова потащила их к общаге. Она вколачивала шаги в землю и представляла, что придёт сейчас и снова увидит на крыльце Лёшку и Оксану. Они будут сидеть и целоваться, и гладить друг друга по волосам, а она пройдёт мимо, за угол, где есть скамейка, и не поздоровается.

Час спустя Вера кое-как доковыляла до дверей общаги. Никого на крыльце, конечно, не было.

А когда настала холодная осень, Вера достала из глубины своей полки в общем шкафу затёртый мешочек с фиолетовой шапкой и шарфом. Она смогла себя убедить, что связала их для себя сама. И носила эти кривенькие вещицы с радостью, и хвалила себя за них. Ей было тепло.

Ни Лёшки, ни Оксаны она никогда больше не видела.

– Они придут в твой дом с факелами и захотят тебя сжечь. Постарайся сохранить лицо. Они будут говорить о тебе, как о грязи. Будь тягучим и стойким. Наконец, они будут считать тебя старой женщиной. Оставайся мудрым и непоколебимым. Таков Путь. – И учитель, в последний раз в жизни, оба знали это прекрасно, обмакнул красивый, выгнутый, большой палец в яркую краску из хны и красного перца, поставил точку на лбу у возлюбленного ученика. Самым любимым – самым сложный путь. Точка означала конец, точка означала начало. Далеко, очень-очень далеко от родного дома.

Цветастый, радостный юг. Охра, куркума, синь, бурлящая белая пена с запекшимися песчинками, золотые псы, оранжевые коровы, кожа цвета какао с корицей, лоно арбуза с нежными смоляными косточками, острое карри не отстирается. Коварный, расслабленный юг. Дым шиши заполняет лёгкие, лёгкая голова, тяжёлые ноги, чёрный кофе, белый зефир, симфонический оркестр насекомых, лай ящериц, шёпот змей. Мамины шершавые руки, холодные слёзы. Папин, украдкой, взгляд с вопросом – «Куда ты едешь, сынок?». Лепёшка, обмакнутая в оранжевую жижу из любви ко всему сущему и карри. Не отстирается. – «Так надо, пап, прощай».

Никогда в жизни он не видал столько серого сразу. Казалось, что серость всосала его в себя. Всё пространство вокруг него поделилось на две полосы серого: та, что снизу, была серой, тёмно-серой, та, что сверху, – тоже серой, но светло-серой. Между одной и второй серостью были деревья и трава, но серь делала даже хлорофилл в них монохромным. Иногда он вытягивал свои коричневые, в цвет вяленого мяса вола, руки, и глядел на них, чтобы глаза хоть немного отдохнули от бесцветия.

Он прибыл в Россию студентом. Изучать русский язык и литературу. K этому моменту он уже прекрасно говорил на русском. Читал, писал и даже матерился. В рамках научной программы он писал доклад на тему неформальной лексики. Потом невеста ушла к другому. И он замахнулся на докторскую. Так он впервые решился на поездку за МКАД, мимо «богом хранимой» златоглавой, кое-куда сильно дальше и сильно серее. Он ехал сразу на всех возможных транспортных средствах и по всем известным стихиям: по воздуху – на самолёте, по земле – на поезде, автобусе, машине и даже повозке. По воде – на пароме. Из всех стихий оставался только огонь. И он был явлен так.

В маленькой деревушке дома стояли вразброс, невозможно было определить, где кончается одна улица и начинается другая, потому что дома располагались, как ноты на нотном стане. Если бы посмотреть на эту деревню сверху, то, возможно, по этим домам можно было бы сыграть фугу, она была бы мрачной и патетичной и обрывалась бы внезапно.

Было так холодно, что хотелось содрать кожу, чтобы она никогда и ничего больше не чувствовала. Его наряд из шерстяных бордовых шаровар, плотного суконного жёлтого платья и дутой чёрной куртки поверх не грел, зато одаривал кричащим маркером – чужой и, скорее всего, опасный. Магазин с вывеской «Хле», эта «Б» всегда и по всей России куда-то девается – Б она и есть Б. Так вот, магазин обещал укрыть хотя быть от ветра, но нет, внутри было так же холодно и ветрено. Продавщица, вопреки многообещающему декольте, была неприветлива и груба. Он купил хлеба и спросил, как пройти на улицу Ленина (куда же ещё), там в гостевом домике у него была снята комната на весь период практики. Само сочетание «гостевой домик» её улыбнуло, а потом она увидела шаровары и сразу с наездом:

– Баба, што ль?

– Я? – он осёкся.

– Ну, про себя-то я уверена, с утра, по крайней мере, была, – она лизнула розовым языком свои серые зубы, и из глубины её рта подмигнула золотая коронка, подтверждая сказанное.

– Я – сссстудент.

– А чо, студент бабой не может быть, а? Вон у нас Павлуха, как откинулся, тоже странный стал, губы красит, как нажрётся, а потом, слышь, ходит, белые стены целует – по всей деревне его губы. – И продавщица засмеялась утробным, недобрым смехом, и декольте зажило. – Улица Ленина отсюда налево, но гостевого домика там нет, не было и не будет, студент. Ты обшиблася, пидруга, – она шмыгнула носом, это означало, разговор окончен.

Он прошёл эту Ленина дважды, но нужного номера дома не было. Был номер 45, за ним 47, за ним 49, а потом 53. А ему, разумеется, нужен был дом 51. Он не встретил ни одного человека, чтобы спросить. Ходил кругами. Но потом очень-очень устал. Он был в дороге уже тридцать часов. Земля потянула его. Он остановился у деревянного редкозубого забора, где окно покосившейся прихожей было заклеено красным флагом с изображением того, в чью честь улица была названа. Он достал из рюкзака полипропиленовый, туго свёрнутый в рол, коврик, сел на него в позу лотоса и немедленно отрубился. Его ласкали нежные, тёплые руки, тысячи рук. Они гладили и похлопывали, согревали. Разноцветные. Голубые, золотые, розовые и красные руки. Они любили его. То были руки Бога. Ветер внезапно стих, а на щеках и ресницах он почувствовал нежное прикосновение чьих-то почти детских пальчиков.

Одно из его имён – Тушар – означало снег. Когда на десятый день после его рождения отец принёс своего первенца брахману, чтобы, по индийской традиции, дать имя, астролог уже составил для него гороскоп. Он сказал, что у мальчика – судьба странника, он станет значимым человеком, но для другой культуры. Там будет много воды и много холода. «Возможно, замороженная вода станет для него родной средой», – что-то такое сказал астролог, и сам испугался этих слов. Индусы не любят воду, они и плавать-то не умеют, несмотря на их нежный океан. Они верят, что кожа белых обладает неведомой магией и даже вода очаровывается и носит их на себе. А остальным вода – это смерть. Поэтому отец переспросил: ему суждено рано умереть? Астролог посмотрел ещё раз внимательно на циферки даты рождения и часы появления на свет ребёнка и как-то неуверенно, но всё же произнёс: «Я бы сказал, что он будет жить очень долго, дольше обычного человека». Потом, подумав, добавил: «Дайте ему имя “Тушар”. Оно будет его оберегать». С астрологом спорить не стоило. В белых сатиновых простынях с золотым подбоем орал что было мочи тёмно-коричневого цвета младенец. От слёз и напряжения он стал почти чёрный. Ну, Снежок, так Снежок.

– Тушар! – позвал мамин голос, и он открыл глаза. Перед ним лежал белый-белый, пухлый и округлый мир. «Я в раю, – подумал Тушар. – Я тону, тону в раю, мама».

– Э, шизик, вставай. Та шо ты будешь делать? Замёрзнешь, собака страшная, вставай.

Тушар ещё раз открыл глаза, было уже темно. Какая-то гора тянула его за руки и била больно по щекам.

– Ты хто такой, чёрт тебя?

– Я – Свами Тушар БабА Йоганандра, – сказал Свами Тушар БабА (ударение на второй слог) Йоганандра.

– И шо теперь, бросить пить? А я – Диман, – сказала после паузы гора. – Пошли, БабА, кокушки отморозим, не май месяц.

Тушар встал на ноги и тут же упал. Они его не послушались. Гора по имени Диман взвалила его себе на плечи и поволокла куда-то прочь.

Когда в третий раз Тушар открыл глаза, ему было дико жарко, почти как дома. Он оказался в очень тёплой, душной комнате. Свет был жёлтым. На стенах, прибитые на канцелярские кнопки, висели две вырезанные из журнала картины Моне: одна со зданием Лондонского парламента, а другая – с одинокой лодкой в розовом тумане; пахло водкой и луком.

– О! А вот и наша спящая баба, приветики-пистолетики.

Диман оказался огромным мужиком, который даже в квартире и даже в жару не снимал каракулевую шапку, он протянул Тушару чашку со студёной водой, и она пробрала Тушара до самых мозгов. Он жадно пил и не мог остановиться. Потом отдышался и снял, наконец, пуховик.

– Так ты мужик, что ли? – не скрыл разочарования Диман. – А чо в юбке тогда?

– Та у них там в Москве и не такое бывает, тем более сказал же, шо студент. – Это был друг Димана, как это часто бывает, у крупных людей в друзьях маленькие и хлюпенькие. Как будто вселенная таким образом хочет уравновеситься. Вот и у этого – один нос и тёмные, густые брови. – Я – Андрейка, – представились брови.

– А я – Свами Тушар БабА Йоганандра.

– Ну и значит, за тебя, – протянул Андрейка рюмочку, от которой пахло пламенем. Тушар выпил огонь в рюмке и умер. До утра. Так его путешествие в дикую дичь севера обрело абсолютную красоту стихий.

Утром он расстелил коврик и первым делом хорошо продышался. Глубокое дыхание йога очищает лёгкие и кровь. Потом как следует пропотел в статических асанах, отнимались вытянутые параллельно полу руки и верещали согнутые в коленях ноги, но Тушар стоял как статуя. Диман и Андрейка, которые проснулись с привычным похмельем, смотрели на энтузиазм Тушара, в этот момент он стоял в планке уже минут пять, как на восьмое чудо света. Так что пока они расталкивались, Тушар приготовил яичницу и заварил массала чай, что привёз с собой. Чай подействовал бодряще. Но ненадолго. Через пару часов на столе снова появилась закусь и запахло пламенем.

– Если ты продолжишь так же есть и пить, то у тебя откажет печень. Вот ты, когда просыпаешься, ощущаешь вкус железа во рту?

– Ну да, – подтвердил Андрейка.

– А руки у тебя, гляди, желтоватые, вот здесь, у указательного пальца и мизинца, видишь?

– Та я думал, у всех так.

– Ну вот, времени у тебя немного, может, месяц. Если так будешь продолжать, то готовь речь.

– Какую речь?

– Которую Всевышнему скажешь. Ну а ты, Диман, с одышкой мучаешься и приступы у тебя сердечные.

– Та типун тебе, это не сердечные. Это желудок болит, от водки этой, паскуды, и лука.

Тушар посмотрел в глаза Диману и потом на руки.

– Нет, это однозначно сердце. Знаешь, как докажу? В пот тебя бросает и стучит в ушах периодически. Без причины.

– Та чур тебя, ты шо, доктор?

– Я вам советую начать с правильного дыхания.

– Та меня только дышать ещё не учили. Спасибо, шо за то, как пить, мне не предъявляют.

Садитесь с прямой спиной. Макушку вытягивайте к потолку. Делайте глубокий вдох, наполняя все отделы лёгких. Через месяц они открыли глаза и поняли вдруг, что ни привкуса железа нет, ни в пот не кидает. У Андрейки появились «банки» – так он называл бицепсы. А у Димана – радостные мысли. Он их как раз и напевал, когда эти влетели в дом. Машка с огромным животом, зажав между ног ночнушку. Она поскальзывалась на собственной крови, которая лилась по её белым ногам. Её держал за руку Босой, Саня по имени.

– Димааааан, – орал Босой, – Димаааан – она баба тупая, понимаешь. Говорил ей, ехай к мамке моей, в город. Нет, зараза, буду с тобой, и всё тут. А началось! А куда бежать, брат! Хде тут твоя эта Йога Баба, пусть рожает её.

Тушар женских голых ног не то, чтобы хорошо видел, а тут – рожать. Но белые мужчины растворились, как не было. А эта красивая, молодая женщина… как она орала! Однажды на многолюдной улице в Дели Тушар видел, как сбили собаку. Но не насмерть. Она извивалась, поломанная, на дороге и орала, орала, как сирена. То был не голос, который звал на помощь, помочь ей было уже невозможно, а проклятие миру и всем, кто остается, ведь она, в таких муках и так внезапно, уходит. Так, примерно, орала и Машка. Учитель говорил ему, с дыхания начинаем мы наш путь на этой земле и заканчиваем его, когда заканчиваем дышать. Дыхание – основа всего. Поэтому Тушар стал дышать. Он взял Машу за руку и стал дышать вместе с ней. Так они дышали час или два, может, три. Периодически она снова начинала орать, и тогда он разминал ей спину. А потом между раздвинутых белых ляжек показалось красно-чёрное, склизкое и круглое. Показалось и застряло. Ни туда и ни сюда. Машка затихла, выдохлась, как та псица. Она была готова уйти и забрать с собой ещё не рождённое. Тушар откуда-то понял, что больше тянуть нельзя. Он обильно полил руку растительным маслом, до самого локтя, залез в то самое, ладонью поддел круглое и красно-чёрное. Оно было горячим. Он протиснул руку дальше и ещё чуть дальше. С треском полилась алая кровь, это порвалась Машка. Тушар стал потихоньку вынимать руку, и вместе с его рукой вывалился огромный ком. Синюшный, в крови, ком был привязан к Машке синей кишкой. Но путь свой он начинать не спешил. Не дышал. Тушар положил склизкий ком на спину и пальцами стал нащупывать его сердце, из носа и рта полилась зелёная жидкость. Он перевернул ком на живот. Ком забулькал. Он взял резиновую трубочку, которая давно и без дела валялась в ящике с вилками и ложками, один её конец он засунул в рот кóму, другой – себе, и стал высасывать эту жидкость и снова и снова нащупывать сердце. Ком встрепенулся, открыл глаза и заорал. То был голос оголтелой, голодной и новой жизни. Тушар взял кухонный нож, перехватил синюю кишку пополам и одним уверенным движением перерезал пуповину. Теперь это был не ком, а Иван Саныч Босой. Низ Машки представлял собой будто бы разорванную новогодним шпачком старую бочку, из неё что-то торчало, что-то сочилось. А вот верх – лицо и груди – был свеж и прекрасен. Она прижала к себе сына, а тот визжал, не угоманиваясь. Потом как-то сам учуял грудь и занялся. От всего этого непонятного – светло, тепло, громко – он забылся сном, а она, как блаженная, всё глядела и глядела на него с любовью, так самый верующий на свете не смог бы глядеть на живого Христа.

Как сложно смывается кровь с рук. Он тёр и тёр, и вода всё окрашивалась в розовый. У него уже заныла спина, а кровь всё не смывалась. Он обтёр руки в красных потёках полотенцем, посмотрел на себя в зеркало и не узнал. Будто бы это всё ещё был он, а будто бы и нет.

И понеслось…

Бабки приходили с радикулитом, деды с импотенцией. Девицы, чтобы снять венец безбрачия, женщины, чтобы мужья бросили пить. Мужчины обходили стороной. Пошла молва, что чудотворец. И что исцеляет. Церковь, надо ли говорить, была не против, пока паства скидывалась на позолоту к алтарю. Тушар записывал сказки, присказки и даже гадания, взамен давал несложную гимнастику и делал загадочные пассы руками. Мол, не будешь делать йогу теперь – умрёшь. И они все делали. И им, разумеется, становилось лучше, потому что движение – это жизнь, и ничего лучше «собаки мордой вниз» за все эти века ещё не придумали.

По весне сильно похорошевшие Диман, Андрейка и Саня – новоиспечённый отец то есть, с удовольствием строили Тушару мазанку. Одна комната и удобства – без воды в доме доктору никак. Так что к своей второй зиме Тушар подошёл с собственной недвижимостью, целым чемоданом с записными книжками, в которые Тушар записывал сказки и легенды, что приносили ему местные, и репутацией лекаря. Мечтать о таком он, конечно, не мог, к нему приезжали даже из соседних сёл, привозили ему банки с закрутками, кто-то давал деньги. Когда его встречали на улице, с ним почтительно здоровались, даже самые пьяные, а некоторые даже кланялись. И Тушар как-то сам не понял, как это произошло, но он поверил в себя. То есть поверил, что и правда доктор. Учитель говорил ему, что за любым подъёмом неминуемо будет спад, но что его спад окажется падением в яму и падать он будет всю свою оставшуюся жизнь, Тушар, конечно, не предполагал.

Зима завязала все дороги и занесла все входы и выходы из деревни в тот год довольно рано. А пятый пацан у бабки Зинки, из соседней деревни, разболелся не на шутку. Кашлял Игорёк залпом, приступом, и очень сильно похудел, просто кожа да кости. Костяшки торчали у него на руках и ногах. А голубые, глубокие глаза запали. Таким его впервые увидел Тушар.

Он мог бы отказаться от ребёнка, но зная, что бабка всё равно не повезёт его в город, потому что в это время года ей бы это стоило как минимум одного бычка, решил взяться за его лечение. Да и почему-то поверил, что сможет мальчику помочь. Он попросил Зинку оставить ребёнка, чтобы не тащить по холоду туда и сюда, ну а та только и рада стараться. Притащила огромный бочонок мёда и смылась. А Игорёк, уже целый человек – шесть лет как-никак, даже не плакал, а только отвернулся к стене и просидел так несколько часов. На любые вкусности и игры, которые предлагал Тушар, он выдавал залп кашля, но ни слезинки. «Кремень, – думал Тушар, – а значит, будет жить».

И тут доктор вынул самый главный козырь для любого мальчишки в возрасте Игорька, он стал обращаться к нему, как к взрослому. Советоваться во всём, мол, как думаешь, Игорь, будет ещё сегодня сыпать? А корова-то у Ильиных разродится к Рождеству? А хочешь, пойдём посмотреть? И лёд в их отношениях треснул. А потом Тушар стал рассказывать Игорю сказки, ну те, которыми его многочисленные пациенты расплачивались с ним. И тот оказался самым лучшим слушателем на свете. Пацан уже через день смекнул, что у бабки он – пятый, да и побивали его братья, как самого малого, а тут он – один и самый главный.

Тушар отпаивал Игорька домашним молоком и барсучьим жиром. Он распаривал листья полыни, которые собирал ещё по осени, и застилал спину и грудь ребёнка. Он массировал ему ноги для кровообращения и, конечно, учил правильно дышать. Древняя техника трёхступенчатого дыхания – вдох правой ноздрёй на четыре счёта, задержка дыхания на четыре счёта и, на четыре же счёта, выдох левой ноздрёй – успокаивает ум и чистит дыхательные каналы. И Игорь стал поправляться. Нет, он всё ещё кашлял, и сильно, но стал прибавлять в весе, стал активным и любознательным. Ему было интересно всё. Он даже стал помогать Тушару с пациентами и внимательно слушал все жалобы. Тушар обещал научить его читать, и Игорёк ночами представлял, как вернётся домой и сразу станет читать братьям, и как те, немедленно же, его зауважают. И ещё он мечтал, что станет сильным-сильным, и когда его никто не видел, перед зеркалом, выставлял согнутую с кулачком руку и напрягал мышцы предплечья.

На ночь Тушар читал ему книжки с картинками. А поутру, для Тушара день начинался задолго до ленивого зимнего рассвета, Игорёк вместе с Тушаром дышал и повторял за ним: «собака мордой вверх» и «собака мордой вниз», все пять последовательностей позы воина и победоносную стойку на голове. Они теперь были везде вместе. Даже в гости к Диману ходили вдвоём, выпивали огненного с пылу чайку, потели, обтирались шарфами и брели, под редкий вой псов, восвояси. Проваливались в сугробы, глядели на огромный желток луны, слушали, как бесшумно падает снег, рассматривали снежинки, болтали о космосе.

Тушар всё еще носил свои шаровары, а на лице его так и не проглядывалась растительность. Гладкое лицо, тонкие пальцы, сам поджарый и жилистый, казалось, у него совсем не было жировой прослойки, девки к нему приглядывались, но откровенно его клеить им мешала его странная для этих широт, не мужская внешность. А Ритке терять было нечего, ей стукнуло уже тридцать восемь и от вечных морозов и однообразной еды у неё стали сыпаться зубы. Так что мешкать дальше уже было нельзя. Она, разумеется, поддала для храбрости. Накрасила губы красным (немного окрасились и острые осколки передних зубов), распустила серые волосы и явилась к ничего не подозревающему Тушару – якобы проведать Игорька, она ему приходилась какой-то там тёткой.

Сидела долго, молчали, пили чай. Потом Тушар расстелил коврики, и Игорёк по-деловому снял носки и сел, с идеально прямой спиной, в позу лотоса, показав розовые ступни. Ритка тоже села, ну а куда было деваться. Ноги у неё не сгибались, спина не распрямлялась, так с горбом она и прозанималась все два часа. Потела, кряхтела, пошли сопли, она вытирала их рукавом выходного своего свитера, в скрутке она пукнула, и тут же закашляла, чтобы замаскировать произведённый эффект. На что Тушар спокойно заметил, что «гуляющие ветра говорят о том, что кишечник расслабился и позвоночник встал на место». После двух часов статики тело разбило мелкой дрожью, волосы склеились, а губы и щёки горели и без помады. Легли в шавасану – позу мертвеца, – чтобы зафиксировать эффект тотального расслабления, когда уже не понятно – «тут ты или уже не тут». Очень скоро Ритка захрапела. Игорёк укрыл её, и все улеглись спать. Но ночью она проснулась, вспомнила, зачем она тут, в темноте на ощупь отыскала тушку Тушара, что побольше, и стала лизать его лицо, прямо зловонным ртом. Тушар чувствовал только её холодные слюни, но когда она нащупала его губы и пыталась проникнуть туда своим скользким языком, он резко встал и не своим голосом произнёс: «Нет». Такое «нет» знает не каждая женщина. Но Ритка знала. Такое «нет» делает женщину старее на года вперед. Если бы Тушар хоть что-нибудь понимал в женщинах, то он бы прикинулся, что ничего не может, что Бог не дал ему ту самую, мужскую силу, они деревней бы посмеялись, да и забыли бы. А Ритка бы его ещё и пожалела. Но он ничего не смыслил в таких делах, а это вот «НЕТ» резануло её по самому женскому, значит, будь спокоен, ответочка будет.

Завеснело, и с первыми птицами прилетела баба Зинка.

– Никакая я не кукушка, как они говорят обо мне. Я его оставила-то только на лечение, а раз он уж здоров, то пусть… руки дома всегда нужны. Вон, щёки уже до пола. – И она махнула рукой на Игорька.

Тушар должен был сказать, что парня надо к врачу, ведь он знал, что тот ночами ещё покашливает. Он должен был настоять или отвезти Игорька сам. Потому что учитель говорил ему – когда глядишь в лицо бездне, не зажмуривай глаза. Но вот в чём дело, по весне обострились бабки всех окрестных деревень. Они вдруг поняли, что йога эта его помогает, только пока её делаешь, а когда ленишься, то она, зараза заморская, не помогает, и всё откатывается на прежние круги. А они все хотели заветную таблетку – выпил, и тебе снова двадцать, и такие таблетки есть, мы их знаем, но эффект от них кратковременный, да и они из другой сказки.

В общем, толпы бабушек и дедушек осаждали его скромное жильё. «Может, и правда, Игорьку будет лучше дома», – подумал Йог. Он припас для пацана подарок – оранжевые штаны-шаровары для занятий йогой, хотел при других обстоятельствах преподнести, но уже как есть. Засунул их ему в сумку, у Игорька забилось сердце – это же примерно, как получить джедайский меч для столичного парня его возраста. Виду он, конечно, не подал, но дыхание его участилось. А когда он ехал на заднем сиденье «пазика» и подскакивал на кочках до самого потолка, просунул руку в сумку, даже на ощупь этот оранжевый цвет его радовал, и так он и просидел всю дорогу до дома, сжимая в кулачке йоговские оранжевые шаровары. Тушару он обещал заниматься и дышать по графику.

Недовольные жители настроили местного батюшку против. Недовольные жители, выпившие, конечно, даже явились ему однажды и хотели принудить его креститься, мол, непорядок, что ходишь тут некрещённый, духи да нечисть на тебя слетаются. Тушара тогда отстояли Диман с Андрейкой. Но и от них, Йог заметил бы это, проходя по другой стороне улицы, немного пахло алкоголем.

Лето поматросило и бросило. А по осени Игорька опять привезли. Уже именно привезли. Если бы баба Зина увидела чуть раньше, пригляделась бы, заметила. Что осунулся опять, побелел, закашливается, но летом деревенскому жителю не до наблюдений. А осенью, когда дожди посадили всех по домам, стало понятно, что надо опять везти, причем уже именно везти, передвигаться сам Игорёк к тому моменту не мог. Он был рад увидеть друга и обнял его своими тощими руками, и Тушар почувствовал ожерелье из костей у себя на шее. Игорёк был невесомым, а дыхание его почти не ощущалось. В сумке его Тушар нашел изрезанные йоговские шаровары, это братья не очень поняли такую моду. Но даже эти оранжевые лоскуты Игорёк бережно свернул и упаковал в белый пакетик.

И Тушар снова неистово начал свои практики. Игорёк не мог теперь сам долго осознанно дышать, и Тушар дышал за него. Он сидел рядом с ним, измождённым, спящим, и делал свою йогу. Дыхание и припарки, барсучий жир и свежее молоко, сказки и горячий, с пылу, чай больше не работали. Туберкулёз коварный пёс. Игорёк уснул, а Тушар стал заштопывать шаровары, остервенело, как будто можно было бы заштопать ускользающую жизнь.

Утром Тушар пошёл в церковь. Из икон на него смотрели грустные глаза, они не знали Тушара, и Тушар не знал их. Он хотел бы заговорить с богом, попросить, не за себя, за того парня, что лежит сейчас и проваливается всё ниже и ниже. Куда Тушар уже не может запустить свою руку, чтобы вытащить, но всё ещё может ОН, с иконы, с грустными глазами.

Вот что сказал бы Ему Тушар: «Возьми мою жизнь, а его – оставь». И если бы грустные глаза смогли его услышать, они бы ему ответили: «Я не знаю тебя, странник, иди себе дальше». Но Тушар и тогда бы не ушёл.

Он сам обмыл Игорька и сделал для него деревянный ящик. Потом долго копал. Лопата застревала в земляном мякише, мякиш чавкал и квакал. Тушар дважды споткнулся на нём и упал в грязь лицом. Но пока копал, было легче.

На похоронах Ритка заговорила первая: «А чо он тут делает? Этот Баба. Он угробил нашего Игорька. Чо вы, не мужики? Прогоните его, к чертям!».

И мужики безропотно обступили Тушара, уходи, мол, пока цел. Но Тушар и тогда не ушёл. Они ударили его в живот, он согнулся, перехватило дыхание, сделал два шага назад. Ритке это понравилось. Так деревянный ящик и закопали. Тушар долго отмывал в луже калоши от коричневой кладбищенской земли. А когда пришёл домой, его уже ждали. Дело в том, что по осени настоящих событий в деревне немного – свадьбы да поминки. Но уж если народ собирается, то поддаёт, а как поддаст, то не расходиться же на кураже. И Ритка эта ещё, кудах тах-тах.

Они пришли с факелами, и огонь оставлял чёрные укусы на белом, низком, крашенным известкой, потолке. Они сожгли его коврики, травы, шаровары. Они кричали, что он – убийца и шарлатан. Кто-то разбил окно. Диман с Андрейкой, в дупель пьяные, стояли в стороне и не глядели в его сторону. Кто-то облил его лицо кипятком, а кто-то другой ударил в нос, и нос повис. Лицо сохранить не удалось, извини, учитель. Ритка кричала: «БАБА», бабки кричали: «в жопу твою йогу». Зинка орала: «Нет больше Игорька нашего, из-за тебя, паскуда, всё это ЙОГА твоя». Они пытались перекричать друг друга, в итоге в общем гомоне стало слышно только Баба и Йога. Баба Йага. Баба Яга. Тушар чудом выжил. Ссутулился и ушёл в серый-серый лес. Уехать в Индию он не мог, Игорёк лежал в этой земле, и эти недошитые шаровары… ну то есть дом теперь был здесь. В лесу он устроил землянку из остатков того домика, что остался после погрома. Лицо после ожога превратилось в месиво, нос так и зажил набекрень. Местные теперь пугали им своих детей: вот будешь себя плохо вести, отведу тебя к Бабе Яге.

Иногда зимой на паре по общему языкознанию Василий выглядывал из окна тошнильной аудитории номер двадцать пять и уличал в исчезновении Исаакиевский собор. Предполагалось, что его унесло метелью, однако лекция шла своим чередом, и ясно было только, что знак по-прежнему соотнесён с денотатом, а сигнификат есть что-то неопределённое, неуловимое, неразборчиво начирканное у полей расслабленным до обомления шариковым пером.

Василий вытекал из пространства и вспоминал старобытные зимы, а особенно ту, когда он очнулся от любовного конфликта и отважился закольцевать сюжет главы ненавязчивым намёком на хеппи-энд. Дело было в альтернативной вселенной, которая умерла от немоготы.

ЦПКиО. Жёсткое приземление на согласные с нежно-абрикосового снега фонарей. Карусели, словно жертвы, спрятаны под брезент. Вася вернулся сюда, чтобы ещё раз прочувствовать поцелуй.

Он чуть не испортил всё, потому что забыл выплюнуть жвачку. Пришлось проглотить. Оба успели зажмуриться и соприкоснуться замерзшими носами. Смешные объятия толстых пуховиков.

Васе не приходило в голову учиться: он только подсмотрел или вычитал правильные движения языком, а теперь забыл всё дотла. Лишь сладкий запах гигиенической помады и космическая пустота. Несколько секунд, которые память сохранила в формате ощущений – Василий не вспомнит, какого цвета были её волосы и варежки, не вспомнит парковый гомон и температуру порошка. Внутри замерцало. Вот это навсегда.

Яна уехала на маршрутке, а ему до дома подать рукой. Яна. Яна-Яна-Яна. Повторяет имя, как дурачок, и не находит другого слова, чтобы описать момент. И будущее. Вася верил, что будущее гомологично парку и их слиянию. Вася неосторожно обращался со словами и мыслями. Но это было состояние, а не просто его портрет.

Вьюжило позже, когда Вася проснулся дома, а хотелось не просыпаться.

Школу отменили из-за низких температур. На этой неделе он вставал раньше будильника и подкручивал местное радио, что наконец-то сгодилось, а то баба всё не понимала, зачем дед приволок его с гаража. Сразу после гимна серьёзный голос амнистировал учащихся в полном или усечённом составе. Конкретно четверг вышел безрассудно ледяным, однако Вася пластался в постели не потому, что был уверен в отмене. Вчера он узнал, что все остальные в курсе того, что они с Яной должны были оставить в тайне. Вася рассыпался.

Отчасти он даже расстроился, что стужа лишила его возможности прийти в класс как можно раньше, объясниться и вымолить прощение. Это ведь он наболтал друзьям, которые продолжили по цепи. Вася никогда не узнает конкретного предателя, но обнаружит его в зеркале, когда подойдёт, расклеенный, к умывальнику с первой мыслью о подвиге. В квартире стоял дубак – кожа закрапала, и было приятно сунуть её под горячий водопад. Снаружи творился ледяной мир, скрытый от слабонервных герметичными окнами и раздухарившейся ТЭЦ.

«Ты дебил, ты урод, ты придурок редкостный», – сообщал Вася отражению, от которого рикошетило на поражение. «Я больше не хочу с тобой разговаривать», – поддакивало подсознание, сунувшее в сохранёнки последнюю реплику Яны, перед тем как она заблокировала его контакт.

Никакого завтрака, потому что не хотелось. Вася вернулся к тому, что сегодня выжить можно, только если обезуметь и примчать на её конец города с любимыми цветами и конфетами. Или надо спокойно всё обдумать, сделать паузу и решить, нужны ли им обоим такие отношения, в которых один не может доверять, а другой…

Яна любила ландыши, а Вася не знал, что зимой ландышей нет. Но это ещё полбеды.

На самом деле никто не выходил на улицу в такую метель. В районе ДK вздрогнул, остановился и откашлялся одинокий трамвай. Заснеженный бюст единственного поэта напомнил надеть капюшон. Треснул голый карагач. И всё. Практически у подъезда Вася согласился, что миру пришел исход.

Грузная соседка с первого выходила посидеть до последнего, но теперь и она исчезла со двора, оставив лавку покрываться корочкой, а домовых – безнаказанно проноситься из подъезда в авто. Даже дети сегодня не гуляют. Вася максимально закутал шарфом шею и быстрей кинул руки в карманы, где загадочным образом сохранилось тепло.

Погода родила чудовищ, которых нужно было победить на пути, и они шипели, как лютый ветер, схоронившись от правосудия между домов. Плеер подарят только на следующий день рождения, поэтому Вася всё слышал и не на шутку прикидывал кратчайший маршрут до продуктового, а потом до цветочного рынка за драмтеатром, а потом уже и до неё. Такого маршрута не было, и ему пришлось отправиться напрямик.

Первый монстр спустил белых псов. Вася выходил со двора, хорохорски посвистывая на вьюгу, но не успел бросить взгляд в направлении проспекта, как сердце вывалилось из пазухи, чрезмерно скаканув.

Собак Вася боялся с детства, хотя пока ещё не помнил, почему. Зимой собаки толпятся стаями, и одна из них клубилась неподалёку. «Они чуют твой страх», – говорила про это баба, и Вася требовал от себя не трусить, однако не справился. Большой, похожий на вожака вперился чёрными дырами и принюхался, а потом встряхнулся, чтобы сильнее слиться с пургой, и беззвучно скомандовал своим двигаться навстречу глупому попаданцу.

Вася перешёл на другую сторону улицы. Собаки должны были остаться, но церемонно выбрались на проезжую часть. Спешить им было некуда – вторую мысль бабы на этот счёт Вася тоже помнил наизусть. «Они в любом случае догонят тебя, так что не вздумай бежать». Вася взмок и размотал шарф.

Как бы вернуть смелость, которой у тебя никогда не было? Во внутреннем кинотеатре антология позора, но на этот раз Вася не позволит себе свернуть с пути, тем более что сворачивать больше некуда. Вася идёт, и собаки идут по пятам, он слышит их дыхание и, еле поворачивая голову, выхватывает вожака, не спускающего глаз со своей добычи.

Однажды Вася засёк время от дома до трамвайной остановки, и это были три минуты плюс двадцать секунд с небольшим. Небольшое выросло и распрямилось – от дома до трамвайной остановки стало три минуты плюс двадцать секунд и битый час. Вася отворачивался от собак на небо и просил, чтобы его на этот раз пронесло. В районе подвальчика с электроприборами он чуть не поскользнулся и, размахивая руками в поиске баланса, подумал, что теперь уже точно конец. Фальстарт. Точно конец наступил, когда спустя мгновение и несдержанный лай кого-то из стаи Вася всё-таки дрогнул и умотал.

Магазин «Фортуна» был назван так неслучайно. В нём был основной зал и два фланговых отдела, ввалившихся вглубь дома симметричными ножками буквы «п». Сейчас там уже стандартное самообслуживание, зато тогда всё было разбито на прилавки с продавцами, и Вася прошмыгнул в правый отсек, где торговали дисками и журналами. Несколько неадекватных минут он боялся, что невнимательный посетитель растворит дверь на полную, собаки ворвутся и отыщут его по запаху робости. Потом сказал себе: «Ладно», – пропыхтел, отставив на место новую компьютерную игру, и вернулся в продуктовую часть, пытаясь не разглядеть за окнами своих преследователей. Их там правда не было, потому что первый снежный монстр закончил и пригласил присоединиться к партии товарища пострашней.

Василий, кстати, думал, будто это вожак стаи сумел перевоплотиться в человека приблизительно пёсьих манер. Его звали Гера, и баба говорила, что родители Геры по очереди сидят в тюрьме, а сам Гера чуть ли не с утробного возраста состоит на учёте в милиции. Баба говорила, что Гера мерзавец и матершинник, но об этом Вася сумел догадаться без неё. Баба говорила, чтобы Вася ни капельки не водился с Герой, но в магазине «Фортуна» Гера просто завёлся сам и сам ледовито осклабился, скоординировав взгляд на Васе. Ему как раз не хватало на токсин.

С тех пор как Вася уловил в помещении облик Геры, он мечтал выскочить обратно на улицу, но не сделал этого, хотя теперь с большей вероятностью сумел бы оторваться и убежать. Вася знал, что Гера, в отличие от собак, точно его настигнет – не сегодня, так потом когда-нибудь во дворе. Сразу после этой мысли Вася засуетился и вспомнил, что деньги ещё можно успеть потратить у ближайшего прилавка на рафаэлки или шоколад, но промедление героя вечно сулит ему неприятности, и в данном случае герой почти сразу же сталкивается с Герой. Оттого начался трагифарс.

Гера числился в той же школе, что и Вася, но чаще не учился, а сновал около неё, однако не только, а вообще по всему их странному городу – немаленькому по площади, зато крошечному по самой сути. Гера наблюдал и постепенно выведал, что Вася – ученик зажиточный и пугливый, а значит его можно растрясти или поколотить, будто пиньяту, чтобы наружу посыпались монеты, конфеты, а также сотовые телефоны и прочая электроника карманной величины. Вася в свою очередь установил невысокий уровень интеллекта внутри Гериной головы, поэтому успешно избегал частых встреч, а если таковые сбывались, ловко сооружал причины поскорее их завершить.

Но бывало и с приключениями. Прошлой осенью Гера подловил Васю по пути на тренировку и всю дорогу настаивал на том, что ему просто необходимо позвонить с Васиного Сони Эрикссона модификации слайдер. Вася думал, будто ему повезло, потому что баланс насчитывал ноль, и он показал Гере эту цифру, и Гера погасил интерес, вот только после тренировки Вася не обнаружил в раздевалке свою еле ношенную куртку оранжевого цвета. Пацаны сходились во мнении, что куртку увёл именно Гера, но ещё они сходились во мнении, что оранжевую куртку в их городе даже не стоило покупать, а ещё – что против Геры не было улик, а потому и нечего предъявить по конкретике.

Телефон не исчез вместе с курткой – его Вася как-то предусмотрительно сдал на хранение тренеру. Удалось вызвонить деда, который забрал Васю на машине, и так они вдвоём поехали заявлять в правоохранительные органы. Там сообщили, что куртку едва ли получится найти, так как повсеместно случаются и более серьёзные преступления.

Василий слишком часто вспоминал о Гере и видел его в ночных кошмарах, ну то есть не совсем в кошмарах, а просто в тяжёлых и малоприятных, едва искажённых по сравнению с реальностью сновидениях.

Однако в тот день всё было наяву, и, пока Вася мельтешил в очереди к конфетам и пирожным, Гера по-кобрински трассировал в его направлении. Периферийным зрением Вася отслеживал приближение хищника, а впередистоящая старушка перелистывала монеты, чтобы купить себе буханку свежеиспечённого хлеба и пачку диабетических сухарей.

– О, Васёк, – удивляется Гера, похлопывая оппонента по спине. Вася отвечает неразборчивым клокотанием и пытается вырваться из скорлупы. Гера на минутку выводит Васю из очереди и практически выводит из строя – Вася бормочет, что дома будут ругаться, если он не принесёт товары по списку, но Гера считает, что сторублёвка в нынешней ситуации будет полезнее ему, а Вася, если хочет, может оставить себе монеты, которыми предательски чирикает его правый карман.

Дежавю заключается в том, что Вася под конец перелистывал монеты и кое-как насобирал на кусок шахматного кекса. Он радовался лишь тому, что Гера купил себе потраву и слился, а не решил сопровождать Васю в дальнейшем, продумывая, о чём бы излопошить его ещё. Вьюга разметала хулигана в пространстве, и Вася оторопело, но всё же предпринял продолжить ход.

Погода не успокоилась, зато Вася, наверное, к ней привык. Небо пожухло, и на его фоне снегопад уже смотрелся не орудием пытки, а комфортной светодиодной посыпкой на блюдо тернистого дня. Вася оттолкнулся от «Фортуны» и глубокомысленно заскользил по проспекту. Без цветов он не останется в любом случае – тётя Тоня живёт с ними в одном подъезде, и вечером бабушка позовёт её к себе на чай, а Вася расскажет ненароком, заглянув на кухню, что надо бы возместить за ландыши, а тётя Тоня начнёт отнекиваться, мол, они и так её напоили и бутербродами накормили, а значит цветочки пусть будут на здоровье, и пусть Вася ещё приходит, когда будет угодно, тем более что скоро пойдут пассифлоры, фаленопсисы, кадупулы и трихозант.

Вася не знал, что зимой ландышей нет. Ещё он не знал, что тётя Тоня сегодня осталась дома – от мороза у неё заломило некоторые кости и появилось болезненное ощущение в голове. С первыми сумерками Вася притоптался у зелёных цветочных будок и обдумывал, как поступить. Других продавщиц он знал намного хуже, чем тётю Тоню, и заводить с ними беседы о ландышах взаймы считал делом нескромным, пусть и действительно необходимым. По правде говоря, он сразу же был уверен, что не попробует им объяснить. Разговаривать неудобно, и подвиги здесь совершенно ни при чём. Вася любил обаятельных людей, но не умел и, похоже, не сильно хотел развивать собственную харизму. В конце концов, главное не цветы, а его отношение и внимание, которые…

Вася нахмурил лоб и расковырял снег сапогом. Самое жестокое чудовище потихоньку поднималось из глубины, чтобы наказать его за обыденность. За обыденность и за выболтанный секрет. За выболтанный секрет и за неугомонную настойчивость. За настойчивость и за мнительность. За всё вокруг. Кажется, нужно было идти.

Три буквы из имени «Яна» Вася четыре года подряд ежедневно записывал себе в дневник. Вася четыре года подряд ежедневно занимался такой вот ерундой. Иногда ему даже становилось стыдно. То ли из-за дневника, то ли по причине чувства, сломавшего ему ритм бытия. Яна пришла к ним в шестом классе, и Вася почему-то сразу начал ослить и выделываться сверх меры.

Спустя некоторое время они устроили вражду. Вася сочинил четверостишие про её картошечный нос, а Яна прозой отмечала, что в своём носу Вася любит поковырять, а впоследствии ещё и скушать козявки. Вася смеялся над её сериалами, а Яна поносила футбол, Вася врубал на перемене любимые группы, а Яна изображала тошноту. В конце концов наступили новогодний вечер и школьная дискотека, на которой Вася предложил Яне совместный медленный танец, на что логично и неожиданно получил мгновенный отказ. Яна вывела его из себя, и тогда Вася окончательно влюбился.

«Бесконечная пытка», – писал он в дневнике, закрывал глаза и клал прыщеватый лоб прямо на эти строки. Вася безумствовал, буйствовал и донимал Яну вопросами и намеками толщиной с морского слона, а Яна разыгрывала с ним классическую партию, то отстраняя, то подпуская поближе, чтобы Вася совсем уж не разочаровался и не задумал прекратить.

Он не прекратил, и пару месяцев назад она сказала ему: «Попробуем)», – причём даже не сказала, а написала в Сети, буднично и внезапно, словно не вся его покатая жизнь приобретала вместе с этим смысл. Согласие разукрасило сеттинг. В этом был толк, потому что на город опускалась зима.

Василию нравились петербургские мосты. Мост через Елшанку – совсем другое дело. Тот, что между школой и её домом, неподалеку от трамвайной и маршруточной остановки. Под ним дети разного возраста ежегодно катались на льду и время от времени проваливались в гнилую студёную воду.

Васю колотило, но ещё не от холода, а только из-за тяжёлого вздорного предчувствия. Оно мешало готовить извинительную речь.

Сколько раз он обещал Яне вечную любовь, поддержку и преданность? Ужасное множество раз. Как быстро он наворотил глупостей, из-за которых Яна больше не верит ни единому его слову? Чрезвычайно быстро. Что поможет преодолеть эту антитезу, дамокловым мечом нависшую над долгожданными отношениями? Вася задумался о дамокловом мяче и снова скатился с пригорка грамотных рассуждений.

Тем временем облака опять сконструировали метель, и мозглые хлопья сливались в рябой профилактический телеэкран. На нём показывали драму о том, что Василий потеряет Яну и никогда более не отыщет столь замечательной девушки, при том чтобы она согласилась встречаться и при том чтобы Василий рядом с ней испытывал такой же блаженный восторг. Вася утирал течение носа и бубнил про себя, что Яна с ним не рассталась и даже совсем-совсем не расстанется, однако разумных аргументов для такого неповоротливого сюжета было не ахти. А кино на пелене транслировалось правдоподобное и цепляющее. И Вася почти поверил, и его, будто в ужастике, начало засасывать в мерцающий снежный экран.

Нет ничего опаснее будущего и белых призраков, которые старательно отжимают людей. Здесь такое было повсюду. Василий озирался и видел контуры тех, с кем придумывал волшебные игрушечные миры. Ребята со двора, одноклассники, родственники – все рано или поздно попадали в плен к белым призракам и сами становились блёклыми, едва ли способными на возвращение в насыщенную жизнь. Никто не называет магазины «Взрослый мир», потому что клиентов этим не привлечешь.

«При чём тут я? При чём тут Яна? При чём тут наша ссора и мой хромой эвакуационный план?»

Перед сном Вася сочиняет ролики о том, как выступал бы на сцене, давал интервью, становился героем фильма, а утром и в течение дня Вася просто идёт в надежде на вселенскую логику или, скорее, на вселенскую справедливость. Баба подолгу читает молитвы ввечеру, а у Васи – обычная вера без религии. Он задаёт небу тысячу вопросов и сам ищет на глубине девятьсот девяносто девять ответов, чтобы в конце ему подмигнули и пообещали, что на самом деле всё будет хорошо.

Главное, не спрашивать, кто подмигнул и кто пообещал.

«А почему?»

Потому что это и есть белые призраки. Потому что потом они поймают тебя, налитого беспочвенным оптимизмом, и зверски испотрошат, оставив лишь гридеперлевую оболочку и хрусткий скелет. Потому что отношения с Яной точно закончатся, и Вася сам знает об этом наверняка.

Его спаситель припарковал кремовую «шестёрку» у мультиприлавочного магазина «Факел», слегка раскорячившегося за мостом, и, невзирая на погоду, курил прямо около машины без капюшона и лишних эмоций на лице. Это был Степан Сергеевич – школьный преподаватель ОБЖ. Ученики, их родители и, наверное, даже другие учителя за глаза называли его эсэсовцем то ли за резкий характер, то ли за привычку рассказывать на уроках про яды и пытки, вне зависимости от реальной темы занятия, занесённой в учебный план. Степан Сергеевич непреклонно предрекал юному поколению печальный конец, а конкретно Васе за рассказы про будущую учёбу в большом городе обещал подарить машину, заворачивающую губы назад. Степан Сергеевич, видимо, стал предводителем белых призраков, прирокотавшим из-под пурги, дабы проверить, что подопечные точно справились со своим ремеслом. K тому моменту Васю размазало по гололёду слякотным гуакамоле, и от него на значительной скорости ускользала самая суть паломничества к дому Яны с шахматным кексом, похожим на шахматное месиво после бега, и падений, и отчаянной психофизической борьбы.

Васе уже хватило ненужных встреч. Степана Сергеевича он попросту не заметил, а иначе обошёл бы за километр. Но Вася смотрел строго вниз, пытаясь разглядеть под ногами своё истинное место в этом хламе и кутерьме. Можно было спокойно влепиться головой в столб, а Вася влепился в Степана Сергеевича. Эсэс деловито выхаркался и приступил к опознанию запорошенного стенающего червя. Оказалось, это был Вася – ученик десятого класса из его же школы.

– Ну и какого хрена ты вытворяешь? – спросил Степан Сергеевич, на совесть постаравшись справиться без матюков.

И Вася, сам толком не понимая, зачем, рассказал Эсэсу всю свою историю с самого начала.

Из «Факела» Вася вышел с нормальными конфетами и небольшим плюшевым медведем – Степан Сергеевич настаивал на том, что игрушка сможет растопить сердце возлюбленной даже в такой свирепый мороз. Ещё Вася попросил у учителя ручку и какой-нибудь листок бумаги – ему показалось, что вследствие низкой температуры, а также во избежание резкой реакции Яны стоит повременить с выяснением отношений, так что лучшим выходом было написать проникновенное послание и оставить его под дверью вместе с дарами, которые, в отличие от кекса, выглядели достойно и однозначно.

Степан Сергеевич думал, что идея с письмом – абсолютная хрень, а вдобавок сообщил об этом Васе, но тот и так был уже до краёв благодарен своему нежданному спонсору, а потому из вежливости отказался от дополнительного совета. Тем более, ещё до покупок Эсэс успел вкратце объяснить ему смысл отношений между мужчиной и женщиной, не позабыв, естественно, упомянуть парочку смертельных пыток и убийственных отрав. В конце концов Вася поблагодарил мудрого наставника, убедил его, что самостоятельно доберётся до пункта назначения, и отправился дальше, практически освобождённый от сомнений.

Янин двор располагался на той же улице, что и «Факел», только на три двора ближе к железнодорожным путям. За ними уже шли частные дома, но Вася туда, как правило, не заглядывал, зато дорогу до Яниного дома выучил наизусть, так что однажды, отвлекшись от здравомыслия, случайно прибрёл к её крыльцу, хотя должен был идти к репетитору, что жил на пару кварталов правее, около кинотеатра и по-близняшески похожего на «Факел» другого универсального магазина «Салют».

Теперь Васе как раз нужно было к Яне, и вскоре он примостился на лавочке её подъезда, корябая пышный текст на размякшем от волнения листке блокнота. Письменные изречения Васе всегда удавались лучше, потому что синхронный перевод с невменяемого языка сознания требовал сиюсекундного подбора слов, и Вася путался в них, спотыкался и мычал, в то время как на бумаге или в окне сообщение получалось гладким, иногда, правда, чересчур раскидистым, но всё-таки гораздо более привлекательным, чем нелепое бормотание впопыхах. Короче говоря, Вася был доволен собой, когда дорисовал сердечко под посланием и, сложив бумажку пополам, просунул её в коробку, чтобы почерк ещё не размыло снегом, пока он будет ждать кого-нибудь, кто откроет ему подъезд. Учитывая обстановку, это занятие могло стать очередным испытанием на прочность, и верность, и, наверное, на оставшийся иммунитет.

Васе тогда показалось, что ждал он достаточно долго, но потом он сам подсчитал, что прошло максимум сорок минут, и дверь открыл добродушный дедушка, вышедший прогулять своего большого чёрного лохматого пса. Вася поблагодарил деда и собирался промямлить подготовленную легенду о забытых ключах, но тому было всё равно, и Вася, прервав оправдания контрольным «спасибо», бросился по лестнице, чтобы завершить выполнение миссии и получить хотя бы психологическое вознаграждение за маневр.

В этом подъезде Вася оказался лишь во второй раз, потому что традиционно они с Яной прощались на крыльце, после чего Яна, не оборачиваясь, ускользала внутрь, а Вася до последнего смотрел, как доводчик успокаивает дверь. Единственный случай, позволивший Васе приблизиться к жилищу возлюбленной, тоже был связан с непогодой, только тогда начал сыпать совсем уже неприличный град, и Яна позвала его переждать атмосферное происшествие вместе на площадке между её и нижним этажом. Вася уговаривал град продолжаться как можно дольше, но небо снова решило подшутить над ним, и Вася отправился домой, не успев толком нанюхаться её корично-кофейных волос.

Теперь Васе казалось, что этот запах по-прежнему наполняет счастьем её типичный, не слишком-то приятный подъезд. Сердце бомбило то ли от этого, то ли от быстрого подъёма на третий этаж. Васе оставалось вспомнить, в какой именно квартире числится Яна, и это было несложно, ведь даже такую подробность совместной сказки обычно рассеянный Вася запечатлел, как выяснилось, насовсем. По лестнице и сразу направо – так поднималась Яна в тот день, так Вася поднимется и сейчас, чтобы сложить всё аккуратно за радиусом открытия входной двери, позвонить и постучать на всякий случай, а потом притаиться на полтора пролёта вниз, прислушаться и, распознав шевеление замка, сорваться на улицу, чтобы накормить застывшее сердце и умчаться с места просветления, пока Яна не догадалась выглянуть в окно.

У Василия с Яной из общего были только воспоминания. И то не факт. В ту зиму они всё-таки расстались, причём к облегчению обоих, ведь, честно говоря, первые отношения редко бывают похожи на сладкий сон. Они становятся такими позже, если хорошо натренировать фантазию, но Василий гордился, что сумел избежать безудержной ностальгии, тем более новая жизнь в Петербурге оказалась много круче того, что он воображал в настороженных сообщениях школьной поры.

Зима здесь тоже бывает грубой, однако кондуктор трамвая вряд ли запричитает, взглянув на Васю, что тот отморозил нос и нужно скорее обращаться в травмпункт. Впрочем, всё закончилось хорошо, и нос свой Вася отогрел, да и провёл оставшийся вечер в приподнятом настроении, полагая, что Яна обнимает медведя и лопает конфеты, приближаясь к состоянию, в котором парня уже невозможно будет не простить. Но в ту зиму они всё-таки расстались.

Василий редко задумывался о причинах, потому что считал неправильным лежать до четырёх утра, тормоша свое кладбище чатов. Они с Яной мечтали о разном приблизительно в каждой сфере: их взгляды на карьеру, семью, да и на сами отношения были если не полярными, то контрастными, причём для Яны это выглядело нормальным, и она мирилась, а вот Вася за время их короткого неуклюжего романа не раз пытался хоть что-нибудь да изменить. Зато сам меняться боялся и не стал. Возможно, поэтому неуклюжий роман сократился до неуклюжей новеллы, скомкался и выпрыгнул на обочину памяти, чтобы не першить в районе реминисценций и не вызывать приступы необъяснимой зимней хандры.

Ещё есть вариант, что Степан Сергеевич был прав и плюшевый мишка спасает в любой ситуации, но Яне так и не удалось подтвердить или опровергнуть эту гипотезу, и дело даже не в том, что в её подъезде жили свои мистические сущности проказливого склада души. Просто Яна жила на четвёртом, а Вася запомнил многое, но не запомнил, что от лестничной площадки, на которой они стояли, дальше шла лестница на чердак, а ещё не запомнил, что Яна рассказывала ему про чердак, про то, как она пробиралась туда без спросу, и как её там напугали таинственные шорохи, и летучие мыши, и паутина, и как она побоялась пробираться оттуда на крышу, и как бы она хотела как-нибудь слазить туда вдвоём.

Вася запомнил многое, а этот фрагмент сначала не запомнил, а потом запомнил и удалил. Правда, из памяти ничего не стирается. Разве что слегка закрашивается искусственными аргументами в духе того, что своих денег потратил немного, Эсэса оставил в счастливом неведении, а тётя Тоня не растеряла зазря свои роскошные цветы.

Жизнь у Василия в целом оказалась уютная и многословная, а позже он ещё, вероятно, встретит свою настоящую любовь. Зато белые призраки не заставили его превращаться в снег. Или как там у них это принято? Или каким риторическим вопросом можно красиво подытожить неистовый белый шум?

Димке было четыре года, когда он взял на процедуру игрушечного кота и попросил медсестру: поставьте ему капельницу, он тоже заболел.

Я проболтался здесь по разбитым дорогам, в машинах, чьи двери мы скручивали проволокой, чтобы не вывалиться где-то на повороте. Мне уже недостаёт Кубы. Пошатавшись по вечнохолодной и одинокой Москве, я тоскую о ней. Я готов выть. Я лежу под одеялом из шерсти фальшивого верблюда в моей каморке на Белорусской. Я слышу музыку соседей – сквозь тонкие стены бывшей коммуналки. Я живу здесь уже года полтора, а эта музыка всегда одна – одна и та же. Моя соседка однажды постучалась ко мне. Она сказала: сломалась морозилка, и надо срочно что-то положить в мою, чтобы не испортилось, – какой-то шмат мяса. Я отказал, придумав себе какие-то небылицы про наркотики и подставы. Соседка обиделась. Иногда к ней приходит какой-то паренёк, и каждый раз они включают одну и ту же музыку – чтобы предаваться своим несложным порокам. Наверно, чтобы не было слышно соседям – таким как я – через тонкие перегородки стен. Но я всё равно всё слышу, все ахи и охи. И кажется, я выучил уже каждое слово из тех песен, что должны были глушить их. Не знаю, к чему я всё это рассказываю, просто такая история. Просто эта музыка играет прямо сейчас, пока я пишу эти строчки.

После пятнадцати часов перелёта чувства такие, что немного сходишь с ума. Всю дорогу, втиснувшись в самолётное кресло, я старался спать, но сна не было, а были какие-то полусны. На душе отчего-то ужасно скребли кошки, будто я оставляю что-то важное – и меняю его на что-то неважное. Но вот самолёт приземлился, и за окном были пальмы. Я ожидал допроса на границе – но его не было. А было только – Ivan, ver a la camera – смотри в камеру, Иван. И ещё – всё было как-то несуразно долго и никто, кажется, не говорил по-английски. Тётки из местной погранслужбы были все почему-то в колготках со стразами. Форма висела на них смешно и мило. У ленты багажа ждали свои баулы настоящие латиноамериканские мужчины в золотых цепях, с бритыми черепами и татуировками, иногда вместе со своими мамками. Ждать багажа пришлось долго – час или полтора. Старый аэропорт Гаваны не сдюжил с таким потоком людей и всяческих багажей. Наконец – свобода. На улице стояла гигантская очередь из людей, жаждавших обменять свою валюту в кубинские песо. Никакого банкомата в округе тоже не было. Стоять в очереди было жарко и нудно. Очень хотелось пить, но не было никакой возможности купить и каплю воды.

Ко мне подкатил случайный таксист, и я согласился – на ломаном испанском. Мы сели в довольно гнилую советскую машину, может быть это была «шестёрка», дай бог памяти. На выезде из аэропорта две девицы стопили машины. Таксист предложил их подобрать. Одна была француженка, которую звали, кажется, Орелли, другая – японка, имя которой я оказался не в силах запомнить. Обе они путешествовали в одиночку и познакомились в самолёте из Мексики. Мы тут же решили, что пойдём и найдём лучший мохито, который пил Хэмингуэй, – а пока что заселимся в свои хостелы. Жили мы в трешовом центре Гаваны, где благоухает канализация и по обочинам течёт какая-то невнятная жижа. Это не очень туристический район, и здесь не стесняются говна. Как где-нибудь в русской деревне всё, что негоже, выбрасывается прямо на дорогу. Например, остатки еды, какие-то старые супы или каши или непонятно что ещё. Всё это лежит на асфальте, пока машины не раскатают в пыль эти остатки супов и каш своими шинами.

Хостел мой был как раз в таком месте. Видно было, что всё доживает свой век и дышит на ладан. Дверь открывалась со скрипом, вокруг висела древняя проводка, стены красили ещё, видимо, при диктаторе Батисте, которого сверг Фидель Кастро. Поднявшись по лестнице, я увидел каких-то детей и одноглазую кошку. Тут же вышла и Мирея, хозяйка заведения, тётушка лет пятидесяти в платье и шлёпанцах, будто с окраины Воронежа. Оказалось, Мирея не говорит по-английски вообще, так что я остался один на один со своим ломаным испанским. Она всё твердила мне про какую-то русскую девушку, которая тоже живёт в хостеле. Это была нескладная девушка неопределённого возраста, она была из Питера и говорила только по-русски. Мне стало интересно, как она ещё жива в Гаване. Она сказала, что изъясняется жестами и пристраивается к другим туристам – и ходит с ними молча. Я подобрал француженку Орелли, и мы отправились к ней в хостел.

У француженки было куда как чище и лучше и даже обещали завтрак. Правда, всем этим заведовал какой-то мерзкий дед, который никогда не улыбался и всё что-то писал в своей амбарной книге. Мне повезло, и я купил у него воды наконец. В один присест я выдул целую бутыль литра в полтора. Мне казалось, что ещё чуть-чуть, и я просто потеряю сознание. От жары, жажды, неслыханного запаха нечистот и вони выхлопных газов дряхлых советских и американских машин меня совсем развезло. Я пошёл обратно в свои хоромы – надевать шорты, а француженку зацепили какие-то чернокожие ребята, которые танцевали, как упоротые, «во славу господа бога». Ну то есть у них была вечеринка такая – чем упористее танцуешь, тем больше за тебя господь радуется. Через неделю было Рождество. У чёрных ребят били барабаны, и все прыгали как безумные.

Мы пошли подобрать японку и отправились искать хэмингуэевский мохито и вообще что-нибудь такое съесть. Найти что-нибудь было нелегко – мы все привыкли полагаться на айфон, но айфон на Кубе можно выбрасывать. Интернет здесь – главный дефицит (впрочем, сносная жратва тоже). На улице нам встретился один чувак, который представился нам нашим супердругом. Мы сказали, что ищем что-нибудь поточить, и он тут же спровадил нас в какое-то полуподпольное кафе, где была жратва по двадцать долларов за порцию, сущий грабёж. Мы всадили по мохито и собирались уже уходить. Наш новый супердруг не уставая стоял в дверях и всё спрашивал, не хотим ли мы чего заказать. Было неловко. Под конец, уже на выходе, он просто попросил копеечку себе на еду. Помню, я почувствовал себя как-то супернеловко, так что пробежали мурашки по коже.

Меж тем мы нашли какое-то уличное окошко, где продают еду для местных. Мы купили по коробочке риса с чем-то вроде курицы. Было дёшево, и жрать было можно, хоть и невкусно. Тут вдруг к нам снова прилип какой-то зазывала. Он сказал, что через дорогу есть кафе, где дают «самый лучший» мохито в Гаване. Впоследствии мне встретился ещё с десяток таких кафе, где был «самый лучший» мохито на Кубе и в целом свете. Но мы, конечно, повелись. Нас даже не смутило, что мы были единственными посетителями кафе. Мы жрали копеечный рис из коробок и пили мохито. Японка захмелела с полстакана. Она как-то совсем затихла и уставилась в стол. У француженки были какие-то патологически кислые щи. Я спросил её, что стряслось. Она сначала отнекивалась, а потом стала рассказывать.

Она работает училкой французского в Мексике – в маленьком городке. Живёт там уже, наверно, года два. Говорит, ей платят какие-то гроши. Ну и вообще жалуется на жизнь. Ну и дальше. Орелли говорит, что видала Францию далеко. Что французы все расисты и мещане. Считают денежки, страдают без конца и презирают иностранцев. И вот она совершила бегство. Ей нравится Мексика, хотя не бывает и месяца, чтобы она не отравилась местной едой. Но вот другая беда. «В такой стране сложно найти мужа». Точнее, у неё есть парень – мексиканец. Но буквально вчера он выпил, заревновал её и принялся душить. Прямо на улице. Она орала от боли, а он душил. У неё остались синяки. И она не знает, что делать. Просто она улетела в Гавану на следующий день – у неё давно уже был куплен билет.

Она сказала, что боится напиваться, потому что придёт в хостел, ляжет и примется реветь. Я не знал, что сказать ей. Я просто чувствую стыд за всё мужское поголовье человечества, когда слышу такие истории. Я допил свой мохито и помог японке осушить стакан – и почувствовал себя уже очень хорошим. Мы увидели, что где-то недалеко плещется море. Мы отправились к нему и вышли на Малекон – дорогу вдоль моря. Где-то ещё стояли рыбаки, где-то музыканты прилипали к иностранцам, играя свой стандартный набор из семи-восьми кубинских песенок. Гаванки и гаванцы стояли стайками у берега, распивая дешёвый кубинский ром, забодяженный с местной колой. Ещё мы встретили какого-то деда с огромной пушистой собакой. Мы потискали собаку и пошли ещё куда-то. На уме у меня была выпивка, но ничем таким больше не пахло в округе. Можно было подкатывать к француженке, но с ней было всё как-то не очень понятно. Казалось, она говорит со мной через зубы. Мы ушли от моря и продирались через тёмные загаженные улицы. Почти во всех домах двери были нараспашку, но на входе стояли решётки с замками. Иногда из темноты выплывали автомобили, оставляя за собой синие вонючие облака. Иногда выходили какие-то смутные силуэты, одинокие фигуры людей, которых едва можно было разглядеть. Тут и здесь доносились обрывки фраз на испанском.

Мы все притихли, а японка призналась, что очень боится. Мы стали уверять её, что на Кубе очень безопасно. Так говорят. Мы вышли на какую-то большую дорогу и поймали японке такси. Я проводил француженку и отправился в свои покои. Моя скрипучая койка была на втором ярусе. Я забрался наверх и вдруг понял, как я чудовищно устал. Меня сразу срубил чёрный безмолвный сон.

Я проснулся среди ночи и понял, что меня поймал джет-лег. Как в Нью-Йорке. Было что-то около четырёх ночи или утра. Я пытался заставить себя уснуть, но ничего не выходило. Прямо надо мною был повешен вентилятор и дул прицельно мне в голову. Я понял, что заболею наверняка под дьявольским вентилятором. Так я лежал, наверно, полчаса или час. Я думал про всё на свете – про Россию, про снег, про свою работу, про котов у родителей в квартире. Мне вдруг невыносимо захотелось быть в Москве, сесть на поезд и через четыре часа оказаться у них и тискать котов. Я очень люблю котов. И пусть на улице будет зима и погода полная дрянь, а я буду сидеть в тепле и терзать кота. А потом, когда он убежит от меня, я поймаю другого и тоже буду его терзать. Можно тискать их за бока, за холку сзади, баюкать, словно детей, или поднимать им передние лапы, будто они танцуют. Правда, второй меня наверняка обдерет. Как только ему надоест. Его взяли из деревни, у него закалённый характер. Он не стесняется полоснуть любого своей пятернёй.

Ещё я думал про француженку. Раньше она наверняка строила бы баррикады от полицаев на парижских улицах в 1968-м. Выступала бы на собраниях в коммуне, захватывала университетские аудитории, раздавала бы листовки или что ещё – прямо как в фильмах про 1968-й. Наверное, и в 1970-е это ещё не выглядело глупо. А теперь – что теперь? Тебе не нравится общество «расистов и мещан»? Уезжай. В борьбе больше нет смысла, просто уезжай. Это будет куда веселей. Весёлый бедный мир ждёт тебя. И вот ты летишь на другой конец мира и кидаешь там кости. Но всё повторяется и всё даже хуже. Везде всё одно, только нам врут, что другое.

Лежать чертовски надоело, и я пошёл сидеть в большую комнату – что-то, что должно называться по-английски living room. Было темно. У меня был ноутбук на коленях, и я писал обрывки бесполезных стихийных фраз. Я мечтал об интернете, но оказалось, его сложнее всего здесь добыть. Здесь проще достать нелегальный алкоголь, сигару, женщину за деньги, даже наркотики. Только не интернет. Я сидел в полузабытьи на старом продавленном диване. Вдруг послышался какой-то шорох. Из хозяйской комнаты вышел мальчик – наверно, сын нашей лендледи Миреи. В темноте я видел его заспанный силуэт. Он был странно обёрнут в одеяло. Кажется, он был болен. Может быть, его лихорадило. Может быть, здесь все больны? И одноглазая кошка, и мальчик. Кажется, он кашлял. В коридоре рядом с living room стояла раковина. Мальчик подошёл к ней. Вдруг я услышал, как не спеша полилась струя. Мальчик ссал в раковину. Это было уже чересчур для одной ночи и одного дня.

Скоро начало светать. Я взял фотоаппарат и отправился по улицам наугад. Всё было ещё закрыто. Попадались только редкие рабочие и грузовики. Солнце светило очень нежно. Его косые лучи были будто идеальны для фотографий. Это то, что я выучил на своём фотокружке, когда мне было тринадцать лет и я снимал на фотоаппарат ФЭД 5-в. Понемногу появлялись люди. Открылись первые лавки, выставляли лотки с белым хлебом. Выстраивались очереди. Я хотел найти воды, но это оказалось непростой задачей. Вдруг Гавана показалась мне невероятно красивой. В ней особая, нероновская красота. Эти обшарпанные фасады, которые были когда-то ярко-жёлтыми или красными, синими и так далее, эти пожелтевшие вывески, старые граффити, дома без окон и даже уже без стен – это всё когда-то жило, цвело пышным цветом Гаваны Фиделя Кастро. Бедная Гавана, она будто вышла из моды и доживает своё, проживает, доедает, что осталось. Отчего-то у меня захватило дыхание от странного величия момента, которое я никак не могу объяснить.

Улица снова вела к морю. Рядом шла какая-то большая дорога. Я увидел самодельную лавчонку, продававшую кофе. За прилавком стояла красивая женщина. Я спросил, сколько стоит кофе. Один «кук», сказала красивая женщина. Один «кук» – это конвертируемый песо, валюта для иностранцев (а теперь уже для всех). Это – один доллар. Я попросил кофе. Женщина достала кофейник и налила мне крошечную чашку, вроде стопки для водки. Я пил кофе, смотрел на автобусы, на людей, спешивших на работу, на пионеров в красных галстуках, на море вдали. Я сам чувствовал себя чем-то вроде пионера. Меня приняли в пионеры, когда мне было семь лет. В моём городе был губернатор – старый коммунист, и в школе всё продолжалось как бы по-старому. Всех принимали в октябрята и пионеры. Избранные маршировали с муляжом автомата вокруг танка с газовым вечным огнём. Школьники любили эти марши – можно было пропустить две недели школы. Но меня не брали в такие штуки – я маршировал плохо, можно сказать, не научился никогда.

Нега закончилась, и пришла пора расплачиваться. У меня была только бумажка в десять «куков», и я имел неосторожность её отдать. Я спросил женщину, будет ли у неё сдача. Она взяла мою бумажку и сделала очень растерянное лицо. Повисла пауза. Я стал судорожно думать, что делать. Я сказал женщине, что мог бы у неё позавтракать, и тогда, может быть, найдётся сдача. Кажется, она обрадовалась. Она открыла прилавочек и запустила меня внутрь. Это было её жилище, тоже что-то вроде гостиной. Она позвала кого-то, и сверху спустился пузатенький волосатый чувак в шортах и сланцах. Она отправила его намутить мне завтрак. Кажется, она сказала, что это её брат. Я присел на стул. На соседних стульях сидели: мальчик лет семи с большим красным галстуком – он увлечённо играл в какую-то простенькую игру на телефоне; девочка лет двенадцати или тринадцати в белой блузке и красном галстуке, она сидела, смотрела в одну точку и сосредоточенно курила. В том, как она курила, было что-то невероятное. Она нисколько не таилась, не чувствовала в этом ни капли греха, держала сигарету как-то привычно и уверенно; то ли дело, вспоминаю, были мы лет в четырнадцать, когда начинали, затаившись на каких-то задних дворах, опасаясь случайных прохожих, пряча сигареты в подъезде между рёбрышек батарей. Девочка, кажется, была смущена моим присутствием. За те пять или семь минут, что мы просидели вместе на соседних стульях, она не проронила ни слова, не повернула даже головы, а просто сосредоточенно вдыхала и выдыхала дым, будто в этом был самый главный смысл, а всё остальное вокруг вообще неважно и не стоит ни одного «кука».

Вдруг вернулся волосатый чувак в шортах и сланцах и принёс стакан какого-то сладкого молока, напоминавшего какую-то брагу, что давали в нашей школьной столовке; ещё он принёс какую-то булку с крошечным завёрнутым кусочком ветчины внутри. Это и был мой завтрак. К тому времени я уже здорово проголодался и готов был съесть что угодно. Про себя я отметил, что это была не самая роскошная еда, что я когда-либо пробовал; потом выяснилось, что это был самый обычный копеечный уличный фастфуд, который едят все кубинцы. Тем временем чувак в шортах дал подзатыльник мальчику и отобрал у него телефон; девочка тоже докурила сигарету, надела рюкзачок и засобиралась в школу. Всё происходящее вокруг будто украли из какого-то фильма: всё это не на самом деле.

Женщина снова заговорила со мной. Она одолевала меня вопросами, которые достаются всем путешественникам. Откуда я приехал, и как долго здесь, и что видел, и что собираюсь увидеть. Половину вопросов или чуть меньше я не понимал, но отвечал на те, что знал. Она будто заигрывала со мной. Спрашивала, женат ли я, есть ли у меня девушка. Я отвечал, что нет. Она разыгрывала удивлённую сцену. Завтрак давно был съеден. Я стал спрашивать, как там насчет сдачи. Не могут же булочка с кусочком ветчины, стопка кофе и стакан молока стоить десять долларов. Она заговаривала мне зубы. На десятый раз она дала мне сдачу – какие-то сущие гроши. Я не стал торговаться, моего испанского явно не хватало ни на какой торг. Я узнал позднее: такой кофе стоит в 25 раз дешевле. Однажды утром я захотел такой же кофе, но у меня не было подходящей монетки – одного кубинского песо, на которой нарисован меч со щитом и написано «Patria o muerte» – «Родина или смерть». Я попросил кофе и готовился протянуть большую купюру, но за меня отдал монетку рабочий с мозолистыми руками.

Я вернулся в хостел. Через гостиную забрался на балкон. С улицы воняло канализацией. Я достал айфон и решил попробовать словить интернет в роуминге. Неожиданно это сработало (потом, уже в России, мне придёт счёт за интернет, и я содрогнусь от ужаса). Мне вдруг очень захотелось обменять билет. Я подумал, что не хочу оставаться здесь на три недели, что двух недель и двух дней будет достаточно. Может, это просто был хостел, вонючая канализация, писающий мальчик, курящая девочка, сухая булка, скрипучая койка, вентилятор в лицо, коварная женщина, одноглазая кошка, улицы без огней. Хватит. Я поменял билет.

В хостеле просыпались люди. Я познакомился с какой-то китаянкой. Она была миловидная. Мы придумали пойти вместе в национальную галерею. Но я уже пообещал что-то и француженке. Но француженка не шла. Я пошёл к её хостелу – ловить её. Она сидела напротив хостела на загаженном бордюре. Кажется, она была не рада мне. Я купил связку маленьких бананов у уличного торговца. Француженка и японка куда-то отправились, и я побрёл вместе с ними. Француженка даже не смотрела в мою сторону и вдруг показалась мне чудовищно отвратительной. У неё были жидкие волосы, крашенные в какой-то полусиний-полурозовый цвет; большая татуировка со всякими цветами на ноге и что-то подобное на груди. Вдруг они с японкой перешли дорогу и оторвались куда-то вперёд. Предполагалось, что я должен трусить за ними как собачонка. Я развернулся и повернул в другую сторону. Больше мы не виделись.

Я поймал велорикшу и сказал, что мне нужно в национальную галерею. Я подумал, там у меня есть шанс отыскать китаянку, и я не останусь один тусить в Гаване. Велорикша никак не понимал меня. Мы подъехали к какой-то большой тусовке велорикш, и они все принялись обсуждать, что это за национальная галерея. Наконец, нашёлся ответ. Мы поехали. Парень крутил педали. Меня всё это ужасно смущало. Во-первых, я мог бы крутить педали и сам. Во-вторых, скорость была всё равно муравьиная – всё равно что пешком.

Мы приехали к galeria nacional. Оказалось, велорикша просит больше, чем мы договорились раньше. В ход пошли аргументы, что у него двое детей и он пожил на этом свете побольше моего. Он демонстрировал мне усталые и натруженные телеса. Я подумал, как это всё ужасно и бессмысленно. Почему нельзя сделать хотя бы простенький тук-тук с моторчиком. Он вёз бы быстрее, и парню не пришлось бы больше крутить педали.

Галерея была закрыта. Потому что был понедельник или ещё что-то. Я обошёл её вокруг. Рядом стояла военная техника времён кубинской революции. Бронетранспортёры, пушки, что-то ещё такое напоказ для кубинских пионеров и дураков-иностранцев. Напротив оказался музей истории революции. Я решил отправиться туда. В залах рассказывали про диктатора Батисту, про народную борьбу, про героические деяния Фиделя, про революцию и то, как Фидель с товарищами высадились на Кубу на своей яхте. Большая часть всех историй была на испанском. Я шлялся по залам и глазел вокруг.

Вдруг меня настигла китаянка. Я был несказанно рад. Будто бог мне послал её, как Кубе – яхту «Гранма» вместе с Фиделем и его ребятами. Мы стали шляться с китаянкой. Её звали Шень-Шень, и она была переводчицей с китайского на английский. Она работала немного в Иране, жила в Шанхае, а сейчас путешествовала по Америке, Мексике и Кубе. Она была милой со мной и рассказывала всякие истории. Мы увидели какую-то крепость вдалеке и сели на автобус – почему-то мы думали, что автобус довезёт нас туда. Автобус долго ехал через какой-то тоннель, потом мимо какой-то военной базы. Вдалеке виднелось море. Мы свернули направо, вглубь города. Начались спальные районы. Они были ничего, человечные, четырех– и пятиэтажные. Видно было, что тут приложил руку Советский Союз. В домах было что-то неуловимо советское. Только построены они были так, чтобы защищаться от солнца и жара. В подъездах не было окон, а на окнах квартир были какие-то специальные ставни. Мы побрели к морю. На берегу росли кусты и валялись брёвна. Вокруг не было ни души. У китаянки были красивые ножки. Мы побродили немного и решили вернуться обратно, в центр, где была жизнь.

Мы протусили целый день, а к вечеру решили сбежать из Гаваны – отправиться в путешествие по стране. Я хотел проехать всю Кубу с запада на восток. У китаянки были не такие амбициозные виды на Кубу. Мы сидели в кафе на берегу и смотрели на огромный круизный лайнер – корабль у берега. Китаянка что-то говорила про любовь. Китаянка придумывала на ходу, как там, в круизном лайнере, скучают, наверно, всякие дряхлые европейские пенсионеры. Мы расплатились и свалили. Неожиданно она замолчала. Я пытался развлекать её всякими историями, но она молчала. Дальше это случалось чаще и хуже.

Наутро я отдал Мирее на хранение свою зимнюю куртку с тяжёлыми ботинками. Обе вещи были здесь бесполезны. Китаянка отдала лендледи целый чемодан на сохранность. Я заглянул в комнату Миреи. Там была гора всякого барахла, кровать и какой-то топчан. Кажется, жили в крошечной комнате три человека – Мирея, писающий мальчик лет восьми и ещё какая-то тетка. Позднее я видел такое не раз – вся семья ютится в комнатёнке, а остальные комнаты сдаёт иностранцам. Говорят, средняя зарплата на Кубе – 20‒40 долларов. Эти деньги можно заработать, сдав иностранцам комнату на пару ночей.

Мирея принялась объяснять нам, как добраться до автовокзала. Как обычно, половина слов прошла где-то мимо меня. Она говорила, что можно дойти пешком, но это была неправда. Мы долго шли вдоль улицы, отравленной выхлопными газами. Наконец, стало ясно, что никакого автовокзала здесь нет. Жара жарила все сильней – нас обдавало потом. Мы положили сумки и стали расспрашивать прохожих. Сразу остановились такси. Мы сдались и уехали на одной из машин. Таксист рассказывал, что в «этой стране» социализм остался только на плакатах с Фиделем. А на самом деле всё сгнило. Люди стали недобрые, совсем не такие, как они были лет двадцать назад. Все выживают только за счёт чёрного рынка, полулегальных подработок. Сам он – инженер и получает копеечную зарплату. Чтобы выжить, он крутит баранку такси.

Таксист поторговался с кем-то на автовокзале и наконец нашёл нам машину – taxi colectivo.

Мы поехали в городок Сьенфуэгос. До него ехать часа три из Гаваны. Только мы оторвались от Гаваны, потянулись бесконечные поля, где растят рис и сахарный тростник. С нами на заднем сиденье ехала милая женщина лет тридцати. Оказалось, она говорит по-английски. Это была удача. Она была из Сьенфуэгоса и ехала домой. Она спросила, что я знаю про Микояна. Я стал глупо шутить что-то про колбасу. Кубинка рассказала, что скоро к ней в гости приедет внук Микояна. Что внук Микояна живёт где-то в Бельгии и занимается каким-то международным бизнесом. Что он чтит память своего деда и показывал ей какие-то фотографии, где Микоян вместе с Фиделем. Мне стало смешно и душно – внук аппаратчика-коммуниста – конечно, капиталист. И конечно, сделал ножки из Рашки. Но «чтит память». Дед, наверно, расстрелял бы его как классового врага.

Сьенфуэгос оказался сонным провинциальным городком с лошадьми и телегами. Говорят, он построен во французском стиле – это бывшая французская колония. Канализацией здесь больше не воняло, и гаванский выхлопной чад больше не напоминал о себе. Наш новый дом, комната за двадцать долларов, показался просто дворцом в сравнении с адским гаванским хостелом. Мы пошли шляться по городу и зашли на городской рынок. Есть хотелось ужасно, и мы наелись какой-то требухи. Мне достался салат с жуком. Я затопал ногами от омерзения. Как раз такие жуки завелись у меня в квартире тем летом, и я ненавидел их всем сердцем. Китаянка смеялась надо мной и говорила, что на Филиппинах такой салат с жуком съели бы с радостью – «просто ты не видел, что такое голод».

Мы пошли дальше. Китаянка совсем уже умолкла и не говорила со мной. Было тягостно. Я спросил её, всё ли хорошо, вдруг я сделал что-то не так, и она надулась. Нет, говорила она, всё идет как надо. Мы вышли к заливу. У залива стояло кафе. От нечего делать я принялся пить пиво и смотреть на море. Потом пришли музыканты и стали играть обычный набор кубинских песен «Ay, mama, que passo» – «Ай, что происходит, мама». Я сидел и дул пиво – одно за другим – и слушал их песни. За столиком в другом конце была красивая кубинка. Я засмотрелся. С ней было несколько парней. Один из них закричал мне приветливо: «Hey, amigo, quires esta chica?» – «Привет, приятель, хочешь эту девчонку?». Может быть, он хотел мне продать её? Я сделал вид, что ничего не понял, и натужно засмеялся.

Мы ушли с китаянкой, и нас настигли барыги. Барыги продавали карточки для выхода в интернет. Карточки можно было купить в официальном офисе, но он всё время был закрыт, или у входа стояли очереди, как в советский магазин за колбасой. За всё время я так ни разу и не увидел, чтобы кто-то из моих знакомых купил там карточку. Карточка в офисе стоила два доллара, а у барыг – три. В Гаване мы сами искали барыг, но они сказали нам, что все карточки проданы – скоро Рождество, самый горячий сезон. В Сьенфуэгосе с этим было попроще. Дальше нужно было найти парк с вай-фаем. Это было тоже просто – там всегда сидели и стояли люди, уткнувшись в телефоны. В других местах никакого интернета не было вообще, но и в вай-фай парках он был медленный и прерывался время от времени. Иногда подключиться просто не получалось, и мы скрипели зубами.

Китаянка ушла в вай-фай парк, а я пошёл дальше шляться по городу. На центральной площади пел детский хор, а в каком-то зале рядом были африканские песни и пляски. Там было круто. Ничего подобного я не видел раньше. Я закинулся ещё пивом и старался выплясывать, как и все чёрные ребята вокруг.

Следующим утром мы познакомились с американской парой лет пятидесяти, они остановились в комнате в том же доме, только этажом выше. Мы решили все вместе отправиться на Ранчо Луна. Возможно, это лучший пляж, который только я видел в своей никчёмной жизни. Людей там было считанное количество, а море было лазурного цвета. Наверно, это был последний день, когда мы ещё ладили с китаянкой. Она рассказывала мне истории про массовые самоубийства родителей, которые не смогли накопить на учёбу своим деткам в университетах. Ведь в Китае, говорит китаянка, нежась на солнце, высшее образование платное, если только ты не вундеркинд. Как и медицина. Она рассказывала, как азиатские девушки покрывают себя белилами – как штукатуры стены – и скрываются от солнца. «Зачем?» «Чтобы быть, как европейки. Ведь европейцы богатые. А все хотят быть богатыми».

Вечером китаянка сказалась больной – кажется, она ныряла слишком долго. Ну, а я пошёл в бар. В баре было пустовато, играли местные музыканты и сидели три мексиканки. Я попросил сигарету у одной, и мы познакомились. Потом ещё пришли два дородных румына. Почему-то мы с мексиканками решили, что они геи, хоть они и не подавали виду – но была между ними какая-то энергетика. Меж тем я накидывался мохито с пивом, перемежая одно с другим. Мексиканки выглядели свирепо и пили неплохо. Одна из них, та, что самая бойкая, сказала, что играет за национальную женскую футбольную сборную.

Я напился изрядно, и с утра у меня было похмелье – нудное, как провинциальный городок. Кажется, я заболел тоже. В горле першило, и была слабость. Я вышел на улицу и стал сидеть на солнце. Прямо на нашей улице начинался фестиваль в память о чёрных рабах, которых привезли сюда из Африки. Вокруг разворачивалась инсталляция из кофейных мешков и рабов с плантации. Были песни, и дети танцевали вокруг. День проходил в странной неге. Ближе к вечеру мы поплелись на автовокзал. Оказалось, что все билеты на автобусы раскуплены – как обычно на Кубе. И откуда ни возьмись, нашёлся какой-то «решала» – юркий паренёк, который искал нам попутчиков в Тринидад. Он клянчил у меня очки за свою услугу. Из всех попутчиков нашлась только французская пара. Были они ужасные скряги. Они собирались высадиться где-то на полдороге и торговались-торговались-торговались. У парня вид был особенно мерзкий. Наконец, мы поехали. Французы бесконечно лобзались и делали селфи. В итоге они надули и водителя, и нас. Правда, ненадорого.

Мы рыскали по Тринидаду в поиске нашей casa particular – «частного дома». Наконец, он нашёлся. Домик не очень-то свежий и чистый, но рай на земле, если сравнить с нашим вонючим гаванским хостелом. Вдруг приехал чувак, который ютился с нами в том же хостеле. Звали его Лоран, и был он француз. Лорану было глубоко за тридцать, но выглядели мы ровесниками. Я был несказанно рад – он разрушил наконец бесконечное тягостное молчание между мной и китаянкой. Мы с ней совсем поругались, из-за какого-то пустяка – я заплатил водителю слишком много, у меня не было мелких купюр. У неё были – но она молчала. Поругаться из-за денег оказалось как-то даже слишком просто.

После сонного Сьенфуэгоса Тринидад был нашим маленьким Нью-Йорком. Вокруг шныряли туристы. Близилось Рождество. Я вспомнил, что у меня день рождения. Мы пошли в ресторанчик, съели еды и выпили вина. Сил не было, правда, уже ни у кого. Я обещал найти вчерашних мексиканок. Они не очень-то мне нравились, но футболистка была смешная. Вместо этого я просто отправился домой и рухнул в постель.

На следующий день я встал рано и пошёл куда-то на окраину, туда, где были лошади. Лошади не стеснялись, ели и срали одновременно, и месили бесконечную грязь. Стоит только отъехать от Гаваны, и сразу появляется множество лошадей и повозочек. В Сьенфуэгосе мы однажды взяли такое «такси» – телегу, запряжённую лошадью, которая привезла нас неизвестно куда, на край города. Потом мы долго и молча брели пешком с китаянкой вдвоём.

Ранним утром в Тринидаде были открыты уже мясные лавки, и на них в виде рекламы висели большие свиные головы. Мясо было самых разных конфигураций – ребра, кишки, хвосты, а вокруг лакомились целые полчища мух. У одной лавчонки сидел молодой парень с грубым и недобрым лицом и страстно обнимал, гладил свою игуану – как игривую кошку. Игуана щурилась от удовольствия и солнца и подрагивала своей шероховатой рептильей кожей.

Утро продолжалось, проснулись и француз, и китаянка. Мы позавтракали и пошли шарахаться по Тринидаду. Я оказался не у дел. Француз и китаянка отлично ладили – оба они были заядлые путешественники и болтались по миру, наверно, по полгода. Француз надувал своё государство всеобщего благосостояния, как мог. Ему было за тридцать. Официально он числился на бирже труда – безработным и беззаботным, и получал жирное пособие. Он должен был не покидать Париж – это было условием жирного пособия. На сайт биржи труда француз заходил через vpn – так, будто он ещё во Франции. Что будет, если у него попросят предъявить загранпаспорт – и застукают его кубинские штампы? Тогда Лоран «потеряет паспорт».

Лоран был левак и рассказывал, как они с друзьями захватили пустующее здание в Париже и поселили туда беженцев. Правда, вся малина длилась недолго – через неделю свиньи (менты) отбили дом у леваков, и беженцев выселили. У Лорана была хорошая хватка – путешествуя по Латинской Америке, он сам выучил испанский – на ходу. Говорил, что круче всего было в Аргентине. Он нахваливал аргентинских женщин, у которых ночевал через couchsurfing.

В нашу casa particular всё прибывали люди. Назавтра с утра приехал итальянец, кажется, мерзкий тип, зазнайка и мещанин, а вечером – швейцарский француз. Мы поехали на местный пляж – Playa ancon. Здесь было полно людей, и мы стали дуть пиво с каким-то поляком, который ездил по Транссибирской магистрали, был в Северной Корее и немного говорил по-русски. Наступало католическое Рождество. Начиналась невероятная ажиатация. Все говорили, что нужно идти в местный клуб – the cave – в «пещеру». С вечера мы стали напиваться. Купили большую дешёвую бутылку рома и запивали его колой. Мы пошли тусить к каким-то испанским подругам, а потом отправились в «пещеру» на краю города. Был поздний вечер 24 декабря. У «пещеры» – дыры в земле – творилось что-то невероятное. На «пещеру» наседала огромная полупьяная толпа из кубинцев и иностранцев, и все жаждали попасть внутрь. Но пускали избранных. Кто-то говорил потом, что они скорей всего связаны с партией – сынки партийных бонз. Может быть, так клевещут на партию Фиделя империалистические агенты. Огромные быки из секуритады стояли на страже вожделенной дырки в земле. Когда проводили «избранных» – можно было пробовать прорваться. И мы пробовали. Лоран стоял в первой линии у кромки «пещеры», я во второй. Вдруг секьюрити отвлеклись на «избранных», и мы рванули. Лоран прорвался вперёд и смешался с гущей людей внутри. Мне оставалось ещё чуть-чуть, но я не успел. Быки поймали меня и вытолкали обратно – в жерло толпы.

Я постоял ещё немного у кромки «пещеры». Вдруг мне всё опротивело. Кажется, «пещера» была отличной метафорой Кубы. Ты стоишь без всякого порядка в бесконечной очереди за какими-то неясными подачками судьбы. Вдруг ты видишь, как кто-то избранный проскальзывает мимо тебя – а ты остаёшься стоять, ожидая у моря погоды. Улучив момент, ты пытаешься прорваться тоже. Но тебе не повезло – тебя выбросило обратно. Пробуй еще, дружок. Но нет, пошли вы к чёрту. В голове моей гудел ещё не пережитый джетлег. К двенадцати ночи силы совсем покинули меня. Я пошёл прочь от «пещеры». По дороге домой я купил ещё пива и выпил с кем-то незнакомым. Кажется, с немцем или с венгром, или ещё чёрт знает с кем.

Утром за завтраком ребята похвалялись своими историями, ну а я рассказал, что просто хорошо поспал. Все ребята смогли просочиться в «пещеру». Ловчее всех оказался француз швейцарского происхождения (назовём его Жан). По итогам party Жан уже почти кого-то трахнул на casa particular, но что-то не срослось. В комнату нагрянул хозяин жилища, любовников разогнали, а Жана выгнали на улицу.

Мы с Жаном решили ехать дальше на восток страны – в Камагуэй. Мне надоел Тринидад, я уже, кажется, знал каждую улицу и каждый дом. Мне хотелось на самый восток, в дикие места, куда не добираются все нормальные туристы. Мне хотелось в Сантьяго-де-Куба, хоть я про него ничего и не знал. Но до Сантьяго было далеко. Все билеты на автобусы были всё так же раскуплены, дороги разбиты, а водители отказывались ехать с наступлением темноты. Ночь наступала рано, резко темнело после шести. Мы решили ехать до Камагуэя – это было примерно посередине между Тринидадом и Сантьяго. Быстро выяснилось, что мало кто готов нас везти, ведь на дворе Рождество. Наконец, нашёлся водитель, но ехать желали только я и Жан. Мы сбились с ног, искали ещё двоих попутчиков, чтобы ехать в машине вместе и платить в два раза меньше, но никого не нашли. Нам сказали, что можно доехать, как все кубинцы, на taxi colectivo до городка Санкти Спиритус, столицы нашей провинции. Мы отправились на окраину Тринидада, на автозаправку. Здесь стояла толпа людей с котомками и пожитками. Когда подъезжала машина, толпа бросалась к ней. И кто успел – тот и съел. Была адская жара, и мы истекали потом. Мы с Жаном никак не могли сообразить, как это вообще работает. Наконец, на пятый раз получилось и у нас. Это была старая большая американская машина конца 50-х годов. Мы набились туда всемером. Мы едва не рыдали от счастья, что вот уже едем куда-то. Всё напоминало фильм «На дороге» – там были такие же большие машины и жёлтые солнечные поля вокруг. Кубинцы на соседних сиденьях радовались и улыбались на пустом месте. Латиноамериканская музыка ревела, как сирена, а окна были то ли открыты, то ли их попросту не было, и ветер дул яростно, так что под конец я почти оглох.

В Санкти Спиритус, столице провинции, мы были чуть позже полудня. Сразу было видно, что делать здесь нечего. Нас с кубинцами выгрузили на автовокзале. Мы сунулись было за билетами на автобус до Камагуэя – но билетов не было. Никаких. Искали машину, пытались что-то стопить – но ничего не шло. Вдруг выяснилось, что у Жана завтра самолет из Камагуэя, и ему позарез нужно оказаться там. Мы заёрзали. Люди давали нам разные советы, один дурнее другого – посмотрите здесь, спросите там, – но ничего не было. До Камагуэя ехать было часа четыре – но водители мотали головой, делали широкие глаза и говорили, что это очень далеко. Мы поехали в центр городка – но и там не было ничего, кроме жары, велорикш и пары-тройки туристов. О том, чтобы найти ещё двух попутчиков, уже и речи не шло. Мы вернулись на автовокзал и сели на чемоданы. Вдруг откуда-то вырулила старая американская машина. Мы застопили её наудачу. Водитель заломил сумму. Мы поторговались немного и согласились. Потом мы долго петляли по городку. Водитель заехал домой, вынес канистры и заправил машину. Это была la izquierda – «левый» чёрный рынок. Говорят, он процветает на Кубе. Бензин воруют где-то, продают и перепродают, так что все заправляются где попало – только не на заправке. Наконец, мы поехали. Водитель тоже сменился. Теперь это был армейский офицер. Он даже показал мне удостоверение, но я ничего не разобрал. У него были выходные, и он решил подзаработать.

Чем дальше на восток – тем хуже дорога. Машину трясло так яростно, что мы переложили чемоданы из багажника на наше просторное заднее сиденье (в старых американских машинах они огромные, туда и четверо влезут легко). Очень захотелось есть, и мы заехали в придорожную забегаловку. Еда была полная дрянь, безвкусная сухомятка, но мы были счастливы и тому, что бог послал. Поздним вечером мы прибыли в Камагуэй. Мы с Жаном прошлись немного и что-то выпили. Он строил заведомо несбыточные планы про то, как бы склеить местных девчонок. И рассказывал, что французские люди особенно хороши в «one-night stand». Я пожал плечами. По правде сказать, мы не очень знали, как заговорить с местными девчонками. Или нам пытались их «продать» их кубинские друзья, и это было очень стрёмно.

С утра Жан уехал в аэропорт, а я пошёл без цели бродить по городку. Зашёл в несколько церквей, а ещё в супермаркет. В супермаркете было просто битком, как на сиреневой ветке московского метро без чего-то десять утра. Вещи были паршивого качества, и все майки обязательно с дурацкой надписью. На выходе всех заставляли предъявить содержимое сумок – и обыскивали. В вещи не научились ещё вживлять чипы – наверное, если их красть, они не пищат на выходе.

Я решил, что нужно ехать дальше – в вожделенный Сантьяго. И поплёлся на автовокзал. Как всегда, билетов на автобус не было. Тут же я познакомился с двумя монахинями – они тоже хотели в Сантьяго. Мы объяснялись на ломаном испанском, и половина смысла оставалась где-то за бортом. Вдруг монахини воспряли духом – по автовокзалу прокатилась новость, что один грузовик собирается в Сантьяго, и можно поехать в кузове. В кузов набились люди. Говорили, правда, что грузовик проделает только полпути и доедет до Ольгина. Но у меня не было с собой сумки, и я остался куковать у автовокзала.

Я шарахался вокруг и познакомился с какими-то ребятами. Это были две девушки и парень. Девушки были хорошенькими, на вид лет на десять старше меня. Одна была блондинка (откуда-то с севера), другая брюнетка с юга. С ними был ещё парень – тощий испанец, зазнайка-фотограф. Парень без конца торговался с водителями машин, но ничего не получалось. Со мной он говорил сквозь зубы.

Мы решили ехать вместе – выгодней вчетвером. Но машин не было, а когда наконец появились, наш испанец разругался уже со всеми автовокзальными «решалами». Мы решили вернуться к ребятам «на казу» (то есть домой). Там нас накормили роскошным рисом, жареными бананами и курицей. Хозяйка казы почему-то пришла в восторг, когда узнала, что я из России. Говорила, у неё останавливались русские – сумасшедшие. Хозяйка позвонила кому-то в Сантьяго и нашла нам жильё. Нашлась и машина – полугнилая советская «копейка». Испанец сел рядом с водителем, а я с девицами – на заднее сиденье.

Блондинка оказалась американкой из Сан-Франциско. Она ездила по миру и писала про местную еду для какого-то модного научного журнала. Она была поприветливей со мной, и мы сидели в гнилой «копейке», закинув друг на друга ноги («as if we are super open minded»), и болтали о том и о сём. Брюнетка жила в Швеции. Она тоже была зазнайка, хоть и получше, чем её дружок-фотограф. Всю дорогу и дальше она называла меня «Рашн», так и не удосужившись, кажется, выучить моё имя. Оказалось, она была курдянкой из Сирии, и её семья получила в Швеции убежище в начале 90-х. Последние годы она работала в ООН и говорила, что написала книжку про женщин в ближневосточной политике. Как я ни гуглил книжку – ничего похожего не нашлось. Имя её я уже накрепко забыл, а контактов никаких не взял. В эти дни российская авиация утюжила Алеппо и окрестности, а по соцсетям гуляли фотографии детей, растерзанных бомбами. Так что говорить с сирийцами было как-то неловко – не помогал даже тот факт, что как раз тогда сирийский Курдистан открыл представительство в Москве…

Дорога была длинной, наверно, часов шесть или даже семь, и становилась тем хуже, чем дальше мы погружались на восток. Пейзаж вокруг дичал вместе с дорогой, здесь было меньше человеческих жилищ и кажется, что меньше деревень и городков. Тянулись поля. Нашу «копейку» трясло тут и там. Оказалось, что дверь рядом с испанцем нельзя захлопнуть до конца, и на поворотах она, бывало, открывалась сама. Пожимая плечами, водитель остановился, взял проволоку и замотал дверь снаружи – чтобы не болталась.

После шести стало резко темнеть. Наш водитель заёрзал. Вдруг он сказал, что дальше ему не очень-то хочется нас везти. Вроде бы история была такая, что где-то на полпути в Сантьяго у него была любовница, к которой он очень хотел заглянуть, а мы оказались балластом. Водила подрезал и останавливал автобусы и предлагал нам пересесть туда – покинуть его «копеечку». Мы оторопели от такого поворота и отказывались уходить. Было, может быть, только часов восемь вечера, но казалось, будто уже глухая ночь. Южные ночи темны, а на Кубе на трассе не горят фонари. Маленьких машин, как наша, почти не осталось на дороге, лишь большие грузовики проносились мимо, да пару раз автобусы. Водитель чертыхался и только повторял «Es loco para ti» – что означало, что мы должны быть сумасшедшими, чтобы отказаться пересесть в большой прекрасный автобус из его корыта.

Мы прибыли в Сантьяго часам к десяти вечера. Наши комнаты были роскошны и дёшевы – лучшие комнаты, что я видел на Кубе. Мы выпили немного вместе с хозяевами нашего нового приюта и скоро уснули. Наутро ребята поехали смотреть какой-то замок, но меня что-то никто никуда не приглашал. Испанец со мной перестал говорить совсем, да и сирийская курдянка была мрачна как туча, так что я мысленно послал их к чёрту и пошёл бродить один по городу. Было очень жарко, куда жарче, чем в Гаване, и напекало голову, так что я чувствовал, как дурею на ходу. Я забрался на колокольню кафедрального собора, шёл по улице и послушал где-то случайно музыку и полюбовался портом. Ещё я бродил по крытому рынку, видел мясо, овощи, кровь и грязь на полу. Потом я пошёл посмотреть на могилу Фиделя и бродил по кладбищу вокруг. Через несколько часов я устал и вернулся в номер – спать.

Сантьяго был безумным. Он был столицей прилипал, проституток, попрошаек, барыг, липких как клей, находивших меня везде на улицах, завлекавших в какие-то комнаты и дома, пытавшихся продать сигары, ром, карточки для выхода в интернет, женщин, наркотики и так далее. Вечером я встретился с моими попутчиками, и мы пошли на танцы. Они были очень разборчивы и слишком чистоплюи, и выбирали бесконечно долго, куда пойти или нет, но в итоге что-то нашлось. Рядом с танцами, в кустах и пыли, с молодым чернокожим парнем жадно, как в последний раз целовалась увядающая американка или европейка лет пятидесяти. Увядающая – так можно было сказать, только разглядев её лицо, прищурившись сквозь неясный вечерний свет. В остальном всё было, будто ей восемнадцать. Женщина и мужчина валялись, катались в кустах, в пыли, она целовала его шею, лицо, грудь, плечи, лобызала их, будто предвкушала их съесть, а сейчас только разжигала аппетит.

Мои дружки ушли куда-то вперёд, а ко мне прилип очередной барыга, большой дредастый чёрный парень. «А ещё у меня есть отличный кокаин», – нашёптывал он. Только я отвязался от него и успел даже выпить мохито, как меня атаковала огромная чёрная женщина, которая требовала танцевать с ней, но намекала на большее. В итоге я отвязался ото всех, решив, что лучшая альтернатива всему этому вертепу – хорошенько выспаться. Калифорнийская и сирийско-курдско-шведская женщины не проявляли ко мне интереса, а у испанского фотографа был такой важный вид, будто он только что проглотил утюг.

С вечера мы решили ехать в Баракоа. Это было уже совсем на краю земли, где-то рядом с Гаити. «You think it’s the end of the world, but it’s not». Впрочем, то же я думал и про Сантьяго, и это оказалось неправдой – всегда можно было уехать куда-то дальше. Баракоа был маленький городок в джунглях, пострадавший недавно от стихийного бедствия – как и Гаити. Утром мы сели в автобус (наконец были места!) и ехали часов пять. Где-то на полпути автобус сломался. Мы вышли и обомлели от видов вокруг. Внизу был океан. Он лизал камни берега со всей возможной яростью. Мы были на вершине, океан тянулся бесконечно далеко и бушевал вокруг. Водитель и его напарник забрались в автобусное нутро и терзали его, а мы спустились вниз и прыгали по камням.

Автобус двинулся дальше. Мы ехали всё время наверх, кружили по горным серпантинам. Остановились передохнуть в какой-то полуиндейской деревне, где съели кофе и сладости. Здесь же я познакомился с австралийкой и ещё с китайцем – они ехали с нами и, кажется, были друзьями. Мы как будто подружились с австралийкой и даже договорились снять вместе комнату в Баракоа. Но когда мы уже были на казе, в стареньком слегка сыроватом цветастом доме, я имел неосторожность спросить её, как там китаец, не скучно ли ему – одному. И австралийка стала причитать, что и правда – как там он один. И променяла меня – на китайца. В этом была своя логика – оба они были заядлые и путешествовали по полгода, в отличие от меня – офисной свиньи, выбравшейся на волю на пару недель, чтобы поклевать желудей.

Так что меня снова все бросили, и я пошёл по городку наугад. Я шёл, а вокруг простирались лачуги, а в бухте стоял затонувший корабль – и у всего этого был вид весёлый и печальный. Тянуло к дождю, и вообще сырость была везде, и казалось, будто море и джунгли собираются съесть городок – и не подавятся даже. Кое-где была разруха и мусор – последствия недавней бури. Кое-где море, казалось, съело целые дома – или лизнуло их так, что они все пошли трещинами и стали непригодны для жилья. Городской пляж тоже весь был в мусоре и каких-то брёвнах, которые море выплюнуло в ярости. Городской стадион был теперь необитаем – буря не пожалела и его.

Так я бродил долго, несколько часов, и вдруг мне стало грустно – смертельно. Всё казалось мне чужим, и я спрашивал себя, зачем я забрался сюда, на край земли, какого чёрта мне здесь нужно. Мне захотелось обратно – в Гавану, там есть хостелы, бары, там жизнь. А здесь – только тучи над головой, и затонувший корабль, и полуразваленные лачуги. Вдруг вдалеке я увидел двоих, увидел их спины. Мне показалось, это были австралийка с китайцем. Я чуть не пустился бежать за ними, но все же перешёл на быструю ходьбу. Я хотел встретиться с ними как бы невзначай. На самом деле, я чуть не плакал от счастья – оттого, что вот я снова буду с людьми, среди людей, и мы будем гулять по мокрым улицам, и шутить, и рассказывать истории. Я настиг пару. Но нет – это были просто какие-то прохожие кубинцы. Я уныло побрёл обратно на казу. Там я упал на кровать и провалился в сон. Мне приснился дождь. И ещё какие-то кошмары.

Я проснулся – и дождь шел взаправду. Был вечер – впрочем, непоздний. Стало скучно. Я решил пойти на главную площадь – найти интернет и барыг, чтобы купить карточку. Площадь нашлась легко, а вот барыг как будто смыло дождём. Вдруг мне встретились мои «подруги» – попутчицы из гнилой советской «копейки». Они казались приветливыми – не в пример вчерашнему дню. Мы разыскали австралийку и китайца. Китаец раздобыл сигары и ром. Снова начался дождь.

Мы сидели, качаясь на гамаке у китайца в гостях. Отчего-то я вдруг стал очень признателен китайцу за сигары и ром. Это всё стоило здесь копейки, но я рассыпался в любезностях. Может быть, я был просто пьян. Или просто сошёл с ума.

Завязался очередной глупый спор про кубинцев. Сирийская шведка восхищалась тем, что они «свободны от стяжательства» – почти как дети. Китаец говорил, что на 20–40 долларов в месяц не очень-то много чего сможешь «стяжать». Что люди мечтают отправиться посмотреть мир, хоть раз побывать за границей – но это почти невозможно. Что кубинцы засыпали его вопросами – сколько стоит это и то, модные кеды или, например, айфон – и приходили в ужас от ответов, высчитывая, сколько месяцев и лет им придётся впахивать, чтобы купить эти бесполезные вещицы.

Мы пошли на местные танцы. По пути я встретил француженку. Она была из той пары французских жлобов, с которыми мы ехали по пути из Сьенфуэгоса в Тринидад. Здесь, на краю земли, мы были рады друг другу. Теперь она была одна и сильно похорошела. Она познакомила меня со своей подружкой – немкой. Вскоре они растворились где-то в толпе. Вечер был невнятный и сонный, я съел дешёвый кубинский фастфуд за углом, выпил ещё и ещё – и всё закончилось.

Утром я не знал, куда деть себя. Мне хотелось просто поскорей убраться из Баракоа. Я бродил наугад с фотоаппаратом. Видел под мостом через мелкую речушку мёртвую собаку. Труп собаки разложился и медленно смердел. Я бродил у моря, по грязному пляжу среди выброшенных гнилых стволов. Я смотрел не тележки уличных торговцев, на них было написано «Cristo tiene poder», «Христос всемогущ». Я стоял у берега, у бетонного забора перед морем, и вдруг нежданная волна настигла меня откуда-то сверху и окатила с ног до головы. Я стоял, и вода стекала с меня, так что рубашку пришлось выжимать, а фотоаппарат разбирать на части – чтобы сушить детали. Чудо было и в том, что он заработал снова. Через час или два пустой автобус забрал меня обратно в Сантьяго.

В Сантьяго всё было то же. Только на главной площади прибавилось декораций для народных гуляний по случаю предстоящего Нового года. Барыги так же липли как мухи. Ещё прибавилось американцев. Их доставляли сюда организованными группами. Выглядели они бледно и испуганно – и были похожи на каких-нибудь курортников в Сочи. Это был первый год, когда американцы могли приехать на Кубу «легально» – а из Флориды полетели прямые рейсы. За американцами подтянулись и цены – говорят, Куба дорожала.

Вечерело. Я пошёл в Casa de Queso – Дом сыра. Тут играли какие-то местные бэнды, а все столы вокруг были заселены увядающими американскими тётками и дядьками. Я выпил того и сего – и заскучал. Во всем городе я никого не знал, и шансы повстречать кого-нибудь были невелики. Я вышел из Дома сыра и просто стал глазеть вокруг. Вдруг ко мне подкатил какой-то чувак. Я был уверен, что он тоже барыга или зазывала. Он сказал, что там за углом есть ещё один годный клуб. Мы разговорились. Он оказался колумбийцем, что живёт в Америке. Как-то незаметно мы пошли тусить с Хорхе – так его звали. Нашлись ещё какие-то мексиканки – его знакомки. Хорхе был тут как рыба в воде и рассказывал всякие истории. Говорил, он умеет подделывать свой испанский акцент – чтобы сойти за кубинца. Один раз я видел воочию, как это работает, – мы снова пошли на могилу Фиделя, и охранники из кубинской гвардии спрашивали всех визитёров, откуда вы. Хорхе сказал, что он кубинец – и гвардейцы даже ухом не повели.

Мы прибегли к старому методу – купили литр рома и местную колу. Мы засели на лавку у главной площади и стали выпивать. С нами затусил раста – огромный упоротый дредастый чувак, который едва мог говорить. Ещё приходили всякие знакомые Хорхе – пара барыг и какая-то маленькая худенькая девушка, которая всё время тусовалась вокруг площади. Хорхе говорил, что она проститутка, как и большинство местных девушек вокруг. Он говорил это без осуждения и даже пытался полушутя-полувсерьёз «продать» её. Я вежливо отказывался, а Хорхе прикидывался, что торгуется.

«На Кубе ты свободен, пока есть ром», – приговаривал Хорхе. Это хорошая формула, и она работает частенько, и не только с Кубой. В мире вообще немало мест, в которых просто невыносимо, когда ты трезв. Хорхе рассказывал, как познакомился с местным чуваком – учителем английского. Учитель пригласил его в гости. В комнате были голые стены, стол, стул и кровать. И газовая горелка, чтобы готовить еду. «They have literally nothing», – приговаривал Хорхе с ужасом. Учитель английского зарабатывал двадцать долларов в месяц и никогда не выбирался далеко из Сантьяго. Как и большинство здешних людей, он никогда не бывал даже в Гаване.

Слово за слово, мы прикончили литр рома и пошли на танцы. Это были те же злачные танцы, что и в прошлый раз. Ко мне подкатила чернокожая девушка, и я подумал, что нет повода отказываться с ней танцевать. У неё была огромная грудь, обтянутая майкой цвета хаки. Она представилась учительницей танцев, но это казалось неправдой. Все наши танцы заключались в том, что она прижималась ко мне задом, имитируя соитие. Выходило грубовато, но я уже плюнул на всё. К счастью, к этому времени я спустил уже почти все деньги, которые брал с собой на пропой. Мы ушли с танцев, сели на лавочку в сквере и стали целоваться. Девушка делала это с каким-то чересчур хищным напором. Было как-то неясно, нравится мне всё происходящее или нет, но приключение захватывало меня всё больше. Чёрная девушка напирала на то, что нам нужно куда-то поехать, и что она не проститутка, а учительница танцев, а мне нужно только заплатить «за такси и за комнату».

Я пожал плечами. Мне не нравилась идея покупать любовь. Был готов и ответ – у меня с собой нет денег, только немного монет. Тут девушка запустила руку ко мне в задний карман. Она вытащила какие-то бесполезные бумажки – старые билеты на автобус и в музей. Лицо её горело разочарованием. Я отдал ей несколько последних монет – «на такси». Сам я был очень пьян и поплёлся не спеша домой.

Утро было похмельным. Это был мой последний день в Сантьяго, и я не знал, как его потратить. Кто-то говорил, что можно было отправиться в замок неподалёку, но всё это казалось теперь безумно сложным. Я просто пошёл снова протирать штаны на главную площадь. Я ходил взад и вперёд и неожиданно встретил Хорхе. Мы купили копеечный сок и пошли вместе шляться по городку. На торговой улице мы встретили трёх волосатых чуваков, которые торговались с кассиршей из магазина. Кассирша твердила, что чуваки подсунули фальшивую купюру. Волосатые чуваки твердили в ответ, что купюра уже побывала в нутре кассового аппарата, и неизвестно, что там случилось с ней и та же ли эта купюра, или вовсе даже не она.

Кассирша говорила, что вызовет полицию, а волосачи повышали ставки и кричали «Вызывайте!». В итоге они взяли купюру назад, справедливо рассудив, что её можно будет слить где-нибудь ещё, даже если она не высшего качества. (Так они и сделали позднее в кафе при местной главной гостинице, и мы дали дёру оттуда побыстрей.) В общем, волосачи тоже оказались знакомыми Хорхе – это были двое братьев-близнецов, то ли сербы из Хорватии, то ли хорваты из Сербии, жившие где-то ещё. С ними был ещё их дружок сириец, живший уже сто лет в Америке. Сербо-хорваты говорили немного по-русски и бывали в Москве по делам, занимались торговыми сетями, а сириец всё норовил расспросить меня, что я думаю про Путина. Было это как-то неоригинально.

Вообще-то они все были отличные ребята, и я чуть было даже не остался в Сантьяго. Мы выпили пива, любовались женщинами, встретили на улице трансгендера. В общем, денёк прошёл не зря. Ближе к вечеру братья-близнецы и их сирийский друг куда-то делись. Мы с Хорхе остались сидеть вдвоём на главной площади. На площадь пришла нищая женщина с железной коробочкой. Он ходила по площади и била чем-то железным по коробочке, так что постоянно выходил какой-то звук. Женщина продавала за гроши бумажные свёрточки с жареными арахисовыми орешками. Хорхе рассказал, что эти маленькие свёрточки кормят двоих детей женщины. Дети действительно бегали вокруг. Хорхе взял у женщины коробочку и стал продавать орешки. Он говорил потом, что женщина похвалила его – он продал много…

Тем же вечером я улетел в Гавану – «наш самый декадентский город», как говорили мне кубинцы. Я поселился в другом хостеле, поближе к центру. Он был почище и повеселей, но у них была свободная кровать всего на одну ночь. На следующий день я переехал в casa particular в доме напротив. Это была самая обычная семья, которая решила подзаработать на Рождество – сдать комнату иностранцам. Из всех них только взрослая дочка говорила немного по-английски. Я лёг на кровать и погрузился в лёгкий сон. Вдруг в дверь постучали. На пороге была миленькая девушка. Она оказалась франкоговорящей швейцаркой. Мы сразу же подружились немного и пошли вместе шляться по городу. Видок у неё был довольно испуганный и немного прибалдевший. Наверно, она просто не видала ещё столько треша вокруг. Она училась в Канаде и купила короткий тур на Кубу – соскочить на недельку.

Но со швейцаркой мы жить не стали. В тот же день вместо неё на двухъярусную кровать заселились двое перуанцев. Были они ребята здоровенные, но какие-то вялые. И едва говорили по-английски – но тогда шёл в дело испанский. Один из них, тот, что поживей, говорил с гордостью – «soy isquerdista» – «я левак». Выступал за права геев, против домашнего насилия, расизма и так далее. Вообще мне казалось иной раз, что они оба и были геи, но я не стал расспрашивать. Говорили с ними про Варгаса Мариа Льосу, Мирафлорес и Лиму, «Город бога» в Сан-Пауло, где они бывали и где было, говорят, очень стрёмно. Ходили вместе на демонстрацию памяти Фиделя, и ребята чеканили шаг в толпе с большим удовольствием.

Наступал Новый год. Меня пригласили в хостел на званый ужин. Хозяйка хостела запекла курицу с жареными бананами и ещё приготовила салат. Я захватил с собой вина. Мы познакомились с ребятами из хостела. Здесь были две чилийки, очень симпатичные, американец из Детройта, девушка из Коста-Рики по имени Таня (имя ей, латиноамериканке, дали родители-коммунисты), турчанка из Стамбула, которая работала в НКО и защищала права женщин. Был кто-то ещё, но всех не упомнишь. Мы доели ужин и решили пойти в клуб. Клуб был в принципе один на всю Гавану и назывался Фабрика. Здесь же была галерея современного искусства. Всё это располагалось на окраине, так что мы поймали, как обычно, старую просторную американскую машину и поехали тусить. По приезду сразу стало понятно, что это была ошибка. Вход на Фабрику выстроился огромной змеёй, заполонив собой две улицы. Я был омерзительно трезв, а в окрестностях нельзя было ничего вырубить выпить. В очереди стояли вылизанные иностранчики, всё больше немцы и англичане, стройные белые женщины на длинных каблуках и в гладеньких вечерних платьях. «Ну и гавно», – подумал я.

Через полчаса стояния снаружи мы таки пробрались внутрь. Там тоже нужно было стоять минут по пятнадцать за каждым коктейлем. Вокруг были потные жадные жалкие лица туристов. Это, конечно, была совсем не Куба, во всяком случае, не моя Куба – Куба весёлых и добрых бродячих собак, незлобных полупьяных дурачков, выделывавших всякие фокусы, простых проституток, рабочего с мозолистой ладонью, который отдаёт свой песо за твой уличный кофе… Настоящая Куба была в смешных ярких футболках с нелепыми принтами, в шлёпанцах на босу ногу, она пила чистый ром в парке и запивала кубинской колой, и танцевала – даже без всякой музыки.

Так что, как вы можете догадаться, мне стало невыносимо душно на Фабрике, и я засобирался домой. Конечно, можно было бы попробовать напиться и смириться с происходящим вокруг, но, простояв в очереди за коктейлем пятнадцать минут, успеваешь уже протрезветь. Швейцарка засобиралась со мной. Вместе мы поймали машину, с нами плюхнулся ещё какой-то канадец. Он сказал, что у меня очень доброе лицо, и спросил, держится ли ещё коммунизм в России – или что-то ещё наступило после него?

Мы приехали, и швейцарка пошла спать, а я решил ещё побродить вокруг. С балконов выливали воду – прямо на голову прохожим, в России это делают на Ивана Купалу, а на Кубе вот на Новый год. Все вокруг были пьяные, тут и там попадалась кашица из свежевыжатой блевотины и просто кучи мусора. Люди выпивали, не уходя далеко, прямо на тротуаре у дома. Кто-то танцевал тут же, на дороге, иногда в плотном кольце из всякого хлама в виде пустых бутылок, объедков, банановой кожуры и ещё непонятно чего (это зрелище продолжалось и с утра, и было оно ещё покруче, танцы на мусорной куче при свете дня).

Первого января я дождался, пока костаричанка Таня и детройтский американец проснутся, и вместе мы поехали на главный гаванский пляж. Ехать было, наверно, полчаса, в большом и забитом до отказа автобусе, за копеечную плату. На море были сильные волны, и мы всё время лежали и бездельничали, пили пиво и болтали, а я пытался выучиться каким-нибудь новым испанским словам у Тани и прифигевал с коста-риканского диалекта испанского. Американец был простой такой парень с лицом электората Дональда Трампа. Был он учителем английского, и однажды даже полгода провёл в Москве (там ему не очень понравилось – надули с оплатой, и в квартире не было горячей воды).

Вечером мы ещё потусили слегка с Таней и двумя моими соседями-перуанцами. Было скучновато, но мы договорились на следующий день вместе пойти на демонстрацию памяти Фиделя. На Кубе, оказалось, демонстрации совмещают с военными парадами – впереди военные, сзади все подряд – профсоюзы, пионеры, студенты, доярки, пахари, ударники. И да, куча праздных иностранцев болтается вокруг всего этого зрелища, бегают с фотоаппаратиками и наряжаются по приколу в красные флажки. И делают селфи с портретами Фиделя. Толпа же двигается не спеша и кричит время от времени «Yo soy Fidel» – «я тоже Фидель», можно так перевести. Впереди всего едет яхта «Гранма» на колёсах – на которой Фидель с ребятами высадился на Кубе, чтобы делать революцию.

Так шагали мы и шагали среди толпы, и солнце уже начинало припекать вовсю. Мне лично было ничего не понятно. Вроде бы народ кричит, что «я тоже Фидель» с энтузиазмом, но очень умеренным. Протестов и диссидентов вокруг не наблюдается. Пьяных, кстати, тоже не было. На подступах к площади Революции было множество автобусов – демонстрантов подвозили из провинции. Все ли здесь по своей воле? Или кто-то из-под палки? Или просто по приколу и за компанию? Я бы дорого дал, чтобы выяснить…

Мне ужасно наскучила моя тусовочка из Тани и двух перуанцев. К тому же они совсем уже перешли на испанский, так что у меня не осталось шансов что-то понять. Я соскочил и сказал, что увидимся вечером. Это вообще-то был мой последний денёк на Кубе – самолёт обратно улетал в полночь. Я решил разыскать Лорана – он должен был быть в хостеле у Миреи. Позвонить, конечно, не было никаких шансов, и я решил не спеша пойти пешком. Не прошёл я и двух шагов, как меня стала мучить зверская жажда. Вообще в эти дни в Гаване было сложно раздобыть питьевой воды. Большие бутылки воды продавались только в нескольких магазинах в центре, и за ними тянулись обычно длинные очереди. Вода в бутылках была капризом иностранцев. Местные же кипятили и процеживали воду из-под крана. Но она всё равно была стрёмная и отдавала привкусом гнилых труб. Так что я держался и набирал воды в магазинах, когда только мог.

Я решил зайти в кафе рядом с Капитолием. Я уже бывал в нём пару дней назад – вечером, когда вернулся в Гавану. В кафе тогда была живая музыка, обычный кубинский репертуар, что-то обязательное про команданте Че Гевара. Пели, впрочем, роскошно. Я выпивал пиво и сидел один. Было что-то около одиннадцати вечера. Вокруг кафе роились бедняки. Старая беззубая женщина пританцовывала под революционные песни, потрясывая маленькой баночкой с мелочью. Она просила подаяние и будто голодное животное всматривалась в лица сытых людей, сидевших за столиками у подножия Капитолия. Вдруг после очередной революционной песни какой-то лощёный мужик лет пятидесяти вскочил со стула, вскинул руку и закричал «El pueblo unido jamas sera vencido!» – «The people united will never be defeated!» – «Пока мы едины – мы непобедимы». С мужиком вместе заорало и ползала. Кажется, покрикивала – что могла – и беззубая старая женщина, просившая подаяние за окном. Единый народ! Мне ужасно захотелось дать лощёному мужику в рожу.

И вот я снова в этом кафе. Сел и сижу себе за тем же столиком с видом на Капитолий. Делать нечего. Выпил воды, и захотелось пива. На улице жарко. Величайшее счастье Кубы в том, что интернет ещё не заполонил собой всё, как в наших краях. Люди сидят в кафе, и им приходится общаться. Или просто смотреть в окно и слушать музыку. Но айфонов нет, и ничто не может выдернуть, выкорчевать вас из реальности, которая творится вокруг. Вот какой-то дурашливый полубич танцует у кафе как бог. Вот по улице идут женщины – такие красивые, что, кажется, я готов отдать всё что есть – просто чтобы брести с ними по улице. По небу плывут облака. Пиво убывает из стакана. Я смотрю на девушку напротив. Она сидит одна. Я начинаю гадать – кто она? Иностранка. Думаю, что француженка. Кажется, она курит французские сигареты. Очень часто, одну за одной. Перед ней блокнот, она что-то пишет или рисует. Я собираюсь с мыслями, с силой воли – и обращаюсь к ней: прошу сигарету. Как хорошо иногда курить. Мы обмениваемся фразами, будто ничего не значащими. Знакомимся. Её зовут Матильда.

«Я нарисовала твой портрет». Матильда вырывает листок из своего блокнота и протягивает мне. Это простенький рисунок карандашом. Но мне некуда его положить, и я прошу Матильду оставить его у себя, чтобы не помять, – обещаю забрать его, как только расстанемся.

Нет, Матильда англичанка с армянскими корнями. Откуда-то из маленького городка с юга. Училась в Брайтоне. Рассказывает, как в последний месяц в университете у неё закончилась аренда, и она ночевала в парке – две недели. Уехала в Нью-Йорк вслед за своим парнем. Рассталась с ним. Отправилась на Кубу. И вот уже второй день здесь. Она темноволосая, загорелая, всегда весёлая, чуть-чуть лукавая. Мы выпиваем ещё пива, и на душе весело и тепло. Может быть, все эти две недели с лишним только и стоили того, чтобы встретить Матильду в кафе у Капитолия? Кажется, будто я знаю её уже очень давно – полжизни или всю жизнь.

Мы допиваем пиво, и я предлагаю пойти разыскать Лорана. И мы отправляемся в путь – отсюда идти ещё, наверно, целый час пешком. Но вместо этого встречаем в ближайшей лавке мою старую знакомую – сирийскую курдянку из Швеции. Пару секунд я думаю, стоит ли её окликнуть. Но вот мы уже идём по улице вместе – в гости к курдянке. Она остановилась в роскошной квартире с видом на Молекон. Мы сидим на балконе, закинув ноги на перила. Перед нами – побережье Гаваны как на ладони. Рыбаки удят рыбу, и все люди торопятся куда-то. Мы прощаемся с курдянкой, проходим сто метров и понимаем, что ну его к чёрту, Лорана. Мы просто плюхаемся в ближайшее кафе и начинаем пить пиво, перемежая с мохито, и медленно, но верно напиваемся. О, я бы провёл так всю свою никчёмную жизнь! В компании с Матильдой, под славным кубинским небом, пусть я врасту здесь в землю, пусть всё будет так, и больше ничего не надо… Но вот – я смотрю на часы и время, уже совсем пора – ехать в аэропорт. Я выбегаю на улицу, наскоро ловлю машину и только на полпути вспоминаю, что не взял у Матильды никаких контактов и не забрал даже собственного портрета.

Я искал её потом, но всё было тщетно. Полгода спустя я отправился в Брайтон. Мною владела почти безумная идея встретить её где-нибудь на улице – или в баре. Вместо этого я просто напился вдребезги.

Встаньте на чёрный стикер, снимите головной убор и улыбнитесь в камеру. Сегодня проезд в метро вам опять понадобится оплачивать любым другим способом. Пандемия подарила Москве замечательную разработку – полностью бесконтактный сервис оплаты по лицу. Не нужно переживать, что забыл карточку или разрядил телефон. В хорошие дни подмигиваешь турникету и проходишь. В дни с пониженным уровнем успешности пассажиры цыкают, копятся за тобой очередью или бегут в соседние створки. Кто-то сочувствующий может наклониться и предложить встать на цыпочки или подвигать бровями.

– Так камера точно распознает, ей нужен мимический рисунок, чтобы отличить вас от неживой фотографии.

Очень высокая девушка с очень высоким голосом предлагает Олегу пройти по её социалке. Не дождавшись ни кивка, ни мычания, незнакомка обхватывает левой рукой его туловище и прикладывает карточку к валидатору.

Перед поездкой в общественном транспорте убедитесь, что у вас есть проездной. Штраф выпишут, даже если проезд оплатил ваш попутчик. 1000 рублей – за безбилетный проезд, 2500 – за использование чужой социальной карты. В сумме – три с половиной. За эти деньги можно проехать по Золотому кольцу, а не только по коричневому и бирюзовому.

Спасибо, не в восемь утра. В восемь утра в московском метро никакой лояльности. Марина попросту оттолкнула бы Олега от нечувствительного к мимическому рисунку турникета и улетела бы в свой МАРХИ.

– Ну давай, всего одна остановка, неужели тебе совсем неинтересно? – Марина тянет Олега к эскалатору на «Чкаловскую». – В конце концов, мы здесь по моей карточке. Это как если бы ты голосовал на шоссе. Маршрут теперь строю я.

У Марины сколот правый резец. Это заметно, когда она улыбается.

– Когда я была маленькой, папа, его тоже, кстати, звали Олег, водил меня на «Римскую», как в музей. Я колонны могла часами разглядывать, так и решила стать архитектором. Ты, как не москвич, конечно, не поверишь мне, но раньше в метро не было столько народу. Шумно, конечно, из-за поездов, но в переходах, бывает, вообще ни одного человека.

Ну да, а художнику Лопатину его «Час пик» с толкучкой на эскалаторе в 1986 году, видимо, приснился.

Уже на протяжении тридцати лет безглазые Ромул и Рем восседают на развалинах Рима, пропагандируя аборты. Фамилию архитектора Марина коверкает, называя его столицей Германии, утверждает, что горельеф «Уста истины» – его автопортрет. И чему только учат в МАРХИ?

Положим, рассказывать, как Леонид Львович Берлин жаловался коллегам на мигрень и вой дворняг под окнами и как мучения резко прекратились после сдачи станции в эксплуатацию, необязательно, но о работе с иностранными архитекторами и отзеркаливании главных достопримечательностей Италии можно было бы.

– Струи фонтана символизируют реку Тибр, из которой выбрались будущие основатели Рима.

Струи фонтана – слёзы и прочая жидкость, исторгающаяся из младенцев, оставленных на произвол судьбы. На этой линии и поездов не меняют, чтобы за их грохотом москвичи и гости столицы детского плача не слышали.

И почему всем зацепившимся за Москву остальные кажутся приезжими? Олег ещё помнит метро без «Москвы 2020» и незамкнутое Большое кольцо. Ни вендинговых автоматов, ни пересадок на московские центральные диаметры, ни самих диаметров. Когда каждая станция могла быть бомбоубежищем, а на каждом пути был жёлоб, предохраняющий от смерти яблок-паданцев.

– Здесь написано: «Излишняя предосторожность никогда не повредит обществу».

Олег заглядывает в провал уст истины, и его голова, подобно древнему глиняному сосуду, наполняется волчьим поскуливанием до самого темечка. Олег достаёт телефон. В метро разрешена любительская фотосъёмка без специального оборудования: вспышки или штатива.

Марина оглядывается на будку дежурного по эскалатору и лепечет, что надо было выключить вспышку. Олег мотает головой и показывает ей фото мраморного диска с маской Океана из фильма «Римские каникулы». Просто загляденье, как у Марины поднимаются брови. С таким мимическим рисунком турникет точно бы пропустил. Ах да, у Марины же социалка. K тому времени, как она окончит свой МАРХИ, могут придумать что-то поинтереснее, чем оплата лицом.

Фокус Марине понравился. Желая продлить волшебство или наоборот вывести Олега на чистую воду, она тянет его обратно к фонтану с безглазыми младенцами.

Можно и их, и ангелочков над Триумфальной аркой Константина, и Lupa Capitolina. Только с Мадонной не получится.

В девятнадцатом году Мадонну напротив эскалатора нарядили в светло-голубую тунику, и москвичи гадали, что это: цензура или намёк на запрет кормления грудью в общественных местах. 36-летний кемеровец тогда отбил скульптуре грудь. Из религиозных соображений, что Мадонна сама на себя не похожа, а младенец по внешности ближе к Ромулу с Ремом, чем к… Тема почти не форсилась. Мадонну отреставрировали, мужчину оштрафовали. Возможно, неправда это, про религиозные соображения. И стоит сейчас в одной из кемеровских гостиных уникальный артефакт Московского метрополитена. Куда лучше старых указателей с аукциона, альбомов с коллекционными «Тройками», жетонов и, упаси господи, серебряных значков за поездку по Большой кольцевой линии.

Олег сдал свои биометрические данные как раз ради такого значка, потом потерял «Тройку» и решил, что платить лицом действительно удобнее. Исключая дни с пониженным уровнем успешности, разумеется, когда студентки МАРХИ подписывают его на штраф в три с половиной тысячи и тащат в итальянское зазеркалье.

Никак не задетая душещипательной историей о покалеченной Мадонне, Марина усмехнулась и пообещала показать свой фокус.

В переходе на станцию «Площадь Ильича» пришлось двигаться против людского потока. Чтобы катиться по лестнице не в одиночку, Марина тащила Олега за руку и больно царапала пальцы острым концом кольца. Оксюморон где угодно, кроме Московского метрополитена, в котором Большое кольцо задевает остриём «Делового центра» Филёвскую линию.

На предпоследней ступеньке Марина развернулась спиной к людскому потоку и схватила Олега за плечи, чтоб не упасть. Нет, на самом деле, чтоб развернуть его к уменьшенной копии Мадонны с младенцем.

– С ней должно получиться, – Марина снова обхватила Олега за туловище, как перед турникетом.

Олег поднял дрожащий телефон. Последний раз он баловался всем этим ещё в институте. Сейчас не вспомнить, кем обернётся Мадонна – скульптурой из Эрмитажа, «Мадонной Брюгге» или картиной из галереи Боргезе. Кто-то толкнул Олега в плечо. Вспышка загорается и не гаснет. Режим видеосъёмки. Губы кормящей матери расходятся в победной улыбке, когда младенец припадает к её груди. Эта Мадонна знает, что случилось с её более крупной копией, она преодолела зеркальность через сострадание и жизнь чужой болью. Самый правильный способ мести кемеровскому вандалу. Если Галатея предстала перед Пигмалионом благодаря его любви и милости одной из богинь, то берлиновская Мадонна обрела самость через насилие и упрямство.

Марина восторженно дышала Олегу в ухо, не в силах оторвать взгляд от экрана его телефона, где крохотный слепок, копия, выполненная от скуки или необходимости потратить весь материал, обращалась символом силы, преодоления и отказа от отражений. Такой Мадонна запечатлелась у Марины в глазах. Олег, обернувшийся на секунду, чтобы застать этот миг, только сейчас заметил, какого они глубокого синего цвета, как верхушка коринфской колонны возле фонтана.

Всегда полезно иметь в семье хорошего рассказчика. Я заметил, что дар создавать истории в наше время стал очень редким. Я сам не умею это делать, и не замечал, чтобы мои друзья отличались в этой области. Поэтому дядюшку, несмотря на все его причуды, мы с сестрой очень любили. А любить его было нетрудно, потому что приезжал он к нам в гости нечасто. Он был ещё не стар и, как и все закоренелые холостяки, отлично выглядел, но его уже тянуло поговорить о своей молодости. Однажды, как обычно, он начал брюзжать, жалуясь на то, как хорошо было в прошлом, которое в его памяти всё ещё было настоящим. Это могло означать только одно – занимательная история уже зрела в нём и пускала водяные капли по тарелке, как индейка, только что вынутая из заморозки. Поэтому мы стали слушать повнимательнее, не отрываясь при этом от более важных дел. Мне надо было сдать эссе, а беспроводные сети лучше всего ловили внизу, в гостиной, а сестра красила ногти на ногах – не произносите при мне мерзкое слово педикюр, но именно так это называлось. «Вот вы, молодёжь, совсем не жалуете театр. Казалось бы, и поезда стали ходить быстрее, так что можно обернуться до Лондона в один день. Сколько раз я звал вас с собой – всё время отказываетесь». Дядюшка сидел в углу, у камина, и, казалось, был погружён в чтение газеты, а тут вдруг заговорил. Подобные вещи дядюшка повторял нам часто. Театр был его большим увлечением, и иногда он действительно пытался вывозить нас в Лондон, но мы от таких поездок категорически отказывались. У меня и у сестры были свои хобби, и сказать тут в принципе было больше нечего. «Вы даже не представляете себе, какие интересные вещи могут произойти с вами даже по дороге в театр. А уж про то, что рядом с ним вся жизнь преображается в новом свете, об этом и говорить нечего. Но, поверьте, вам стоило бы кое-что узнать, чтобы вы не думали, что загадочные вещи происходят только в ваших… “Межпланетных войнах”». Мы с сестрой засмеялись. Дядя не смотрел телевизор и поэтому был уверен, что это самая бесполезная вещь на свете. Мы тоже его не смотрели, но спорить по этому поводу было лень, да и не имело смысла. «Вот постойте-ка, если есть у вас немного времени, я вам расскажу одну историю». И нисколько не смущаясь тем, что мы продолжали заниматься своими делами, дядюшка начал рассказывать:

…В то время я уже не был, заметьте, молодым человеком. Не скажу точно, сколько мне было, пожалуй, лет тридцать или чуть больше. Да-да, в этом довольно внушительном возрасте я всё ещё не был женат, что и по сей день воспринимается несколько странно, особенно если молодой человек вращается в достойном обществе, имеет небольшие средства к существованию и вполне, как говорила моя мать, способен составить партию. Не всем, конечно, и нужно жениться. Это моё личное мнение и к вам оно совершенно не относится. Сейчас я бы точно не променял свою свободу ни на какую, даже самую распрекрасную жену. Ну-ну, нечего смеяться, увольте. А тогда моя мама, сестра вашей бабушки, ещё верила, что когда-нибудь будет качать внуков и по вечерам вышивать на пару с невесткой на пяльцах. Вышивать на пяльцах было любимым занятием моей матери, и вы знаете, она достигла в этом больших успехов. Жаль только, что оценить их мог только приходской священник, которому она каждый год дарила очередной шедевр своего рукоделия. Упомянул я о своём возрасте, чтобы вы не заподозрили, что я мог поддаться какому-то ослеплению или обману. Нет, человек я был к тому времени вполне взрослый и здравый. В самом расцвете сил, что, впрочем, могу сказать о себе и сейчас. Жили мы тогда с мамой, сестрой вашей бабушки, в Йорке. Ваша бабушка к тому времени уже давно вышла замуж и переехала в Брайтон, в другой конец Англии. Я иногда навещал вашу семью, а мама с каждым годом делала это всё реже. Как вы знаете, жили мы вдвоём – про моего отца мне мало что было известно, может быть, вы слышали, когда-то, сразу после войны, между ним и матерью произошла странная история, после которой никто никогда его больше не видел. Но дело сейчас не в моём несуществовавшем отце, а вот в чём.

Я уже и тогда, хочу вам сказать, был увлечён театром. Не знаю, что вы думаете по этому поводу, – правда, что вы можете знать о серьёзных чувствах? А в наше время все или почти все молодые люди, ну, и девушки, разумеется, были увлечены театром. Сумасшедшие восьмидесятые, слыхали, наверное, такое выражение? Вот это и были мы. И скажу я вам откровенно: для нас тогдашних любовь к театру значила гораздо больше, чем обыкновенная любовь к женщине. Были романы, были увлечения, был лёгкий флирт, всего этого нашему поколению хватило через край. Но только театр был нашей настоящей любовью. Любовью, которая не разъединяла всех на беспомощные одинокие пары, целующиеся украдкой в дабл-деккерах, а связывала нас, неведомых друг другу, в единое целое, в большой, дышащий одной грудью организм. Вот что такое был театр. А вы говорите… Да, впрочем, что вы можете знать, когда вы там никогда не были. Впрочем, и театр стал уже не тот, конечно. Слышали ли вы, допустим, о Пинтере? K тому времени он был уже почти классиком. Об интеллектуале Стоппарде? И даже имя Джо Ортона вам ничего не говорит? Э, да значит, всё лучшее в жизни прошло мимо вас. Не слышали – а между прочим, многие из них до сих пор живы. Не Пинтер, конечно, нет, он умер совсем недавно. И не Ортон – там история посерьёзнее. А вот другие… ну да, впрочем, Пинтер был самым стоящим из них. Классик, который не стеснялся вставлять шило в филейные места надушенной публики… И мы бунтовали вместе с ним, о, как мы бунтовали. В меру наших зрительских возможностей, конечно. Прозябая в Йорке, бунтовать было сложновато. Для этого надо было жить в Лондоне. Но почти каждый викенд мы целой компанией срывались в Лондон, чтобы посмотреть очередную новинку. Ночевали у кого придётся, часто на улицах. Билеты доставали в утренних очередях – да, да, и ваш покорный слуга когда-то часами пролёживал вместе с другими на мостовой у Ковент Гардена – оперой мы в те годы тоже не брезговали, хотя, конечно, относили её к консервативным видам искусства.

В тот раз, о котором сейчас пойдёт речь, мы слегка изменили маршрут, да и компания была поменьше, чем обычно, – мой приятель, слегка меня постарше, да один увязавшийся с нами маменькин сынок лет двадцати пяти, которого отпустили так далеко только в сопровождении нас двоих. Да куда там далеко – в Стратфорд на Эйвоне. Езды из Йорка туда было четыре часа, не больше. Тогда поезда ходили медленнее, и нужно было сделать длинную сорокаминутную остановку в Бирмингеме, во время которой подавался поезд, идущий в Стратфорд, вот и набегало время. А так – поездка как поездка. Ради нашего третьего попутчика мы даже изменили своим правилам и забронировали себе на ночь бед-анд-брекфаст, из самых скромных, конечно. Дорога и так обходилась нам в копеечку, плюс ещё билеты в театр, ну и мало ли какие непредвиденные расходы, мы всегда оставляли ещё фунтов двадцать про запас. В то время это были большие деньги. Итак, сели мы все втроём в Йорке. Не могу вспомнить, откуда шёл поезд. Скорее всего, из Ньюкасла, потому что на шотландских вагонах стояла особая марка, они обслуживались какой-то отдельной компанией. Шотландцы всегда любили порисоваться. Что мы собирались смотреть? Совершенно выпало из головы. «Рита» Вилли Расселла прошла раньше, в 1980-м, я это пропустил, а вот мой приятель видел… Думаю, что в тот раз мы, подустав от лондонских новинок, ехали в Стратфорд с простыми целями – увидеть хорошо поставленную шекспировскую пьесу, что тоже, знаете, редкость. Тогда, признаюсь, поездки в Стратфорд ещё были для меня внове, а вот мой приятель, будучи постарше – да, ему было что-то около тридцати пяти, – хорошо знал этот театр и считался в нашей компании своего рода экспертом. Ну, настоящим-то старожилом он, конечно, не был. Начал он ездить туда в начале 1980-х – к тому времени театр существовал уже лет двадцать, – так что я прислушивался к его мнению, но всё же предпочитал иметь и своё. Так вот, как я и сказал, сели мы в Йорке. С собой у нас были купленные на станции сэндвичи – любую поездку всегда неплохо начать с закуски. С собой у нас были небольшие дорожные чемоданчики – мой приятель считал долгом каждого театрала иметь подобный, и его приобретение поставил нашему третьему спутнику обязательным условием участия в поездке. Конечно, мы могли бы закинуть все три саквояжа наверх, на багажные полки, но мой приятель непременно хотел держать свой поближе, и мы стали искать свободные четыре кресла, так, чтобы между двумя парами сидений был ещё и столик. Наконец мы, казалось, нашли, что искали, – самая дальняя от входа четвёрка кресел была свободной. Мы бодро заспешили к ним по проходу, боясь, как бы пассажиры из других вагонов не оказались там первыми. Но когда мы подошли ближе, и мой приятель уже занёс руку, чтобы бросить свой чемоданчик на сиденье у окна, оказалось, что на противоположном кресле, том, которое располагалось спиной к нам, уже кто-то сидит. Человек этот был не то чтобы совсем мал ростом, но по тем временам это назвали бы ниже среднего, а сегодня он, наверное, смотрелся бы чуть ли не карликом. При этом он ещё так вжался в кресло, опустив голову на плечи, что с того места, откуда мы зашли в поезд, его совсем не было видно. Мы поняли, что четвёрки свободных сидений нам здесь не достанется – а попросить его пересесть было как-то неловко, так как человек спал. Или притворялся спящим. Исследовать соседние вагоны уже не имело смысла, так как все многочисленные пассажиры, ожидавшие с нами прихода поезда, давно рассеялись по удобным местам. Бирмингем был тогда очень нагруженным направлением. K тому же нас ждали наши бутерброды – нашему третьему знакомому явно не терпелось к ним приступить. Когда мы их распаковывали, втягивая запах ветчины и улыбаясь тому, какой замечательный викенд нас ждал впереди, мне помнится, я заметил, что незнакомец резко повернулся на бок, сильно вжав при этом голову в кресло. Наверно, так он давал нам понять, что не хочет слышать ничего из того, что мы собирались сказать. И если сейчас задуматься, это означает, что он, хитрец, не спал с самого начала, но тогда, да, впрочем, и потом, нам до его состояния не было никакого дела. Как, впрочем, и до самого факта его существования. На голове у него, несмотря на довольно тёплый осенний день, была серая обтягивающая шапка. Знаете, из тех, которые носят люди победнее. Я всегда поддерживал либералов, и, можете не сомневаться, ничего плохого я в тот момент не подумал. Итак, некоторое время мы молча ели свои бутерброды, знаете, такие, где в ветчину вложены кусочки свежих огурцов. День был прекрасным, наше приключение только начиналось, впереди нас ждал театр. Если бы вы только знали, как себя чувствуешь, когда впереди у тебя встреча с театром – любовью всей твоей жизни, настоящей любовью, хочу я заметить, а не одной из тех, которые… Ну, да, впрочем, что вы можете знать о настоящей любви. Никакого упрёка, заметьте, так, наблюдение.

А когда бутерброды были доедены, нам, конечно, захотелось поговорить. Моему приятелю не терпелось совершить посвящение нашего знакомого в театральное сообщество, предварительно проверив его знания в этой области. Мне же хотелось обсудить с моим другом последние изменения в жизни нашей общей знакомой, в судьбе которой мы с приятелем принимали, если можно так выразиться, большое участие. Не знаю, насколько опытен был в таких делах наш третий собеседник, но я решил про себя, что и ему будет полезно послушать. Заминка была в одном – поставленный между сиденьями чемодан ограничивал свободу движения локтей, в то время как ему предназначалось, как вы помните, четвёртое сиденье, то, что у окна. Четвёртое сиденье тем временем как будто бы погрузилось в крепкий сон – по крайней мере серая шапка, из-под которой виднелись неприятные рыжие ростки, переходившие в рыжеватую поросль на подбородке, всё это время почти не двигалась. Тем не менее мы ещё некоторое время надеялись, что в ближайшее время необходимое нам место у окна станет свободным. С надеждой посмотрели мы на кондуктора, скоро объявившегося в нашем вагоне, но он вежливо проверил наши билеты, не обратив внимания на хозяина серой шапки. Видимо, его билет был проверен раньше, до того, как мы сели. Оставалось только ждать, пока он где-нибудь выйдет. Не то чтобы он нам мешал, а знаете, просто начал немного раздражать, без особой на то причины. Это рыжеватое лицо, всё в веснушках, неприличная поросль на лице, скрючившееся на кресле тело. K тому же эта шапка. А тем временем, не имея другого выхода, мы стали разговаривать о театре. Наш приятель сидел с открытым ртом – для него все имена мастеров были почти откровением. Мне стало несколько завидно, что мой знакомый так завладел инициативой – я, вы знаете, уже в те годы любил поораторствовать. Приятно, когда к твоим словам прислушиваются, а ещё приятнее, когда их ловят на лету, приберегая на будущее, как большую ценность. Поэтому где-то через полчаса, решив, что наш молодой друг достаточно приобщился к театру, я решил перевести разговор на нашу знакомую. Эта пикантная тема должна была добавить оригинальности и остроты нашей дискуссии, решил я, предлагая каждому из нашей компании по яблоку. Я сидел на крайнем кресле, противоположном движению поезда, и развернулся вполоборота, чтобы удобнее было рассказывать. Вслушиваясь в хруст поглощаемых яблок, я почувствовал то приятное волнение, возникающее, когда у вас в запасе есть что-то, способное составить интересный рассказ. О нашей знакомой я, действительно, мог рассказать самые последние новости, так как совсем недавно мне было дозволено в течение достаточно длительного срока пользоваться её обществом. Моя мать, сестра вашей бабушки, об этом, естественно, ничего не знала, и, слава богу, уже не узнает, мир её памяти. Невозможно передать прелесть этого ораторского нетерпения, живительная сила которого не иссякает со временем – на неё я до сих пор могу положиться. Начиная свой рассказ, я не собирался пропускать ни единой подробности, для чего, правда, было необходимо набраться определённой смелости. При этом я несколько сбавил тон, чтобы нас, чего доброго, не услышали дамы.

Удивительное дело, уж на что эта история занимала меня тогда. Но сейчас не вспомню, о чём я рассказывал. Пожалуй, даже имени нашей знакомой не назову, а ведь, помнится, умением выбиться в её фавориты я долгое время по праву гордился. Помню только реакцию моего приятеля – он откровенно не скрывал своей зависти. И только чтобы насолить мне, где-то на середине моего триумфального шествия по будуарам общественной возлюбленной, мой приятель воскликнул: «Однако это начинает утомлять. Что и говорить, друг мой, такие истории не менее далеки от того, что принято называть настоящей любовью, как, допустим, на данный момент я от Африки. В географическом отношении, что касается Африки и меня, и во всех остальных в вашем случае. Поэтому для нас они остаются лишь пикантно-забавными, но не приближают к истинным чувствам. Чтобы всё-таки вернуться к тем высоким материям, от которых вы нас оторвали своим, признаюсь, излишне подробным рассказом, послушайте теперь одну из историй, которая случилась со мной совсем недавно. Оговорюсь заранее, речь также пойдёт о женщине, но женщине необыкновенной…». От неожиданности я даже сдвинулся обратно в кресло, на время замолчав и обдумывая создавшееся распределение сил. Наш третий попутчик был, конечно, не в счёт, но такой откровенный перехват инициативы со стороны моего приятеля, признаюсь, вывел меня из себя. Пафос, с которым он произнес эту тираду, был мне противен. То, что его завоевания в этой области к тому времени были гораздо значительнее моих, я и так превосходно знал. В том, что он мог по этому поводу рассказать тысячу историй, только половина из которых была бы правдой, я тоже не сомневался. Но что этот фанфарон мог знать о настоящей любви? K тому же позволить себе прервать меня таким хамским способом! Всё бы я отдал тогда, чтобы он замолчал, и, возможно, сам немедленно перебил бы его, если бы не чувство неловкости перед нашим третьм попутчиком. Однако теперь я бы предпочёл, чтобы мой приятель рассказал ещё тридцать три истории, в каждой из которой одна девушка была бы божественнее и прекраснее другой, чем допустить то, что произошло дальше.

А дальше случилось следующее. Наше четвёртое сиденье, на котором так удобно поместился бы чемодан моего приятеля, а возможно, и мой, – сиденья тогда были шире сегодняшних, никто, скажу я вам, в то время не экономил на пространстве – вдруг задёргалось, зашевелилось, встрепенулось, и в одно мгновенье в кресле вырисовался наш заспанный незнакомец, напоминавший серо-рыжего воробья. Восстав таким нелицеприятным образом из мёртвых, это странное существо заявило, прочищая со сна глотку: «Да что вы-то можете знать о настоящей любви? А вот я утверждаю, что это самая страшная, омерзительная, несносная и мерзкая вещь на свете!». Каждый из последних эпитетов был сознательно выделен им понижением голоса, видимо, для пущего эффекта. Голос его хрипел и срывался, и я заподозрил у его обладателя легкий акцент, хотя какой именно, определить было сложно. Ха-ха, это был настоящий coup-de-force, самый оригинальный deus de machina, который мне приходилось когда-либо видеть. Я имею в виду, конечно же, не технические особенности механизма, приведшего в движение этот apparition, а тот эффект, который он возымел на неподготовленную аудиторию. Пару секунд мы сидели безмолвно, созерцая сие видение. Точно сказать не могу, но не удивлюсь, если при этом полвагона не вытянуло шеи в нашу сторону. Однако баланс был утерян всего лишь на несколько мгновений. Скоро мы уже, как настоящие театралы, расположились на наших сиденьях поудобнее, скрывая наползающие помимо нашей воли ухмылки, и ждали продолжения действа. Оттого, что человечек воссел на сиденье в полный рост, менее неприглядным он не стал, и теперь напоминал нам, искушённым в разного рода зрелищах, карлика в цирковой программе. Незнакомец этот был бы откровенно уродливым, если бы не неуловимая гармония между его несоразмерными чертами – огромным носом, напоминавшим что-то среднее между морковкой и картошкой, разъехавшимися, когда он начал говорить, в огромный рот губами, которые со всех сторон облегала рыжая щетина, крупным, как округлая часть кабачка, лбом. Всё в нём было одинаково некрасиво, и от этого даже странным образом согласовывалось между собой. От последнего наблюдения меньше раздражать он не стал, однако такой необычный переход хода был, если вдуматься, именно для меня очень выгоден, так как выступление незнакомца отнимало прерогативу разлагольствовать у моего приятеля. А наш рыжий чудак тем временем чуть помедлил, выдерживая паузу на случай, если его начнут перебивать, и, не встретив отпора, сбивчиво и нервно стал продолжать. И удивительное дело, всё это случилось в единое мгновение, без предупреждения, без какой-либо предшествующей беседы. Да и кто бы стал по своей воле с ним беседовать? Тем не менее никто из нас ни разу его не перебил, хотя рассказчик из него, честно говоря, был никудышный. Ещё и этот голос, не дай вам бог иметь подобный. Мне кажется, если я закрою глаза и сосредоточусь, я хоть сейчас услышу этот скрипучий, срывающийся тенор. Говорил он долго, быстро, путанно, нагружая слова одно на другое, как мешки с углём, помогая себе руками и иногда странно сжимая губы, будто готовясь сплюнуть.

Начал он свой рассказ неожиданным замечанием: «Вот вы, все трое, уже, наверное, готовитесь сейчас услышать какую-нибудь страшную историю про урода, который был безнадёжно в кого-то влюблён? Судя по вашим ухмылкам, уже готовите ваши уши для одной из историй про Квазимодо и Эсмеральду, из тех, что наверняка читали вам в детстве ваши ненаглядные мамаши?». Мы продолжали молчать, смутившись от подобного замечания. Не знаю, как другим, но мне, если честно, с самого начала было абсолютно всё равно, что именно он расскажет. Я надеялся повеселиться, и только. Но теперь то, о чём рассказывать он не собирался, естественно, стало для меня самым желанным. Действительно, кому же ещё, как не этому карлику, знать о неприглядных и отвратительных сторонах любви. От обилия неприличных подробностей подобный рассказ стал бы ещё восхитительней. В их предвкушении у меня потекли слюнки, и я очень пожалел, что меня лишают такой занятной истории. А незнакомец тем временем продолжал свою вступительную тираду: «Нет, я расскажу вам историю одной настоящей любви, которая случилась вовсе не со мной, и расскажу для того, чтобы здесь и сейчас доказать вам, что любовь – это самое страшное, отвратительное и мерзкое состояние, которое уничтожает всех и вся, не разбирая дороги, не принося ни единому человеку счастья. И ещё одно, в чём вы сами сейчас убедитесь – ясно, что ни под каким видом нельзя ни устраивать театры, ни подпускать туда людей. Лучше всего было бы их закрыть к чёртовой матери, а уж если невозможно, то хотя бы ограничивать доступ туда молодёжи. Пусть уж ходят туда старые клуши, уже отжившие своё, пусть уставляются со своих дорогих кресел на допотопные раскрашенные тряпки, но нельзя, слышите, нельзя губить молодёжь этой дрянью!». После этого выкрика рыжего оратора к нам повернули свои головы оставшиеся полвагона – другая его половина уже давно прислушивалась к громким звукам, доносившимся из нашего угла. Мы переглянулись. По выражению моего приятеля видно было, что всё это доставляет ему невиданное удовольствие. Наш молодой попутчик несколько смутился, но, оценив нашу реакцию, решил промолчать. Я тоже молчал, решив, что новоиспечённый собеседник не достоин того, чтобы с ним спорить. Видимо, этот сумасшедший всё же подслушивал то, о чём мы говорили, и теперь решил высказаться на тему, которую мы уже давно закрыли. Ну что ж, посмотрим, как это у него получится. В случае чего, у нас всегда была возможность остановить этот балаган. До Бирмингема, где нам нужно было сделать пересадку, оставалось ехать около часа. И вот что поведал нам плутавший по изгибам своей сбивавшейся мысли рассказчик:

«…История моя, если уж то, что произошло, можно назвать этим дурацким словом, как я уже сказал, приключилась вовсе не со мной, а с одной моей знакомой, очень хорошей знакомой, которая в своё время рассказала её мне. Ведь не сам же я её выдумал. Эта знакомая, повторяю, была моей хорошей знакомой, самым близким мне человеком, и никогда не было у нас друг от друга никаких тайн. И поэтому её несчастье стало и моим несчастьем, и носил я до сих пор его в сердце, прямо здесь, как своё собственное. А несчастья никакого могло и не быть. Она-то ни в чём не была виновата. Она, уже если на то пошло, была самым невинным существом на земле. Если бы не строили этих мерзких театров, не собирали бы там со всего света этих крикливых неудачников, горланящих со сцены речи Гамлета, уверяю вас, была бы она сейчас счастлива и успела бы ещё рассказать уйму отличных историй. А получилось так, что эту страшную нелепицу пришлось мне запомнить лучше других её рассказов. И вот ещё одно… Она, моя знакомая то есть, была прекрасна. Конечно, она была не из тех, кто мозолит другим глаза своими толстыми задами и выпученными глазами. Нет, она была как птичка – хорошо сложена, с чистым взглядом, с прозрачной кожей. Не чета моей, например, если уж хотите получить представление о чём-то, как говорится, от противного. Может, кто-то из вас и не нашёл бы её особенной, но и изъянов в ней никаких не было, уж за это я вам отвечаю.

Да, моя знакомая была на голову выше вас всех, вместе взятых, в том, что некоторые тут назвали любовью к театру. Шестидесятые – это было её время. Она тогда жила в Лондоне, училась, подавала надежды. Хорошая, умная девушка, сейчас таких не встретишь, ни одна из сегодняшних даже её пальца не стоит. Так вот, в один прекрасный день не хватило ей, понимаешь ли, Лондона. Да нет, впрочем, здесь она совсем не была виновата. Трудно ей было удержаться, когда вокруг такое, понимаешь, всеобщее сумасшествие. Общественный подъём, так это сейчас называют? Так вот, во время этого, значит, подъёма, в Стратфорде, не том, который и тогда уже был мерзким лондонским кварталом, а в том, который на Эйвоне, открыли ещё один театр. Как будто старых не хватало. Ну не спрашивайте меня, в каком точно году, потому что этого она мне не рассказывала. Но как раз, значит, лет двадцать назад. Так вот, знакомая моя поехала, значит, вместе со всеми в этот театр. Уж не знаю, как они там ездили – скорее всего на поезде, ехать-то было далеко. Последние деньги тратили, уж будьте уверены. Как мерзко распоряжается судьба – у кого деньги есть, у того только больше становится, а у кого нет, тот последние истратит, и ладно бы на дело, а то на какую-то дрянь. Так вот, всё бы ничего, ну съездила бы раз, съездила другой, как все, компанией, так и ехать дешевле, и вообще веселее. Съездили, развлеклись, обсудили, вернулись обратно, и всё по-старому, жизнь течёт, как и прежде. Так всё должно было быть, как я понимаю.

Но у неё, у моей птички, всё было по-другому. Да только она ни в чём не была виновата. Я всё-таки кое-что разузнал по этому поводу – говорят, что в то время бросил её один… ну жених не жених, но близкий, значит, ей человек… Работал он в Лондоне. Она ему со всем помогла – и с документами, и с видом на жительство. Потому что, знаете, тогда поляков было в Англии не так много, было у них небольшое сообщество, в основном из тех, кто остался после войны. Многие из них уже давно имели право жить на этом проклятом острове, но им всё отказывали, всё таскали по инстанциям, то да сё. А он и права не имел – приехал на заработки, жил вместе со всеми. Очень трудно было – не то что на всю жизнь остаться, а просто выжить. Снимали конуры какие-то в Докленде. А она, значит, знакомая моя, пристроила его жить у своих знакомых, работал он строителем, как и все, кажется, только жить и радоваться. Ещё и ходила с ним по всем чёртовым конторам, в которые если попадёшь, то уже просто так не выйдешь, запутаешься, как в лабиринте. Всё для него делала, такой у неё был характер, ничего не могла для себя, только для него. Не в крови это у полек, а она была такая, особенная. Её родители ещё до войны получили гражданство, она, наверное, Польшу и не помнила, совсем девочкой уехала. Только не пришлось ей долго с ними пожить – оба рано умерли. Потому что на этом проклятом острове все мрут как мухи. Остался у неё в наследство небольшой домик. По тем временам вместе до брака жить неприлично, тогда у поляков ещё религия на первом месте была, не то что сейчас. Вот и жил он, значит, у её знакомых, неплохо стал зарабатывать. Прямо, можно сказать, привалила ему удача – видно, умел уж он строить, а тогда рук не хватало, и, бывало, его с одного конца города на другой таскали. Иногда не знал даже, где у него на следующий день стройка будет, так выходило. Уже и день свадьбы назначили. Так, значит, рассказывали… А потом он взял и бросил её. Уже выходили ему виды на гражданство, а он вдруг исчез. Почему – так никто и не понял. А знали его тут неплохо. Уехал в Польшу обратно. Все деньги, что заработал, хитрая лиса, со счёта снял, и уехал. Лондон город маленький, для поляков, разумеется. Вернулся только через год – так говорят – уже с новой невестой. Виды на жительство ему восстановили – так мне сказали. Что с ним дальше было, не знаю. Её он встретить, конечно, уже не мог, даже если бы захотел.

Это всё только для того, чтобы понятнее было, почему же эта ваша любовь самая мерзкая, разрушительная и бессмысленная штука на земле. В этой-то истории всё было ещё куда ни шло. Ну бросил и бросил. Не стоил её, значит. Ну уж, не мне судить, но об этом она мне никогда не рассказывала, а значит, не считала нужным, то есть и дело это было дрянь. Но понятное дело, такие вещи даром не проходят, и была она к тому времени уже надорвана жизнью, морально и физически, в её-то годы. А было ей всего лишь двадцать лет. Так вот, как это всё началось. Сначала её перестали видеть в Лондоне. Нет и нет, пропала и пропала. На работе она ещё сначала появлялась, а потом стала болеть, отпрашиваться. Подождали, сколько надо было, и уволили. Дома её тоже не застать. Один раз кто-то её видел на Паддингтоне, она очень спешила. И всё, больше никто и нигде. Как след простыл. Вроде бы счета ей в почтовый ящик продолжали приходить. Но где она была, непонятно. Увидел её приятель, с которым она когда-то ездила в тот самый Стратфорд. И что вы думаете? Никто, оказывается, и понятия не имел, а она с той поездки повадилась туда ездить каждую неделю. А потом, когда поняла, что все деньги уходят на одну только дорогу, и вовсе переселилась туда. Сняла комнату, стала работать. Помогала детям делать уроки, причём успевала в нескольких домах сразу. А жила отдельно, снимала комнатушку на Уорик-роуд, это уже на выезде из города. Об этом она тому приятелю и рассказала, а он – мне. В подробности не вдавалась – переехала, не знает, временно или навсегда, пока здесь ей лучше. Река рядом, воздух чище, людей меньше. Сказала, что ей надо подумать о своей жизни, принять какое-то решение. Спросил он и про театр – сказала, что почти совсем не ходит, времени нет. А казалось бы, вот он, рядом, теперь-то уж можно бы и ходить каждый день, если уж так тянуло её в эту чёртову коробку. Тоже выходила странность. Это, значит, и было всё, что смог узнать её приятель. Такая вот бессмысленная история. Была и нету, исчезла, начала новую жизнь, сгинула с концами. Лондон и Стратфорд – по тем временам это было далеко, больше одной поездки в месяц никто из её бывших друзей позволить себе не мог. А поляки так далеко за свою жизнь никогда не ездили – после того как переселились на этот мерзкий остров, разумеется. И вот теперь-то, когда вы знаете, сколько и я знаю, вы, надеюсь, сможете свести концы с концами, привести эти, значит, числа, к одному знаменателю. А каково было мне, когда всё, что я знал, было вот что:

“…Надеюсь, ты никогда никому об этом не расскажешь, но я хотела бы, чтобы ты знал, что все мои чувства были самыми искренними, и что я поступала только так, как могла, и никак иначе, что бы тебе потом про меня не говорили. Знай же, что настоящая любовь есть, она ждёт и охотится за тобой, и если она предназначена тебе судьбой, то от неё никуда не убежать. Приносит ли она счастье, не знаю, но ведь здесь вопрос в том, что понимать под счастьем? А я клянусь тебе, что была счастлива. Ты бы, если мог, конечно, сказал бы мне, что я сумасшедшая, что я исковеркала жизнь себе и другим, и я всё это знаю. И так как это теперь касается и твоей жизни, я должна оправдаться перед тобой. Ты увидишь, что у меня не было выбора. Я не буду описывать тебе, как он выглядел, – когда гляжу на тебя, во мне растёт уверенность, что ты и сам это скоро узнаешь. Я просто хочу, чтобы ты знал – это был самый необыкновенный человек на свете. Его нельзя было не любить. Ты ведь ещё ни разу не был в театре – да, наверное, это и моя вина, я знаю. Но не верь тому, кто скажет, что театр – это кривое зеркало, клоунада, обман или что-то подобное. Никому из них не верь, они не знают, о чём говорят. Театр – это единственная на этой Земле возможность прикоснуться к правде многих-многих душ на Земле. Да, когда Гамлет заносит меч над своим отцом, или Макбет готовится убить ничего не подозревающего Дункана, мы хорошо знаем, что мечи ненастоящие, а актер, играющий Дункана, отдыхает где-то за сценой. Но это логические сцепки, практическая связь деталей, которые всегда останутся постоянными, как физические законы притяжения и отталкивания. Но я знаю всем сердцем, как мучался Гамлет, как сомневался Макбет, – я видела их, я была с ними. Чувства мои были настоящими, я переживала их здесь и сейчас, и, значит, всё то, что я в этот момент видела, – и видели сотни других людей – было, хоть на единый момент, но правдой. Понимаешь ли ты, правдой! Меня пугает то, что ты это не сразу поймёшь и, возможно, во всём будешь винить меня или, не дай бог, его. Особенно от последнего хочу тебя уберечь! Я не виновата, и он не виноват, просто жизнь – это так больно, как будто идёшь по впивающемуся тебе в ноги канату. Правда, тогда я и сама не понимала, почему всё внезапно превратилось в такой кошмар. Но теперь мне не страшно за себя, не страшно за него – потому что чего теперь бояться? Мне страшно за тебя – поймёшь ли ты всё, что произошло, когда пройдет много-много лет после этой почти невозможной истории?..”

…Она не успела тогда закончить. У неё не было… свободного времени. И потом не получилось, хотя мы были с ней… очень близки. А потом прошло этих много-много лет. Но я понял, я всё же понял. Не так чтобы сразу, и не так чтобы совсем сам – а что бы вы сделали на моём месте? Сначала я рассказал всё, что от неё слышал, паре людей, а они вывели меня на других знакомых. Оказывается, про неё ходили кое-какие слухи в узких кругах, но об этом предпочитали не болтать. Но я сказал им, что имею право знать. Я имел это право, вы понимаете? А вы, наверное, уже нюхом чувствуете какую-нибудь похабную историю, связь с актёришкой, и всё такое прочее? Актёришка, действительно, был. Не воображайте кого-нибудь под два метра ростом, блондина с ровным носом и длинными ногами. Эээ, любовь, она ведь мерзкая и плюгавая штука, я ведь уже сказал вам. Вот таким примерно и был наш актёр. И я не преувеличиваю, я имею полное право говорить, что это и было самое некрасивое существо на свете. Низкого роста, весь в веснушках, белёсый, кривоногий, и ещё, знаете, ноги у него были так странно приделаны к туловищу, что он всегда ходил, как большая ворона, подтаскивая их за собой. Уж не знаю, как это выходило на сцене, а в жизни на него, верно, было просто страшно смотреть. Многие, у кого я спрашивал, говорили, что у него был выдающийся голос. При такой комплекции иметь сильный голос – это какое-то извращение, не правда ли? Ну скажите мне, можно ли полюбить голос? Как отдельную от других частей тела вещь? Так вот, был актёришка, и была она. Ничего между ними не было. Вообще ничего. В этом-то и была вся дрянь. С определённого времени – это мне рассказывал один поляк, который всё же выбрался туда навестить её, – её стали замечать около выхода, через который проходили после выступлений все актёры. Каждый день она была там, её даже стали узнавать. Поляк навел справки. Стояла она там каждый день и ждала одного – когда появится её, значит, актёришка. И каждый раз, значит, просто стояла и ждала. И он уже знал, что она там будет стоять, и она знала. Ничего не говорила. Он однажды подошёл к ней, а потом уж больше не подходил. При этом прошу учесть, что она – прекрасная, чистая, с огромными глазами, а он – рябой, сутулый, с волочащимися, как у вороны, ногами. Что самое интересное – правильно делал он, оказывается, что не подходил к ней. Чувствовал, значит, что добром это не кончится. Её театральные приятели ездили туда, когда всё зашло слишком далеко. Однажды, оказывается, написала она ему письмо, а он, прочитав, вернул ей его обратно. Попросил больше не беспокоить. И именно в этот же вечер его сбила машина – ничего страшного, так, сломал руку в двух местах. Но на сцене, естественно, два месяца не появлялся, нашли ему замену на это время. Все ждали его возвращения, он же был у них звездой. Звездой, при его-то комплекции! Ну вы можете себе такое представить? А руки, к слову, у него тоже были страшные – вот как мои, смотрите. Разлапистые и развернутые так, что кость сразу переходить в кисть, совсем без запястья, такое очень редко бывает. Очень некрасиво, правда, смотрите? Природа сделала и со мной что-то подобное.

Дальше больше. Вернуться-то на сцену он вернулся, и уж как она этого ждала. Её театральный приятель, видимо, приехал в Стратфорд как раз в то время, когда актёришка лежал в больнице. Вот она и не ходила в театр, времени, говорила, не было. Врать она тоже особо не умела. Уклонялась от его расспросов, и всё. Так и уехал он, как я сказал, ничего толком не узнав. А тем временем актёришка опять заблистал, уж не знаю, в чём именно. Много я у Шекспира не читал, в театре никогда в жизни не был, но думаю, что Ричард Третий был бы его коньком. Горбун и злодей – он самый и есть, ничего и придумывать не надо. А она опять его ждала. Один раз попробовала заговорить – говорят, все они собирались после представления в пабе, прямо по соседству. И она, видно, не постеснялась туда зайти и подошла к нему. Уж не знаю, о чём они там говорили, этого я не выяснил, одно точно – что в тот вечер её видели рядом с ним, и о чём-то они разговаривали. Её ведь уже многие там знали, и что ей около театра надо было, тоже было всем известно. Я бы на её месте умер от стыда, это же так унижаться, ей, красивой, тоненькой, молодой. Да как же так можно! А ей было все нипочём. Они долго разговаривали. А в конце она выбежала из паба, вся в слезах, а он заказал себе ещё одну пинту пива и, как ни в чём не бывало, разговорился с их директором по сценической речи. Был у них в театре и такой, значит, небокоптитель. Да, да, именно с ним, как рассказывали. А на следующий день он не появился в обоих спектаклях – дневном и вечернем, и скоро объявили, что у него пропал голос. Говорили, что простудился. Да, скорее всего, это был конец октября, я потом проверял по срокам. Не вышел через неделю, не вышел и через месяц. Голосовые связки ни в какую не восстанавливались. Как он не лечился, выходил у него только хрип – вот примерно как у меня. Да, вы молчите только из вежливости, я знаю, что у меня премерзкий голос. С таким родился, да уж привык. А тот актёришка-бедолага совсем сник. Хрипит себе и хрипит, от одного врача к другому, от другого к третьему, всё надеется, что скоро на сцену вернётся, а ничего не выходит. Даже в Германию его возили, но толку было мало. Всю зиму провозились, на рождественское чудо надеялись. Но чуда не случилось. С таким голосом кому он был теперь нужен? Она ведь хотела за ним вместе и в Германию ехать, но тут уж вмешалась его жена, у него ведь, знаете, была жена, да, да, и трое детей. Нет-нет, тогда, наверное, ещё двое. Дети, это, понимаете, такая штука, они прибавляются, пока ты, понимаешь, по сторонам рот раззявил. И никуда она, бедная птичка, не поехала. Осталась ждать в Стратфорде. В Лондон на пару недель вернулась – никому об этом ни гу-гу – и сразу обратно. И вот он вернулся. Всё ещё без голоса, но зато с женой, и теперь уже с тремя детьми. Так рассказывали. В то время их часто видели в городе. Я потом выяснял. И она их видела. С какого-то дня и они её стали замечать. Повернутся – а она сзади идёт. Зайдут в магазин – а она ждет около. Представляете – такая процессия, он, она, коляска, малышня сзади тащится, а тут она. Всё время одна. В наше время можно бы вызвать полицию, правда? Вызвал, и проблем нет. А он, дурак, решил сам во всём разобраться. Схватил её за руку, отвёл в сторону, и давай её в чём-то убеждать. Она, видимо, с ним не соглашалась. Он слегка толкнул её, она упала, не плакала, нет, просто лежит и на него смотрит. А сама голову в кровь разбила, зацепилась за что-то, пока падала. Но молчала, терпела. Многие это видели. А на следующий день его жена, как говорили, упала в собственной ванной, ударилась головой о кран, и больше не приходила в сознание. Слабое существо оказалась, жена-то. Так в коме и умерла. Он просидел с ней все десять дней, а она, птичка, у больницы стояла. Спрашивала о её здоровье, переживала. И на похороны пришла. Взяла с собой мальчика, за которым тогда приглядывала, и пошла на кладбище. Там их многие видели. Он с тремя детьми – один ещё совсем грудной, и она с мальчиком. Опять стояли, разговаривали. Теперь, правда, он сам к ней подошёл. Здесь люди не могли ошибиться. Так и стояли все вместе. Долго стояли, ветер был сильный – начиналась весна. Стояли-стояли, и разошлись. Он с детьми сел в машину, а она с мальчиком подождала автобуса. Мирно разошлись, никто ни на кого не кричал, никто даже слезинки не проронил. Хотя, я считаю, повод-то был. И всё пошло по-старому. Он стал работать в театре – нет, на сцену больше не выходил, занимался с актерами. Она часто ждала его около театра. Иногда они мирно, по-дружески, разговаривали. Дело, скорее всего, подходило к лету – если по срокам, которые я проверял, всё правильно выходит. Да только я забыл сказать – жила она уже не в своей комнатушке, а на улице. В прямом смысле слова. Из двух домов её выгнали, потому что она стала необязательной, и дети часто оставались без присмотра. В одном ещё терпели, и даже разрешили временно перевезти свои вещи к ним в чулан. Жить она не просилась – понятия не имею, где ночевала. Так что все факты за то, что на улице. Но когда она стала брать мальчика, того самого, с кладбища, на свои вечерние бдения перед театром, в последнем доме намекнули, что выгонят и оттуда. И вот тут я не совсем понял, что произошло. Потому что в тот день уж никто не видел, чтобы они говорили. Некоторые видели мальчика, бегавшего около театра. А их никто не видел. Я думаю, у неё выхода не было – она воспользовалась случаем и попросилась к нему смотреть за детьми. Это было бы удобно и ему, конечно, если забыть про все другие обстоятельства. Но точно ли разговор у них шёл об этом, никто не знает. Потому что на этот раз их совсем никто не видел. Когда я наводил справки, сказали только, что примерно через час мальчик перестал бегать около театра, а она после этого в городе не появлялась. Именно в это время её стали видеть в Лондоне. Из чего я заключаю, что она вернулась домой. А ровно через месяц в пожаре угорели все его дети – включая маленького, за которым присматривала какая-то старая сиделка. Как раз, наверное, когда он показывал молодым, как махать руками, чтобы изобразить Короля Лира…»

Мы бы, наверное, и не услышали, что привезший нас поезд уже отходит из Бирмингема, если бы не доброхотный старичок, тоже ехавший в Стратфорд, узнавший в моём приятеле осведомлённого молодого человека, с которым он провел приятные двадцать минут в антракте одного из спектаклей пару лет назад. Я тоже его смутно вспомнил – во время их нудного разговора я отделался тем, что извинился и отошёл по неотложным делам как раз до конца перерыва. Старичок, уже почти пройдя мимо, вдруг остановился, присмотрелся, и, почти наступая на мои ноги – я сидел с краю, – затараторил: «Молодые люди, предположу, что и вы намеревались сделать здесь пересадку? Убедительно прошу вас поторопиться, этот поезд, увы, отходит через две минуты. Наш же должен подойти минут через сорок, если расписание не изменилось за те два месяца, что я не был в здешних краях». При этом он всё норовил пощупать меня за обшлаг рукава и странно подмигивал моему приятелю. Ещё пару секунд протаращившись на это чудо природы, похожее на гриб-сморчок в твидовом костюме, мы взметнулись вверх и стащили свои чемоданы с багажных полок. Мой приятель подхватил свой чемодан, стиснутый до этого между нами, и мы стали быстро проталкиваться к выходу. Старичок, естественно, тут же оказавшийся в арьергарде, заковылял за нами. Оказавшись на перроне, мы решили, что обойдёмся и без его компании. Мы и так чувствовали себя порядочно разбитыми. Эти его подмигивания и касания тоже наводили на некоторые подозрения. Поэтому я первый обрадовался остроумному плану, разработанному моим приятелем, который также не стремился возобновлять это знакомство. Он заключался в том, чтобы, сохраняя достоинство, ускоренным шагом двинуться по платформе в противоположном от выхода направлении, переждать там минут двадцать, и уже потом послать нашего третьего спутника на вокзал для приобретения в киоске дорожных товаров каких-нибудь снеков и осведомления насчёт платформы, с которой должен был отправиться поезд в Стратфорд.

Удобно усевшись на скамейке в самом дальнем конце перрона и нарочно не смотря в сторону уходивших к главному зданию вокзала пассажиров, мы на некоторое время предались каждый своим мыслям. Не скрою, меня очень интересовало, что думает мой приятель обо всей этой истории. Меня она отчасти задела за живое – я почему-то представил себе девушку, стоящую каждый вечер в тоненьком плащике у входа в театр, мёрзнущую, мокнущую, никем не любимую. Чистые глаза, прозрачная кожа – мне показалось, что я был бы не прочь с ней познакомиться. Если бы она полюбила меня, я наверняка был бы покладистее. Через некоторое время она вполне могла бы рассчитывать на взаимность. Я представил, как мы вместе с нею бредём вдоль Эйвона, заходя далеко в луга, и как я подставляю ей руку, чтобы перейти ещё не высохшую после долгих дождей канаву. Вдруг мои грёзы были грубо прерваны телячьим возгласом нашего третьего спутника: «А что вы думаете, у меня тоже была подобная история! И не менее трагическая, честное слово! Как меня любили, скажу я вам! Я был капитаном команды по крикету, в этом-то было всё и дело. Послушайте, возвращаюсь, я однажды вечером с тренировки, а ко мне подходит она, в таком беленьком платьице, с цветочками в руках. Училась она в школе для девочек, которая была от нашей не ближний свет, нужно было долго ехать на автобусе. И что вы думаете, когда она…». «Мы думаем, а не заткнуться ли тебе, милейший друг?» – сказал мой приятель, и наш третий попутчик сразу сник, обиженно посмотрев на меня, и отошёл от нас, впрочем, не слишком далеко. Мы ещё немного помолчали. «Ну и что ты обо всём этом думаешь?» – почему-то шёпотом, наклонившись к нему, наконец сказал я. Он пристально посмотрел на меня, как будто в чём-то сомневался. «Пока ничего не думаю… – помедлив, процедил он. – Но меня смущают некоторые детали этого рассказа». «Какие же именно?» – спросил я. Он ещё раз оценивающе оглядел меня. «Ну, например, тебе не кажется, что наш рассказчик слишком уж живо воспринимает к сердцу всю эту историю?» «Ну да, его близкая знакомая…» – бросил я. «Слишком близкая. Что само по себе подозрительно. С чего бы она стала такому что-то рассказывать? Признаваться в грехах молодости? Каяться, как на первой исповеди? Вторая неувязка – откуда он сам-то так много знает? Смотри, сколько ему всего рассказали. Не грязные поляки, а сыскное агентство какое-то. И на кладбище он чуть ли не под руку с ней стоял, и мальчиков выгуливал, и под дождём мок. Свечку разве только над ней не держал. Есть над чем подумать…» «И что же ты всё-таки решил?» – не найдя ничего более умного, тянул я. «Да как тебе сказать… Не хочу спешить с выводами, но вертится у меня в голове одна мысль… Странное дело, но мне всё кажется, что где-то я уже это слышал, только никак не могу вспомнить, когда и от кого…» «Предположу, что если тот актёр был человеком известным, то, наверное, и история давно стала всебщим достоянием. Ты представь себе, какой это был скандал…» – ввернул я, гордясь своей рассудительностью. «Вовсе необязательно. Такое дело могли и замять. Образ театра и всё такое. Только я всё не могу понять, что это за актёр, вот в чём дело…» – пробормотал мой приятель. «По его описанию, должен быть кто-то вроде него самого», – попытался сострить я. «Таких в Шекспировском никогда не водилось», – проговорил мой приятель и опять задумался, на этот раз не удостоив меня своими догадками по этому поводу. Через несколько минут к нам подошёл наш третий попутчик и с обиженной миной заметил, что мы имеем полное право оставаться здесь хоть до второго пришествия, а вот он хочет сегодня попасть в театр и поэтому пойдёт на третью платформу, куда, как только что объявили, подали поезд на Стратфорд. Мы переглянулись, встали и молча пошли к мосту, соединявшему несколько платформ запутанного Бирмингемского вокзала.

Через несколько минут мы закинули наши чемоданчики на очередную багажную полку, причём на этот раз даже нашлось четвёртое пустое место для саквояжа моего приятеля. Оставалось ехать ещё около часа с небольшим. Мы проверили наши билеты и опять замолчали. Кондуктор всё не появлялся. Я был бы не прочь спросить у моего приятеля, какие отзывы он читал о постановке, которую нам предстояло увидеть, но он угрюмо молчал, разглядывая несущиеся за окном деревья. Как ни старался наш поезд обогнать природу, уже в первые десять минут движения я заметил, что там, за окном, стремительно сгущались сумерки. Иногда мне казалось, что вместе с деревьями и кустами вдоль нашего поезда стремительно бежит, с каждым шагом взмывая в воздух, тоненькая, похожая на тростинку женская тень. Я стал следить за её движениями, боясь упустить из виду, и мне показалось, что она заметила меня и попробовала бежать ближе к нашему окну… Ещё чуть-чуть, и наши глаза бы встретились, как вдруг громкие недовольные замечания, издаваемые сиплым, срывающимся голосом, вывели меня из оцепенения. В другом конце вагона кто-то спорил с начавшим проходить по вагону кондуктором, и от того, что я немедленно узнал этот голос, по всему телу у меня пробежал противный холодок. Ей-богу, этот голос, это было подобно тому, если бы хорёк или лис вдруг заговорил бы с вами, и, уверяю вас, тогда мне было совсем не до смеха. Мы все посмотрели в тот конец вагона, откуда раздавались пререкательства, уже заранее зная, кого там увидим. Кондуктор всё не отходил от того места, а рыжий незнакомец всё повышал и повышал голос, посылая всех на этом «мерзком острове» ко всем чертям. Кондуктор, видимо, уже собирался отправиться по вагонам за начальником поезда, когда мой приятель, немного оттолкнув меня и пролезая между креслами, пошёл выяснить, в чём дело. За ним, немного посомневавшись, поплёлся и я. Наш третий попутчик, продолжая строить обиженного, оставался на месте, но тоже поднялся и с интересом поглядывал в ту сторону вагона, к которой двигались мы. Оказалось, что этот любитель странных историй, которого опять по прихотливой случайности занесло именно в наш вагон, не имел билета на этот поезд. Как он вообще здесь оказался, спросил кондуктор? Ему нужно в Стратфорд, причём очень срочно, отвечал тот. Тогда почему же у него нет билета? Потому что он не знал, что в «этой чёртовой стране» нормальному человеку даже не дают спокойно доехать, куда ему надо. На этом месте дискуссии, решительно потрепав кондуктора по спине и заставив его обернуться, мой приятель протянул ему сумму за проезд и предложил не раздувать скандала. Знаком ли молодым людям этот господин, осведомился кондуктор, недоверчиво глядя на деньги. Нет, покачал головой приятель. Но молодые люди тоже едут в Стратфорд, сами часто путались на этом маршруте (он и правда, не очень удобный, согласитесь) и хотели бы выручить незадачливого путешественника, раз представилась такая возможность. Соорудив эту замысловатую фразу, мой приятель протянул кондуктору деньги, заставляя его безмолвно принять их и выписать билет. Хмуро протянув этот кусочек бумаги нашему рыжему незнакомцу, кондуктор пошёл вперёд, что-то недовольно бормоча про себя. Дойдя до наших мест, он ещё раз обернулся, следя за вытянутой рукой нашего третьего попутчика, протягивавшего ему наши билеты. Немногочисленные пассажиры вагона уже успели вернуться к своим занятиям, а мы всё ещё стояли на месте. Благодарить за купленный для него билет новоявленный рассказчик явно не собирался, а только хмуро, исподлобья смотрел на нас, вжимаясь в своё кресло и, казалось, готовясь опять повернуться на бок, чтобы не слышать и не видеть нас.

«Тоже едете в Стратфорд?» – спросил мой друг, внимательно оглядывая противоположные два кресла, как будто намереваясь сесть напротив этого рыжего существа. «А что, только вам врачом прописано там бывать? Другим уже и нельзя там показаться?» – огрызнулся незнакомец и злобно посмотрел на нас. Было такое ощущение, что он уже напрочь забыл о рассказанной нам истории и понятия не имел, кто мы такие и зачем к нему подошли. «Почему же, – отпарировал мой друг. – Но вы же сказали, что не любите театр». «Раз сказал, значит так и есть. У нормальных людей могут быть и другие дела в этом болоте, кроме хождения в эту бессмысленную коробку». Наступила пауза. Как и раньше, никто из нас двоих не посчитал нужным в чём-то разубеждать собеседника. Вдруг мой друг присел на противоположное кресло и заговорщически спросил рыжего ненавистника театра: «Простите за нескромность, но нам, мне и моему другу, очень было бы интересно узнать, что же случилось с вашей знакомой? Она всё ещё продолжает жить в Лондоне?». Рыжий посмотрел на моего приятеля в упор и стал говорить шёпотом, и мне, чтобы услышать его, пришлось подвинуться ближе и наклониться вперед: «А ничего не случилось. Она продала квартиру – жить не на что было – и переехала в Ньюкасл». «И там вы с ней, как я полагаю, и познакомились?» – тоже перешёл на шёпот мой друг. «Там и познакомился», – пробубнил рыжий, злобно уставившись прямо в глаза приятелю. «И что же, вспоминает ли она сейчас об этой истории? Или уже совсем забыла?» – вкрадчиво продолжал выспрашивать мой друг, и я почувствовал, что у него что-то на уме. «Не вспоминает… Некогда ей вспоминать», – буркнул сидящий напротив человек из Ньюкасла. «Но мне непонятно, как же так получилось, что именно вам она вдруг взяла и доверила такую личную историю? Представьте себе, никто из моих знакомых женщин – а поверьте, у меня их было достаточно много – никогда не рассказывал мне ничего подобного. Всё это время только и думал о том, могу ли доверять вашей истории или нет, могу или нет…» «Ну и не верьте, и идите отсюда к чёрту, вместе со своим мерзким театром, проклятым Стратфордом и всем гнилым островом», – злобно прошипел, склонившись так низко, как будто готовился зубами вцепиться моему приятелю в сонную артерию, этот странный проходимец. «Спасибо за исчерпывающий ответ. Больше вопросов не имею», – изысканно вежливо процедил мой друг, выпрямился и, посмотрев в мою сторону, закатил глаза. Я всё ещё стоял в проходе, не двигаясь, но мой приятель стал толкать меня вперёд, давая понять, что нужно возвращаться обратно, но я не двигался. Мне лично не всё было понятно в этой истории. Тонконогая, обгоняющая поезд девушка всё ещё стояла у меня перед глазами, и я боялся, что теперь, потеряв ключ к этой тайне, я больше никогда её не увижу. Я стоял и всё смотрел на этого отвратительного рыжего незнакомца, пытаясь разгадать что-то, что было выше моих умственных сил. Но мой друг подталкивал меня вперёд всё сильнее и сильнее – я мешал ему пройти – и я подчинился. А когда мы прошли полвагона, нам в спину раздался сиплый горловой звук: «Моя мать вообще никому никогда ничего не рассказывала, понятно тебе, воробей неощипанный! Я сам всё узнал, сам…». Мой приятель медленно развернулся, я тоже. Весь вагон вдруг недоумеваюше задвигался, с неприязнью ожидая нового раздражения своего покоя. Теперь виновниками беспокойства все явно считали нас, и я чувствовал на себе их холодно-вопрошающие, с трудом скрывающие злобу взгляды. Мой приятель медленно, как будто обдумывая каждый шаг, двинулся обратно, и я поплёлся за ним, натыкаясь на его негнущуюся, как у прокурора на допросе, спину. Подойдя к месту, где сидел рыжий возмутитель спокойствия, мой друг невозмутимо спросил: «И что же случилось с вашей матушкой, позвольте осведомиться?». «Она умерла, понял ты, наглый идиот? Умерла через несколько лет после этой истории. Умерла, умерла, умерла, накорябав мне только страницу мерзких, противных, бессмысленных закорючек…» И тут произошло то, чего я совсем не ожидал, – рыжий незнакомец весь скрючился, по его лицу пошли морщинки, потом он весь вжался и его плечи судорожно задергались. Я посмотрел на своего приятеля – он широко улыбался. Я подумал, что, наверно, и он уже за это время успел отчасти сойти с ума, что было не удивительно при таких-то обстоятельствах. А мой приятель широким жестом положил руку на вздрагивающее плечо рыжего и спросил: «Простите, но здесь я отказываюсь что-либо понимать! Что же вы, сопровождали вашу матушку во всех её злоключениях? Но тогда почему вы ни разу не упомянули нам о своём присутствии на месте, так сказать, происшествия, не произвели этот рассказ от первого лица, от самого, что ни на есть, очевидца событий? Уверяю вас, так было бы гораздо интересней и увлекательней!». Здесь рыжий поднял вверх лицо, сдёрнув руку моего приятеля со своего плеча, и долго, изучающе стал глядеть на него. Мне кажется, мой приятель даже чуть-чуть смутился под его взглядом. А потом он произнёс, выдавливая из себя каждое слово: «А что же ты, не узнаёшь меня? Если бы ты действительно знал всё, о чём фанфаронил сегодня битый час, ты бы уже давно понял, что всё это – самая мерзкая, самая отвратительная правда, какую ни выковыряешь из этой поганой жизни никаким гвоздём. Посмотри-ка на меня! Разве я никого тебе не напоминаю? Тебе, знатоку этого твоего театра? Разве природа могла придумать что-нибудь пооригинальнее, чем повторить ещё раз то убожество, которое у неё один раз так замечательно получилось?». А потом он встал и что-то прошептал моему другу. Я расслышал только свистящее начальное «дж» имени и свистящую «с» фамилии. Да, точно, он называл ему чьё-то имя. Мой приятель побледнел и отступил на шаг. А наш рыжий незнакомец вдруг взмахнул странной, не имеющей запястья, рукой, провозгласил: «А вот и Стратфорд!» и заковылял к выходу странной, переваливающейся походкой, похожей на поступь раненой птицы. А когда я инстинктивно дёрнулся в его сторону, он вдруг наклонился ко мне, нелепо перегибаясь назад, как ходячая кукла, и прошептал, заглядывая мне в лицо своими зелёными, слегка навыкате глазами: «А актёришка умер ещё раньше – через год после всей этой истории. Разбился, понимаешь ли, на мотоцикле. Вот и получается, что от этой вашей мерзкой любви проку оказалось меньше, чем от лопнувшей покрышки. Имейте в виду, что вы лично видели того, кто больше всех пострадал от этой дряни». После этого он тут же резко выпрямился и заковылял к выходу. Я обернулся – мертвенно бледное лицо моего приятеля стало очередным видением, которыми вдруг стал полниться этот надвигающийся вечер. «Что он тебе сказал?» – прошептал он. «Что он тебе сказал, что он тебе сказал?» – повторял он, но я молчал. Какой-то частью своего сознания я понимал, что у меня был козырь, которым я ещё мог сыграть, чтобы и он, в свою очередь, выдал мне то имя, которое странный рыжий прошептал ему перед уходом. Поэтому я решил взять паузу. И к тому же мне просто не хотелось с ним говорить.

Почти вся дорога от железнодорожной станции прошла в молчании. Рыжего мы по дороге не встретили – он как будто сквозь землю провалился, да и слава богу. Мы, так дружно начавшие наше путешествие, шли порознь, на одинаковом расстоянии друг от друга. Со стороны могло показаться, что мы приехали в Стратфорд каждый сам по себе и только по чистой случайности выстроились вдоль тротуара ровной линейкой чёрных пиджаков, приближаясь к Хэнли-стрит, от которой до театра уже было рукой подать. Вдруг мой приятель резко остановился у витрины одного книжного магазина. Так как он шёл первым, то через некоторое время остановиться у магазина были вынуждены и мы. Было уже почти шесть, времени у нас оставалось не так много. Ещё нужно было найти, где поесть, и забрать в кассе наши билеты. Но заговаривать с ним первому мне не хотелось. Я заметил, что его взгляд был прикован к одной книге. На её обложке справа расположилась целая вереница каких-то странных полулюдей, полуживотных, над которыми предводительствовало странное существо с рыжеватой шевелюрой, восседавшее на увитой листьями колеснице, в которую были впряжены два гепарда. Слева, повернувшись к берегу моря, видневшемуся с самого края, и протягивая туда руку, развернулась навстречу странному шествию девушка, напоминавшая морскую нимфу. Встреча между существом и девушкой, видимо, ещё только должна была состояться, в то время как глаза рыжего полубога уже лоснились и радостно, почти восторженно блестели, а всё его тело, казалось, срывалось, как будто с цепи, навстречу прекрасной незнакомке. «Что это?» – не выдержал и спросил я. «Ариадна на острове Наксос, – задумчиво ответил мой приятель. – Другое название – Ариадна и Вакх. Полотно Тициана». «Да нет, не это…» – сбиваясь, продолжил я, потому что хотел спросить совсем о другом. «Да нет, именно это, – задумчиво сказал мой приятель. – Одно только не сходится. Этот актёр, Джонатан С., он же действительно работал в театре. Я его не видел, это было не в моё время, но я знаю о нём. И, понимаешь ли, что самое неприятное – этот ворон действительно похож на него. Отдалённо, конечно. Ты, я надеюсь, понимаешь, что его россказни об уродливом актёришке полная ерунда. Никто не считал его красивым, но и таким страшным он тоже не был. Я видел его фотографии. Да он и сейчас, скорее всего, приходит пропустить пинту пива в “Грязную утку” – вот там-то мы и сможем его обо всём расспросить. Потому что, понимаешь, что-то в этой истории не сходится…» – здесь мой приятель сбился и опять стал внимательно рассматривать обложку книги в витрине магазина. «Если хотите зайти сюда, то они через пять минут закрываются, так что решайте быстрее. Нам ведь ещё нужно успеть где-то поесть», – раздался сзади, как из другого мира, голос нашего третьего попутчика. «Нет, расспросить мы его ни о чём не сможем, потому что он погиб через год после всей этой истории. Разбился на мотоцикле», – выбросил на стол свой козырь я и, испугавшись его наползающего, разрывающего лицо хохота, сразу же отошёл назад, поближе к нашему молодому приятелю. «Как, повтори ещё раз? Разбился на мотоцикле? Разбился на мотоцикле? Ну тогда это же Ариадна на острове Наксос, ты понимаешь? Просто Ариадна на острове Наксос, и больше ничего, ты понимаешь меня?» – продолжал хохотать мой друг, и с каждым своим сотрясанием указывал на выставленную в витрине книгу. Я внимательно посмотрел на него, даже не бросив взгляда на книгу, в которую он тыкал пальцем, и резко пошел вперёд. Наш попутчик, поколебавшись, зашагал за мной. Вскоре к нам присоединился и мой приятель. Времени до спектакля оставалось уже просто в обрез.

В перерыве между двумя актами на редкость удачного «Макбета» мой приятель разыскал меня и предложил пойти на мировую. «Ну, хорошо, хорошо, – заговорил он. – Ну скажи мне, что ты-то обо всём этом думаешь? Я же ничего не имею против, мне даже интересно узнать». Я помолчал и многозначительно сказал: «Я думаю, что вся беда заключалась в том, что эта девушка в какой-то момент перестала различать грань между реальностью и фантазией. В этом-то и была вся её проблема, а больше она ни в чём не была виновата». Я сказал это так серьёзно, что это вышло неожиданно даже для меня самого. Раскатистый смех моего приятеля был мне ответом. Я резко развернулся и хотел уже уйти в фойе искать лоток с мороженым, но приятель дёрнул меня за плечо: «Подожди, неужели ты действительно думаешь, что эта девушка существовала?». «Как и актер Джонатан С. Мир его памяти», – ещё серьёзнее сказал я, решив не поддаваться на его нахальные провокации. Девушка за окном поезда опять мелькнула у меня перед глазами, и я почувствовал, как у меня сжимается горло. Ну почему Джонатан С., почему именно он? Почему не я, например? Но мне не суждено было додумать эту странную мысль. «Мир его па-мя-ти, – проскандировал мой приятель, и рассмеялся ещё громче. – Так вот, мой друг. Не спеши посыпать голову пеплом. Ни свою, ни Джонатана, которого, уверен, мы ещё встретим в пабе после спектакля. А всё, чем ты был так потрясён, – это просто “Ариадна на острове Наксос”. Хелен Эдмунсон, 1988 год издания. Премия Букера, между прочим. Вот только как она к нему попала, хотел бы я знать!» «K кому попала? Куда попала? Какая Ариадна?» – бессмысленно пролепетал я. K нам уже подходил наш третий попутчик. В руках у него были три картонные коробочки с мороженым. Всё-таки он был неплохой парень. «Да к кому, к нашему Гомеру, к кому ещё! Все прямо оттуда. Ну, почти. С некоторыми отклонениями от центрального сюжета. И без символического подтекста, разумеется, – наслаждаясь своим триумфом, стремительно проговорил приятель. – Теперь ты понимаешь, кто перестал различать грань между реальностью и фантазией?» И, продолжая громко смеяться, он потрепал меня по плечу. Я отдёрнул его руку и задумчиво взял предложенное мне мороженое. На своё место я вернулся раньше их двоих, и до конца антракта молча смотрел на пустую сцену, на которой рабочие монтировали балки, призванные изображать средневековый дворец нововенчанного шотландского короля Макбета.

Из театра я вышел с запозданием, проследив издалека, как оба моих спутника не спеша переходят дорогу и сворачивают влево. Я понял, что для завершения обряда посвящения мой приятель ведёт новичка в самое известное место города. Не знаю точно, с какого времени работал этот паб, который кто-то окрестил «Грязной уткой», – остроумная шутка, так как официально он назывался «Чёрным лебедем», – но, видимо, он протягивал свои корни во времена действительно незапамятные, судя по тому, кто за эти годы побывал в нём. Лица знаменитостей, спрятанные под стёкла, как бабочки, лепились на стенки этого паба, напоминая о своих когда-то блиставших в театре обладателях. Но в этот вечер мне совершенно не хотелось веселиться и выслушивать глупые байки мнимых знатоков театра. Я уже намеревался развернуться в противоположную сторону – адрес нашего мотеля я знал, бронирование было сделано на моё имя, – как вдруг мне пришла в голову мысль, что мне всё-таки, несмотря ни на что, очень хотелось бы взглянуть на этого мистического Джонатана С. Если он действительно был звездой, то его физиономия непременно должна была украшать помещение «актёрского бара», всегда переполненное и прокуренное, которое и было основным местом послетеатральных сборищ этого известного паба. Выждав, пока те двое зайдут внутрь, я тоже украдкой стал взбираться по ступенькам, двумя подковами огибавшим небольшую площадку перед входом в это заведение. На улице, где тоже были расставлены стулья, уже начинали собираться любители пива и зрелищ. Актёров, которых мы видели в спектакле, ещё не было, но все знали, что и они должны были через несколько минут здесь появиться. У меня мелькнула мысль, что неплохо бы было, если представится возможность, познакомиться с леди Макбет. Актриса, игравшая её, показалась мне в тот вечер особенно привлекательной своей стальной холодностью и последовавшим бесстрастным сумасшествием. Но пройти внутрь паба незамеченным у меня не получилось. Когда до входа оставался всего лишь один шаг, мне навстречу выбежал мой приятель и, заговорщически улыбаясь, схватил меня за рукав и буквально силой втащил внутрь. Люди стали поворачиваться в нашу сторону, но ничего не говорили – в пабе было принято вести себя вольно и уважать свободу других. Немного протащив меня вперёд и оказавшись на пороге актёрского бара, приятель вдруг отпустил мой рукав, пробежал вперёд и стал взмахами руки приглашать меня проследовать вглубь. При этом он почти целиком развернулся к находившейся в глубине бара стойке, проделывая настоящие чудеса гибкости, чтобы иногда выворачивать голову и призывно вращать в воздухе рукой, протянутой ко мне. Взгляд его был обращён на что-то, чего мне с моей позиции не было видно. На лице у него расплывалась странная ухмылка, одновременно подобострастная и фамильярная, и в тот момент он был чрезвычайно похож на площадного зазывалу – не хватало только шутовского колпака и дешёвой трубы.

С одной стороны, мне захотелось тут же развернуться и уйти – не хватало ещё становиться частью этого маскарада. За своим приятелем я знал подобные странности. Он любил спровоцировать людей на нелицеприятные поступки, сам предпочитая исчезнуть со сцены до того, как наступит развязка разыгранного им действа. С другой стороны, мне не хотелось сдаваться – у меня были свои цели в этом месте. Мне нестерпимо хотелось самому найти ключ к этой тайне, разгадать эту тёмную историю без вмешательства грязных и вездесущих пальцев моего приятеля. Упорно смотря вперёд перед собой, я стал продвигаться к противоположной стенке паба, увешанной фотографиями актёров так плотно, что трудно было разглядеть, каким же деревом обиты внутренности этого заведения. Но когда я уже почти дошёл до цели, странный смех раздался от стойки бара в глубине, слева от меня. То был премерзкий смех – глухой, бормочущий и кашляющий одновременно, то обрывающийся в яму сипа, то вздиравший свои связки в стариковское повизгивание. Я повернулся и краем глаза увидел, что всё внимание моего приятеля устремлено именно в ту сторону, откуда доносился смех. Теперь, когда призывать меня было больше не нужно, приятель развернул туда обе руки, и его стало странно потряхивать. Он дёргался, как приготовленный для гостей мясной студень, и в унисон кашляющему смеху, доносившемуся из угла, тоже странно причмокивал и прихохатывал. Было такое ощущение, что этот номер он и обладатель противного стариковского смеха разыгрывали на двоих, наподобие stand-up comedy, которую и по сей день часто можно увидеть на задворках Эдинбургского фестиваля. Я вгляделся в ту часть паба, где находилась стойка. Там, скрываемый набегавшим от курильщиков облаком дыма, сидел страшный рыжий старик. Всё лицо его было похоже на подгнивший от долгого хранения патиссон. Гладко выбритые щёки и подбородок тряслись, как куски недоеденного торта, падающего с тарелки, а нос, из которого торчали рыжие волоски, подрагивал при его смехе, как кудахтающая курица на насесте. Глаза его сжимались в узкие щёлочки, а рыжие вихры и старомодные бакенбарды, казавшиеся прилепленными на его плешивую голову и лоснящееся лицо заботливым гримёром, мерно прыгали, подчиняясь всплескам его грузного тела. «Вот он, вот же он! Подойди и возьми у него автограф, будет что рассказать своим детям! Да, какая удача, какая удача, сам Джонатан С.!» – подхохатывая и пытаясь усмотреть за мной, не теряя установившегося единства с веселящимся от души рыжим стариком, твердил мой приятель. Чувствуя подступающую, как рвотный позыв, усталость, я навалился на стенку с фотографиями, чувствуя, как деревянные рамки некоторых вдавились в мою спину. Мне казалось, что по моей душе прополз большой слизняк. Потом у слизняка появились глаза, ножки, выполз и большой приплюснутый носик – он стал чем-то похожим на гусеницу, восседавшую на грибе в «Алисе» оксфордского чудака Кэрролла. Этот слизняк каким-то образом стал одним целым с подрагивающим в своём углу рыжеватым уродом, и мне было страшно представить себе, как это чудовище тянется к тонкой, длинноногой страннице за окном, норовя облизать её губы и засунуть ей в рот свой волокнистый, покрытый старческими пятнами, язык. И вдруг прямо над моим ухом раздалось: «Эй, осторожнее, приятель! Хелло, ты слышишь меня? Не надавливай так. За тобой висят ценности поважнее драгоценностей Королевы, дай ей бог прожить ещё сотню лет». Мимо меня прошёл рослый детина, ловко подвинув меня от стенки и даже не обратив внимание, что я с трудом держался на ногах. Я посмотрел ему вслед – он шёл в другую часть паба, окном выходившую на улицу, чтобы осведомиться, не желает ли кто заказать по новому кругу. Качаясь и пытаясь восстановить равновесие, я повернулся в его сторону, уже готовясь грубо одёрнуть его – каждый должен был знать своё место. Но он уже прошёл вглубь, и по мере того, как его спина перемещалась, освобождался обзор углового дивана, помещавшегося у круглого окна, за которым, на улице, были видны кучки разговаривавших людей. Среди задержавшихся снаружи актёров я узнал актрису, игравшую леди Макбет. Я наклонился в сторону окна, чтобы получше рассмотреть её, как вдруг из самого дальнего угла, дёргая мои барабанные перепонки, раздался смех, кошмарным подобием напоминавший то скрипучее подрагивание, которое всё ещё раздавалось справа. Смех был сиплым, повизгивающим, он вливался в нараставший в пабе шум, создавая какофонию, в которой, странное дело, я успевал находить даже какую-то фантасмагорическую гармонию. Вот ритмично прошипел слева рыжий старик, вот закудахтал мой приятель, а вот вступил сипловато-повизгивающий тенорок. Я напряг слезящиеся от дыма глаза – в углу сидел наш недавний рыжий попутчик. Его тоже трясло от смеха, он не мог остановиться, он заваливался к окну, то ритмично ударяясь об него, то наклоняясь в мою сторону. Удивительное дело, кроме меня, казалось, никто не обращал внимание на эту цирковую клоунаду. Вдруг слева в мою сторону протянулась короткая рука, от которой, как мне показалось, отдельным, не связанным с рукой манером, протянулся, в свою очередь, корявый указательный палец с обломанным ногтем. Рука показывала на меня, а вот палец, казалось, хотел, чтобы я обернулся, – он весь закручивался, пытался первым достать до стены, которая находилась за мной, и всё приближался, пытаясь это сделать, и не мог, беспомощно повисая, как марионетка, на державшей его руке в крупных веснушках. Задыхаясь, как в угаре, я повиновался движению пальца и обернулся. Ещё пару секунд понадобилось моим глазам, чтобы прозреть, освобождаясь от заволакивавшего паб едкого дыма. На уровне моего подбородка одна из фотографий закачалась, норовя сорваться со своего места, и я поправил её. Сзади меня, как будто готовясь меня прикончить, истязали мой слух три смеющихся клоуна – каждый заливался по-своему, как будто читал с листа приготовленную специально для него партитуру. А с фотографии на меня глядело приятное лицо молодого человека лет сорока – волосы его были коротко обстрижены, рыжеватую бородку отчасти закрывала шейная повязка. Крупный нос и чрезмерно большой лоб не очень гармонировали с внимательными, смеющимися глазами, которые как будто приглашали того, кто в них смотрит, разделить какую-то вполне неплохую шутку. Черно-белая фотография не смогла скрыть его многочисленные веснушки. Поправляя фотографию, я заметил, что что-то стало выпадать из края её рамки. Я поднял разлетевшиеся бумажки, на которых было выведено: «Дорогому Джонни от коллег», «Всегда с нами», «Не забудем», «Свети, и будешь живым». Негнущимися пальцами, стараясь, чтобы никто не заметил, я стал запихивать их за ободок фотографии. А с самого краю виднелась невыпавшая, ещё не пожелтевшая, видимо, недавно кем-то вставленная фотография. В этот момент мне показалось, что меня кто-то силой придавил к холодному оконному стеклу, а я не мигая смотрел в темноту и видел перед собой – видел в первый раз, потому что до этого всё не получалось, – глаза той девушки, которая пыталась поймать меня, догоняя поезд. Наконец-то я их увидел. А сзади вдруг донеслось хриплое карканье: «Это я её туда поставил, там ей самое место, правда, ну правда же? Пусть будут вместе, раз вышла такая дрянь…». Уже падая, я заметил, как за окном поезда, окаймляя глаза девушки, начинавшие исчезать вместе со странным, недвижущимся предметом, которому они принадлежали, проплыла тёмно-коричневая рамка, и по её краю я, следя за стремительно уносившимся влево знаками, увидел: 1923, 1963, Джонатан, С… конец фамилии я не успел разобрать, так как наступила полная и окончательная темнота…

Когда дядюшкино молчание стало тянуться подозрительно долго, мы с сестрой встали со своих мест и приблизились к нему. «Дядюшка, тебе плохо?» – затормошила его за плечо сестра, прыгая на одной ноге, чтобы непросохший лак не размазался при ходьбе. «Может, принести воды?» – внёс более дельное предложение я. Дядюшка открыл глаза: «Ничего не…». Некоторое время мы простояли около него в неловком молчании. Потом я ловко упал спиной обратно в кресло, даже не заглядывая при этом себе через плечо. Положив обратно на колени свой ноутбук, я быстро ввёл в поисковике название Стратфордского театра и, отказавшись от Королевского химического общества, нашедшегося первым, уверенно нажал на вторую ссылку. «Что же было дальше?» – робко спросила сестра, прыгая обратно на свой насест, вокруг которого она расставила бутыльки с лаком. Я взглянул на дядюшку. Помолчав, тот с трудом произнёс: «В течение следующих дней мой приятель и его молодой спутник тратили те двадцать фунтов, которые были припасены нами на случай непредвиденных событий». «Почему?» – удивлённо спросил я. «Потому что я провёл это время в местной больнице, – хмуро отрезал дядюшка, а потом, посмотрев куда-то перед собой, добавил. – У них не хватило бы наглости уехать без меня». А потом опять погрузился в долгое молчание. Сестра подождала еще чуть-чуть, а потом стала вытягивать вверх вторую ногу, проверяя, когда же, наконец, высохнет её лак. А я быстро провёл браузинг сайта театра, но ничего интересного на нём не нашёл. Разве только вот что – среди актеров, игравших в нём в нынешнем сезоне, мне попалась фотография какого-то Джонатана Слингера, игравшего Макбета в шекспировском «Макбете» и Ленни в пьесе какого-то Пинтера, со слишком скучным названием «Возвращение домой». Не могу точно судить, но мне показалось, что его фотография напоминала ту, что наш дядюшка увидел тогда в пабе, – рыжие волосы, скрываемая кашне небольшая бородка, смеющийся, даже хитроватый взгляд. Бывают же такие совпадения. Я знаком подозвал сестру, и она, сделав недовольную мину, на одной ноге запрыгала ко мне. Ничего не говоря, чтобы не привлекать внимание дядюшки, я показал ей на экран. Она пробежалась по страничке глазами, хмыкнула, а потом вдруг пребольно завалилась мне на спину, чуть не свалив меня с кресла, и резко ткнула пальцем куда-то в левый угол экрана. При этом она потеряла равновесие и заёрзала обеими ногами по ворсу ковра. Я отдернул её палец, чтобы она не заляпала мне дисплей, и посмотрел в то место, которое вызвало в ней такую странную реакцию. В левом углу экрана, рядом со списком ролей, мелким шрифтом было указано, что Джонатан Слингер, к сожалению, временно не может появляться в роли Макбета и Ленни, так как вечером 29 августа особенно неудачным образом сломал руку, получив переломы сразу в двух местах. Театр приносил свои извинения и обещал осведомить зрителей о состоянии господина Слингера, как только появится дополнительная информация по этому поводу. Я захлопнул экран. Мне сильно хотелось есть. Хорошо, что мама, наша спасительница, как раз стала созывать всех к ужину. Кроме того, что сестре пришлось переделывать свой педикюр – пожалуйста, не произносите при мне это слово, – в чём, странное дело, она винила меня, а не свою медвежью неуклюжесть, в тот день больше ничего интересного не произошло.

Санкт-Петербург, 5–8 сентября 2011 г.

Была у меня мечта в юности. Настоящая в своей невероятности, красочная: отправиться с братом путешествовать по миру. Поглядеть немного на Европу, а потом затеряться на многие годы среди азиатских деревушек. Это было начало девяностых, и такая мечта, конечно, не могла родиться в моих сформированных советским образованием мозгах. Мечту эту я для нас позаимствовал.

В одиннадцатом классе в нашу школу пришла «гуманитарка». Современным детям, конечно, не понять, что это за чувство, когда тебе передают посылку из другого мира. Сейчас всё у всех есть, даже неинтересно: хотеть нечего, фантазировать невозможно, и так можешь узнать про жизнь в любом уголке планеты. А в те годы, когда Америка и Европа изредка поставляли в горбачёвский Советский Союз гуманитарные наборы, было невероятным везением, если твоя мамка получила на работе коробку с сухим молоком или консервированной ветчиной. Такие баночки потом мыли и хранили в них заначки. Но нам пришли не какие-то типовые наборы продуктов, нам прислали особенные коробки: собранные американскими детьми для русских школьников, где каждый набор был уникальным. Идея проекта была в том, чтобы дети не только послали подарки, но и начали переписку со сверстниками из далекого Союза («соблазнили бы молодое поколение материальными дарами, чтобы навязать идеи капитализма», как ворчала моя бабушка). По возрасту американцы немного ошиблись, потому что коробки нам отправляли выпускники американских школ, которым было лет по 19, а в наших школах тогда четвёртого класса не было, и выпускались мы 16– и 17-летними, кого как отдали. Удобная система на случай провала вступительных экзаменов: в армию ещё год не заберут.

В общем, не важно, что не ровесники, хотя в таком возрасте каждый год ощущаешь, как пропасть. Главное, что передали подарки нам – выпускникам, а не в какой-нибудь институт второкурсникам. Мы были счастливчиками: поглазеть на то, что там внутри наших посылок, прибегали из всех классов. Я до сих пор помню каждую вещицу из той коробки: прикольные, завернутые в узел карандаши, стирающаяся ручка и замазка (о, где вы были во времена моих заплаканных вечеров над прописями), светящиеся линейки с записанными на них математическими формулами, тетради формата А4 с цветными отрывными листами. Конечно, и съестное тоже было. Кислотные жвачки, лопающиеся во рту конфеты, пачки с треугольными обжигающими чипсами. Ещё там был калькулятор, фиолетовый с голубым, на солнечных батарейках. Такой маленький, помещавшийся на ладони.

Моего друга по переписке (если так можно назвать наши три письма на двоих) звали Стивен. «По-русски Степан», – перевела бабушка. Стив прислал свою фотографию. K моему лёгкому разочарованию, он не был типичным игроком в бейсбол в спортивной куртке и стрижкой «под ёжик», какого любой пацан хотел бы иметь в друзьях. Это был дрищеватый прыщавый парень с кудрявыми волосами до плеч. Вместе с моим воодушевлённым папой и тяжеленным словарём мы перевели письмо Стива за два вечера. Не помню уже всякую общую муру, которую он писал про дружбу, капитализм, права и прочее. Но до сих пор помню, что он хотел поступать в университет на генетика, поскольку у него очень крутые баллы за какие-то тесты, и его уже тогда готовы были принять в несколько мест, а перед поступлением он планировал «gap year». Само словосочетание мы перевести так и не смогли, но догадались по дальнейшим описаниям: в письме Стив абсолютно невозмутимо и рутинно описывал идею того, что после школы он хочет объездить ни много ни мало почти всю Евразию. То есть посмотреть материк, побывать в разных странах, поскольку потом планирует интенсивно учиться в университете, а на последних курсах начнёт строить научную карьеру, и, по его подсчётам, «следующая возможность съездить хотя бы на пару недель в другую страну» появится у него лет через семь-восемь. Эх, передать бы вам интонацию моего папы, проговаривавшего эту фразу потом ещё несколько вечеров. Всякий раз, когда он её произносил, вся семья замирала, каждый в своих фантазиях. Хотя бабушка, наверное, в своих страхах и опасениях. В тот момент никто из нас и подумать не мог, что через пятнадцать лет наши граждане начнут летать на турецкие курорты так же систематично, как в советское время в Анапу и Ялту. Правда, бабушка до этого предательства отечественных курортов уже не дожила.

Сложно передать, насколько письмо Стива взбудоражило во мне всю ту разрушительную подростковую энергию не то бунта, не то всемогущества. Меня раскачивало в переживаниях: от возмущения и чувства несправедливости до мгновений острой детской обиды на мир, чуть не до слёз царапающей горло. Ответ мы писали ещё три вечера, а потом я переписывал на чистовик. Конечно, главные мои вопросы касались конкретных планов Стива на этот гэп йиар, его маршрута и такого искреннего и недоуменного «ху вил пэй фор зис».

Третье и заключительное письмо Стива пришло месяца через четыре. После него писать мне расхотелось совсем: сами посудите, какой приток новой болезненной обиды мне подкинули рассказы про то, что «обязательно нужно» посетить в центральной и южной Европе, прежде чем рвануть в Азию. На северную Европу, понимаете ли, времени ему не хватит, он считал, что в неё надо ехать за природным отдыхом, который требует медленного наслаждения (гейзеры, фьорды, рыбалки), а гэп йиар – это не двенадцать месяцев, а «только» шесть-семь, потому что летом после выпускного он хочет ещё подзаработать на поездку, а в марте следующего года уже будет готовить документы в университет.

Планы на Азию были ещё более грандиозными: он планировал начать с наиболее «спокойных» из западно-азиатских стран вроде Непала и Индии, и двигаться дальше на восток, чтобы завершить путешествие в Японии, из которой ближе лететь домой. Деньги на авиабилет в Европу и затем в Азию Стиву должны подарить на выпускной родители, они уже договорились. K слову сказать, моему брату за два года до этого на выпускной родители подарили джинсовый комплект, который он одалживал мне один раз на школьную дискотеку. А в самой поездке Стив планировал совмещать путешествия и волонтёрство. Папа объяснил мне, что это вроде субботников, за которые тебе тоже не платят, но дают возможность жить и питаться в каком-нибудь месте, где ты помогаешь трудом. То есть в западном мире за покраску деревьев и таскание школьного барахла по всем этажам в твой законный выходной ты получаешь не грубые окрики и предсказание службы в стройбате, а приглашение пожить в другой стране, вкусную еду и радостные улыбки…

В общем, меня накрыли разочарование и обида, полное отчаяние от мысли, что мой гэп йиар, если я не поступлю в институт, будет состоять из подработки непонятно кем (только б взяли) и постоянных пилёжек родителей про перспективу армии. На следующий месяц я так провалился в уныние, что, кажется, вполне увеличил вероятность служения Родине. А в девяностые, знаете ли, служение это было похоже на русскую рулетку: пятьдесят на пятьдесят, вернёшься ты или нет, и с целыми ли ногами.

Брат, с которым мы всегда были близки, искренне сочувствовал и мне, и себе, наверное, тоже, и пробовал подбадривать меня, что всё ещё получится. Хотя по меркам того времени брату уже невероятно повезло: по распределению его не отправили в Бердянск или Заполярье, а оставили в Москве. Однако письмо Стива и в нём всколыхнуло наглые надежды на что-то большее. Мы вместе перечитывали эти дразнящие описания, искали в замусоленном атласе его маршрут, представляли, как бы мы двигались по нему и куда бы ещё заглянули.

Сначала мы просто цепляли взглядом интересные или смешные названия, вроде Пиза или Фигерас. Потом брат начал притаскивать импортные журналы, которые можно было добыть в студенческих кругах. Тематика была не важна: там могли быть фото музыкальных групп или автомобилей, тексты про парки и бассейны. Постепенно мы начали говорить о поездке как о своей мечте, вполне конкретной. Только наша мечта завершалась не прилётом домой, а Азией. Вот такой точкой. Точнее, ярким размытым пятном. Представление о ней было ещё более неадекватным, чем о Европе: дикий компот из индийских фильмов, восточных сказок, приключенческих книг и крайне скудной информации из школьного курса географии. Йоги, самураи, Великая китайская стена, дождливый сезон, палочки для еды – всё это было для нас Азией. Кстати, почему-то туда не относились братские республики вроде Узбекистана или Таджикистана. Это была какая-то не настоящая Азия, а советская. О ней в учебниках по географии и советских фильмах и так всё рассказали. А нам нужна была неизвестная. И при всей её неизвестности мы были абсолютно уверены, что остаться жить в ней навсегда – самая главная мечта.

В институт я всё-таки поступил, на экономический, куда шли в основном девочки, а потому мальчиков на вступительных валили редко. В институтских кругах уже и я начал доставать импортные безделушки и журналы. Я завёл толстую тетрадь на сорок восемь листов, в которую вклеивал любые найденные картинки зарубежной тематики, иногда вырезанные или вырванные без разрешения владельца журнала, за что дважды был побит. Но что не сделаешь ради мечты. Военная кафедра вопреки задаче подготовить надёжного бойца в стенах института лишь усилила моё желание уехать куда-нибудь далеко.

В нашей семье из тайно верующих была только бабушка. Пока она не переехала жить к нам, мы каждое лето проводили у неё в деревне. Бабушка нас в церковь водила редко и всегда с оглядкой, оттого такие походы запоминались надолго. Верить в Бога бабушка нас не учила, но ощущение, что кто-то там, неизвестно где, может помочь тебе, если очень-очень попросить, у меня сохранилось. Другого объяснения, зачем люди ходят в церковь и так подолгу молятся, кроме как чтобы выполнили их желание, у меня не было. А молились деревенские усердно, отвешивая низкие поклоны, и шелест их шептаний повисал в церковном эхе, так что пробирало даже мою пионерскую душу.

И вот «кто-то там», возможно, услышал и мою мечту. Правда, менять мир он начал слишком уж радикально, так что я не был уверен, что дело исключительно во мне. Пока я доучивался в институте, страну нашу трясло новыми событиями, вокруг царили преображение и развал одновременно. K моменту моего выпуска в 1994 году система распределений из вузов, да и вообще вся советская система просто исчезла. Вместе с ней и новым государством пришли растерянные глаза взрослых, сумасшедшие идеи молодёжи, уверенность, страх, надежда, бандиты, челноки, нищие. Границы открылись, и русские эмигранты начали потихоньку расползаться муравьиными обозами по всему миру, пугая европейцев своей простотой, эмоциональностью и противозаконными выходками.

Поскольку дома нам не светила перспектива хоть какой-то адекватной работы (предприятие брата сначала было отдано возжелавшим его людям с дубинами, а потом и вовсе сгорело), мы не стали тянуть с мечтой. План движения в наших головах почему-то так и остался в соответствии с расположением названий континентов внутри материка: Евр-Азия. Рвануть в Азию сразу нам в голову не пришло. Сначала Европа, потом туда, дальше.

Мы пробились в Лондон! Процесс был муторный, долгий, конечно же, полулегальный, как и у большинства утекавших за бугор, но это всё с годами стирается, такие сценарии были вполне обыкновенным делом. Когда мы попали в Англию, ощущения были головокружительные! Нет, мы не могли купить себе крутые ботинки или отобедать в ресторане, не останавливались в отелях, не ездили на экскурсии. Но нас за несколько дней так затянуло этой бездной не известной нам раньше жизни, что мы поддались потоку и просто решили зависнуть там на столько, на сколько будет получаться. Грубо говоря, пока не поймают или не выдворят. Мы сняли крохотную квартирку в иммигрантском Ист-Энде (считай, просто большую комнату с холодильником и мойкой, уборная на этаже), тусовались по барам, подрабатывали в подвальном спортклубе «Lutador», помогали качаться всяким хлюпикам.

С советским английским и отсутствием нормальных документов можно было устроиться только грузчиком, но нам подфартило – спортклуб держал бразилец, который и сам когда-то так же нелегально прибился к английским берегам. Казалось, мы зажили, как самые обычные трудовые европейцы. Собственно, в том бедняцком гетто так все и существовали. Правда, белых там не было, но это нас не смущало.

Мы жили только на заработанное, так что приходилось порядком экономить, и схема для вечерних гуляний была такая: мы подходили к какому-нибудь бару в часы, когда снаружи уже освежались изрядно пьяные парни, вставали достаточно близко и начинали говорить на русском, делая вид, будто разглядываем витрину или пытаемся прочесть меню. Почти всегда какой-нибудь перепивший товарищ обращал внимание на двух иностранцев, весело заговаривал на английском, что-то радостно кричал и спустя пару минут наших улыбок и заученных фраз звал выпить за его счёт. Через месяц мы завели несколько постоянных знакомств с завсегдатаями трёх районных пабов, и они, видя нас на улице (опять-таки если уже были изрядно выпившими), приглашали «рашн фрэндс» угоститься. Нет, мы не были наглецами, не заказывали дымящихся коктейлей или виски, только кружку «любого пива». Важно было не напиться за чей-то счёт, а просто стать частью местной жизни, хотя бы на вечер. Растягивая одну кружку почти на три часа, слушая невнятные речи подвыпивших посетителей, мы наслаждались молодостью, чувством своей крутости и надеждами, надеждами, надеждами…

Через два-три месяца, когда весь Лондон был пройден пешком, а наш английский стал заметно лучше, мы начали обсуждать планы, потихоньку смелеть и обдумывать, куда податься дальше. Стало очевидным, что поездить по Европе у нас не выйдет: с документами тут строго, везде сплошные границы, и рассчитывать, что сможем так же удачно устроиться в каком-нибудь Париже или Берлине, было глупо. Правила выживания иммигрантов стали ясны. Обсудив вдоль и поперёк все возможности, мы пришли к выводу, что пора переходить к исполнению главной задачи.

Азия как будто бы сама приближалась к нам и поторапливала. Индия, Япония, Сингапур… Там, в Лондоне, пошатавшись по индийским и паназиатским кварталам, наполненным бесконечной круглосуточной вознёй, гортанными окриками, смесью благовоний и несъедобных блюд, мы окончательно убедились, что Азия должна стать нашим домом. Моя тетрадь пополнялась вырезками из листовок и одноразовых меню азиатских фастфудов. Я вырезал фотографии еды, иероглифы, примитивно намалёванных человечков в национальных костюмах, иногда просто картинки с упаковок риса. Как-то продавец-индус в сигаретной лавке подарил мне фотографию себя, гордо стоящего на фоне грязной реки. Реку я обрезал: она не вписывалась в мои радужные коллажи, а вот его оставил – колоритный лиловый тюрбан, кум-кум и длинная рубаха не то для плавания, не то для ритуала. Иногда я мог стащить откуда-нибудь зажжённую палочку с благовонием, правда, в нашей каморке пахли они почему-то не так приятно. Азия пробиралась в наше жилище, заполняя тумбочки мелочёвкой вроде спичечных коробков с иероглифами или дарёных верёвочных фенечек, постерами на неровно выкрашенных стенах, вымытыми коробками из-под лапши.

Мечта обретала цвета, запахи, формы. Она превращалась в конкретные планы: мы подсчитывали накопленные деньги, присматривались к самым дешёвым рейсам, собирали информацию по странам, визам, маршрутам. Мы выросли и окрепли, родительские наставления и правила потеряли свою жизнеспособность. Мир оказался совсем другим: свободным, многообещающим, бескрайним… Нужно было лишь словить попутное течение, как в детстве на сколоченном из старых дверных фанер плоту, едва не застревавшем в крохотной деревенской речке.

Аргентинец спросил, собираюсь ли я идти одна. Подташнивало, как и всегда в автобусах. Я кивнула. Сконцентрировалась на трекинговой палке, зажатой между коленей. Аргентинец спросил, знаю ли я испанский – помотала головой – палка холодная, чувствую даже через штаны, плотные, купленные вчера в испанском декатлоне. Самые дешёвые.

– Зимой лучше одной не ходить, тем более тебе, – я всё-таки на него посмотрела.

– Мне?

– Ю, э гёрл, – аргентинец достал из рюкзака толстый том со знакомым портретом.

Dostoyevsky. Я хмыкнула. От этого затошнило ещё сильнее.

Первый раз я подумала о дороге, когда пришла домой к Маше с сайта b-17. Она брала за сеанс семьсот рублей и была на год меня старше. Весь час я смотрела в угол, закусывала щёку с внутренней стороны и молчала. Язык всегда нащупывал – нащупывает – будет нащупывать сбоку уплотнённую полоску кожи. Второй раз – в Стамбуле, сидя на холодных камнях у Босфора с кулём жареных каштанов – пока мой бойфренд съезжал из нашей квартиры в Выхино вместе с котом. Третий – в Москве после собеседования на ассистента к некрасивой старой женщине, у которой всё интервью на звучной букве П изо рта вылетала крошечная полоска слюны и попадала мне на руку, щёку, лоб. Я приняла оффер, открыла авиасейлз и взяла самые дешёвые билеты до Мадрида на деньги с дня рождения, отложенные на стоматолога.

Ночной автобус подъезжал к крошечному испанскому городу.

Аргентинец пожелал мне удачи. Меньше чем за минуту водитель успел выкинуть из багажного отдела мой рюкзак и залезть обратно в автобус. Я вышла, дверь тут же закрылась. Рюкзак лежал в луже. Я застегнула молнию пуховика до конца и достала телефон, чтобы построить маршрут до альберге.

Дорога рано или поздно должна вывести в целый мир – в девятнадцать я покупала Керуака в мягких обложках, проверяя в магазине, помещается ли книга в карман моего плаща. Читала потом по дороге в Текстильщики в забитом летнем метро, пахнущем колбасой и резиной. В девятнадцать я хотела быть Керуаком так же, как в пять хотела быть Снусмумриком. В двадцать один дорога должна была вывести меня к Собору Святого Иакова в городе Сантьяго-де-Компостела. Теги: жёлтые стрелки, пилигримы, монастыри с клопами и без отопления.

Пилигрим – это латынь, пер + агер – через поле, через землю. Перейти поле, перекатиться, отправиться дальше в чужую страну, чтобы стать чуже/странцем. Если разложить паломничество на составляющие, то получится: точка А, точка Б и главное – движение из одной в другую. Точка А здесь у каждого своя – в дороге я встретила заросшего немца, который пешком шёл до Галисии ровно от своего порога в Мюнхене, а ещё однодневных паломников в белых конверсах, которые начинали путь за тридцать километров до собора. Точка Б у всех одна, с приставкой компостела – место, обозначенное звездой. Возвращение из точки Б в точку А выпадает из структуры паломничества, возможно, потому что в финале каждый должен пережить смерть под кадилом, и назад возвращаться придётся уже версии два-ноль.

Моя точка А отмечена на мапс. ми зелёной меткой – четыреста пятьдесят километров от точки Б.

Я не спала всю ночь. Утром долго не могла утрамбовать в рюкзак спальник. Что-то треснуло, рывок – и он провалился на дно. В единственном работающем кафе я заказала завтрак пилигрима, ещё не зная, что это будет всегда самая дорогая позиция в меню. Город спал, в холоде и темноте. Я выходила из него по жёлтым стрелкам, как изнутри пещеры – в рассвет.

На выходе откуда-то справа снялись и полетели две ширококрылые белые птицы. Я шла вдоль пустого шоссе, впереди розовым отливали силуэты гор. Пахло скорым снегом и холодной землёй. В небе надо мной парили журавли.

Вместе с Сантьяго, тонким, поджарым хирургом на пенсии мы прошли несколько десятков километров до места ночлега, хотя он почти не говорил по-английски, а я по-испански.

Я не считаю дни, но считаю километры на дешёвеньком фитнес-трекере. Я делаю шаг – и ещё шаг. Я прохожу через замерзшее поле, покрытое белой тонкой корочкой льда. Прохожу через деревни с заколоченными окнами. Прохожу через стаю спящих собак – каждая свернулась в клубок, спрятав нос в своём же грязном хвосте. Я встречаю людей. Каждый день я иду. И каждый день я прихожу.

Христианское паломничество – это подвиг. А ещё, конечно, наказание. Чем хуже проступок, тем дальше место паломничества. Последние пять дней пути Дэвид, высокий мальчишка с чёрными мокрыми волосами, постится, почти не ест и не пьёт. Пахнет вином, когда он опускается на колени в маленьком храме на горе перед очередным обрывком ткани под толстым стеклом. Французский философ Фредерик Гросс говорит, что во время ходьбы – долгого ритмичного движения – человек оказывается притянут к земле, в то время как его сознание практически исчезает, становится тонким сухим листом, медленно опускающимся по спирали с дерева на землю.

Через час после нас в дом ввалились ещё несколько человек, стряхивая снег с рюкзаков и перекрикивая друг друга на разных языках. Сантьяго повернулся ко мне и, указывая на одного из них, сказал:

– Дэвид.

Я смотрю на Дэвида снизу вверх, пока он шагает, прихрамывая на левую ногу. Он похож на горбуна-отшельника в дни, когда надевает через голову свой дождевик до пят поверх огромного рюкзака – больше, чем у нас всех, и полного ненужных вещей. Иногда он поёт, широко раскрывая рот, поворачивая голову направо и налево, – поёт дороге, мне, лесу. Но чаще – говорит. Его истории кружат в воздухе, как листья. Одна за другой. Пока дерево не останется совсем голым, готовым к зиме. Дядя, утонувший у него на глазах. Галлюцинации в школе на уроке математики. Пощёчина от матери. Слишком горячая ванная. Красная, красная, красная кожа.

K понедельнику время растаяло, как сладкая вата на жаре. Растеклось и исчезло. Я долго шла одна по узкой тропе вдоль обрыва. Совсем маленькие игрушечные машины внизу ехали по маленькому игрушечному шоссе. Дэвида я нагнала ближе к вечеру, и на долгий второй подъём мы пошли вместе, упираясь руками в колени, соскальзывая на мокрых камнях. Лет в шесть я увидела, как в каком-то фильме отец говорит дочери: хороший вид надо заслужить. У моего отца я раз в год неловко сидела на коленях на своём дне рождения – у незнакомого мужчины в белой рубашке. Я поворачиваюсь к Дэвиду и говорю: хороший вид надо заслужить.

Всё оборвалось. Валуны закончились, мы остановились. По щекам стекал дождь и пот, где-то внизу виднелся синий дождевик Чана – тридцатилетнего постград-студента из Кореи. Уже нашего Чана.

Я посмотрела на Дэвида – капли дождя скатывались по рукавам его плаща. Падали вниз, вдаль, вглубь, в бесконечное пространство со склонами цвета гранатовой кожуры. Мир приблизился к моей коже. Мне казалось, что Дэвид, склоны, дождь, чёрный жук, перелезающий через мокрый тёмный камень, – что всё это пространство натянуто вокруг меня, как тонкая ткань, готовая вот-вот треснуть.

Наверху показался Чан. Он подошёл к самому краю перед нами и закричал, приложив руки рупором к лицу. Через пару секунд мы с Дэвидом к нему присоединились, слушая, как наши голоса отскакивают от гор и опускаются в туман, как в молоко.

Вечером в тот же день Дэвид пошёл на мессу. В небольшой кирпичной церкви человек на десять я стояла, прислонившись к дверному косяку, и наблюдала, как он опускается на колени: мокрые чёрные волосы прилипли ко лбу, глаза зажмурены, на сцепленных руках проступают белым костяшки, губы шевелятся. Я смотрела на него, чувствуя, как внутри поднимается и наполняет тело что-то мягкое, похожее на вату или хлопок. Мои мягкие руки, мягкие ноги, мягкое плечо, которое чувствует сырость дерева даже через три слоя одежды. Мне хочется, чтобы Дэвид оглянулся на меня, но он продолжает с закрытыми глазами шептать что-то своему богу.

Когда к нам присоединился Ник, вдоль дороги начали появляться сухие виноградники. Ветви поднимались из земли, как тёмные скрюченные стариковские руки. Ника я уже видела раньше во время одной из ночёвок – громкий хохот, белые зубы, мелкие кудри, падающие на глаза. Мы перебросились парой слов. Я старалась выглядеть круто, но пролила на себя воду из его бутылки.

Между виноградников на холме стоял дом, справа и слева от него росли мощные ветвистые деревья. Я остановилась. Всё было на своём месте. Казалось, что дом должен был вырасти здесь, как дерево, из тонкого стебля.

– Подойдём ближе? – Ник наклонил голову, как щенок.

– В смысле?

– Пойдём, – он спрыгнул в канаву.

Удивительно, как за всё время до этого мне ни разу не приходила в голову мысль, что с дороги можно сойти.

Встречный маршрут – так называют точки пересечения паломнических путей людей разных культур и религий. Они даже могут идти к одной святыне и на одно поклонение. Получается, общий знаменатель – шаг. У Камино де Сантьяго есть путь-побратим в Японии – тысячелетний маршрут Кумано Кодо. Мы услышали про него на ужине от пилигримов из Уругвая. В Японии пятнадцатого века образовалась группа странствующих дзен-монахов комусо, дословно – монахов пустоты. Они путешествовали в больших соломенных шляпах, полностью закрывавших голову. И практиковали суйдзен – игру на длинной бамбуковой флейте. У паломника много времени и ритма, отбиваемого шагами. Стук сердца и стук шагов – от них не отвернёшься, если всё, что ты делаешь, – идёшь. Сначала из нас троих пел только Дэвид.

Голоса у меня нет, но дело / конечно / не в голосе / шаг / шаг / шаг / песня – и внутри становится щекотно, и я чувствую, как легко срывается с дерева и кружится, падая вниз, тонкий сухой листок.

Ник вызвался приготовить пасту. Пока он выбирал вино, Дэвид копался в ящике с уже треснувшими дешёвыми помидорами, мы с Чаном встали в очередь на кассу. Мы говорили, кажется, о ценах или вчерашнем снеге, и таким же тихим и спокойным голосом он продолжил: …я проснулся и снова увидел на полу под столом её шлёпки, пожёванные нашей, точнее, уже её собакой, – тогда и купил билеты.

Каждый день Чан пристёгивает на ноги высокие гамаши, даже когда нет дождя, а по вечерам читает дневник брата, который прошёл камино несколько лет назад. Я как-то попросила его перевести пару страниц, и мы долго сидели над тетрадью, обмакивая хлеб в красное масло из банки с мидиями. Одна фраза в дневнике повторялась изо дня в день – только небо и я. Только небо и я. Только небо. Как мне объяснил Чан, Сеул часто накрывает смогом, который на долгое время закрывает горизонт. Можно забыть, какого оно цвета, небо, – тихо смеётся он.

Когда я смотрю на солнце сквозь лёгкие ереванские, стамбульские, бесчисленные облака этого года, я вижу просёлочную дорогу в полдень где-то ближе к концу пути в Галисии. Мы идём двадцатый километр, я впереди, сзади – Чан, Ник и Дэвид. Вокруг луга, и всё сливается в одно волнующееся на ветру яркое зелёное покрывало. Я поднимаю взгляд, прищурившись, и повторяю про себя: Только небо и я – потом оборачиваюсь и кричу: Эй, Чан! Только небо и я! И слышу в ответ: Только небо!

В свой последний день я планировала сделать два этапа и пройти около пятидесяти километров, поэтому вечером мы прощались – за длинным деревянным столом со следами от чашек. С нами был Сантьяго, уругвайцы и живущий на дороге канадец Макс, которому мы все скинулись на еду и ночлег пару часов назад.

Чан учил нас пить по-корейски – до дна, переворачивая рюмку с оставшимися каплями себе на голову. Ник – по-испански, проговаривая какую-то скороговорку и описывая круги стаканом на столе. Через несколько часов, пока я кипятила нам воду для лапши, на кухню зашёл Макс и вытащил из-под полы куртки бутылку джина.

– Всё равно уже накормили бесплатно, – он улыбнулся.

С ним на кухню вошёл запах пота, леса, земли.

На очередном тосте Чан спросил меня про счастье. Я взяла пластиковый стаканчик и заплетающимся языком начала говорить, что счастье – это дно пустой коробки, которая наполняется хламом.

Утром Дэвид тоже проснулся рано, и мы позавтракали в тишине. Он попрощался со мной вчера, когда мы дошли до альберге. В паспорте паломника нам ставили отметки о новой точке, мы рассеянно переговаривались, и Дэвид сказал: Я буду скучать по тебе, – я молча кивнула.

Я вышла из альберге, прокручивая в голове эту сцену и кивая. Только на выходе из города я поняла, что до рассвета ещё час, а значит мне нужно идти через лес в темноте и ориентироваться на навигатор. У меня был с собой фонарик, но я всё равно шла, как лисица с украденной курицей в зубах, всё время вздрагивая и оглядываясь. Шаг за шагом, шорох за шорохом, начало светать, чёрное выцвело в серый, и уже потом – в рассветно-малиновый, чистый день.

Я иногда останавливалась, чтобы положить крупную, с несколько кулаков сосновую шишку в середину дороги – раньше я так делала, если уходила вперёд одна. Чан, Дэвид или Ник их подбирали и приносили мне вечером в альберге. Когда они дойдут до Сантьяго, я буду уже в Мадриде.

Что должен чувствовать человек, который почти дошёл? Странствующие монахи комусо разговаривали мало. На вопрос: куда вы идёте? – комусо должны были отвечать: в любом направлении. В таком случае, точка Б в паломничестве монахов пустоты – пустота.

За пару километров до города около аэропорта я начала встречать однодневных паломников с маленькими поясными сумками и чистыми футболками. Они разглядывали меня, как обезьянку. Я шагала на одном дыхании почти восемь часов и остановилась, только когда внизу показались красные крыши.

По городу я шла медленно, впервые за всю дорогу болели ноги. Хорошо одетые люди занимались своими делами, смотрели в телефоны, рылись в сумках на пешеходных переходах.

На площади я скинула рюкзак и села на брусчатку. Вокруг носились дети. Несколько монашек, по-вороньему переваливаясь на тонких ногах, пробежали одна за другой до края синего строительного полотна, закрывающего часть собора. Я увидела группу людей с рюкзаками, кто-то плакал. Женщина из группы мне помахала. Я улыбнулась, кивнула и встала с брусчатки, испугавшись, что они ко мне подойдут. Со стороны старого города начало тянуть запахами: жареным мясом, маслом, грилем и морепродуктами. Я пошла получать компостелу – подтверждающую, что путь пройден – и искать дешёвое место для сна.

В собор я вернулась ближе к вечеру и остановилась у входа, озираясь, – белые статуи в колышущихся тенях, запах церковных свечей, ладана, капли воска, медь, стрельчатые своды, тихий и невнятный гул голосов, блики на золотых рамах. Из правого нефа ко мне шагал Дэвид.

* * *

– Мы тоже решили дойти сегодня, – Дэвид скинул рюкзак прямо на пол.

K нам уже идёт мужчина в форме. У входа я видела картинку с перечёркнутым рюкзаком. Дэвид начинает копаться внутри, на тёмном блестящем мраморе оказывается пакет. Мужчина всё ближе.

– Вот, – Дэвид, наконец, достаёт что-то из рюкзака и протягивает мне. – Мы собрали.

У него на ладони большая шишка, которую я оставила в утреннем лесу.

Я отвела Дэвида получать компостелу и показала свой альберге. Я снова почувствовала это – шаг за шагом, дорога пока со мной. Мы вернулись через полчаса, и я крепко обняла присоединившихся к нам Ника и Чана. Объявили начало мессы, и мы заняли места на скамье перед алтарём. Священник много говорил на испанском. Мы вставали и снова садились, вставали и садились, повторяя все нужные ритуалы за Дэвидом. Отовсюду тянуло ладаном. Вдруг я услышала знакомые названия городов. Он посвящает эту мессу нам, паломникам, которые дошли сегодня, – сказал мне на ухо Дэвид.

Священник зачитал вслух наши имена и замолчал. Все снова встали, и в тишине запел хор. Акустика собора разносила звук по всему пространству, и казалось, что поют стены. Я повернула голову налево и посмотрела на Чана. Он мне улыбнулся. Рядом с ним Ник крутил головой, пытаясь разглядеть поющих. Я повернула голову направо и посмотрела на Дэвида, стоящего с закрытыми глазами. Я тоже закрыла глаза и почувствовала плечи Чана и Дэвида, гул в ногах, как высокое пение проходит через меня лёгкой вибрацией.

А затем, где-то в глубине я почувствовала, что дошла.